Сама жизнь (2018 год). Цитаты и фразы из фильма

Сама жизнь (2018 год). Цитаты и фразы из фильма

Life Itself

Фильм рассказывает о молодой паре и о любви, которая охватывает десятилетия и континенты — от нью-йоркских улиц до испанской деревушки — и всё это оказывается связанным единым событием.

Все фразы и цитаты

Мы все рождены
с определённым багажом.
Мы те, кто мы есть.
На нас влияют место рождения,
наши родители
и то, как мы были воспитаны.
Мы словно застряли внутри
этой личности.
И цель нашей цивилизации
и её развития в том,
чтобы уметь протягивать руку
и разделять – хотя бы
ненадолго – чужие чувства.
Для меня кино – это своего рода
машина, генерирующая сопереживание.
Оно помогает лучше понять
чужие надежды, желания,
мечты и страхи.
Оно позволяет отождествлять
себя с людьми,
которые разделяют
это путешествие с тобой.
«Я был рождён в фильме под названием Жизнь... Я не помню,
как оказался в нём, но он продолжает меня занимать», –
Роджер Иберт, «Сама жизнь» (мемуары).
Ровно за пять месяцев
до смерти Роджера
я встретился с ним и Чез,
чтобы распланировать
сложный график съёмок,
включавший различные интервью
и демонстрацию фильма критикам.
Роджер вскользь упомянул,
что у него болело бедро.
И уже на следующий день
он пошёл в больницу.
Декабрь 2012-го
У меня микротрещина
в бедренной кости.
Я не падал, поэтому
не представляю, откуда она.
Это чертовски больно.
Это уже моя седьмая реабилитация.
Стол неудобный.
Дома и в своём кресле
мне писать намного удобнее.
Покажи Стиву новое кресло.
Оно откидное.
Он его ещё не раз увидит.
Так вот почему тебе так долго
не давали новое кресло, Роджер –
ты не платил страховые взносы.
Стив, шучу здесь я.
Это Флора.
А это Соня Эванс, моя падчерица.
Я делаю то, что они мне говорят.
ФЛОРА:
Хочешь отдохнуть,
или ещё поработаешь? 
Режиссёр здесь – Стив.
Тогда я просто посижу.
СТИВ ДЖЕЙМС, режиссёр:
Хотя Роджер уже не первый
год поддерживает мои фильмы, 
эта картина – первая настоящая
возможность узнать его поближе.
Стив, сними себя в зеркале.
А вот и он.
Привет, Кэрол.
Я – Кэрол, помощница Роджера
с более чем 20-летним стажем.
Помогаю Роджеру и Чез.
И «Цель номер чего-то там»
везде получает награды, Роджер.
Завоевала ещё одну большую премию.
А «Чикаго Беарз» проиграли.
«Моя ежедневная...» Что?
«сводка».
Ладно, Роджер.
А ещё племянник мэра Дэйли*
 *Ричард Майкл Дэйли – 54-й мэр Чикаго. Занимал должность с 24 апреля 1989-го по 16 мая 2011 года.
сегодня отправился в суд.
Помнишь об убийстве Куцмана,
которое раскрыла «Чикаго Сан-Таймс»?
РОДЖЕР ИБЕРТ
(здесь и частично далее – отрывки из его мемуаров «Сама жизнь»):
Я всегда работал в газетах. 
У меня была постоянная нужда
не только писать, но и публиковаться.
В начальной школе я писал и сам
публиковал «Вашингтон Стрит Ньюс».
Газету я торжественно доставлял
соседям в Урбану, штат Иллинойс,
словно она существовала
независимо от меня.
Линотипист издания «Ньюс Газетт»
набрал мою подпись рядом
с заголовком: «Роджер Иберт».
Я был в возбуждении.
Когда ты приходил домой, можно
было взять штемпельную подушку
и ставить свою подпись
на всё подряд.
Моим родителям в итоге
пришлось забрать её у меня.
Всё было подписано
Роджером Ибертом.
В 15 лет я устроился на полную
ставку на должность
спортивного обозревателя
в местную газету.
Задания широкого профиля,
работа допоздна –
всё это было частью жизни
газетчика в далёких 50-х.
Непередаваемая романтика.
Я могу писать. Всегда мог.
С другой стороны, я завалил
французский пять раз.
Весной 1960-го я заявил,
что хочу учиться в Гарварде,
как Джек Кеннеди и Томас Вулф.
«Сынок, у нас нет денег
на Гарвард», – сказал отец.
Кампус Иллинойского университета
в Урбане-Шампейне:
обеспечение знаниями
для лучшего будущего.
Я отправился в местный университет.
Я не хотел стать электриком,
как отец.
УИЛЬЯМ НЭК, друг и писатель:
Он рассказал мне однажды,
что сказал ему отец: 
«Роджер, в мире есть профессоры,
и однажды ты станешь одним из них.
Будешь сидеть с трубкой
и в кардигане, а ноги
положишь на стол».
Думаю, его отец сразу понял,
что у Роджера талант.
Я устроился в «Дэйли Иллайнай»
и там с ним и встретился.
Когда я жил в Иллинойсе,
я больше времени посвящал работе
над «Дэйли Иллайнай», чем обучению.
Это была самая настоящая газета.
Она печаталась пять раз в неделю
на древней ротационной машине «Госс»,
из-за которой тряслось всё здание.
Как редактор я был сущим кошмаром:
бестактным, эгоистичным,
беспощадным и заносчивым.
Таким и был.
Но своё поведение
он оправдывал своим трудом.
Это пугало остальных
членов коллектива,
потому что на то время
он был зрелым автором.
Когда во время взрыва бомбы
в церкви в Бирмингеме были
убиты четыре ребёнка,
по всей стране прошёл
масштабный марш протеста.
Четыреста студентов собрались
во дворе университета,
чтобы выступить против случившегося
в Воскресной школе Алабамы.
И Роджер был голосом возмущения
в этом кампусе.
Свою колонку он начал с цитаты
Мартина Лютера Кинга,
который сказал Джорджу Уолласу
следующее:
«Кровь этих невинных детей
на ваших руках».
Это окончание цитаты.
Далее Роджер написал:
«Но это не вся правда.
Кровь на стольких руках, что сама
история зарыдает, перечисляя их.
И это не свежая кровь.
Она старая, очень старая.
И, как обнаружила Леди Макбет,
она никогда не смоется».
Таким было начало колонки
21-летнего парня,
и на той неделе он сказал об этом
лучше, чем кто-либо.
РОДЖЕР САЙМОН, обозреватель «Дэйли Иллайнай» с 1968 по 1969 гг.:
22 ноября 1963-го, когда
застрелили Джона Кеннеди, 
Роджер был редактором.
Примерно в 2 часа ночи,
когда работали печатные станки,
гигантские станки,
размером в два этажа,
всё пыхтели и пыхтели,
Иберт занимался тем,
чем занимаются редакторы
в конце дня: проверял полосы.
Он раскрыл газету, там была
фотография Джона Кеннеди,
а рядом – рекламный блок
с пилигримом с мушкетом,
направленным ему в голову.
Иберт сказал:
«Нужно поменять их местами».
А печатник говорит что-то вроде:
«Слышишь этот звук, Роджер?
Это звук печатающихся газет».
Станки нельзя остановить,
как в фильмах.
И Иберт сказал:
«Мы не будем печатать это завтра.
Нужно остановить процесс».
Таким образом Иберт
у нас прославился.
Он был молодым парнем,
взявшим взрослую ситуацию
под контроль
и принявшим важное решение.
Чикаго был великим городом
за горизонтом.
Мы читали чикагские газеты,
слушали его влиятельные
радиостанции.
Добрый вечер, леди и джентльмены,
в Чикаго полночь.
После полуночи я долго
слушал Джека Айгана,
вещавшего в прямом эфире.
Ше Лаундж и всемирно
известный клуб Ше Пари.
Он общался с Мартином
и Льюисом, или Розмари Клуни.
Меня приняли кандидатом наук
по английскому языку
в Чикагском университете,
но мне была нужна работа.
Я устроился на полставки
в «Чикаго Сан-Таймс».
Спустя пять месяцев
их кинокритик ушёл на пенсию,
и на его место поставили меня.
Я не претендовал
на эту должность.
Газетные кинокритики
были взаимозаменяемыми.
Некоторые газеты имели псевдонимы,
под которыми писали разные люди.
Например, у «Трибьюн»
была May Tinee.
Это мог быть кто угодно,
кто в тот день пошёл в кино.
Потому что May Tinee
расшифровывается как matinee*.
 *Matinee – в переводе с англ. «утренний сеанс».
Тогда я был самым молодым кинокритиком
в Америке, писавшим ежедневно.
И это было очень хорошее время,
чтобы быть кинокритиком.
Вооружённое ограбление.
«Бонни и Клайд» – это веха
в истории американского кино.
Спорим, у тебя кишка тонка
им воспользоваться?
Правдивая и блистательная работа.
Давай, пошли.
А также беспощадно жестокая,
заставляющая сочувствовать,
отвратительная, смешная,
душераздирающая...
– Эй! Звать-то тебя как?
– Клайд Бэрроу.
А я – Бонни Паркер.
Приятно познакомиться.
...и удивительно красивая.
«То, что история происходит
35 лет назад, ничего не значит.
Должна же она когда-то происходить».
Но сняли её сейчас.
И она про нас.
ДЖОН МАКХЬЮ, друг и журналист на пенсии:
Роджер был самым гибким
писателем из всех, кого я знал. 
Любой подтвердит,
кто видел его за работой.
Он мог состряпать
полностью осмысленную
кинорецензию за 30 минут.
Быстрый и яростный.
РИК КОГАН, журналист из Чикаго:
Было много журналистов, 
которые быстро подружились,
потому что были умными,
грамотными, умели хорошо писать
и могли поведать хорошую
историю в баре.
Таверна O'Rourke's была
нашей сценой,
и там мы каждую ночь
показывали себя.
Это была запущенная таверна на углу
в опасном отрезке улицы Норт Авеню,
в квартале от черты, где старый
Чикаго переставал манить туристов.
Когда умер один из постояльцев,
это обнаружили только тогда, когда
с потолка начали падать личинки.
Многие годы я пил там
почти каждую ночь,
если был в городе.
Многие так делали.
Мы все заседали
в одном и том же месте.
Здесь газетчики,
в центре наркоши,
в дальнем конце угрюмый персонал.
Роджера всегда привлекали
странные личности.
Вы бы только видели,
к каким женщинам иногда
он там подкатывал.
БРЮС ЭЛЛИОТ, друг и владелец бара:
В те годы 
у Роджера, вероятно, был
самый плохой вкус в женщинах,
чем у любого знакомого мне мужика.
Это были либо золотоискательницы,
либо авантюристки, либо психопатки.
Да, как-то раз я встретил
Роджера с женщиной,
которая выглядела,
как молодая Линда Ронстадт.
И когда она ненадолго
отошла от столика,
я спросил: «Кто это?»
Он ответил: «Девушка по вызову».
Я спросил: «Проститутка?»
А он: «Когда я уйду,
позаботься о ней».
И он уехал из города. Ну и вот...
В баре Роджер обычно
находился рядом с фонарём.
Когда он говорил,
я не мог припомнить никого,
кто бы рассказывал истории
так же хорошо, как он.
Он привлекал внимание,
но это не значило, что он
был намерен беседовать с каждым,
кто к нему подойдёт.
Когда он был при деньгах
и покупал каждому напитки,
отчего бы не послушать?
Джон МакХью был его большим другом.
И я помню знаменитый спор
о том, кто из этих двоих
больший космополит.
Иберт сказал:
«Джон, я путешествую по миру.
Я посещаю каждую европейскую страну.
Я поеду в Канны.
Я космополитный человек».
Джон сказал: «Иберт, ты даже
не говоришь на других языках».
А тот ответил:
«Я говорю достаточно, чтобы
заказать «Джонни Уокер Блэк»*
на двоих в любой точке мира».
 *«Джонни Уокер» – известная марка шотландского виски.
Любой здравомыслящий
посмотрит на них
и поймёт, что ни один из них
не космополитная личность.
Я понял, что, для того
чтобы стать частью толпы,
нужно всего лишь выпивать с ними.
От журналистов я перенял
их идеализм и циничность.
Говорил как они.
Смеялся над тем же.
Чувствовал, что был одним из них.
Стадс Теркел не был чикагцем.
Нельсон Алгрен был не оттуда.
Сол Беллоу родился не здесь.
Но Роджер верил,
что в определённой степени
он был чикагцем.
Роджер был не просто
главным персонажем
и звездой фильма своей жизни.
Он также его режиссёр,
проводил кастинг,
писал сценарий и всем руководил.
Он любил жизнь!
Всех этих персонажей, их поступки.
Джона-мусорщика,
Хэнка-коммуниста.
Помню, как однажды Джим Тули
вмазал в баре Дж. Роберту Нэшу,
и тот грохнулся на пол.
Нэш посмотрел на него снизу
и сказал: «Отличный удар, Джимми!»
Когда таверна O'Rourke закрылась,
Роджер ушёл в Ale House,
потому что этот бар работал до 4 утра.
Атмосфера становилась всё неприятнее
по мере того как люди напивались.
Роджер был остряком
и сам умел принимать издёвки.
«Я толстяк, придётся научиться
терпеть шутки об этом».
Роджер мог постоять за себя
перед всеми.
Все говорят, что в глубине души
он хороший парень.
Он хороший парень,
но не то чтобы совсем.
Ох как не совсем.
В последнюю неделю его пьянства
даже я осознал, что у него
была серьёзная проблема.
Когда наблюдал, как он
вывалился из таверны O'Rourke
и его чуть не сбил автобус
на Норт-Авеню.
Я помню, как с утра был в аптеке
на углу,
а Роджер вошёл –
и выглядел он прескверно.
Я спросил: «Ты в порядке?
Что стряслось?»
«Я в загуле. Выпьешь со мной?»
ТЕЯ ФЛАУМ,
исполнительный продюсер с 1976 по 1982 гг.:
Он сказал мне однажды, 
и не думаю, что он оценит
это как предательство,
что, когда он поздно ночью
возвращался домой,
когда таверна O'Rourke закрылась,
он хотел умереть.
Я понял, что с тех пор как начал пить,
остановится после одной-двух рюмок
я не мог. Но потом были жуткие похмелья.
И если бы не они, то, вероятно,
я продолжал бы напиваться и сейчас.
Также я был бы безработным,
холостым и, возможно, мёртвым.
В августе 1979-го я выпил
в последний раз.
Это было воскресенье,
примерно 4 часа дня.
Раскалённое солнце
светило прямо в окна.
Я поставил стакан со скотчем
и содовой на стол в гостиной,
лёг в кровать и накрыл
голову одеялом.
Я больше не мог продолжать.
Он сказал, что завязал.
И тогда я понял, что и мне
тоже пора завязать.
В следующий раз я увидел Иберта
в обществе Анонимных алкоголиков.
Я пил очень сильно.
Когда я решил признаться,
что я – завязавший алкоголик,
я не пил 31 год.
Я перестал хотеть уже после
первого собрания в обществе.
А после операции в июле 2006-го
я не мог пить вовсе,
или есть, или говорить.
Если только не сойду с ума
и не начну вливать бухло через трубку,
я уверен, что бояться нечего.
Вот и всё.
Когда я вернулся домой
после этих съёмок,
меня ждало электронное письмо.
классный материал!!!!!
я рад, что мы засняли нечто крутое,
что больше никто никогда не увидит:
Всасывание.
Пока, Р.
Получилось?
И я надеюсь.
Когда я упомянул в своём блоге,
что больше не могу ни есть,
ни пить, ни говорить,
один из читателей спросил,
скучаю ли я по этим действиям.
На самом деле, не очень.
Я жил в мире слов
ещё задолго до того,
как осознал это.
Новая реальность принимала
форму медленно.
Мой блог стал моим голосом,
моей отдушиной.
Благодаря ему накатило
море воспоминаний.
Они выливались,
словно волна облегчения.
Однажды весной 1967 года
я заметил, что в кинотеатре «Биограф»
на проспекте Линкольна
показывают
«Быстрее, кошечка! Убей, убей!»
На плакате были неправдоподобно
пышногрудые женщины,
и я мгновенно вошёл внутрь.
Тогда все впервые узнали, что есть
такой кинорежиссёр – Расс Майер.
В 1969-м студия «20-й век Фокс»
пригласила Майера на собеседование.
У них были права на название
«Изнанка долины кукол»,
которое ему предложили без
привязки к какой-либо истории.
Майер предложил мне
поработать сценаристом,
и я отправился в безумное
приключение.
ДОННА ЛАПЬЕТРА,
исполнительный продюсер с 1986 по 1987 гг.:
Это для меня самый трудный вопрос – 
как Роджер Иберт смог написать
«Изнанку долины кукол»?
Или как заинтересовался
подобным сценарием?
Или где пересёкся
с Рассом Майером?
Я не знаю.
Как вы думаете, что ему
нравилось в фильмах Расса?
Сиськи.
В съёмочный процесс были вовлечены
женщины с большой грудью.
Это, вероятно, было плюсом.
А.О. СКОТТ, кинокритик «Нью-Йорк Таймс»:
Мы можем долго говорить
об искусстве кино, 
что мы находим в нём,
о его так называемой магии,
о воплощаемых мечтах
и его великолепии,
но есть в нём и другая, более
приземлённая притягательность.
Хочешь заняться любовью?
Тогда давай займёмся.
Здесь?
– Нет. В Лос-Анджелесе.
– В Лос-Анджелесе?
– Где это?
– Нас растопчут.
Майер хотел видеть в сценарии
всё, что только можно.
Фильм, как он выразился,
будет одновременно сатирой,
серьёзной мелодрамой,
рок-мюзиклом, комедией,
жестокой эксплуатационной картиной,
порнофильмом и будет обличать
кошмарный мир шоу-бизнеса.
– Это город бездарей.
– Не гони на него.
Я писал рецензию для
«Чикаго Сан-Таймз»,
и, кажется, я дал ему три звезды,
потому что Роджер был моим другом.
И где-то в тексте я написал:
«Это новая 10-звёздная
система оценок,
и у него 3 звезды из 10».
Это моя стихия, и это
сводит меня с ума!
РИЧАРД КОРЛИСС, кинокритик журнала «Тайм»:
Я писал обзор на фильм
для «Нэшнл ревью» 
и поместил его в список
10 лучших фильмов 60-х.
Он был смешным,
по динамике оставлял позади
фильмы Хауарда Хокса из 40-х.
И это его сумасбродство
было идеальным для конца 60-х.
А ты парень что надо.
Я бы к тебе пристегнулась
как-нибудь.
Мартин Скорсезе, кинематографист:
Изнанка долины. 
То есть за пределами.
Вот это я понимаю название,
оно приглашает вас за пределы.
Я не понял этот фильм.
Но это не значит,
что мне не понравилось.
Мне нравится сцена секса в Бентли.
У меня это в первый раз
в роллс-ройсе.
Из-за того, как вставлялись
кадры решётки.
Нет ничего лучше роллс-ройса.
Даже Бентли.
Даже Бентли.
Бентли! Роллс-ройс!
Роллс! Ройс!
Мне нравится монтаж в этой сцене.
Никаких новых признаний у меня нет.
И это правда, что первые 10 лет
я приезжал на конференцию
лишь потому, что хотел
перепихнуться.
Не получилось.
В Болдере, что в Колорадо,
я прожил более 9 месяцев –
по неделе за раз.
Там проходила тоскливо названная
«Конференция по международным делам».
Эта конференция проходит
раз в год в Болдере.
Здесь собираются астрофизики,
социологи, эксперты по Среднему Востоку.
Непринуждённо... и занимательно.
Роджер был настоящей звездой.
Он был старейшим участником
в истории конференции.
Когда я впервые приехал
на конференцию, мне было за 20.
Там я участвовал в обсуждении
истеблишмента
с Генри Фэйрли, который
и придумал этот термин.
Я дискутировал на тему мастурбации
с греческим послом ООН.
Я спрашивал хорошего человека
Теда Тёрнера,
как он мог додуматься
до этой нелепой колоризации.
Он проводил так называемый
«прерванный кинематографический акт».
ХАУИ МУВШОВИТЦ, кинокритик:
В понедельник, первый день недели
конференции, Роджер показывал фильм. 
А со вторника по пятницу
он разбирал его кадр за кадром
вместе с аудиторией.
Роджер говорил о фильмах
по пять часов.
Он рассказывал о «Хладнокровно»,
«Третьем человеке»,
«Головокружении», «Гражданине Кейне»,
каждый кадр был озарением.
Это был кинопросмотр высшего порядка.
И любой человек в любую минуту
мог крикнуть: «Стоп!»
и задать вопрос или высказаться.
Стоп!
Посмотрите.
Каждый год мы находим в фильмах
что-то совершенно удивительное.
Этого там нет, но мы находим.
В демократизации кинокритики
у Роджера был предел.
Студент задал ему вопрос:
«Кто вы такой, что вам
разрешено говорить о кино?
Я смотрел «Порки» и считаю
его отличным фильмом,
почему я не могу о нём рассказать?»
А Роджер ответил:
«Вот что я вам скажу.
Во-первых, я кинокритик,
и на эту должность меня назначил
Маршалл Филд, владелец
«Чикаго Сан-Таймс».
Во-вторых, у меня к вам вопрос:
Вы сами-то захотите себя слушать?»
После того года, когда Роджер
посетил нас с синтезатором речи,
он решил больше не приезжать.
Он сказал, это было слишком тяжело.
Я не вернусь на конференцию.
Её топливо – общение,
а у меня пустой бак.
Я пробыл там всю взрослую жизнь
и, чёрт возьми, прекрасно провёл время.
Чез Иберт, жена Роджера:
Сейчас мы переезжаем, 
они готовят машину скорой помощи,
чтобы отвести нас в Чикагский
реабилитационный институт.
Ясно. Не могли бы вы прислать
мне имэйл, пожалуйста?
Проходите.
В этом корпусе есть лифт,
мы сможем спуститься?
Да, вообще-то есть.
Потому что в прошлый раз,
когда мы забирали его,
нам пришлось провозить
его кресло через морг.
И вдобавок мы там заблудились.
Он очень взволнован, потому что
сможет посмотреть новые фильмы.
Их привезут сегодня чуть позже.
И этому он очень рад.
Как хорошо, что нам больше
не придётся проходить
через то подземелье.
Через морг.
Мы к этому не готовы!
Тебе нужно работать, да?
Много всего нужно написать.
Надеюсь, хотя бы один
тебе удастся посмотреть
на большом экране.
Когда он был в больнице
в прошлый раз,
мы предприняли не совсем
разрешённую вылазку
в кино, одев его потеплее.
Но я не думаю, что доктор
разрешит тебе выходить на улицу.
Ой.
Чез – сильная женщина.
Я таких ещё не встречал.
Я думаю, так будет проще.
Ты сможешь...
Она – любовь всей моей жизни.
Чтобы ты точно не замёрз.
Она спасла меня от участи
остаться в одиночестве,
что было для меня почти неминуемо.
ЧЕЗ ИБЕРТ:
Впервые он заметил меня на
собрании анонимных алкоголиков. 
И я впервые заявляю об этом открыто.
Роджер спокойно говорил
о своём недуге...
но для меня это было очень личным.
Если не сходится, нужно оправдать.
Когда мы только начали встречаться,
Роджер весил 136 килограмм.
Его не заботило, что он был толстым.
Он считал себя идеальным.
И это было так сексуально.
Не думаю, что это твоё.
Если бы Чез не было рядом,
когда у меня появился рак,
я превратился бы в одинокого
немощного старика.
А так я всё ещё активен,
посещаю всякие места,
двигаюсь – и всё это
исключительно благодаря ей.
Я инстинктивно стал защищаться.
Я не мог выступать
на телевидении, как раньше.
Она сказала:
«Но ведь людям интересно,
что ты им скажешь, а не как».
Теперь, когда Роджер
уезжал на реабилитацию
как минимум на две недели,
он попросил меня заранее
прислать имэйл с вопросами
для главного интервью, которое должно
было состояться по его возвращении домой.
Я отправил ему первые три
страницы с вопросами из девяти.
Он мне ответил.
Вот что я тебе скажу...
Присылай по одному вопросу за раз.
Пока, Р.
– Здравствуйте.
– Привет, как поживаете?
Добро пожаловать в ЧРИ.
Меня зовут Джеки, и нам сюда.
– Хорошо.
– Здравствуйте!
Вопрос первый.
В жизни я унаследовал определённые качества от каждого из родителей. Что ты унаследовал от своих?
От отца я унаследовал демократические взгляды и то, что я поддерживаю профсоюзы...
Политически – я больше ребёнок отца,
а эмоционально – мамин.
Мать поддерживала меня, словно
я вступил в спортивную команду.
Но она была пессимисткой.
Великая Депрессия на всю жизнь
оставила на ней шрамы,
и она всё твердила, что её жизнь
закончится в приюте для бедняков.
Мои родители усердно
поощряли моё обучение.
Мы даже выписывали третью газету,
«Чикаго Дэйли Ньюс»,
чтобы мне было что читать.
Когда я стоял возле кухни
и говорил предложение
с новым для меня словом,
они отрывались от кофе и сигарет
и аплодировали мне.
Памятен случай,
когда Роджер удостоился
Пулитцеровской премии.
РОДЖЕР САЙМОН, бывший обозреватель «Чикаго Сан-Таймс»:
Обычно, когда кто-то получает
Пулитцеровскую премию, 
так и хочется спросить:
«Ну и за что ему дали?» В таком духе.
«Да, я его поздравлю. Надо будет».
Но за Роджера все радовались
по-настоящему.
Ведь это был наш Роджер.
Один из нас.
Это первая Пулитцеровская премия в истории,
вручённая кинокритику.
Роджер писал рецензии так,
словно сидел на 15-м ряду в кинозале,
делая пометки одной рукой
и поедая попкорн другой.
Но он ничего не упрощал.
Не трогай меня! Не подходи ко мне!
«Шепоты и крики» не похожи ни на один фильм, что я смотрел, и ни на один фильм, что снял Ингмар Бергман.
Фильм окутывает нас в красную
оболочку из страсти и страха.
И каким-то образом, мне недоступным,
для достижения этого эффекта он
использует табу и древние суеверия.
Мы застываем в креслах, ощущая
клаустрофобию и сексуальное волнение.
Я считаю, что его стиль,
этот ясный, простой стиль
газет Среднего Запада,
передаёт гигантский интеллект
и энциклопедические познания,
но при этом не потворствует
и не снисходит.
Роджер стал главным
массовым кинокритиком
в американской прессе.
Благодаря ему широкая аудитория
могла оценить кино
как форму искусства.
Потому что он правда его любил.
Очень-очень любил кино.
И не впутывался
в определённые идеологии о том,
каким кино должно быть.
После получения Пулитцера
он был свободен в выборе,
где работать:
мог уйти в «Нью-Йорк Таймс»,
«Бостон Глоуб»,
«Эл Эй Таймс». Без проблем.
Бен Брэдли, редактор «Вашингтон Пост»,
известный по освещению
Уотергейтского скандала,
хотел заполучить Роджера
любой ценой.
Но Иберт был непреклонен.
Он сказал: «Я не хочу
запоминать новые улицы...»
Это было очень по-ибертовски.
«Чикаго Сан-Таймс»
пережила тяжёлые времена.
Множество режимов.
Когда Руперт Мердок купил
газету, она обанкротилась.
Её покинуло множество людей.
ТОДД МАКНЭЙМИ, коллега по «Чикаго Сан-Таймс»:
Но Роджер стоял на своём. 
Я помню, как Роджер сказал:
«Я не убегу».
– Верно.
– Здесь мои коллеги,
и не все могут найти другую работу.
Если кто-то решит уйти,
он станет предателем.
Никто даже не говорил «Чикаго Трибьюн».
Это называлось «уйти
на другую сторону улицы».
Между «Сан-Таймс» и «Трибьюн» были
огромные политические разногласия.
У нас была газета для рабочего класса.
И мы привлекали чёрное сообщество.
«Трибьюн» была для богачей.
Только посмотрите на их крепость.
Это гигантское готическое
сооружение, основа которого
увешана лучшими мировыми
произведениями искусства.
Там есть часть пирамиды Хеопса.
«Чего?» – спросите вы.
Неужели их человек поработал
долотом, чтобы украсть её?
Когда «Чикаго Трибьюн»
назначила Джина Сискела
своим кинокритиком,
мы стали профессиональными врагами.
В первые пять лет
мы друг с другом
почти не разговаривали.
Когда мне и Джину предложили
работать вместе над телепередачей,
мы оба сказали, что предпочли бы
в партнёры кого-нибудь другого.
Кого угодно.
Наша передача называется
«Скоро в вашем кинотеатре»,
и в ней два критика
говорят о фильмах.
Это Роджер Иберт
из «Чикаго Сан-Таймс».
А это Джин Сискел
из «Чикаго Трибьюн»
и новостей «2 Канала».
Джин и Роджер сидели словно
со связанными крыльями
в режиссёрских креслах,
серьёзно смотрели в камеру
и говорили о кино.
«Пролетая над гнездом кукушки»
заставляет аудиторию
рвать сиденья в зале от радости.
Да, и заодно подрывать моё
удовольствие от просмотра.
В зале аплодировали
даже на титрах...
Шоу было чопорным и сухим.
Но когда Форман отступает
и пытается высказаться
об истеблишменте и власти...
Но в этом что-то было.
Было интересно слушать,
как о кино говорят люди,
которые знают, о чём говорят.
«Бременская свобода»
Райнера Вернера Фассбиндера,
представителя нового поколения
восточно-германских режиссёров...
Роджеру нравилось быть
на общественном телевидении.
Его уже приглашали туда раньше –
в одной из передач он говорил
о фильмах Ингмара Бергмана.
Это было ужасно.
В этом фильме героя зовут Spegel,
что на шведском означает «зеркало».
Он был как олень, пойманный светом фар.
Что реальность, а что – иллюзия,
и кого обманывает искусство?
Художника, аудиторию,
или и тех и других?
И в конце фильма – противоборство
с чемпионом мира в супертяжёлом весе...
Роджеру нужно было научится
писать для телевидения.
...такие эмоционально насыщенные
сцены я давно не видел.
Чтобы предложения были короче.
Ему не нравилось, что его учат,
и он говорил:
«Тея, у меня Пулитцеровская премия».
А я ему сказала:
«Роджер, я знаю,
но это не значит, что ты умеешь
писать для телевидения».
И вплоть до этой последней сцены
«Таксист» мне очень нравился,
потому что до этой точки
отношения между
Де Ниро и Сибилл Шеперд
были напряжёнными...
У Джина был талант от рождения.
Он умел говорить на камеру.
МАРЛЕН ИГЛИТЦЕН, жена Джина Сискела:
У него были здоровые подкрученные усы. 
И я ему сказала:
«Какие у тебя забавные усы,
избавься от них».
Я считал, что эти парни
никогда не попадут на телевидение.
Это были необычные,
странного вида личности,
а на телевидении все
были идеально одеты,
с выбеленными зубами,
лучшие из лучших.
И если сравнивать
с нашими временами,
одевались они
как парочка клоунов.
Намеренно «Сискела и Иберта»
не сделал бы даже Доктор Франкенштейн.
Мне кажется, в начале
было очень тяжело.
Роджер садился на любимое место,
а Джин где-то позади.
Они уходили, не говоря
друг другу ни слова.
Мы оба считали себя самодостаточными
профессионалами в кинокритике.
Мы не понимали,
зачем нужны друг другу.
Вместе в одном лифте
мы изучали номера этажей,
которые менялись над дверью.
Они вели разный образ жизни.
Роджер жил один.
Он был единственным
ребёнком в семье.
Джин в детстве потерял
обоих родителей,
одного за другим.
В Йельском университете его
специальностью была философия.
В то время как Роджер,
как вы знаете,
был своим человеком
среди газетчиков.
В Джине было больше...
за неимением лучшего слова,
элегантности.
Он приглянулся Хью Хефнеру
и получил пожизненную
прописку в его особняке.
И он путешествовал с Хефнером
на его Кроличьем самолёте.
Даже несмотря на то что Роджер
написал «Изнанку долины кукол»,
мне кажется, Джин успел
её прожить по-настоящему.
Такие идеальные противоположности,
как Сискел и Иберт,
сродни *Лорелу и Харди
или **Оскару и Феликсу,
 * Стэн Лорел и Оливер Харди, американские киноактёры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино.
** Оскар Мэдисон и Феликс Ангер, герои комедии «Странная парочка» (1967).
превратила «Закрытые просмотры»
в ситком о двух парнях,
которые живут в кинотеатре.
Тема сегодняшнего спецвыпуска
«Закрытых просмотров» –
то, как мы с Роджером ходим
в кино в качестве критиков.
– Привет, Джин.
– Привет, Роджер.
В каждом кинотеатре
у меня есть любимое место.
На последнем ряду,
как бы в стороне.
Они не просто читали
или говорили как критики,
а отыгрывали эти роли.
Я всегда выбираю место на расстоянии
вдвое больше ширины экрана.
И ты должен с ним подружиться,
с этим ужасом.
Ужас и моральный террор –
твои друзья.
Мне кажется, мы оба сэкономим
себе кучу времени,
если я тебе сейчас признаюсь,
что хотя последние полчаса,
по-моему, удались,
я сомневаюсь, что смогу
тебя в этом убедить.
Первые два часа фильма
состоят из самых красивых,
душераздирающих, трагичных,
памятных военных сцен,
которые мне доводилось видеть.
Думаю, можно показать что угодно,
связанное с Вьетнамом,
и люди всегда подумают:
«Боже, какие бессмысленные смерти».
Может, и так, но фильм сделан
с таким огромным размахом.
И потому, что они обсуждали
фильмы с таким возбуждением,
градус этих картин тоже повышался.
Чрезвычайно скучно,
скучно с самого начала фильма.
– Я хочу сравнить этот фильм...
– Ну нет, погоди минутку.
– Он совсем не скучный.
– Так и есть. Фантастически скучный.
– Фантастически скучный?
– Я допускаю...
Было в этом что-то почти
незаконное и волнительное –
смотреть по телевизору,
как кто-то говорит о фильме то,
что ты всегда хочешь сказать другу,
или подружке, или матери, или сестре:
«Нет, ты ошибаешься.
Это не хороший фильм».
Вот как люди говорят о фильмах,
таким аргументативным способом,
в котором, если ты прав, никто
не скажет тебе, что ты ошибаешься.
В редакции «Сан-Таймс» я сижу
рядом с музыкальным критиком.
Он весьма уважаемый человек.
«Как тебе вчерашнее
дирижирование Шелти?»
Он скажет, люди одобрительно кивнут.
А потом повернутся ко мне и скажут:
«Я совершенно не согласен с твоей
рецензией в свежем номере».
Шоу, бесспорно, было успешным,
но мы не охватывали два крупных рынка:
Нью-Йорк и Лос-Анджелес.
Я нахожусь в попкорновом магазинчике
в полуквартале от кинозала,
где и смотрю все фильмы.
Это Театр Чикаго на улице Стейт.
Они считали, что если это передача о кино,
её не должны вести парни из Чикаго.
У нас будут критики из Нью-Йорка,
или Голливуда.
Кто они такие?
Это не Эндрю Сэррис и Полин Кейл.
И это не те умные ребята,
которые могли бы
жить в Лос-Анджелесе.
Что они могут рассказать
нам о фильмах?
Следующий вопрос.
Как на тебя повлияла критик Полин Кейл?
Полин Кейл устроила нам хорошую встряску.
В «Нью-Йоркере» поняли, что,
возможно, пришло время
для нового вида кинокритики.
Внезапно кинокритики стали
новыми игроками в игре.
Вас не особо впечатлил
«Принц города».
Ох, нет. «Принц города».
Я считаю, что его повествование –
это чуть ли не хрестоматийный
пример сумбурности.
Вклад Кейл в кинокритику выражается
в том, как критики смотрят кино
и как люди читают рецензии.
К фильмам относились серьёзно,
и к кинокритикам тоже.
Эндрю Сэррис продвигал идею,
что режиссёр – это создатель фильма,
а Полин Кейл, повышая уровень
критического анализа,
возводила кинокритику
в ранг искусства.
И эти влиятельные люди
расходились во мнениях.
Примерно как Сискел и Иберт,
но с большей интеллектуальной
тяжестью.
Ой-ей, Джин. Наш дружок говорит,
что время выбрать Псину Недели.
Регулярная рубрика, в которой
мы выбираем худший фильм недели.
Что ж, Роджер и Клякса
могут удивиться,
но я впервые посмотрел
карате-фильм с обнажёнкой.
– Разыгрываешь?
– Нет.
Роджер однажды спросил:
«Как думаешь, Полин Кейл
стала бы работать с собакой?»
Я не знаю и никогда
не знал Полин Кейл.
На хуй Полин Кейл.
Роджер Иберт и Джин Сискел
были самыми авторитетными
критиками в истории.
В любой области.
Наконец они сдались
и стали транслировать их шоу
в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе.
И этой победой мы насладились,
должна вам сказать.
Чтобы помочь нам отделить
блокбастеры* от бомб,
 *Одно из значений «блокбастера» в английском – сильное взрывчатое вещество.
мы пригласили ведущих программы «В кино»
Джина Сискела и Роджера Иберта.
Вы, ребят, всё ещё живёте
в Чикаго, прямо на земле Опры?
Я бы хотел однажды приехать в Чикаго
и посходить с ума вместе с вами.
Нажраться до белых чёртиков.
Будем тусить и всю ночь есть стейки.
Мои следующие гости –
самые популярные
и самыми влиятельные
кинокритики в стране.
Оба – самые авторитетные
кинокритики в стране.
Есть кто-то популярнее, чем они?
Давайте спросим их об этом.
И так вышло,
что они бывали на Шоу Джонни Карсона
чаще, чем кто-либо.
Какой из фильмов в прокате
на самом деле плох?
Роджер?
Я бы очень не советовал
идти на «Три амиго».
Эта рождественская картина
нравится мне меньше всего.
– Ведь это часы скидок.
– Да.
Я бы не стал спрашивать,
если бы знал, что вы так скажете.
Чеви Чейз снялся во многих
хороших фильмах,
и, дай бог, снимется
во многих хороших в будущем.
– С вашей помощью.
– Да, ну, я...
Да, с вашей помощью.
У того, кто смешной от природы,
вот прямо как Чеви,
есть склонность импровизировать,
смеша публику тогда,
когда кто-то другой пытается говорить.
Так и есть.
Киностудии, поначалу помогавшие нам,
возненавидели нас и стали бояться.
Никакие газетные или
журнальные критики
не могли достичь того же охвата,
который был у шоу на пике.
ДЖОНАТАН РОЗЕНБАУМ, критик и киновед:
Часто становилось очевидно, 
что кинокомпании больше озабочены тем,
чтобы фильм посмотрели Роджер и Джин,
а об остальных даже не думали.
Выражение «Два пальца вверх» стало
для голливудского кино важнее всего.
Тогда кинодеятели всё ещё считали,
что восторженные отзывы критиков
могут продать фильм.
В 1991-м Ричард Корлисс опубликовал
в журнале Film Comment
статью о том, как шоу
загубило и испортило кинокритику.
«Кто-нибудь прочитает эту статью?
Тут слишком много слов
и мало картинок.
Кто-нибудь читает этот журнал?
Каждый его материал хочет быть
настоящей едой, а не макнаггетом.
Кто-то вообще читает кинокритику?
Ей не хватает меткости,
дерзости, пальцев.
Я не хочу, чтобы люди думали,
что то, что делают в телевизоре,
я должен делать и в статьях.
Я не хочу, чтобы нездоровая пища
была единственным выбором на банкете».
И так далее.
Я здесь и правда зол.
Мне казалось, что деятельность
Сискела и Иберт довела до того,
что было важно лишь,
плох фильм или хорош,
а остальное перестало
иметь значение.
Я первым соглашусь с Корлиссом,
что программа Сискела и Иберта
не так уж и глубока в кинокритике.
И учитывая её продолжительность,
иначе и быть не могло.
Было бы здорово сидеть подолгу
и говорить о кино с кучей народа.
Но это нам пришлось бы делать
только для собственной потехи,
потому что на телевидение
никто такое не пустит.
Цель программы –
донести до зрителя то,
о чём и говорил Корлисс:
информацию, какие вышли фильмы,
кто там снялся
и мнение критиков –
хороши они или нет.
Если говорить о кинокритике
в серьёзном ключе,
советы потребителям –
не то же самое, что критика.
Предполагая, что что-то
будет хорошо для всех,
или плохо для всех,
ты всех оскорбляешь.
ДЖИН СИСКЕЛ:
Сюжет «Автокатастрофы»
опустошил меня. 
В фильме есть красивые тела,
но также уродливые идеи.
Автокатастрофа скорее обогащает,
нежели разрушает.
Когда мы говорим о кино,
Ответ-опровержение Иберта на статью Корлисса в журнале Film Comment
наше мнение может зажечь
лампочку над головой
активной молодёжи, которая поймёт,
что люди могут иметь и
собственное мнение о фильмах.
Кажется, мне фильм понравился
больше, чем тебе.
Но я должен сказать, что
большинство людей, вероятно,
возненавидят его, он их
оттолкнёт, они покинут зал,
что и произошло на Каннском
кинофестивале.
– Почему?
– Потому что его очень трудно выдержать.
Роджер любил быть в телевизоре потому,
что глубоко в душе
он был настоящим популистом.
Роджер верил, что все должны
быть способны «въехать» в фильм.
Я считаю, что у них
были добрые намерения.
Они делали своё дело
так хорошо, как могли,
со всей серьёзностью.
Но такие передачи,
как шоу Джина и Роджера,
неизбежно становятся
частью масс-культуры.
На этой неделе Сискел и Иберт
рассказывают
о «Последнем герое боевика»
с Арнольдом Шварценеггером.
По большому счёту,
цель кинообзоров для масс
не в том, чтобы оценивать фильмы,
у которых многомиллионные
рекламные кампании.
«Парк Юрского периода».
А в том, чтобы отсеивать
всё остальное.
ГРЕГОРИ НАВА, кинематографист:
Я считаю, что Джин и Роджер
занимались как раз обратным. 
Роджер искал людей вроде Майкла Мура.
Искал людей вроде меня.
Пока я здесь нахожусь,
я подвергаю вас опасности.
Ты уходишь?
Будучи кинокритиком, он был тем,
кто давал жизнь новым талантам,
новым видениям,
что отражало всё многообразие
этой страны.
Различные сословия, точки зрения,
он хотел показать их все.
Моя гарантия владельцам питомцев:
все они воссоединятся
со своими животными.
ЭРРОЛ МОРРИС, кинематографист:
Мой первый фильм, «Врата небес», 
вышел во время забастовок газет,
поэтому рецензий на него не было
ни в одном из нью-йоркских изданий.
Это была катастрофа.
Я так скучаю по чёрному котёнку.
Я подумал: ну вот, фильм
останется незамеченным.
Они оба хотели написать
на него рецензию.
Однако фильм показывали
в ужасно малом
количестве кинотеатров.
А твоё шоу показывают
на 300 с лишним публичных
телестанциях по всей стране.
Как люди смогут посмотреть фильм?
А теперь поговорим о картине,
которую я считаю одним из самых
выдающихся, странных и необычных
американских документальных фильмов,
которые мне приходилось видеть.
А затем совершенно неожиданно
эти парни начали говорить
о «Вратах небес».
Я полностью с тобой согласен.
Считаю, что фильм великолепен.
Затем они нашли повод,
чтобы снова о нём поговорить.
Есть фильмы, которые мы
зовём «зарытыми сокровищами».
И в третий раз.
Вряд ли люди, которые его
посмотрели, смогут о нём забыть.
Уверен, моя карьера бы
не состоялась, если бы не они.
РАМИН БАХРАНИ, кинематографист:
Свой первый фильм
я снял почти в одиночку. 
У меня не было знакомых
в киноиндустрии.
Не знаю даже, где я нашёл
электронный адрес Роджера.
Но я написал, предполагая,
что никто не ответит.
А он ответил. «Рамин, если твой
фильм попадёт на «Санденс»,
сообщи мне, чтобы я мог
его там посмотреть».
И позже, когда фильм
отправился на «Санденс»,
я снова написал ему, а он ответил:
«Да, я приеду».
Я сообщил ему, что будет три сеанса.
Он не приехал на первый показ.
Пропустил второй.
Последний проходил
в воскресенье утром –
кажется, в 8 часов. Это был
последний день фестиваля.
Я подумал, что его
наверняка там нет.
Но оказалось, что он был
одним из первых зрителей.
Я пришёл со своим главным
актёром, и Роджер сказал:
«Не возражаешь, если я вас поснимаю –
на случай, если мне понравится фильм?
Если не понравится, не волнуйся,
я не буду использовать фото».
«Это непередаваемо... Я без ума от фильма», –
Роджер Иберт, «Чикаго Сан-Таймс»
АВА ДЮВЕРНЕЙ, кинематографист:
Мне, кажется, было 8 или 9 лет. 
Моя тётя Денис, большая киноманка,
заразившая своим увлечением и меня,
узнала об этих оскаровских репетициях.
И однажды он там появился.
Помню, как закричала:
«Пальцы вверх! Пальцы вверх!»
Кричала и кричала, и он подошёл.
Я выросла.
В 34 года сняла этот фильм.
Это была моя первая картина.
Ты из второго поколения.
Поколения Joshua Tree.
Фильм был о моей тёте.
Которая повела меня
в тот день на «Оскары».
Всё в порядке.
И о том, что значит потерять
человека, которого любишь.
В своей рецензии Иберт
отразил именно то,
что я хотела сказать.
И это меня так тронуло,
что я отправила ему фотографию
с «Оскаров».
Я была ещё маленькой, и тётя
привела меня к Шрайн-Аудиториум,
чтобы я посмотрела на звёзд...
Вы нашли пару минут для меня. Спасибо вам...
Он ответил:
«Мы тогда оба были моложе».
На следующий день он
опубликовал запись в блоге,
где очень искренне
написал о своей тёте,
которая тоже познакомила
его с искусством и кино.
И тогда я залилась слезами.
Будучи чёрной женщиной, давать
что-то, сделанное своими руками,
представляющее твою позицию,
очень личное,
белому человеку, чьи взгляды
зачастую идут вразрез с твоими,
довольно опасно – ведь он
представляет этот фильм для общества.
Он говорит, имеет фильм
ценность или нет.
И с Роджером по этому поводу
почти не переживаешь.
Потому что ты знаешь, что он
подойдёт к делу серьёзно:
учтёт и исторический контекст,
и культурные тонкости.
И все знают, что у Роджера
была чёрная жена.
Понимаете, о чём я, да?
Он как почётный брат.
Вот ты живёшь с нашей сестрой.
Так ты понимаешь чёрных
женщин лучше, верно?
И поэтому, возможно, смотришь
иначе мой фильм.
Каждый раз, как я его вижу,
я открываю что-то новое.
И даже занимаясь своей работой,
я не перестаю о нём думать,
беспокоюсь, что вдруг что-то
случится и я его больше не увижу.
Я позвонил за несколько
дней до Рождества
и спросил: «Ну что, Чез,
я могу прийти?»
Счастливого Рождества!
Проходи и поздоровайся.
Как поживаешь? Рад тебя видеть.
Что ты здесь делаешь?
Чез не хватает тебя дома,
тебе надо выбираться отсюда.
О, очки мне нравятся.
Вон с дороги.
Очень приятно видеть, что он
проводит время с внуками.
Дедушка Роджер, что ты думаешь...
Я понимаю, что он наверняка
испытывает физическую боль,
но сейчас он самый счастливый
человек на свете.
– Из рождественского чулка.
– От Санты.
От Санты.
Зубная щётка от Леди Гаги!
РЭЙВЕН ЭВАНС, приёмная внучка:
Помню, когда была очень маленькой 
и впервые в жизни смотрела
множество фильмов,
он сидел рядом и объяснял мне
важность той или иной картины,
или почему она так хороша.
Слышали об этом фильме?
Фильм показывает жизнь
семерых детей,
которым по семь лет,
и через каждые
семь лет он вновь
к ним возвращается.
И им сейчас по 56? Серьёзно?
Ух ты, ничего себе.
У нас было столько прекрасных бесед,
он столько мне рассказал
о кино, жизни, семье, книгах...
Всё это, знаете...
Всё это много для меня значит.
Вот ещё одна шоколадка.
Я говорил с Вернером, сказал ему,
что приеду навестить тебя.
Он передал привет
и попросил тебя продолжать писать,
потому что он очень
беспокоится за кино.
Можешь сказать это голосом Вернера?
О Господи. Нет.
– Роджер...
– Роджер, ты должен поправиться...
Продолжай работу несмотря
ни на что, Роджер.
Кино в очень плохом состоянии.
ВЕРНЕР ХЕРЦОГ, кинематографист:
Он солдат на службе кино. 
Он – раненный товарищ,
который больше не может говорить
и выживает как может,
это трогает меня до глубины души.
Я ещё никому не посвящал фильмы.
Посвящается Роджеру Иберту
Я посвятил ему фильм,
когда осмелился
отправиться на другой
конец света –
в Антарктику,
во льды.
И оттуда я преклонил
перед ним голову.
Благодаря ему я стал храбрее.
Однажды я пришёл к Роджеру,
а он был очень возбуждён
и хотел мне что-то передать.
Он дал мне это письмо от Лоры Дерн.
«Дорогой Роджер,
я хочу, чтобы ты знал,
что твои великодушие
и профессионализм,
проявленные тобой на «Посвящении»
на «Санденсе», много для меня значат.
Я думала над тем, как должным
образом тебя отблагодарить.
Этой коробкой и её содержимым –
пазлом – я дорожила.
Её подарила мне семья Страсбергов,
когда Ли Страсберг скончался.
Коробка принадлежала Мэрилин Монро,
которая коллекционировала пазлы.
Она получила её от Альфреда Хичкока.
Тем вечером на «Санденсе»
я много узнала
о кино и его значимости и
захотела неким образом передать
эту родственную связь.
Спасибо тебе ещё раз.
С любовью к тебе и Чез. Лора».
И затем Роджер подарил её мне,
а я не хотел принимать.
Я сказал: «Ты не можешь
мне её отдать.
Я не могу это принять».
А он сказал:
«Ты примешь мой подарок,
и однажды передашь его тому,
кто его заслуживает».
А что это за пазл?
Мне страшно его собирать.
Ведь этот пазл
Альфред Хичкок подарил
Мэрилин Монро.
Осенью 1967-го
я посмотрел фильм «Я звоню первым»,
который позже был переименован
в «Кто стучится в дверь ко мне?»
Мощь монтажа меня пленила.
Это была работа
прирождённого режиссёра.
В своей рецензии я предположил,
что через 10 лет
он станет американским Феллини.
Я подумал: «Ты серьёзно думаешь,
что это займёт столько времени?»
Я считал, что это уже произошло.
О чём тут говорить?
Это было первое большое поощрение.
Да, фильм не был идеальным.
Но он посчитал его особенным
и рассказал об этом.
Как ты знаешь, у меня всегда
была с собой твоя рецензия,
когда я был в Европе в 1968-м.
Я читал её снова и снова.
Это правда обо мне? Ух ты.
Когда режиссёр и актёр
работают на пике
своих возможностей – это здорово.
Я считаю «Бешеного быка» одной из лучших
американских картин в этом году.
Величайший фильм Скорсезе –
это акт самоосвобождения.
Ранее он пристрастился к кокаину
и рассказал мне, что однажды
после передозировки его признали
мёртвым, а после привели в сознание.
80-е были крайне...
Я был пропащим человеком.
Я был на мели. В жизни были
сплошные чёрные полосы.
Я развёлся в третий раз
и остался совсем один.
Единственное, что придавало
мне жизнь,
или заставляло желать жить –
продолжение работы в кино.
Позвонил мой агент и сказал:
«Знаешь, что тут фестиваль
в Торонто намечается?».
Я сказал: «Да».
«Роджер Иберт и Джин Сискел
хотят отдать тебе дань уважения».
Я испугался.
Смогу ли я войти в этот театр
и подняться на сцену, зная, кто я?
Но я знал, что они верили в меня,
и теперь награда
хранится у меня дома,
в особом месте, которое
доступно лишь мне.
Я прохожу мимо каждые
5 или 6 минут и вижу её.
Но этот вечер всё изменил.
Я начал жизнь заново.
Это было...
Я не чувствовал себя
зажатым перед Роджером.
Вот так близко он находился.
В отличие от любого из нас,
Роджер достиг того уровня,
когда он равен тем людям,
о которых пишет.
Довольно сложно
писать объективно,
когда у тебя близкие или дружеские
отношения с этими людьми.
Меня очень легко подкупить.
Я не хочу близко знать этих людей.
Я представляю их как
вымышленных персонажей.
Ведь мой долг – писать только то,
что я сам думаю о фильме,
и не беспокоиться,
что кто-то знакомый
сядет мне на плечи и скажет:
«Нет, не говори так».
Если взглянуть
на девятнадцатый век
и великих музыкальных
критиков того времени,
они постоянно проводили время
вместе с композиторами.
Они были частью одной тусовки.
И это помогало и критикам,
и композиторам.
Роджер возродил эту идею,
и за это его критиковали.
Меня это всё время отвлекало,
то, как шары постоянно скачут
во все стороны,
а дальше сцена становится ещё хуже.
Разочарование ещё сильнее оттого,
что «Цвет денег» снял
Мартин Скорсезе –
один из двух или трёх лучших
кинематографистов на сегодняшний день.
Сокрушительно.
В нём нет той внутренней энергии,
той движущей силы,
той одержимости, что есть
в лучших фильмах Скорсезе.
– Сценарий слабый.
– Это просто стандартная,
предсказуемая история.
Я сказал: «Я знаю», но какие съёмки...
Михаэль Балльхаус, Пол Ньюман.
Но видите, они это не принимают.
Это было одновременно
осуждением и помощью.
Иными словами,
ты сделал это один раз,
возможно, будет другой,
но смотри у меня.
И это отличается от той
токсичности, ядовитости, злобы,
скупости, недоброжелательности,
которые есть у многих других.
По-моему, он был более жёстким
критиком, когда был моложе.
Он мог быть очень резким,
беспощадным,
неумолимым и язвительным.
Ах ты пидорас!
Это не плохой фильм,
но он не оригинален,
– и это не шедевр.
– А по-моему, очень оригинален
и очень близок к тому,
чтобы быть шедевром.
Я ещё никогда так не переживал
убийство в кино.
Даже в «Апокалипсисе сегодня»
и «Охотнике на оленей»?
Нет, там было не так.
Там было не так.
Тогда ты будешь в восторге
от здешних вечерних сеансов,
потому что такие убийства
показывают каждый вечер
в чёрно-белой гамме с
Джоном Уэйном в главной роли.
У них начинались перепалки.
Камера выключалась,
а они не останавливались.
И я особенно не согласен насчёт
того, что понравилось тебе.
Они по-настоящему
чувствовали всё душой.
Всё время один пытался убедить
второго, что тот не прав,
что он неверно мыслит.
«Погоня за Бенджи» меня утомила.
Впервые в жизни мне хотелось
сказать собаке
остановиться и насладиться
моментом.
Ну не знаю, Джин.
твоя рецензия – это типичный
равнодушный, изощрённый,
циничный отзыв...
С «изощрённым» я соглашусь.
...который можно ожидать
от взрослого.
Ты прикрываешься интересами детей.
А ты прикрываешься интересами
заумного кинокритика.
– Нет, это скучно.
– Ты у нас уже всё повидал.
Скучно смотреть, как Бенджи бегает.
Я не считаю, что хоть один ребёнок
будет скучать на этом фильме.
У них не было ничего
джентльменского в духе
«Да, я понимаю, ты дело говоришь».
У них было: «Я тебя раздавлю».
И сегодня ты положительно отзываешься
о «Погоне за Бенджи»,
но не о фильме Кубрика?
Так, Джин, а вот это уже нечестно,
потому что ты сам знаешь,
что все отзывы относительны.
«Погоня за Бенджи»
не равна даже одной десятой...
...фильма Кубрика,
но ты знаешь, что фильмы
оцениваются в рамках контекста.
Ты это знаешь, и тебе
сейчас должно быть стыдно.
– Нет, мне не стыдно.
– А теперь ещё раз посмотрим на...
Им было почти всё равно, что кто-либо
ещё думает о чём бы то ни было,
лишь бы у них была возможность
друг друга переубедить.
И я говорю не только
о рецензиях на фильмы.
Я говорю обо всём на свете –
какой галстук ты надел, как ты
относишься к определённому человеку,
книге, ресторану.
Когда возникали разногласия,
а возникали они постоянно,
всё решалось жеребьёвкой.
Трудно вспомнить хоть один вопрос,
который мы решили
не подбросив монету.
Будем ли заказывать бутерброды
с тунцом на обед.
Кому какой фильм достанется.
Кто сядет на диван ближе
к Джонни Карсону.
Они на полном серьёзе хотели
менять вступительную заставку
программы каждую неделю,
чтобы один раз первым шёл Роджер,
а в следующий раз – Джин,
но мы отказались.
Почему передача называется
«Сискел и Иберт»?
И кстати, будет ли она когда-нибудь
называться «Иберт и Сискел»?
Нет.
Вы подписали контракт,
по которому будет «Сискел и...
Это долгая история.
Очень долгая.
Знаете, я старше,
я дольше проработал критиком,
«И» в алфавите идёт раньше, чем «С»,
у меня есть Пулитцеровская премия,
но название всё равно
«Сискел и Иберт».
Хотите знать, почему –
спросите Сискела.
Воля жребия.
Джин Сискел был одним из главных
любителей соперничества
на этой планете.
Но Роджер всегда мог осадить Джина,
напомнив, что у него есть
Пулитцеровская премия.
Роджер любил похвастаться.
Он был прекрасным рассказчиком.
Но, честно говоря,
он много о себе думал.
В какой-то степени
Роджер был диктатором.
Он не мог управлять Джином Сискелом.
Тот был свободнолетящей планетой
в солнечной системе Роджера.
В жизни Роджера Джин был
источником гнева.
НЭНСИ ДE ЛОС САНТОС-РЕЗА,
продюсер шоу с 1980 по 1984 гг.:
Роджер был единственным ребёнком в семье. 
Он привык во всём добиваться своего.
И иногда он становился
капризным ребёнком,
когда не получал того, чего хотел.
В то же время Джин просто
подходил и начинал
донимать тебя, пока
ты с ним не согласишься,
пока не скажешь: «Хорошо, Джин!
Ладно, ты прав. Понятно».
Он ни с кем не играл в игры.
Если он что-то видел
и хотел что-то сделать,
он брал и делал.
Джин хорошо умел
читать ежедневник Роджера
вверх ногами.
Как только он видел
Лос-Анджелес и дату,
он знал, какие фильмы
выходят в этот день.
Он знал, у кого из звёзд
Роджер будет брать интервью.
И этого было достаточно,
чтобы всё выходило так,
что он проводил интервью
раньше Роджера.
У Роджера почти буквально
дымилась голова.
Джин опять его перехитрил,
бессовестный какой.
Роджер, который всю жизнь
был сама невозмутимость,
внезапно стал демонстрировать ранее
невиданную раздражительность.
По-моему, этот фильм ужасен.
– О нет, Роджер.
– Кошмарен, отвратителен,
глуп, идиотичен...
– Нет, нет.
...не смешной, фальшивый...
...вымученный, неприятный, плохой.
– О Роджер, Роджер.
Куда исчезло твоё чувство юмора?
Я не думаю, что Роджер
был склочным по натуре.
Но тут так получалось,
что если у тебя есть брат,
который любит драться,
ты тоже учишься драться.
А Джин его расколол.
Джин знал, где надавить,
и тому подобное.
Они сидят в первом классе,
Джин в одном из первых рядов.
Роджер за ним, и Джин слышит
те же старые истории, что
ему рассказывали уже не раз.
И его это раздражает.
Он пишет записку
и даёт бортпроводнику.
Говорит: «Не могли бы вы
передать это мистеру Иберту?»
Роджер получает такую записку:
«Уважаемый мистер Иберт,
мы из кабины заметили, что вы
летите в нашем самолёте.
И если честно, мы оба чаще согласны
с вами, чем с вашим партнёром,
и для нас было бы честью,
если бы вы зашли к нам
в кабину на пару минут».
А Джин-то знает, что Роджер
этому сильно обрадуется.
Роджер встаёт с места,
а он тогда был крупным,
и начинает переваливаться
между рядами,
и вот он уже готов постучать
в дверь кабины.
И сами понимаете,
бортпроводники
и пассажиры в ужасе,
а Джин говорит:
«Уважаемый мистер Иберт,
мы из кабины...»
Разыграл.
И наконец он просто сказал Джину:
«Ты меня ненавидишь.
Я тебе не нравлюсь».
Их отношения были
просто радиоактивными.
На этой неделе в «Сискеле
и Иберте» два триллера.
Сначала мы оценим Майкла Кейна
и Пирса Броснана
– в «Четвёртом протоколе».
– А затем Джина Хэкмана
и Кевина Костнера в «Нет выхода»,
и, если вам интересно,
у нас есть и третий триллер.
Что это значит – два триллера?
Как насчёт такого:
В «Сискеле и Иберте»
неделя триллеров,
и у нас их аж три.
Хорошо. Готов?
– То есть, вы согласны.
– Надо переписать текст, так?
– Нет. Давайте...
– Ты не умеешь импровизировать, Джин.
А мы можем на этой неделе оставить
как есть, а на следующей поменяем?
Нет, каждая неделя на счету.
Тогда сам читай,
сам импровизируй.
А я ничего не буду делать.
Пусть этот делает, что хочет.
В «Сискеле и Иберте в кино»
неделя триллеров,
и у нас три новинки.
Надо говорить энергичнее
и назвать фильмы.
– Может, ты прочитаешь обе части?
– Я не против.
– Я знаю.
– Пожалуйста, говори энергичнее.
В «Сискеле и Иберте в кино»
неделя триллеров,
и у нас три новинки.
Деннис Куэйд в «Большом кайфе»,
Майкл Кейн в «Четвёртом протоколе»,
а также Кевин Костнер и Джин Хэкман
в «Нет выхода».
– Джин, говори бодрее.
– А ты, Роджер, сбавь обороты.
Только из-за тебя и переснимаем.
В «Сискеле и Иберте в кино»
неделя триллеров,
и у нас три новинки...
Программа называется «...и кино»,
а не «...в кино».
Теперь будем переснимать
из-за этого.
В «Сискеле и Иберте и кино»
неделя триллеров,
и у нас есть три новинки.
Деннис Куэйд в «Большом кайфе»,
Майкл Кейн в «Четвёртом протоколе»,
а также Кевин Костнер и Джин Хэкман
в «Нет выхода».
Всё это на этой неделе
в программе Сискел... и Иберт...
и кино... и мудило.
Отлично.
В глубине души они оставались
мальчиками, которые задираются
на игровой площадке,
и каждый хотел победить.
Я пробыл здесь чуть больше месяца.
Мы можем встать?
Я приехал сюда, чтобы восстановить
способность к ходьбе
после микротрещины, но узнал,
что всё не так просто.
...два, три, и вверх.
Правой ногой шагните чуть дальше.
Больше шаг, Роджер.
Я больше не могу принимать
здоровье как должное.
И меня это бесит.
Большой шаг.
– Простите?
– Он говорит «нет».
Вы в порядке?
Хотите закончить?
Хорошо.
Всё хорошо.
Всё хорошо.
Расслабьтесь.
Ни за что бы не подумала,
что ему придётся сюда вернуться.
Это лучшее заведение...
но просто невыносимо думать,
что он был здесь уже пять раз.
Если он сдастся,
тогда будет очень трудно.
Подключить тебе динамики?
Давай лучше подождём,
пока жидкость откачают.
Пожалуйста, Роджер.
Может медсестра сначала
выполнить процедуру?
Роджер, мы можем подключить их позже?
Роджер.
Музыку он любит.
Вы готовы?
Звучит хорошо.
Иногда я смотрю на него и думаю:
«Откуда такая решимость?»
У Роджера был внутренний
стержень из стали.
Как ты поддерживаешь боевой дух?
Я концентрируюсь на работе.
Когда я смотрю фильм
или пишу рецензию,
мне становится хорошо.
Знаешь, как люди говорят,
что они в ударе?
Когда делаешь то, что у тебя
хорошо получается,
ты входишь во вкус.
И на какое-то время
забываешь о своих проблемах.
У него поразительное наследие.
Он писал на протяжении
половины истории кинематографа.
И это только один кусок пирога.
Это роман в еженедельных порциях.
Как у Диккенса. Правда,
уровень не совсем тот же.
Он написал книгу о том, как содержать
компьютер в безглючном состоянии.
Книгу о прогулках по Лондону.
Книгу о Каннском кинофестивале.
Каннский кинофестиваль –
это одно из тех мероприятий,
вроде Суперкубка, Уимблдонского турнира,
или Кентуккийских скачек,
о которых слагают легенды.
Это Канны на французской Ривьере,
рыбацкая деревушка,
существующая с римских времён.
И каждый год в мае
её население увеличивается
на сорок тысяч
во время самого известного
из мировых кинофестивалей.
Его называют самой большой
вечеринкой на свете.
Канны – это город,
который трещит по швам
от режиссёров, продюсеров и звёзд.
Привет.
Это не было бы Каннским
кинофестивалем,
если бы здесь, на террасе Отеля Карлтон,
не появилась очаровательная блондинка.
Вот какой-то парень
из южного Иллинойса
тусуется среди кинозвёзд
мировой величины.
Вот я с Робертом Де Ниро.
Да, ваш верный корреспондент
берёт эксклюзивное интервью.
И Де Ниро говорит мне, что он
просто счастлив быть здесь.
Он обожал это дело.
Это правда, а они обожали его.
Рожер! Рожер Ибер!
По прибытии я всегда
просыпаюсь рано утром.
Я гуляю по улице Феликса Фора,
прохожу мимо флористов,
продавцов рыбы, разгружающих
замороженных устриц,
и в определённом кафе
за определённым столиком
на ломаном французском
заказываю
cafe au lait, Perrier и croissant.
Для меня подобные визиты –
это важный ритуал.
В Каннах он всё время жил
в одном и том же отеле,
в «Сплендид». И хотя это
помойка, он был в восторге.
Пришёл я к нему в «Сплендид»,
а он сказал: «Приходи завтра в десять».
И мы пошли в гостиничный номер,
занятый Шведским институтом кино,
а там на кровати лежал актёр
Эрланд Юзефсон,
и я с ним целый час
говорил об Ингмаре Бергмане.
Знаете, никаких интервью,
никаких формальностей.
Просто болтал.
Отрывок из книги Иберта «Две недели под полуденным солнцем»:
Если мне повезёт, 
во время этого фестиваля со мной
произойдёт нечто поразительное.
Я увижу фильм, от величия
которого меня бросит в дрожь.
И выйду из кинотеатра,
потеряв дар речи.
Именно в Каннах я увидел
выверенную, беспощадную
картину Брессона «Деньги».
Деньги.
Фильм настолько
сдержан в страсти и эмоциях,
холодный на поверхности,
что я наконец понял, что ни один
человек не может снимать
такие отстранённые
и аскетичные фильмы
не будучи преисполненным
нескончаемой страстью.
В этом фестивале
есть что-то от Данте.
На высшем уровне –
официальная конкурсная программа,
фильмы, отобранные со всего мира.
Но в самом-самом-самом низу,
в подвале Дворца, находится
кинематографический супермаркет.
Здесь продают порнографию
и эксплуатационные фильмы,
ужасы, боевики и насилие.
В Variety вы размещаете объявления
о том, что покупаете фильмы
– не глядя.
– Верно.
– За прошлый год 350 фильмов.
– Как вы их продаёте?
Поштучно, в футах, дюймах?
На вес, в фунтах.
Большинство из нас писало статьи
по окончании фестиваля.
Роджер, предвосхищая
приход интернета,
или вспоминая времена
ежедневной публикации,
отправлял тексты на
протяжении всего фестиваля.
Лучший фильм – «Тень воина»
Акиры Куросавы.
Пока фотографы пытаются
заснять звёзд фестиваля,
полные надежд кандидаты в звёзды
пытаются привлечь к себе
внимание фотографов.
В мечтах старлеток
всегда есть сцена, в которой
продюсер с сигарой во рту
замечает юную красавицу
на террасе «Карлтона»
и кричит: «Кто эта девушка?
Я должен заполучить её
в свой следующий фильм».
Огромная часть нашей работы –
это не плод моего продюсирования
по типу «сделай то, сделай это»,
а дело рук Роджера.
У него были блестящие идеи.
...нудистские пляжи,
старлетки, интервью.
Когда в шоу мы делали
что-то, требовавшее
творческого подхода...
Я не знаю, почему ты продолжаешь...
вопрос не в этом.
Обычно Джин побеждал в споре,
а Роджер говорил: «Ну... ладно».
На Каннском кинофестивале
был только Роджер.
Ему очень нравилось, что не нужно
было кого-либо уговаривать.
У Роджера было всё необходимое.
Джин просто боялся, что однажды
Роджер уйдёт в сольное
плавание и уволится.
И это буквально
не давало покоя Джину.
Когда приходила пора
продлевать контракт,
уйдёт ли Роджер?
Джо Антело просто сел
и всё посчитал.
В синдикации можно будет вставить
рекламные паузы в программу.
Поэтому он предложил Джину
и Роджеру огромную сумму денег.
Роджер не побежал покупать себе
новую машину или что-то ещё.
Он съехал из квартиры над гаражом.
Иногда я слышала, как они
говорили о деньгах,
вроде: «Ну что, здоровяк,
чек по почте дошёл?»
Эти двое были сиамскими близнецами,
сросшимися в пятой точке.
И они нашли способ ужиться.
По мере того как они
становились командой,
Джин мне говорил:
«Он засранец.
Но он мой засранец».
На этой неделе в
«Сискеле и Иберте и кино»,
научно-фантастическое
приключение «Робокоп».
Давайте-ка ещё раз?
Вы знали, что для Джина человеческая
речь – это иностранный язык?
А родной язык Роджера – это
«Да, я хочу яблочный пирожок
вдобавок к моему заказу».
Он спрашивает кассиршу
в «Макдоналдсе»,
можно ли ему добавить яблочный
пирожок к заказу до того,
как его об этом спросят.
А знаете, что говорит Джин,
когда приходит в «Макдоналдс»?
А можно я... яблоко за... за заказом?
Хорошо, готовы?
Знаешь, кому не достаётся пиздюлей?
Белым протестантам. Вот серьёзно.
Не достаётся.
И теперь их называют «яппи».
Они, блин, управляют всей страной,
всеми нами, всеми нашими...
И я обращаюсь ко всем,
кто сейчас подслушивает.
Давайте, народ, соберёмся,
устроим в стране переворот.
Протестанты – люди, которые
как бы хотят иметь религию.
– Давайте держаться вместе.
– Я знаю...
Католики и ебучие евреи,
у нас уже есть опыт
совместной работы.
Мы же честные!
Мы честные.
Мы режем правду-матку.
– Я согласен.
– Мы жгли друг друга,
когда Мартина Лютера
ещё и в планах не было.
Я согласен и на баптистов.
6000 лет истории.
Просто бап... Хоть у кого-то
же должна быть страсть,
должна течь в жилах кровь.
– Вопрос закрыт.
– Хоть что-нибудь.
Точно.
Новая комедия со Стивом Мартином
«Роксана»
на этой неделе
в «Сискеле и Иберте и кино».
Слишком быстро сказал.
Для Джина лучшим днём стал тот,
когда Роджер пришёл
и сказал, что собирается жениться.
Я помню, как Джин мне сказал:
«Ты можешь в это поверить?»
У него будет ипотека.
Ему придётся покупать мебель.
У него будет всё то,
с чем приходится
иметь дело всем нам.
Шоу будет ему необходимо.
Теперь он никогда не уволится.
Чез, наверное, куда круче
изменила его жизнь,
чем эта телепрограмма.
Она по-настоящему любила его
за то, какой он, а не за то, кто он.
Она безмерно изменила его жизнь.
Изменила его характер.
Слушайте, я была на девятом
месяце беременности, а Роджер
запрыгнул в такси у меня
под носом в Нью-Йорке.
Теперь он не такой.
Мне кажется, Джин был счастлив,
что Роджер нашёл себе пару.
Ему было 50, когда мы поженились.
Он мне говорил:
«Я почти всю жизнь ждал,
пока не нашёл тебя.
И я рад, что это случилось.
И я тебя никогда не отпущу».
И это...
Наша свадьба была как в сказке.
Дочурки Джина Сискела Кейт и Кэли
были нашими прелестными цветочницами.
А у Роджера представление о свадьбе
было как в «Отце невесты»,
когда отец говорит:
«А разве нельзя провести
свадьбу у нас во дворе
и просто зажарить
пару сарделек на гриле?»
Все, кого я знала,
очень удивились бы, узнав,
что я выхожу замуж
за белого мужчину...
Потому что я считала, что
с мужчинами-афроамериканцами
в обществе обращались
несправедливо.
В колледже я была главой
союза чёрных студентов.
Я ходила на марши вместе
с Мартином Лютером Кингом.
Я поговорила об этом с матерью.
«Мама, как ты думаешь,
что люди скажут?»
А она сказала:
«Всё это не важно.
Что скажешь ты?
Что говорит тебе сердце?»
Чез и Роджер, вы сошлись вместе
согласно дивному плану Господнему...
И при всей прогрессивности Роджера,
он не знал, как это примет его семья.
Он говорил:
«Знаешь, возможно, дяде Биллу...
или тёте Мэри не понравится,
что ты не католичка».
Я сказала: «Роджер, перестань,
если мы с тобой будем вместе,
надо говорить серьёзно.
Не католичка, или не белая?»
Он сказал:
«Ну да, наверное, это тоже».
Но со временем
его семья приняла меня
с распростёртыми объятиями.
Он всё жизнь искал свою любовь.
Он нашёл романтическую
любовь с Чез.
Эй, щас я буду бить...
И он любил эту семью –
её детей и внуков.
Эй, не надо на меня
слюни пускать.
О, он там сразу стал своим.
Подошёл идеально.
Дедушка Роджер.
Дедушка Роджер.
Ой, я забыл, что хотел сказать.
В её семье не было чужих.
Привет, ковбой!
Я люблю и я любим.
Хорошо, попробуй попасть в колышек.
И я, как член другой расы,
безусловно, был тепло принят.
Самое больше удовольствие
приносили ежегодные путешествия,
в которые мы отправлялись с внуками
Рэйвен, Эмилем и Тэйлором
и их родителями Соней и Марком.
Мы побывали в Будапеште и Праге,
Вене, на Гавайских островах,
в Лос-Анджелесе,
Лондоне, Париже, Стокгольме
и дважды в Венеции.
Что скажешь о поездке?
Мы отлично проводим время,
а теперь мы пойдём
на прогулку в сад –
это славная традиция
всех наших отпусков
на природе.
Эмиль объявил, что для него
нет такого понятия как
«вставать слишком рано».
И каждое утро мы вдвоём
встречались в фойе гостиницы
и вместе ходили на долгие прогулки.
А вон там цветы.
Одним утром в Будапеште он
попросил меня cфотографировать
двух людей, которые шли перед
нами и держались за руки.
«Зачем?»
«Потому что они кажутся счастливыми».
Эти мгновения кажутся ещё ценнее
сейчас, когда они в прошлом.
Теперь я хожу с трудом.
Отлично, Роджер.
Прекрасно.
Ещё один шаг.
Маленький вопрос.
Сегодня красивое снежное утро... А есть у тебя в Чикаго любимые места?
В годы до моих бед
я повсюду ходил пешком,
стремясь набрать 10 000 шагов
на шагомере.
Колдуэллский пруд с лилиями
отличался особой безмятежностью.
Обычно я там был один.
Я выбрал его в качестве
идеального места для съёмок
небольшого фильма с участием
моего друга Билла Нэка,
декламирующего последнюю
страницу «Великого Гэтсби».
Он делал это при мне
неоднократно и каждый год
с 1960-х, с нашей первой встречи.
«Шелест его деревьев, тех,
что потом исчезли,
уступив место дому Гэтсби,
был некогда музыкой
последней и величайшей
человеческой мечты...»*
 * Здесь и далее – отрывки в переводе Е.Д. Калашниковой
При каждой встрече с Биллом
я прошу его прочитать наизусть
последние слова «Гэтсби»,
и каждый раз он это делает.
«...невольно поддавшись
красоте зрелища,
которого он не понимал
и не искал, –
ведь история в последний раз
поставила его лицом к лицу
с чем-то соизмеримым заложенной
в нём способности к восхищению...»
Мы оба осознаём, как уходит время,
как оно течёт, проскальзывая
сквозь наши пальцы,
словно длинный шёлковый шарф.
Думаю, для Роджера этот был самый
любимый литературный отрывок на свете.
Он об Американской мечте.
Ты можешь стать кем угодно.
Знаете, Роджер прошёл путь от
провинциального паренька из Урбаны
до национальной знаменитости.
Его отец был электриком,
а мать – домохозяйкой.
Как мне кажется, «Великий Гэтсби»
Для Роджера – также книга о смерти.
Мысли о смерти не давали ему покоя.
Его отец умер довольно молодым.
Я знаю, он в нём души не чаял.
Вопрос седьмой:
Учитывая твоё нынешнее изнурительное лечение, стали ли воспоминания о смерти отца давить на тебя сильнее?
Между нами есть
неминуемая параллель.
У нас обоих обнаружили рак.
Возможно, моя болезнь зародилась
после радиационного лечения
инфекции уха в детстве.
Родители пошли на это,
потому что любили меня.
В моём случае
недавно открытые опухоли
на позвоночнике начали
давать метастазы.
Врач сказал, что именно эти опухоли
привели к перелому бедра.
Роджер сообщил мне,
что разглашение новости
о возвращении рака
может обозлить Чез.
Будет большим упущением не показать в фильме всей картины происходящего.
В ином случае я не хотел бы быть к нему причастным.
Это не только твой фильм.
Пока, Р.
Мы пока не знаем.
Подробно мы это не обсуждали.
Это настолько новый поворот,
что мы не знаем, что дальше,
и мне неприятно об этом говорить.
Будем просто жить день за днём,
как и всегда.
А что говорят врачи?
От 6 до 16 месяцев.
Вполне вероятно, я умру до того,
как фильм будет готов.
Посмотрим.
Облучение может сработать так хорошо,
что он проживёт гораздо дольше.
Так что начнём лучевую терапию
и будем надеяться на лучшее.
Всё-таки сейчас 2013-й,
а в 2006-м, бывало, нам говорили,
что он не доживёт и до
следующего дня, так что...
Я не боюсь смерти.
Все умирают.
Я представляю оставшиеся дни
как деньги на счету в банке.
Когда они закончатся,
меня заберут за неуплату.
Когда боль станет невыносимой,
я буду уже не таким весёлым.
В старших классах учитель
английского спросил меня:
«Иберт, почему ты всегда
пишешь о смерти?»
Думаю, ноги растут из
католической начальной школы,
где так много внимания уделяется
смертным грехам и смерти.
Мне это казалось захватывающим.
Я был бы в ярости,
если бы упустил всё это
из-за несчастного случая,
или внезапной смерти.
Это третье действие истории,
и это непередаваемое ощущение.
Вот видите, маленький Иберт
всегда был мрачным парнем.
Просто об этом мало кто знает.
Может, потому он и весёлый такой,
наверное, просто уже смирился.
История становится интереснее.
«Гэтсби верил в зелёный огонёк,
свет неимоверного будущего счастья,
которое отодвигается с каждым годом.
Пусть оно ускользнуло
сегодня, не беда...
Завтра мы побежим ещё быстрее,
ещё дальше станем протягивать руки,
и в одно прекрасное утро...
Так мы и пытаемся плыть вперёд,
борясь с течением.
А оно всё сносит и сносит наши
судёнышки обратно в прошлое».
30 апреля 1998 года
Джина пригласили бросить
первый мяч сезона
на матче «Уайт Сокс».
У него уже пару недель
болела голова.
8 мая ему поставили диагноз:
неизлечимый рак мозга.
Ну и, практически...
с таким дольше года не живут.
Но 30 апреля он метнул мяч
чертовски хорошо.
Он не хотел, чтобы
люди в компании Диснея
знали, как он болен.
Он боялся, что как только они
услышат «опухоль мозга»,
они сразу найдут ему замену,
и на этом всё кончится.
Наши матери были в курсе,
а ещё родные Джина
и обе мои сестры.
Больше никто.
А Роджер не знал.
И это сильно его ранило.
Думаю, дело не в том,
что он не доверял Роджеру.
Но когда случается подобное,
ты принимаешь это на свой счёт,
как же ещё к этому относится.
Хотя Роджер был на пару
лет старше Джина,
он воспринимал его как старшего
брата, о котором всегда мечтал.
И как я сочувствовала Роджеру...
Ведь ему не удалось
попрощаться с братом.
Джин не хотел быть жертвой
в чужих глазах.
И, что ещё важнее, не хотел
видеть, как то, что он умирает,
отражается на его детях.
Дети тогда отмечали
много разных событий,
и год выдался счастливым,
им не пришлось смотреть на часы,
что тоже могло произойти.
Он хотел лишь продолжать
как ни в чём не бывало.
Проводить время с семьёй
и ходить на работу.
Наш следующий фильм –
«Вместе с Дидлами».
И ох, как же он раздражает.
Настолько раздражает,
что до конца жизни
у меня может выработаться
физическая реакция на слово...
Ну, на то, что в названии фильма.
– Дидлы?
– Ох, Роджер, не надо.
Ближе к концу я сказала:
«Надо к нему съездить».
Мы собирались навестить
его в понедельник,
но его не стало в субботу.
Этой дружбой он дорожил,
и ему было безумно больно.
В этом году в день рождения Джина
Роджер каждый час выкладывал
в «Твиттере» ссылки
на всевозможные воспоминания о нём.
Я была очень тронута и написала
ему письмо благодарности,
и он прислал мне такой ответ:
«Дорогая Марлен, я больной и старый
и всё чаще снова думаю о Джине.
Моё дурацкое самомнение, а может,
и его тоже, затуманило истину:
в жизни я не встречал человека
умнее и веселее.
Мы грызлись как кошка с собакой.
Но бывали минуты, которым
я часто не придавал значения –
вроде нашего долгого ужина
однажды в Бостоне, –
когда более родственной души
я и представить себе не мог».
Думаю, их отношения развивались.
Они стали друг друга уважать.
И я верю, что они
друг друга любили.
После похорон Джина
Роджер поклялся,
что никогда не будет держать
в тайне свои проблемы со здоровьем.
Он сказал: «Если со мной
случится нечто подобное,
я не хочу это скрывать,
особенно от людей,
которые нам важны».
Я приезжаю на эту конференцию
уже 35 лет,
и сегодня утром я признался,
что болен.
Примерно два с половиной
или три года назад
я обнаружил комок под подбородком
и пошёл к врачу.
Оказалось, что он появился
в связи с раком щитовидной железы.
Он пробыл в больнице
дня два, не больше,
и был готов выписаться.
Он вернулся на шоу.
Роджер тот ещё оптимист.
Ему казалось, что на этом
всё закончится.
Мы не знали, что это только начало.
Спустя пару лет я проходил
очередное обследование
на наличие новых проблем.
Новости оказались плохими.
Рак обнаружили в правой части
нижней челюстной кости.
Ему снова делали операцию.
Мы собирались домой.
Мы собрали вещи и были готовы
уезжать, прямо как сегодня.
Мы с Чез выбрали
песню Леонарда Коэна,
которая нам очень нравится -
«I'm Your Man».
Она длинная, но я хотел
ещё разок её послушать.
И пока она звучала,
у меня внезапно произошло
кровоизлияние в артерии.
Врачи мигом доставили
меня в операционную.
Она просто взяла и лопнула.
Из его шеи хлестала кровь.
Вокруг были пятнадцать врачей.
Они хватали полотенца, прижимали,
чтобы остановить кровотечение...
Если бы он не включил эту песню,
мы бы уже покинули больницу.
Будь эта песня чуть короче,
я бы ушёл и был бы уже мёртв.
До свидания.
«Вероятный. Выполнимый».
Нам сказали, что следующая
операция не опасна для жизни.
Идеальным финалом было бы
восстановление способности
нормально разговаривать,
есть и пить, но я согласен и на то,
чтобы пить кофе
и молочные коктейли.
Операций было много,
и он планировал вернуться
назад в эфир.
Это серьёзная операция.
Так точно.
Оно того стоит?
Извините.
Он храбрится, а я – нет.
Надеюсь, она пройдёт успешно
и всё будет хорошо.
В первые несколько дней
он смотрел в зеркало...
и был доволен тем, что видел.
Но как и при всех
остальных операциях,
туда попала инфекция,
и всё пришлось начинать с нуля.
Это истощило его ещё сильнее,
и он просто решил,
что хватит с него операций.
Больше не надо.
Роджер не из тех,
кто оглядывается и говорит:
«Ох, вот надо было...»
Но как-то раз он написал
записку со словами:
«Убей меня».
Серьёзно, у меня она осталась.
«Убей меня».
А я сказала: «Нет. Нет».
Сказала, что это не вариант.
Хотите дойти дотуда или хотите, чтобы?..
Хорошо.
Знаете, вот там неровно,
там будет трудно...
Хорошо, кто поможет ему встать
и подняться по ступенькам?
Он хочет написать указания.
Дать тебе ходунки?
Да или нет? Ходунки принести? Нет.
Хорошо, тогда давайте...
Да, но нам надо встать
и идти дальше.
Меня спрашивают:
«Разве ты не устаёшь?»
Ты должен нам доверять.
Ты должен верить,
что мы знаем, что делаем.
Да, иногда я устаю.
«Подвиньте кресло, чтобы
оно стояло лицом к ступенькам».
Нет, мы не будем это делать,
здесь лишь пара шагов.
Ты можешь встать
и подняться наверх.
Ты каждый день тренировался.
Ты сможешь.
Но я никогда не уставала настолько,
чтобы желать всё бросить.
Ну давай, дядя Роджер.
Нет, он не хочет.
Давай я сама.
Я сейчас заберу кресло,
чтобы оно не мешало.
В мире много людей,
которые ухаживают
за больными и инвалидами.
Мы все переживаем
полную гамму эмоций.
Два, три, подъём...
Хорошо, теперь держитесь.
Знаете, пройден долгий путь.
И он был трудным.
Трудно было всегда,
но сейчас ещё тяжелее.
Он называет её «мой ангел».
И он не шутит.
Я тебе купила венок
на день Святого Валентина.
Эта женщина никогда
не переставала любить.
Хочешь пойти наверх?
Она всегда была рядом
и верила, что я справлюсь.
И её любовь – это ветер,
выталкивающий меня из могилы.
И я ему сказала:
«Если ты пообещаешь
отдавать себя всего,
я обещаю тебе, что постараюсь
сделать твою жизнь
как можно интереснее...
Чтобы каждый день
ты ждал с нетерпением».
Каково вернуться
в собственное кресло?
Хорошо.
Сегодня важный день.
Вернуться домой спустя два
месяца очень трудно.
Это и радость,
и большой стресс.
«Особенно для тебя».
Ты что... умничать тут вздумал?
Поострить захотелось?
В латиноамериканском сообществе
есть поговорка:
«Сделай своё сердце лицом».
А сейчас... Ну ладно.
И я вижу, что сердце Роджера –
есть его лицо.
У него это выражено отчётливее,
чем у всех моих знакомых.
Всё видно по той фотографии
с обложки Esquire.
Это я. Так?
И я хочу, чтобы вы знали,
кто я и что я переживаю.
У меня могут найтись поводы
впасть в прострацию.
Но я не унываю.
Моя жизнь снова кажется полной.
Вот полноэкранный вид.
И по мере уменьшения окна
вплоть до размеров iPhone
сайт будет перестраиваться.
А теперь посмотрите на это...
Всё моё внимание – на новом сайте,
который станет домом
для трудов моей жизни
и будет существовать
самостоятельно.
«Джош, я о таком и мечтать не мог».
Что ж, я рад.
Я рад, что вы довольны.
ДЖОШ ГОЛДЕН, дизайнер веб-сайта Иберта:
Роджер был на шаг впереди остальных, 
он оказался в числе первых,
кто освоил социальные СМИ.
У него почти 80 тысяч
подписчиков в «Твиттере»
и 100 тысяч в «Фэйсбуке».
«Хорошие ссылки на IMDB
и Википедию».
Если посмотреть,
у кого ещё наберётся
850 тысяч подписчиков в «Твиттере»,
то там всякие Кардашяны.
Кроме виджета для поиска...
Сейчас ведутся споры
на тему интернета.
Кто-то говорит, что кинокритика
близка к кончине,
искусство кино вот-вот вымрет.
Роджер же смотрит на всё
гораздо положительнее.
Это возрождение.
Возрождение любви к кино
и кинокритики.
Внешние корреспонденты,
к которым он обращается –
например, в своём блоге, –
дают выход множеству
новых точек зрения.
Основу страстной фанатской культуры,
культуры киношных «гиков»
в интернете, когда люди ну очень
эмоционально ко всему относятся,
помогло заложить шоу Сискела и Иберта.
Это следствие того, как Роджер
понимал кинокритику,
а именно – способ ведения беседы.
Это публичная площадка.
Так ваши фанаты получат доступ
к базе данных ваших рецензий
с 1967 года,
которых ранее в электронном
формате не было.
Когда я пишу, я остаюсь
тем же человеком, что и раньше.
В апреле 2008 года я опубликовал
первую запись в своём блоге –
так началась моя текущая и,
возможно, последняя стадия жизни.
Мой блог стал моим голосом,
моей отдушиной,
моей социальной средой,
и об этом я не мог даже мечтать.
Здесь я делился своими сожалениями,
желаниями и воспоминаниями.
Многие заводят блог ради интереса.
У меня же была острая необходимость.
Расизм укоренился
в повседневной жизни.
Это был не прямолинейный
расизм юга,
а скорее повсеместный фон,
с которым мы жили.
Мы были здесь...
Я ни разу в жизни
не держал в руках пистолет.
Есть теория о том, что владение
оружием повышает нашу безопасность.
Но почему-то у нас
это не получается.
Число жертв растёт.
Он взял всю энергию, которую
вкладывал в телевидение,
и направил в блог,
в интернет, в рецензии на фильмы,
и он писал лучше, чем раньше.
Благослови этих мальчиков.
«Древо жизни» – картина с высокими амбициями и глубоким смирением.
Я не помню, когда фильму
удавалось так глубоко затронуть
мои личные переживания.
Так ты взрослеешь.
И вся жизнь протекает
в коротком мгновении,
окружённом мирами невообразимого
времени и пространства.
Сейчас мы видим в нём того
эрудированного гения,
которого всегда видели те,
кто лично знал Роджера.
Его голос не слышен,
но говорит он теперь
намного больше.
За последние 25 лет
я, наверное, посмотрел
10 тысяч фильмов и отрецензировал
6 тысяч из них.
– Она их туда бросила.
– Я понимаю, но почему?
Надеюсь, большинство я забыл.
Но я помню те,
которые стоит помнить.
И все они в моей голове
на одной полке.
Посмотрите на фильм, который
любит множество людей...
Спичку мне, Сидни.
и вы найдёте нечто глубокое...
каким бы дурацким фильм ни казался.
Пой!
А вот по чему я скучаю,
так это по чуду.
Открой двери грузового отсека, Хэл.
Люди моего возраста помнят,
как заходили во дворец кино...
Извини, Дэйв.
где потолок был таким высоким...
Боюсь, я не могу это сделать.
а балконы скрывались далеко в тени.
Мы помним одновременный смех
тысячи человек
и экраны, размером с рекламный щит,
благодаря чему каждое
место в зале было хорошим.
«Я потеряла это в кино», –
говорила Полин Кейл,
и мы все понимали,
что она имеет в виду.
Чарльз Фостер Кейн.
Спустя всего два дня
после возвращения домой
Роджера снова увезли
в больницу с пневмонией.
Чез считала, что это малое,
хоть и неприятное, препятствие,
поэтому мы с Роджером возобновили
интервью по электронной почте
и планировали продолжить съёмки,
как только он вернётся домой.
Роджер был полон энергии
и отвечал на вопросы
по различным темам.
Есть ли в городе места, которые
для тебя имеют особое значение?
Мои любимые места –
магазины подержанных книг.
Меня из них не выгнать.
Я люблю «пластмассовые» кафе.
Эти стандартные заведения
со стандартными меню
и завтраком, который
готовят 24 часа в сутки.
Всё, что связано
с Клубом выпускников.
Я спросил его об одной из его
самых скандальных рецензий,
на «Синий бархат», и его
моральном возмущении
в адрес режиссёра Дэйвида Линча.
Но в этом фильме он просит
актрису Изабеллу Росселлини
раздеваться и унижаться на экране...
Кажется, я и правда родился
с привитыми нравственными нормами,
и когда они нарушаются, я спрашиваю
себя, оправдано ли это.
Отчётливо видно, что Росселлини в кадре
неловко, и оттого неприятно и мне.
Драма подносит к жизни зеркало,
но она не обязана её повторять.
Врачи не позволили снимать
Роджера в клинике реабилитации.
Роджер,
Ты думаешь над ответом на последний вопрос?
Или тебе просто нечего сказать?
Затем внезапно число писем
от него значительно сократилось.
Сегодня у меня плохой день.
Я пытаюсь понять, какие вопросы
будут для тебя наиболее интересны.
Я знаю, сил у тебя немного... Поможешь отобрать наиболее важные вопросы?
1. Определение критики.
2. Будущее кино и культуры кино.
3. Прения с Корлиссом в журнале Film Comment.
4. Твоё нынешнее состояние – можешь ли ты продолжать работать?
А разве в книге нет ничего такого?
Я угасаю...
Опасаясь худшего, я позвонил Чез.
Она расплакалась.
...руки распухли, и я не могу писать.
Похоже, Роджер решил сдаться.
Почему ты назвал свою книгу «Сама жизнь»?
не могу.
Пока, Р.
Он сказал, что у него появилось
чувство, будто он попал в ловушку.
Он сказал: «В этот раз
я не хочу бороться.
Я не хочу...
Не хочу бороться с раком.
Я готов уйти.
Я прожил прекрасную жизнь,
а смерть – это часть жизни.
И я готов уйти,
а ты должна меня отпустить,
должна меня отпустить».
Он подписал отказ от того,
чтобы его реанимировали.
Он его подписал...
когда я отлучилась.
Обычно такие решения
мы принимаем вместе.
Но мне кажется, он знал...
что я бы с таким решением
не согласилась.
Поэтому...
когда мы поняли, что он уходит,
я хотела, чтобы они
использовали дефибриллятор.
А они отказались.
И я была близка к тому,
чтобы взять его в руки
и сделать всё самой...
Я могла бы закричать,
наделать шума,
заставить их это сделать.
Но что-то меня одолело.
Роджер называет это «ветром покоя».
Он меня окружил,
и я поняла, что пора смириться.
Смириться с тем, что он уходит.
Поэтому...
я включила в палате
музыку Дэйва Брубека.
И попросила всех остановиться.
Я сидела рядом с его кроватью,
держа его за левую руку,
а другие взяли за руку меня,
и мы все собрались в круг,
держась за руки.
Пока врач...
не сказал, что должен объявить...
время смерти – 13:40.
Я никогда ещё не видела
чего-либо настолько красивого
и умиротворённого.
В палате стало так спокойно.
Вокруг...
чувствовалось расслабление.
Он выглядел молодо, счастливо,
и его тёплые руки...
«Отпуск с присутствием»
Последняя запись в блоге, которую Роджер опубликовал за день до смерти.
Что же такое «отпуск с присутствием»?
Это означает, что я не ухожу.
46 лет назад я стал кинокритиком
для газеты «Чикаго Сан-Таймс».
Как бы вы ни узнали обо мне,
я рад, что это случилось,
и благодарю вас за то,
что вы – лучшие читатели,
какие только могут быть
у любого критика.
Его сердце было достаточно большим,
чтобы принять и полюбить всех.
И я должна...
Ему нравилась эта шляпа,
потому я её сегодня и надела.
Я считала, что, пока жив Роджер,
жива и частичка Джина.
Он был первым моим знакомым,
который на самом деле вышел
из телевизора.
В Чикаго уже умирали знаменитости.
Умирали знаменитые писатели.
Но, по-моему, истории о Роджере
всегда отличались
неподдельной любовью.
Подумайте: тысячи людей
приехали проститься с ним
и ещё тысячи отдали
дань уважения в интернете,
и это ещё не конец.
Посвящение на «Конференции по международным делам», 2013.
Я люблю ходить
по Голливудскому бульвару,
потому что знаю,
что там есть его звезда.
Я смотрю прямо,
не смотрю вниз на звезду.
Я знаю, что она там есть.
Я смотрю прямо на горизонт,
в будущее.
Поэтому в этот день размышлений
я хочу сказать спасибо за то, что вы
отправились в это путешествие со мной.
До встречи в кино.
Создатели от всего сердца благодарят Роджера и Чез за то, что этот фильм увидел свет.

////////////////////////////