«Стена» (нем. Die Wand) — австрийско-немецкий фильм 2012 года, драма
с элементами фантастики, современная робинзонада. Режиссёр фильма —
Юлиан Пёльслер. Сценарий фильма создан на основе одноимённого романа
австрийской писательницы Марлен Хаусхофер. В главной роли — немецкая
актриса Мартина Гедек.
Все фразы и цитаты
Сегодня, 5 ноября, я начинаю
свои записки.
В них я опишу всё, что случилось со мной,
так точно, как только смогу.
Хотя я не уверена, что сегодня
действительно 5 ноября.
Некоторые дни прошедшей зимы
попросту выпали у меня из памяти.
Я даже не могу вспомнить,
какой сегодня день недели.
Но, думаю, это не так уж важно.
Мои записки будут отрывочными.
Ведь я никогда не предполагала,
что мне придётся их писать,
и, боюсь, многое из пережитого сохранилось в моей
памяти немного другим, чем было на самом деле.
Но это, вероятно, недостаток любых записок.
Я пишу не потому, что мне доставляет
удовольствие писать.
Просто случилось так, что я должна писать,
если не хочу лишиться рассудка.
Здесь нет никого, кто мог бы
подумать и позаботиться обо мне.
Я совсем одна, и должна попытаться
как-то пережить эти длинные и тёмные
зимние месяцы.
Я решила начать писать,
чтобы не глядеть в темноту и не бояться.
Потому что я боюсь. Страх подступает
ко мне со всех сторон,
и я не собираюсь ждать, когда
он настигнет меня и погубит.
Я буду писать, пока совсем не стемнеет.
И пусть это новое, ещё не знакомое
мне занятие опустошит моё сознание,
сделает меня уставшей и сонной.
Я не боюсь утра. Только вторую
половину дня, долгую и сумрачную.
Я пишу на обратной стороне
листов из старого календаря
и на пожелтевших фирменных бланках.
Бланки остались от Хуго Рюттлингера, страстного
коллекционера и ипохондрика.
Собственно, с Хуго всё и началось.
Если бы не он, скорее всего
меня бы здесь сегодня не было.
И, вероятнее всего, меня
вообще бы не было в живых.
Около трёх часов дня мы наконец
добрались до охотничьего домика.
Когда Хуго, немного перекусив,
уже начинал дремать,
Луиза предложила ему сходить
с ней вниз в деревню.
Ну, пошли!
Мы ненадолго. Завтра рано
утром отправимся на охоту.
Если захотите к нам присоединиться,
ключи я оставил в машине.
- Идём же!
- Да.
А где же Люкс?
Люкс?
Пусть собака остаётся здесь!
Глупый пёс, никогда не слушается.
Люкс? Люкс, идём!
К ноге!
Ну же, Люкс!
- Рядом Люкс!
- Не будь такой строгой.
Люкс, если не хочешь идти,
оставайся здесь. Иди назад!
Иди! Иди!
В девять часов я решила лечь спать.
Я заперла входную дверь и взяла ключ
с собой в комнату.
Что, Люкс? Что случилось?
Они оба должно быть остались ночевать в деревне.
Меня это очень удивило.
Хуго терпеть не мог короткие
гостиничные кровати.
И он никогда бы себе не позволил,
оставить меня в этом домике ночью одну.
Поэтому я отправилась вместе
с Люксом в деревню.
Я не могла найти объяснения произошедшему.
Я даже не заметила, насколько
вокруг сыро и холодно,
потому что все мои мысли были заняты
тем, что же случилось с Рюттлингерами.
Может у Хуго был сердечный приступ.
А его жалобы, как это часто бывает с ипохондриками,
не воспринимались нами всерьёз.
Я ускорила шаг, послав Люкса вперёд.
Я совершенно забыла о своих горных ботинках
и чувствовала все острые камни,
попадавшиеся мне под ноги.
Люкс! Люкс?
Люкс? Люкс, что такое?
Что с тобой?
Тебе больно?
Ты язык себе прикусил?
Люкс, идём!
Пошли!
Люкс, ну что с тобой?
Пошли!
Потом я услышала громкий стук, начала
оглядываться и наконец поняла,
что это стучит сердце, гулко
отдаваясь у меня в ушах.
Моё сердце почувствовало страх
раньше, чем я сама.
В нерешительности, я попробовала ещё раз.
И рука снова наткнулась
на невидимое стекло.
Внезапно я поняла, что именно мучало меня
подсознательно всё это время.
Дорога была совершенно пустой.
Кто-нибудь уже давно должен
был поднять тревогу.
Было бы вполне естественным,
если б жители деревни с любопытством
толпились у невидимой преграды.
И даже если никто из них ещё
не обнаружил её,
Хуго и Луиза точно должны были
наткнуться на эту стену.
Всё это казалось мне даже более
загадочным, нежели сама стена.
Сделав ещё три попытки, я окончательно
убедилась в том, что прямо передо мной
действительно находится нечто невидимое,
гладкое и прохладное на ощупь,
нечто мешающее мне пройти дальше.
Мелькнула мысль о галлюцинации,
но я понимала, что дело совсем не в этом.
Хотя мне было бы легче смириться
с небольшим помешательством,
чем с существованием этого жуткого
невидимого препятствия.
За ближайшим изгибом дороги,
был небольшой домик, скорее
даже хижина.
Наконец я увидела эту хижину,
стоящую неподвижно в лучах солнечного света.
Такая безмятежная, хорошо знакомая картина.
Простите!
Простите, я...
Пойдём, Люкс. Пойдём!
Мы попали в какую-то ужасную ловушку,
Люкс и я,
и тогда мы ещё не понимали,
насколько она ужасна.
Но мы не были совсем одиноки,
всё таки нас было двое.
Этого не могло быть наяву,
так попросту не бывает.
А если и бывает, то не в маленькой
горной деревушке,
не в Верхней Австрии и не в Европе.
Я знаю как смешно звучат такие
умозаключения,
но в тот момент я думала именно так
и не могу теперь умолчать об этом.
Я проснулась в шесть часов,
когда начали петь птицы.
И хотя я ещё почти не двигалась,
Люкс уже знал, что я не сплю,
и подошёл к постели, чтобы
поприветствовать меня.
Внезапно мне показалось совершенно невозможным
пережить этот прекрасный майский день.
И одновременно я точно знала,
что должна сделать это
и что никаких путей к отступлению
у меня не будет.
Я просто должна успокоиться
и попытаться выстоять.
Это был не первый день моей жизни,
который надо было просто пережить.
Чем меньше я буду сопротивляться,
тем легче смогу это вынести.
Не помню, чем я занималась в то утро.
Возможно эти первые часы были столь
невыносимы, что я предпочла забыть о них.
Может это было что-то вроде пребывания
под наркозом. Я не помню.
Пришла в себя я только около
двух часов дня,
когда мы с Люксом шли вдоль ущелья.
В этот раз я подготовилась лучше
и взяла собой бинокль Хуго.
Если тот мужчина у колодца был мёртв,
а в этом я не сомневалась,
то и все люди в долине были мертвы,
да и не только люди,
а вообще всё живое.
И если это была смерть,
то была она быстрой и лёгкой,
будто кто-то сотворил это любя.
Возможно, разумнее было бы отправиться
вместе с Хуго и Луизой в деревню.
Люкс!
Что происходит? Люкс?
Ко мне, Люкс!
Люкс!
Иди сюда.
Ну, давай.
Вскоре мне стало понятно,
что корова была не только моим
спасением, но и большой обузой.
Это животное необходимо кормить и доить,
оно требует постоянного внимания.
Я стала одновременно и хозяйкой
и заложницей этой коровы.
Конечно, я думала о ней.
Было бы невероятной удачей,
если бы она принесла телёнка.
Но на это трудно было рассчитывать.
Я могла лишь надеяться, что она будет
давать молоко как можно дольше.
Я все ещё рассматривала своё
заточение здесь как временное
или по крайней мере пыталась так думать.
Свою корову я назвала Беллой.
Хотя на самом деле, никакое
имя ей было ненужно.
Она же была единственной коровой
в этом лесу.
А возможно и единственной коровой
в стране.
До завтра, Белла.
Десять дней прошло, не изменив в моей
ситуации ровным счётом ничего.
Десять дней я пыталась занимать себя работой,
а стена всё также пребывала на своём месте,
и никто не пришёл чтобы вызволить меня отсюда.
У меня не осталось другого выбора, кроме
как посмотреть в лицо реальности.
Я могла бы покончить с собой или попробовать
сделать подкоп под Стеной,
что наверное было бы всего лишь более
утомительной версией самоубийства.
И конечно я всегда могла просто
остаться здесь и попытаться выжить.
Я была уже не так молода, чтобы
всерьёз думать о самоубийстве.
К тому же мысли о Люксе и Белле
останавливали меня.
У меня был запас продуктов на всё
лето, спасибо состоятельному Хуго,
крыша над головой, поленница дров и корова.
Я должна была ежедневно проверять
все часы в доме
и отмечать каждый прожитый день в календаре.
Тогда это казалось мне очень важным.
Я как могла цеплялась за остатки
былого человеческого порядка.
Не знаю, зачем я делала это.
Какая-то непреодолимая внутренняя
потребность двигала мной.
Наверное я боялась, что в противном
случае
я постепенно потеряю человеческий облик
и скоро превращусь в грязное вонючее существо,
ползающее и издающее непонятные звуки.
Не то чтобы я боялась превратиться в животное.
Это было бы не так уж и плохо.
Вот только человек не может стать животным,
человек сразу падает в бесконечную пропасть,
становясь чем-то намного хуже зверя.
И я не хотела, чтобы такое случилось со мной.
В последнее время именно этого я боюсь
больше всего.
И именно этот страх заставил меня
начать эти записи.
30 мая весь день шёл тёплый плодородный
дождь,
и, чтобы не вымокнуть до нитки, я вынуждена
была целый день просидеть дома.
Тем же вечером в моём доме появилась кошка.
Нас стало четверо.
Корова, кошка, Люкс и я.
Люкс стал самым близким мне существом.
Он был не просто моей собакой,
он стал моим другом.
Моим единственным другом в мире
полном тоски и одиночества.
Хорошо, хорошо, Люкс.
Из-за Беллы я не могла надолго покидать дом,
но всё же решила получше изучить
местность вокруг.
Я вспомнила о тропе, ведущей к другому
охотничьему домику,
а от него вниз, в противоположную долину.
Вот куда мне хотелось попасть.
Люкс! Рядом!
Подожди, Люкс!
Постепенно я обошла все окрестности,
до которых смогла добраться
не покидая дом дольше, чем на пару дней.
Я смогла добраться до высокогорного пастбища,
и осмотреть оттуда окружающую местность,
но выше в горы идти не отважилась.
Конечно меня бы уже давно нашли,
если б там не было Стены.
Да, я должна была предположить,
что в конце концов меня найдут.
И можно просто тихо сидеть дома и ждать.
Но я ощущала постоянную потребность,
что-то предпринять против окружающей
меня неопределенности.
Около часа дня я решила немного
отдохнуть.
Лес казался особенно таинственным
в лучах полуденного солнца,
и сладкие ароматы тёплых трав
обволакивали меня.
Тишина была более глубокой,
чем в ясные лунные ночи,
лес как будто тихо дремал под жёлтым
солнцем.
Какая-то хищная птица медленно
кружилась высоко в небе.
Люкс спал рядом, подёргивая во сне ушами,
и великая тишина опустилась надо мной,
накрыла меня своим исполинским колоколом.
Мне захотелось остаться здесь насовсем,
среди этого тепла и света,
с лежащей у ног собакой и парящей
в небе птицей.
С большим сожалением я вынуждена
была отправиться дальше,
постепенно превращаясь по дороге
в то единственное существо,
которому здесь не было места,
в человека с путаницей в голове, ломающего
неуклюжими ботинками сухие ветки,
способного пролить чужую кровь.
Кажется, я так и не отметила в календаре,
когда впервые убила оленя.
Теперь я вспоминаю, что мне было
просто противно писать об этом.
Достаточно было того, что пришлось
сделать это.
Котёнка я назвала Жемчужиной, потому что
он был яркого светло-розового цвета.
Прошло несколько недель и я поняла, что Жемчужина,
этот маленький уродливый комочек,
превращается в настоящую красавицу.
Жемчужина была маленьким чудом,
и сразу стало понятно, что это место
не для неё.
Пушистая белая кошка была просто
обречена в этом лесу.
У неё не было ни малейшего шанса.
Может быть именно поэтому я так полюбила её.
Воспоминания о том первом лете
связаны у меня в первую очередь с моими
животными, а не с моим собственным положением.
Произошедшая катастрофа лишила меня
многих моих прежних обязанностей,
но взамен дала новые.
Когда я наконец осознала своё положение,
в нём уже ничего нельзя было изменить.
Не думаю, что моё поведение — следствие
моей слабости или сентиментальности.
Я просто следовала некоему врождённому
инстинкту,
сопротивляться которому означало бы
просто уничтожить себя.
Не вижу ничего постыдного или бесчестного,
в том, чтобы, как любое живое существо,
нести своё бремя,
и в конце концов, как всякое живое
существо, умереть.
Я даже не знаю, что такое честь.
Родиться на свет и умереть — не много чести.
Таковы свойства всего живого, вот и всё.
20 июля я начала заготавливать сено.
Три недели ушло на то, чтобы скосить весь луг.
И дело тут не только в дождливой погоде,
но, прежде всего, в моей неумелости
и физической слабости.
Я перенесла тяжёлый приступ депрессии,
впервые ясно осознав, что именно произошло.
Не представляю, что бы было со мной,
если бы не ответственность за животных,
заставлявшая меня делать хотя бы
самое необходимое.
С большой неохотой я вспоминаю это время.
Прошло не меньше двух недель, прежде
чем я смогла снова взять себя в руки
и продолжить жить дальше.
Осень всегда была моим любимым
временем года,
даже не смотря на то, что физически
я чувствовала себя не очень хорошо.
Днём я быстро уставала.
А ночью часами ворочалась в тяжёлой
полудрёме
мучимая навязчивыми путаными снами.
Даже в лесу эта «осенняя болезнь»
не отпускала меня.
Хоть и была она не особенно сильной.
Или мне просто некогда было
обращать на неё особое внимание.
Неунывающий Люкс был особенно
жизнерадостным,
однако посторонний глаз вряд ли
заметил бы разницу.
Он ведь не унывал почти никогда.
Я никогда не видела его в дурном
расположении духа дольше трёх минут кряду.
Он просто не мог противиться искушению
радоваться жизни.
А жизнь в лесу была для него сплошным
искушением.
Солнце, снег, ветер, дождь,
всё было причиной для восторга.
Рядом с Люксом невозможно было
долго грустить.
Даже как-то неловко, что житьё со мной
приносило ему столько счастья.
Возможно именно собаке человек обязан
своей манией величия.
Даже я иногда воображала, что во мне есть
что-то особенное,
наблюдая как Люкс, завидев меня, захлёбывается
от восторга.
Разумеется, ничего особенного во мне нет.
Просто Люкс, как все собаки, испытывал
потребность в человеке.
Ах ты мой Люкс. Да.
Хорошая собака.
Иногда теперь, когда я в одиночестве
иду по зимнему лесу,
я, как прежде, беседую с Люксом.
Сама не замечая этого,
пока что-нибудь не отвлекает меня
и я не замолкаю внезапно.
Поворачиваю голову и пытаюсь схватить
взглядом отблеск его каштановой шерсти.
Но на дороге никого, только голые кусты
и мокрые камни.
Не удивительно, что я до сих пор слышу за спиной
треск сухих веток под его лапами.
Где же еще скитаться маленькому призраку
собаки, как не по моим следам?
Это дружелюбное привидение,
я не боюсь его.
Люкс, веселая и красивая собака,
моя собака.
Наверное, шорох твоих шагов,
мерцание твоей шерсти —
это лишь плод моего воображения.
Пока я существую, ты будешь идти
по моему следу, голодный и тоскующий,
как голодна и тоскую я сама, идущая
по чьему-то незримому следу.
И нам обоим нашей дичи никогда
не догнать.
27 октября выпал первый снег.
Первое наступление зимы продлилось
всего несколько дней.
Потом задул фён и слизал весь молодой
снег со склонов горы.
Стало неприятно тепло,
и ветер днём и ночью сердито ворчал
за стенами маленького домика.
Я плохо спала, прислушиваясь
к трубному рёву оленей,
спустившихся с гор в брачный период.
Обе кошки ушли в тёплый, сырой лес.
Я никак не могла заснуть, беспокоясь
за Жемчужину.
Крики оленей звучали то печально,
то угрожающе, то почти отчаянно.
Оставалось лишь надеяться,
что фён скоро утихнет
и зима наконец сможет принести нам
спокойствие.
Фён на самом деле дул всего три дня,
но этого хватило, чтобы убить Жемчужину.
Я похоронила её,
и фён утих этой же ночью, будто
выполнив своё предназначение.
Я не забываю Жемчужину.
Её смерть была моей первой потерей
среди этого леса.
Однажды, должно быть в самую первую зиму,
я заметила лисицу у ручья.
Я могла бы убить её. Ружьё было со мной.
Но не стала стрелять.
Жемчужина погибла, поскольку в предках
у неё была домашняя ангорская кошка.
С самого начала она была уготована в жертву.
Должна ли быть за это наказана красивая,
полная жизни лисица?
С Жемчужиной жизнь обошлась несправедливо.
Но столь же несправедливой она была
и к её жертвам.
Так надо ли было включать в этот длинный
ряд и лису?
Единственное существо в лесу, способное поступить
справедливо или несправедливо, — это я.
И милосердной могу быть только я.
Иногда так хочется, чтобы бремя принятия
решения лежало на ком-нибудь другом.
Но я человек. И могу думать и поступать
только как человек.
Лишь смерть способна освободить меня.
Думая о зиме, всегда представляю эту лису
у засыпанного снегом ручья.
Одинокий взрослый зверь, следующий
предначертанному ему пути.
Мне кажется, что это видение имеет
особое значение для меня.
Что это — знак, указывающий на нечто
большее.
Но понять его смысл мне не дано.
Вот так.
Да, моя Белла.
Ты моя красавица.
Белла снова потолстела,
но я так и не смогла понять,
ожидает ли она телёнка.
После всего, что нам пришлось
пережить вместе,
Белла перестала быть просто моей коровой,
превратилась в мою бедную, терпеливую сестру, несущую
свою долю с большим достоинством, нежели я сама.
Ночью было слышно как на морозе трещат деревья.
Я всё время подкладывала дров, но зябла
под одеялом и никак не могла уснуть.
Иногда в печке стреляло полено,
и я чувствовала себя больной.
Я знаю, что это оттого, что всё время
приходится убивать.
Попыталась представить себе, что может
чувствовать тот, кому убийство в радость.
Ничего не получилось.
При одной лишь мысли об этом,
по рукам побежали мурашки,
а во рту пересохло от отвращения.
Вероятно, таким нужно родиться.
Мне удалось научиться проделывать это
по возможности быстро и сноровисто,
но привыкнуть к этому я не смогу никогда.
Долго лежала без сна в потрескивающей темноте
и думала о маленьком сердце,
которое в кладовке над моей головой
превращалось в кусок льда.
После сильных холодов в котловину проникла
волна тёплого сырого воздуха.
Белла стала беспокойной, и я заходила к ней
по десять раз на дню.
11 января у Беллы случилось небольшое кровотечение.
Это было после вечерней дойки,
и я решила на ночь остаться в хлеву.
Давай Белла! Тужься!
Тужься!
Давай, Белла, давай!
Так много всего произошло в то время.
Жемчужина погибла, маленький
бычок появился на свет.
Сильный мороз убил много косуль
и для хищников эта зима оказалась сытой.
Сама же я так много пережила,
что чувствовала безмерную усталось.
И, закрывая глаза, видела
снежные горы на горизонте
и белые снежинки, что опускались
мне на лицо,
в невероятной светлой тишине.
Не было ни мыслей, ни воспоминаний,
только большое тихое снежное сияние.
Я понимала, что для одинокого человека
такие мысли опасны,
но совершенно не было сил противиться им.
К счастью, Люкс не желал оставлять меня в покое.
По утрам он подбегал и будил меня,
тычась своим мокрым носом.
Вздыхая, я поднималась и возвращалась
к привычным делам.
Теперь нет больше Люкса, нет моего
друга и защитника.
И желание раствориться в белом покое,
где не будет боли,
порой крайне велико.
Я вынуждена сама следить за собой
и быть к себе строже, чем прежде.
Люкс был моим шестым чувством.
Когда он умер, у меня словно
что-то ампутировали.
У меня отняли что-то, чего мне всегда
будет не хватать.
Не только когда я охочусь или иду по следу,
когда мне часами приходится карабкаться
за подстреленной дичью.
Не только это.
Самое скверное, что без Люкса я на самом деле
почувствовала себя одинокой.
Я всё чаще стала думать о переселении
на лето в домик на пастбище.
Поначалу эта задача казалась мне
очень сложной,
даже если брать с собой только самое
необходимое
для примитивной жизни на горном
пастбище.
Но как только я поняла, что на самом
деле уже решилась на этот шаг,
уже тогда когда в первый раз увидела
эти зелёные луга,
я успокоилась.
И 25 мая мы распрощались с нашим
охотничьим домиком.
Тропа была в неплохом состоянии,
и всё же потребовалось 4 часа,
прежде чем наша странная процессия
достигла вершины.
Было уже около полудня,
и я совершенно вымоталась.
Не столько от физической нагрузки,
сколько от нервного напряжения.
Что-то новое началось в моей жизни.
И я пока не могла понять, что именно.
Тоска по дому и заботы о будущем
постепенно оставили меня.
Горное пастбище, поначалу незнакомое
и опасное, начало нравиться мне.
Я вообще люблю всё незнакомое,
полное таинственных соблазнов.
Странное чувство охватывало при взгляде
на просторы вокруг,
когда ни горы, ни деревья не мешают обзору.
И поначалу оно не было особенно приятным.
Глаза должны были привыкнуть к бескрайним
пространствам,
после целого года, проведённого мной
внизу, в узкой долине.
Пока я находилась на пастбище, я не вела
никаких записей.
Просто отмечала каждый день в календаре,
не записывая никаких важных событий,
вроде заготовки сена.
Тем не менее то время я хорошо помню,
и писать о нём мне легко.
Запахи лета, грозовые ливни
и сияющие звёздами вечера я не забуду
никогда.
Впервые в жизни я чувствовала себя
умиротворённой.
Не удовлетворённой или счастливой,
а именно умиротворённой.
Будто чья-то большая рука остановила
часы в моей голове.
Иногда просто голова идёт кругом,
и кажется, что лес пустил во мне корни
и думает моим мозгом древние, вечные мысли.
Тогда, во второе лето, дело еще не зашло
так далеко.
Границы пока соблюдались строго.
Когда пишу, мне трудно отделить теперешнее
моё «я» от тогдашнего.
То самое теперешнее «я», насчёт которого
я не уверена,
не растворяется ли оно в большом «мы».
Превращение началось уже в те дни.
Горные луга виноваты в этом.
Почти невозможно оставаться обособленным «я»
в жужжащей тишине лугов под огромным небом.
Вести мелкую, слепую, эгоистическую жизнь,
не желающую слиться с жизнью великого
сообщества.
Когда-то я безумно гордилась такой жизнью.
Но в горах вся она внезапно представилась
смешной и жалкой.
Этаким надутым ничтожеством.
16 октября, после того как мы вернулись
с пастбища,
я вновь вернулась к своим записям.
Почти весь октябрь стояла прекрасная погода.
Пользуясь благоприятной возможностью,
я удвоила запасы дров.
На День Всех Святых неожиданно потеплело
и я поняла,
что вот теперь начнётся настоящая зима.
Нашла странную запись от 10 декабря:
«Время бежит так быстро».
Не припомню, чтобы писала такое.
Не знаю, что могло случиться тогда,
10 декабря
и подвигнуть меня записать после «Белла и Бычок»,
«Свежий снег», «Принесла сена» —
«Время бежит так быстро».
На самом ли деле время шло тогда быстро?
Не могу вспомнить и поэтому ничего
не могу сказать.
Да это наверняка и не было так. Мне просто
казалось, что время бежит быстро.
Пожалуй, время вообще стоит на месте,
и это я двигаюсь в нём.
Иногда медленно, а порой с бешеной скоростью.
Что-то делаю, дела не дают стоять на месте,
и я забываю о времени.
А потом, вдруг, оно опять вокруг меня.
Придётся свыкнуться с ним, с его равнодушием
и вездесущностью.
С тех пор, как Люкс умер, я это ясно чувствую.
Я сижу за столом, а время стоит.
Я не могу ни видеть, ни обонять,
ни слышать его,
но оно со всех сторон.
Его тишина и неподвижность ужасают.
По сути, подобные мысли совершенно
ничего не значат.
Мне жаль зверей, и мне жаль людей,
потому что их швырнули в эту жизнь,
не спросив согласия.
Пожалуй, жалость к людям сильнее,
поскольку у них хватало ума,
сопротивляться естественному ходу вещей.
От этого они делались злыми, отчаявшимися
и мало заслуживающими любви.
При этом вполне можно было бы жить иначе.
Нет более естественного чувства, чем любовь.
Она облегчает жизнь и любящему, и любимому.
Да только нам следовало бы своевременно понять,
что это наш единственный шанс.
Наша единственная надежда на лучшую жизнь.
Неисчислимая армия мёртвых
навсегда лишена единственного шанса человека.
Снова и снова думаю об этом.
Не понимаю, почему мы пошли неверным путём.
Но знаю, что уже слишком поздно.
Этой осенью появилась белая ворона.
Она всегда летает немного позади остальных
и одна сидит на дереве, а родичи стараются
её избегать.
Не понимаю, почему другие вороны не любят её.
Для меня она — особенно красивая птица.
Но остальным воронам она отвратительна.
Печальный абсурд, которого и быть-то не должно.
Белая ворона.
Она сидит дожидаясь, пока стая не улетит,
тогда я выношу ей немножко поесть.
Ей не понять, отчего она изгой.
Никакой другой жизни она не знает.
Она всегда будет такой отверженной и одинокой,
что боится человека меньше, чем своих
чёрных родичей.
Я каждый день жду белую ворону
и приманиваю её.
А она внимательно изучает меня красноватыми
глазами.
Я очень мало что могу для неё сделать.
Возможно, мои подачки продлевают жизнь,
длить которую не нужно.
Но я хочу, чтобы белая ворона жила,
а иногда мечтаю,
что в лесу заведётся еще одна такая
и они найдут друг друга.
Я в это не верю, просто очень хочу.
Постепенно я стала забывать о своём прошлом
и приспосабливаться к порядкам новой жизни.
Только в мае погода стала по-настоящему хорошей.
Два года прошли в лесу, и неожиданно мне пришло
в голову,
что я почти больше не думаю о том, что меня
наконец-то кто-то найдёт.
Я решила поскорее перебраться на пастбище.
С началом июня я наконец-то привыкла к лугам.
Но в этот раз всё было иначе, чем в прошлом году.
То первое лето в горах было неповторимо.
Мне самой не хотелось такого бледного повторения,
как могла, я противилась прежним чарам.
И горный мир как мог помогал мне в этом.
Он как будто замкнулся, стал чужим для меня.
Как и год назад, я часто сидела на скамейке
и глядела на луга.
Они не изменились и пахли так же сладко,
но я больше не восторгалась, как раньше.
Мы больше не предпринимали далёких походов,
все границы были очерчены мною прошлым летом.
Мне вдруг стало всё равно, где там проходит стена.
Тем летом я совсем забыла, что Люкс — собака,
а я — человек.
То есть знала конечно, но это потеряло всякое
значение.
Люкс тоже переменился.
С тех пор как я стала уделять ему столько времени,
он стал спокойнее и, казалось, не боялся всё время,
что я растворюсь в воздухе, стоит ему отлучиться
на пять минут.
Когда я теперь об этом думаю, мне кажется,
что единственным великим страхом в его
собачьей жизни
было оказаться брошенным.
Я тоже очень много чему научилась
и понимала теперь почти все его движения
и звуки.
Между нами наконец воцарилось молчаливое
взаимопонимание.
Я отнесла Лукса в хижину
и уложила на скамейку.
Он стал вдруг таким маленьким и легким.
И тут, как из дальней дали, до меня
донеслось мычание Беллы.
Она была вне себя от ужаса.
Я попыталась успокоить её.
Только тогда я вспомнила о мужчине.
Я знала, что он наверняка мёртв.
Такая большая цель, я просто не могла
промахнуться.
И я была рада, что он мёртв.
Было бы тяжело добивать раненого.
А в живых я бы его точно не оставила.
А может и нет, как теперь узнаешь.
Не хотелось оставлять его на лугу.
Рядом с мёртвым Бычком, в чистой траве.
Поэтому, ухватив за ноги, оттащила его
к обрыву.
Там, где крутые склоны обрываются осыпью
и цветут в июне рододендроны, я спихнула
его вниз.
Могилу для Люкса я выкопала вечером.
Глубокую яму, в которую положила Люкса,
засыпав землёй и покрыв сверху луговыми
травами.
И устала так сильно,
как не уставала до этого никогда.
Тогда я села на скамейку и стала ждать
долгой ночи.
Это была светлая, звёздная ночь
и холодный ветер дул с гор.
Но я не мёрзла, я была холоднее ветра.
С первыми лучами мы с Беллой покинули
пастбище.
А на следующий день я взялась за
привычные дела.
Пришел октябрь, я выкопала картошку
и собрала фрукты.
Нужно было запасти подстилки, но это заняло
всего неделю.
Наконец, физически измотанная и разбитая,
я оставила бессмысленные попытки бегства
и сдалась своим мыслям.
Но всё без толку.
Я хотела бы понять, почему незнакомец убил
моих животных.
Но именно этого мне никогда не узнать,
может оно и к лучшему.
Теперь я совершенно спокойна.
Заглядываю вперёд, но недалеко.
Вижу, что это ещё не конец.
Жизнь продолжается.
Бычка, Жемчужины и Люкса больше
не будет никогда.
Но будет кто-нибудь ещё, мне от этого не уйти.
Память, горе и страх останутся со мною,
и тяжёлая работа, до тех пор пока я жива.
Сегодня, 25 февраля, кончаю писать.
Не осталось ни клочка бумаги.
Сейчас около пяти вечера и уже так светло,
что можно писать без лампы.
Вороны поднялись и с криком кружат над лесом.
Когда они скроются из виду,
я пойду на прогалину кормить белую ворону.
Она уже ждет меня.