Достоевский (1 сезон, 2011 год). Цитаты и фразы из сериала

 

  Главная      Разное

 

     поиск по сайту           правообладателям           

 

   

 

  

 

 

Достоевский (1 сезон, 2011 год). Цитаты и фразы из сериала

 

«Достое́вский» — российский мини-сериал режиссёра Владимира Хотиненко по сценарию Эдуарда Володарского о русском писателе Фёдоре Михайловиче Достоевском.


Все фразы и цитаты

 

Серия 1

-Василий Григорьевич,
вы меня долго нынче мучить
собрались?
(музыка)
кричит: Не высовываться!
-Брат мой, прости меня!
-Выводи!
-Утро доброе, господа!
-Доброе утро!
-Какое доброе? Думайте, о чем
говорите!
-Александр, что вы здесь делаете?
Могут подумать, что вы
сочувствуете осужденным.
-Простите.
-Немедленно уходите.
-На караул!
(барабанная дробь)
-Конфирмацию читать будут.
-Чего-чего? -Приговор.
-По указу его императорского
величества
комиссия военного суда, высочайше
учрежденная для осуждения
по полевым военным законам
23 злоумышленников,
рассмотрев во всех подробностях
произведенное об них дело,
сообразно обстоятельствам,
относящимся к подсудимым,
заключила, что хотя степень
виновности их различна,
ибо одни из них более,
а другие менее принимали участие
в злоумышлении,
но т.к. все они осуждены по
Полевому уголовному уложению,
то на основании сего уложения
оказываются виновными.
(барабанная дробь)
На основании Свода военных
постановлений
лишить дворянского сословия
и подвергнуть смертной казни
расстрелянием.
Подсудимый Достоевский.
Военный суд находит подсудимого
Достоевского Федора Михайлова
виновным в том, что он, получив
в марте сего года из Москвы
от подсудимого Плещеева копию
с преступного письма литератора
Белинского,
читал это письмо в собраниях
сначала у подсудимого Дурова,
сначала у подсудимого Дурова,
потом у подсудимого Петрашевского
и, наконец, передал его
для списания копий
подсудимому Момбелли.
А потому военный суд приговорил
Достоевского Федора Михайлова...
-Не может быть, чтобы нас
казнили. -Гробы.
-...Лишить на основании Свода
военных постановлений
дворянского сословия, состояния
и подвергнуть смертной казни
расстрелянием.
-Братья, перед смертью надо
покаяться.
Кающемуся Господь прощает грехи.
-Батюшка, вы все исполнили,
больше вы здесь не нужны!
-Первых трех к столбам!
-Господь милостив, там хорошо
будет.
-Готовьсь! Цельсь!
-Отставить казнь!
Ваше превосходительство!
От государя нарочным, спешно.
-Ну и слава Богу. Плац-майор,
казнь отменяется!
Велика милость государя.
-Казнь отменяется! Отставить!
-Господь милостив. Из мертвых
воскресли.
-Так ведь правда, из мертвых
воскресли.
-Кандалы давай!
-Все кончено, барин, все кончено.
(Федор стонет)
Все кончено, все кончено.
-Правила игры таковы.
Каждый из нас по очереди бросает
этот кубик.
На кубике изображены стрелки, они
указывают направление движения.
Сколько вам выпало ходов,
на столько вы передвигаете свою
фишку
от Москвы и по населенным
пунктам.
Этот, чур, мой. Итак, начнем.
Мой ход первый.
(воет)
(музыка)
-Господи Иисусе Христе, Сыне
Божий, помилуй мя грешного.
Во имя Отца и Сына и Святого
Духа.
(собачка лает) -Дуся, Дусенька,
пойдем со мной!
-Ковшик-то дай, чай, не купил!
-Ребята, нивалид Петрович
проснулся!
Нивалид Петровичу, родимому
братцу...
-Но-но, полно вам! Какой я тебе
брат!
Рубля с тобой даже не пропил,
а туда же.
Да куды ж ты лезешь! Постой!
-За постой у нас деньги берут!
Сам постой, ишь ты, монумент
выискался!
-Ух ты, какая птица!
-Вот именно, что птица!
-Какая? -Такая!
-Да какая? -Каган! (все смеются)
-Да подлец ты, а не каган!
-А вы подеритесь, чем горло-то
драть!
-"Встану, пойду к отцу моему
и скажу ему:
"Отче! Я согрешил против неба
и пред тобою
и уже не достоин называться сыном
твоим.
Прими меня в число наемников
твоих".
-Построились!
-"Брат, любезный друг мой!
Я не уныл и не пал духом.
Жизнь - везде жизнь. Жизнь в нас
самих, а не во внешнем.
Подле меня люди, и быть человеком
между людьми
и остаться им навсегда, в каких
бы то ни было несчастьях,
не уныть и не пасть - вот в чем
жизнь, вот в чем задача ее.
Я познал это".
-Вона, Жеребятников пожаловал!
Веселый...
-Покушал да выпил, вот и веселый.
-Это он с собачкой веселый
да ласковый,
а с нами зверюга зверюгой.
-Ать!
-Старичку Антонычу хлеб да соль,
здравствуй!
-Будь и ты здрав, коли не шутишь.
-А я, Антоныч, думал, ты помер
давно.
-Сперва ты помри, а потом уж я.
-Я вам не помешаю?
-Нет.
-Хотел вас спросить. Вы как
человек благородный, грамотный
должны знать про Наполеона.
Он ведь родня тому, что к нам
в 12-м годе пришел? -Родня.
-А какой же он, говорят,
президент?
-Народ избрал, вот и президент.
Вот еще императором станет.
-Опять наберет солдат и к нам
пожалует.
-Все может быть. Вы что,
грамотный, что ли?
-Грамотный, читаю тут где что
перепадет.
Давайте 3 копейки, чаю добуду.
Пьете чай-то?
-Я пью.
Вот, возьмите.
-Сейчас.
-Барин, вы Петрова-то
не привечайте.
-Почему? -Разбойник, душегуб
каких свет не видывал.
Ему человека зарезать -
раз плюнуть.
Дитя малое не пожалеет.
-Мне показалось, он добрый
человек.
-Добрый! Мы тута все добрые.
Нам тута всем семивершкового
гвоздя в рот не клади - откусят.
Бывайте, барин.
-Вот. -Спасибо. Так и вы чайку
попейте.
-Благодарствую.
-Подтянись, не растягивайся!
(звуки скрипки)
-А вот и Газин явился! Да видать,
крепко пьян.
-Позвольте спросить,
а вы с каких доходов чаи здесь
распиваете, а?
Стало быть, у вас деньги есть.
Вы в каторгу пришли чаи
распивать, да?
Тоже мне баре нашлись, чаи здесь
распивать!
Я кого спрашиваю!
-Охолони!
Охолонись чуток, Газин.
-Газин, вино украли!
-Охолонись, Газин.
Ну, спас тебя Бог, Федор
Михайлович.
-Эй ты! А ну шибче давай, шибче!
(женские голоса: Горячие калачи!
Московские!)
(поют:
Стонет, стонет сизый голубочек,
Стонет он и день и ночь.
А мой миленький дружочек...)
-Несчастненькие! А мы вам
калачиков принесли.
(свист, крики)
-Шабаш!
-И мне калачик!
-Давай, раскрывай свои ларцы!
-А что же вы не приходили вчера
туда?
-Ну вот сегодня пришлию
А вас Митькой звать!
-Нас потребовали, а то бы мы
неизменно были при месте.
-Конечно, так уж мы вам
и поверили!
-Вчера все ваши приходили.
-Кто да кто?
-Марьяшка приходила, Хаврошка
приходила, Чекунда была.
-Аким Акимыч, а что, неужели?..
-Это хлопотное дело, охотников
маловато.
К примеру, вот если выпить -
так их куды больше.
А тут ведь надо и время, и место
назначить, договориться,
условиться и конвойных ведь надо
склонить.
А это за деньги. Тут пяти копеек
серебром маловато будет.
-А с вами мы давно не виделись.
Что-то вы похудели.
-Это я раньше толстая была,
а сейчас как будто иголку
проглотила.
-Так похудела, что теперь
в закрытую дверь пройдет.
-Ну-ка, руки покажи-ка.
Давайте я вам перевяжу.
-Барин!
Пойдем со мной, я тебя так любить
буду.
И думать обо всем забудешь.
Пойдем, пойдем со мной.
-Тебя как зовут?
-Лизой.
-Здешняя?
-Нет.
-Откуда?
-Из Риги.
-Немка.
-Русская.
-А здесь давно? -Где?
-В доме.
-Две недели.
Довольно, барин. Утро скоро.
-Федор Михайлович, нет, этого
нельзя.
Прошу вас, этого нельзя...
-Я люблю одну женщину, нежную,
величественную, гордую, жестокую.
Она меня не любит, понимаешь?
Ты мне нужна только для того,
чтобы воображение мое в постыдной
похоти ярче рисовало ее черты.
Тебе ясно это?
-Ясно.
Но ведь не всякая же могла бы вам
послужить для этого.
Чтобы так возмечтать
о благородной красавице,
вам ведь и девушка нужна
премиленькая.
Хотя бы и с панели, правда ведь?
-Полюбить можно только женщину,
которую трудно добиться.
Нельзя же полюбить существо,
которое принадлежит всем
и каждому.
Это неестественно, это какой-то
разврат уже. Это низость.
-Какой глупый барин.
Что же я, чурка бесчувственная,
не вижу, когда меня хвалят
или любят?
-Ты что! Ты не понимаешь,
что я тебя только что оскорбил
и унизил страшно?
Я и себя тоже унизил.
-Ты, наверное, больной.
Здоровые мужчины мне еще так
не говорили.
Давай. Я тебя так любить буду.
Ты и думать забудешь о своей
красавице.
Не надо ни о ком думать,
ты просто люби меня и все.
Как зовут-то тебя?
-Федор.
Я ему: "Ты кто?
А я-то, брат, покамест еще
человек. А ты-то кто?"
Начали бить, два часа прожил
на кулаках, сукин сын.
-Да иди ты!
-Крепок!
-То-то ухи-то у тебя торчком
стоят!
-А вы чего не спите, Федор
Михайлович? -Не знаю.
Чаю не хочешь? Не остыл еще.
-Ой, благодарствуем.
Хороший чаек.
-Петров, я у тебя давно спросить
хотел.
Ты когда первое преступление
совершил?
Наверное, по малолетству?
-Не совершал я преступлений.
-За что в острог попал,
по ошибке?
-Да нет, не по ошибке.
Первое несчастье со мной
случилось,
мне тогда только 15 годков
исполнилось.
-Несчастье?
-Несчастье.
-Петров! Я вот давно хотел
предложить тебе.
Ты мне помогаешь все время,
вот возьми 10 копеек.
-Да ладно.
-Погоди ты.
Извини, я не хотел обидеть тебя.
-Обидеть!
Да меня и обидеть-то нельзя.
Меня столько раз обижали да били,
что я теперь...
За несправедливость я и зарезать
могу.
(напевает: Эх, был я мальчик...
Был я мальчик да веселился...)
-Орлов в бега подался, братцы!
-А говорят, у нас не бегут!
-Да кто бежал-то?
-Свезло!
-Народ мудрый!
-Изловят, как пить дать изловят!
-А ты и рад-то этому!
-Да, рад!
-Вот попарились так попарились!
-Ничего не найдут, никого
не поймают.
-Не пройдет за две тысячи,
Богу душу отдаст.
-За два раза выдержит.
Орлов мужичонка крепкий,
не раз битый.
-Постарайтесь, братцы,
дело исполнить рачительно,
не то гляди у меня!
-Может, обойдется, а?
-У Жеребятникова не забалуешь.
Зверюга...
-Мы все с сочувствием,
но гляди...
-Ваше благородие, помилуйте!
Будьте отец родной, век буду
Бога молить!
Не погубите, помилосердствуйте!
-Друг мой! Ну что мне с тобой
делать?
-Ваше благородие! Все в ваших
руках, помилосердствуйте!
-Ты думаешь, мне тебя не жалко?
Ты думаешь, мне в удовольствие
смотреть, как тебя будут бить?
Я ведь тоже человек. Человек
я или нет?
-Человек! Вы отцы - мы дети,
будьте отцом родным!
-Друг ты мой! Рассуди сам.
Я знаю, по-человечески я должен
и на тебя, грешника,
смотреть снисходительно,
милостиво.
-Сущую правду изволите говорить,
ваше благородие.
-Да, милостиво смотреть, как бы
ни был ты грешен.
Но тут не я - закон.
Подумай, я служу Богу
и Отечеству, так?
Я же на себя тяжкий грех возьму,
если ослаблю закон.
Подумай об этом.
-Ваше благородие!..
-Да что уж, так и быть.
Для тебя Орлов, только
для тебя...
Ты ведь у нас по сибирским
острогам человек известный.
Помилую тебя на этот раз,
накажу легко.
Знаю, что грешу, ну уж так
и быть.
Я вот теперь тебя помилую,
накажу легко,
а ты понадеешься, что и потом
так же будет,
и опять преступление сделаешь,
и что тогда?
Подумай об этом. Ведь на моей
же душе...
-Ваше благородие! Другу, недругу
докажу...
Как перед престолом Создателя
небесного!
-А поклянешься мне, что впредь
будешь вести себя хорошо?
-Да разрази меня Господи!
Да чтоб мне на том свете...
-Не клянись, грешно. Я слову
твоему поверю.
Слушай же.
Милую тебя! Только ради сиротских
слез твоих.
Ты сирота?
-Сирота, ваше благородие, сирота.
Как перст один, ни отца,
ни матери.
-Но смотри же, в последний раз!
Слова заветные знаешь?
-А как же, ваше благородие!
Отче наш, иже еси на небеси...
-А ты ему поднеси!
(барабанная дробь)
Катай его! Жги его, лупи!
-Зря он терпит, ему бы покричать
можно. -А то он не знает.
-Еще!
-Знает не знает, а покричал бы
погромче,
глядишь, и послабление было бы.
Гордый!
(музыка)
-Катай мошенника, обжигай его,
обжигай!
Давай еще!
-Что это с ним, братцы?
Что за кондратий его хватил?
-А ну-ка прекратить, мерзавцы!
Стать во фронт! Тоже в полог
захотели?
Что с ним? Кто позволил?
-В госпиталь его надо.
-Ну так отнеси в госпиталь!
-А ну давай, бери, братцы!
-Давай, жги, не жалей!
Не жалей сироту казанскую!
-Голову ему поднимите.
Правило такое.
-А скажите мне, Федор и Михаил,
Евангелие вы регулярно читаете?
-Читаем.
-Читаем.
-И молитесь?
-Молимся.
-И что ты мне, Федор, можешь
сказать?
Есть Бог или нет его?
-Есть Бог.
-Есть Бог.
-И черт есть.
-Где он?
-Везде.
И Бог везде.
-Везде?
А если он везде, что же он до сих
пор не покарал меня?
Или уже покарал?
*крики караульных: Подтянись!
Не растягивайся!)
-И давно с вами такое
приключается, Федор Михайлович?
-Бывало.
-Вы полежите пока.
-Я это ветерок называю.
Мне бы водички.
-Чай сейчас будет, и варенье вот,
и баранки.
Вам окрепнуть надо.
Экое ласковое название - ветерок.
Давайте, конечно же. Вот.
А я вот ваших "Бедных людей"
перечитываю.
Здесь для меня это просто
отдушина, это подарок.
У меня и для вас есть подарок,
Федор Михайлович. -Нельзя.
В остроге книги, кроме Священного
Писания, запрещены.
-Так то в остроге, а тут же
госпиталь.
Тут я хозяин.
-Можно?
-Мне подумалось, что это вам
близко.
-Знаете, о чем я подумал?
Вот если призовет Господь
человека и спросит его:
"Чем ты можешь оправдать жизнь
человечества?"
Если бы мне пришлось отвечать
на этот вопрос,
я бы ему протянул эту книгу -
"Дон Кихот".
И все оправдание.
-А что, Федор Михайлович,
терпеть невмоготу?
-Порою очень даже невмоготу.
Ничего-ничего, а что поделаешь!
Нет, в каторге не звери, люди.
Может, даже лучше меня
и достойнее меня.
Будет о чем писать.
-Что глядишь? Помер али нет?
А вот и не помер!
-Ну слава Богу.
Два дня прошло, а вы все в себя
не приходили. -Отлеживался.
Мне теперь поскорее оклематься
надо да вторую тысячу пройти.
-Как же вы ее осилите-то?
-А что, мы привычные.
А там в команду определят
и погонят куда-нибудь подальше,
в Сибирь, а я там опять сбегу.
Никто меня не остановит.
-Извольте, барин!
-Чаю будете?
-Не откажусь.
-Благодарствую премного.
Сладкий! Премного благодарствую!
-Вы сами-то попейте, барин.
-Ишь, холоп, барина нашел!
(кашляет)
-Барин без слуги непривычный,
известное дело.
Так чего ж не услужить?
Шут ты мохнорылый!
-Это кто мохнорылый, а?
-Да ты и есть.
-У самого рожа, как свиная жопа!
-Устьянцев, знаешь, почему ты
скоро сдохнешь?
-Только после тебя, Орлов.
-Дышишь ты неправильно,
Устьянцев:
добро вдыхаешь, а зло выдыхаешь.
Неправильно это.
-Ты-то молчал бы!
Я посмотрю, как после следующей
тысячи палок
что ты выдыхать будешь.
-Мне-то еще тысячу получить надо,
а тебя Бог уже убил.
Лежал бы себе да помирал,
да людям не мешал.
Лежал бы себе да помирал,
-А за что вас первый-то раз
секли?
-Унтера зарезал.
Я тогда по третьему году
в солдатах-то был.
4 тысячи дали, за два раза
прошел.
А потом уже на каторге 2 тысячи
розог.
(кашляет)
На-ка, хлебни для сугреву.
Хлебни, хлебни.
Розги-то они хужее будут, садче.
Да и муки больше, мучительнее.
Палка бьет, а розга-то кожу
в клочья рвет.
Опосля долго не заживает.
Я и то и другое попробовал.
Крепкий человек тысячу-полторы
палок за раз перенести может,
а розги - шалишь, не оклемаешься.
-Пошли.
-Федор Михалыч нынче на волю
идет. Отмучился, болезный.
Ты его, Акимыч, вроде как
хоронишь,
а он сейчас в Санкт-Петербург
поедет,
будет там настоящим барином
жить-поживать.
-Хороший человек. Дай Бог ему
здоровья!
-Это он на каторге хороший, а на
воле плюнет на тебя и не заметит.
-Да уж, гусь свинье не товарищ!
-Расковать его надо, уходит он
от нас.
-Давай копыто.
-Эй, остерегись! Ногу не задень.
Теперича гуляй, барин. Сам себе
хозяин.
(восточный напев)
(музыка)
-"Франция и Англия...
систематического притворства
во вражде против России,
которое ознаменовалось
вступлением их флотов в Черное
море.
Последний меморандум
от 18 февраля
по случаю прекращения
дипломатических сношений
заключает в себе весь ход дела
и достаточно показывает
кто из них, Россия или же две
морские державы,
начали неприязненные действия.
Государь император, вступая в бой
против своего желания,
посвятит все свои силы
поддержанию независимости
и целостности государства
Российского..."
-Поберегись!
-"...Кое принял он от предков
своих,
не отдавших и пяди земли русской.
Существенной предпосылкой
конфликта было то,
что в Европе, включая
Греческое королевство,
с 40-х годов наблюдалось усиление
антироссийских настроений.
В прессе подчеркивалось желание
России овладеть Константинополем.
Принципы политики Николая Первого
диктовали ему сдержанность
в поощрении национальных движений
балканских народов..."
-Пожалуй, вот этот.
-Бирюзовый.
Берите бирюзовый, он вам лучше
к лицу.
Извините, я не представился.
Достоевский, литератор,
Федор Михайлович.
-Так вы писатель! Достоевский!
Марья Дмитриевна Исаева.
-Марья Дмитриевна, бирюзовый
берите.
Господин литератор прав,
у него глаз острый.
-Хорошо, бирюзовый.
Заверните. И то и другое.
Федор Михайлович!
-Да?
-Вы не будете против проводить
меня до дома? -Как? Нет... да!
-Никак не могу привыкнуть
к этим местам.
Я ведь сама из Астрахани,
и родные мои там.
Вот здесь.
Благодарю. Пойдемте.
-Ну как можно так долго? Что ты
делала, Маша?
Опять покупки, опять
шелка-бархаты!
Ну как можно быть такой
транжирой?
Ты же знаешь, я без жалованья.
-Марья Дмитриевна, простите, но,
пожалуй, мне лучше откланяться.
-Нет, оставайтесь.
-В ожидании новой должности
нахожусь.
Да, сударь мой, Федор Михайлович.
Знакомству весьма рад. И роман
ваш...
"Бедные люди" читал.
Пребывал в величайшем восхищении,
да-с.
-Благодарю вас.
-Видите ли, Федор Михайлович,
моя дражайшая супруга,
с которой вы счастливо
познакомились,
большой любитель совершать
покупки.
Видите ли, она хочет одеваться,
как в Санкт-Петербурге
высший свет одевается. Не правда
ли, Машенька?
Господи, в каких мы обидах!
Она вам не рассказывала,
что она потомок древнего
французского дворянского рода?
Не рассказывала? Ну, значит,
не успела.
Вы же еще так мало знакомы.
-Александр!
-Как моя дражайшая супруга станет
вам рассказывать,
что ее дед Франсуа Амедей...
Черт! Не помню, как дальше.
Так вот, ее дед эмигрировал в
Россию вместе с герцогом Ришелье.
А ведь на эту удочку я и попался,
поверил!
Ой, Федор Михайлович,
как же губительна для русского
человека его доверчивость!
А на самом деле предок моей
дражайшей супруги был мамелюк,
который служил в наполеоновских
войсках,
которые напали на Россию.
При отступлении судьба забросила
этого мамелюка в Астрахань.
Ах, как мы все жертвуем
романтизмом!
Ну, непременно великосветским.
-Александр, ведите себя...
-Я себя веду так, как я себя
веду.
То бишь сам себе поводырь.
(кашляет)
Хорош каламбур!
-Да, я прошу прощения,
что так бесцеремонно вторгся
в ваше жилище.
-Простите, как вас, Федор...
-Михайлович.
-Милейший Федор Михайлович,
вы вторглись в мое жилище
лишь благодаря моей
драгоценнейшей супруге,
Марии Дмитриевне,
перед очарованием которой вы
не смогли устоять.
Она очаровательна, не так ли?
Этакая тонкая, болезненная
красота.
Да, болезненная.
Она больна, сударь Федор
Михайлович. Чахотка.
И в душе ее наблюдается большое
неустройство,
обида на несбывшиеся мечты,
раздражение на весь белый свет,
разочарование.
А люди, которые испытывают
большое душевное
неудовлетворение,
разрушают все вокруг себя.
Так что берегитесь, любезный.
Она и вас разрушит.
Как мужчина мужчине:
чахоточные особенно падки
до любовных похождений.
В постели проявляют такую
взрывную страсть и пылкость,
и в этой страсти так много ярости
и терпкости,
что здоровые женщины на это
не способны.
-Я прошу прощения,
мне еще в полковой казарме
отметиться надобно.
-Не смею задерживать, Федор
Михайлович.
Счастлив был познакомиться.
Непременно заходите к нам
в гости.
Всенепременно заходите!
-Да, благодарю вас.
Редактор субтитров А.Гончарова
ВГТРК


Серия 2

(воспоминания Достоевского:
-По указу его императорского
величества,
комиссия военного суда заключила,
что, хотя степень виновности их
различна, оказываются виновными.
-Катай его!
Жги его!
-Барин!
-Что это с ним, братцы?
-Что, Федор Михайлович, терпеть
невмоготу?)
-Слушай! Смирно!
Учебным шагом в три приема марш!
Раз!
Два!
Тяни носок, орешина стоеросовая.
Три!
Раз!
Два!
Три!
Раз! Два!
Три! Тяни носок. Раз!
Два! Три!
-Простите, господин унтер-офицер,
господин Врангель просит к себе
Достоевского. -Достоевский!
Достоевский, тебя приглашает
господин стряпчий уголовных дел.
Нашалил где, а?
-Да вроде нет.
Никак нет!
-Ты смотри.
Александр Егорыч - человек новый,
а новая метла... Сам знаешь.
-А куда приглашает?
-Куда приглашает-то?
Приглашает-то куда?
-Да вон он.
-С начальством я разговаривал,
жить вам в казарме не придется.
Будете отмечаться раз в неделю,
да и дело с концом.
Обоснуетесь в городе на вольных
хлебах,
литературным трудом сможете
заняться.
-У меня нет средств, чтобы
квартировать.
-С радостью поможем вам на первых
порах, а далее образуется,
уверяю вас, любезнейший
Федор Михайлович.
Общество здесь, сами понимаете,
не ахти, но в лучших домах,
уверяю, за честь сочтут принять
вас.
-Я благодарю вас, но сомневаюсь,
чтобы бывшего каторжника...
-Писателя, а никакого
не каторжника,
не солдата, любезнейший Федор
Михайлович.
Здесь разные вольнодумцы
из поляков и прочих бывали.
В Сибири отношение к каторжникам
другое,
нежели в России,
в Санкт-Петербурге.
Год-другой в солдатах походите,
глядишь,
мы через губернатора производство
в офицеры вам выправим.
Думаю, губернатор в прошении моем
не откажет. -Вы знаете, я...
-Чуть было не забыл. Ваш брат
Михаил, мы встречались
перед моим отъездом, прислал вам
книги и денег. -Миша прислал?
Как я вам благодарен!
Не знаю, как вас благодарить.
-Не за что вам благодарить меня.
Вы многие муки превзошли.
Вам теперь новую жизнь начать
надо и писать
о страданиях человеческих, о
великой душе русской, о терпении.
Вы об этом еще в "Бедных людях"
писали. -Это совсем другое.
Писать о страданиях, не испытав
хоть малой толики,
совсем не то же самое, когда
пострадаешь, потерпишь,
пусть даже коротких 4 года.
-Бесконечных 4 года.
-Нет! Вы знаете, теперь они мне
кажутся короткими.
И еще, они драгоценней всей моей
прежней жизни.
Я понял одну очень важную истину.
Вы знаете, что не всегда мы
грешны?
Бывают в жизни людей такие
минуты, когда они святы.
-Прожил на кулаках - крепок.
Бей крепче -
будет мельче.
-Слышь, Федор Михайлович!
-Сейчас-сейчас.
Плохо?
-Плохо.
А кто книгу дал?
-Доктор.
-Читать будешь, мне дашь почитать
потом?
Не боись, я не украду.
"Дон Кихот". А про что это?
-Ты знаешь про одного интересного
человека, одинокого.
Он все ходил по земле,
справедливости искал.
Все пытался сделать людям добро.
-И что, получалось?
-Нет, не очень.
-Добрыми хотениями нашими дорожка
в ад выстлана,
правильно аль нет?
А я ведь завтрева в бега податься
хочу.
Федор Михайлович, и пойду я себе
гулять.
Хочь направо пойду, хочь налево,
и никто мне не указ.
И пойду я себе,
пойду я под звездами,
то-то хорошо мне будет.
(волчий вой)
(крик: Война будет!
Война будет!)
-Барин, барин!
Помер Орлов-то.
Мать честная, такой неугомонный
человек был,
а смертушка и его достала.
(скрип двери)
-Кузнеца позовите. Расковать бы
надо.
(раскаты грома)
(письмо Ф.Достоевского:
Мой дорогой, возлюбленный брат!
Не знаю, что меня ждет
в Семипалатинске.
Я довольно равнодушен к этой
судьбе.
Но вот к чему не равнодушен:
хлопочи за меня, проси
кого-нибудь,
нельзя ли мне через годик-два
на Кавказ - все-таки Россия!
ради Христа!
Это мое пламенное желание, проси,
ради Христа!
Брат, не забывай меня! Ты мой
брат и любил меня.
Мне нужно денег.
Ведь многое может перемениться,
а я теперь вздору не пишу.
Услышишь обо мне. Мне надо жить,
брат.
Нет, не бесплодно пройдут эти
годы.)
-Может, все-таки решитесь,
Марья Дмитриевна?
Обещает быть интересно. Врангель
- человек чистосердечный,
открытый, радушный. Будет читать
Тургенева.
Меня тоже просили читать,
но я отказался.
Если вы поедете, я непременно
буду читать.
-Нет, невозможно, Федор
Михайлович.
Как же я появлюсь в обществе
при живом муже и без мужа?
Впрочем...
Нет.
Сплетен о нашей семье и так
хватает.
Полгода без жалования, постоянное
пьянство.
Если бы раньше...
Раньше нас звали в гости,
литературные вечера, балы.
Он был веселый и остроумный.
Хотя что я?
Вам ведь тоже несладко живется.
Вы что-нибудь пишете?
-Не пишется.
Очень трудно писать,
не разобравшись в пережитом.
Моя жизнь сейчас представляется
в другом, каком-то новом свете.
-Разве, живя здесь, можно
в чем-то разобраться?
Сплетни, карты, пьянство,
обжорство.
-Вы же сами говорите, что бывают
литературные вечера, балы.
Можно выписывать кни...
-Каторгу легче перенести, потому
что знаешь, там мучения кончатся.
А когда живешь здесь и понимаешь,
что пройдет год, 10, 20 -
и ничего не изменится,
можно сойти с ума.
Паша, пойди поешь на кухне,
а потом приходи к нам чай пить.
Иди, иди-иди.
-Маша...
Маша!
Подай мне водочки.
Маш! Маша!
-Стой!
-На, любезный. -Благодарствую,
барин. -Ну, будет, езжай.
-Поехали. Но!
-Антон Аполлинарич, душа моя,
что же вы в третий раз в пику-то
ходите?
Лишнюю взятку подарили Григорию
Иванычу. Ай-яй-яй!
-Господа.
-Помилуйте, Савелий Николаевич.
-А говорят, государь император
Николай отравился.
-Да быть того не может. -Да.
-Если уж императоры травятся...
-Все может быть, милочка.
Чужая семья - потемки,
а уж царская...
А этот Достоевский - бывший
каторжник.
-Политический. Говорят, к смерти
приговорили, государь помиловал.
-И на что Марья Дмитриевна
позарилась?
-Говорят, у них такой бурный
роман.
-Марья Дмитриевна - дама
экзальтированная,
она только так и может.
-Как так?
-Страстно и непременно
со скандалом,
чтоб с потрясением души
и со слезами непременно.
-Ваше превосходительство,
Александр Егорович,
господин Исаев несчастен,
как и жена его Марья Дмитриевна.
Уже более полгода они живут
безо всякого жалования.
У них выросли непомерные долги.
И сердце содрогается при мысли,
что может ожидать это семейство
в будущем.
Я вас прошу, Александр Егорович.
Мне больше не у кого просить
в этом городе
милосердия и содействия.
Я прошу вас, помогите определить
на должность господина Исаева.
-Успокойтесь, Федор Михайлович,
что же вы так разволновались?
Я в пятницу буду у его
превосходительства губернатора,
непременно похлопочу.
-Боже, как я рад!
-Оставим благодарности.
Удивляюсь вам, Федор Михайлович.
Ваша снисходительность к людям
как бы не от мира сего.
Вам бы теперь о себе подумать
надобно.
Теперь, после кончины Николая,
на престоле сын его Александр.
Поговаривают, человек он мягкий,
либеральный, глядишь...
А может быть, Федор Михайлович,
вам написать этакое -
оду, например?
А что, Державин и Ломоносов
не гнушались.
Глядишь, и вам послабление будет.
-Он ведь дворянин, литератор.
-А состоит в солдатской службе
и беден, как калика перехожий.
-Господа, позвольте представить
вам
Федора Михайловича Достоевского,
волею случая проживающего в нашем
городе. Литератор.
Пойдемте, пойдемте.
-Ну, может быть, это то, о чем
вслух не говорят?
-Третьего дня...
(смеется)
-Прелестница вы моя, ангел.
-Ну и дела, аж 9 процентов
просит.
Это же грабеж средь бела дня.
(женский смех)
-Федор Михайлович, почитайте
что-нибудь. -Я не могу.
-Идет наш царь принять корону...
Молитву чистую творя,
Взывают русских миллионы:
Благослови, Господь, царя!
Идет наш царь принять корону...
Молитву чистую творя,
Взывают русских миллионы:
Благослови, Господь, царя!
Крымская война.
Умолкла грозная война...
Умолкла, умолкла...
Умолкла грозная война,
Благослови, Господь, царя?
(читает: "О геройской смерти
контр-адмирала Истомина.
В 10 часов утра контр-адмирал
Истомин был поражен ядром
в голову. Потеря этого
блистательного молодого адмирала
истинно прискорбна для всего
русского флота.
-...Производится за отличия в
сражении против турок, англичан
и французов из подполковников
в генерал-майоры,
флигель-адьютант его
императорского величества
лейб-гвардии конного полка
князь Васильчиков Второй
и числящий по саперным батальонам
Тотлебен
с назначением в свиту его
императорского величества.
-Вы, наверняка, знаете,
у нас такое событие,
Александр получил должность.
Это вы за него хлопотали?
-Всего два слова сказал. У
Александра Егорыча добрая душа.
Он замечательно ко всем
относится.
-Это он к вам так относится.
-Здравствуйте, Федор Михайлович!
-Пойдемте.
-Душевно рад вас видеть.
Отобедаете с нами?
-Да, благодарю вас.
Говорят, вас можно поздравить
с назначением на должность.
-Можно. Хотя, признаться,
эта должность меня и оскорбляет.
Заседатель по корчемной части.
А вы не слышали, что такая
должность существует?
-Нет. А что это значит?
-Видишь, Маша, и сведущий
не разберет,
что сия должность обозначает.
Обозначает эта должность,
уважаемый Федор Михайлович, -
заседатель по управлению
трактирами во всей волости,
в городе Кузнецке, 700 верст
отсюда.
Да версты эти черт кочергой
мерил.
-Вы что, уезжаете?
-А мы и поедем, и напрасно
они думают, что я откажусь.
Это пусть им будет стыдно,
а я перенесу это оскорбление.
В конце концов, не место красит
человека.
Верно, Федор Михайлович?
-Да, конечно.
Вы когда решили ехать?
-В пятницу и отъедем.
Сборы у нас недолгие, добра
мы не нажили, так что...
А писать-то вы нам будете,
Федор Михайлович?
-Да, конечно.
-А потом, глядишь, соберетесь
и в гости к нам пожалуете.
А я надеюсь, что моя служба
в Кузнецке будет недолгой.
Маша! Пора гуся нести.
И вина мозельского.
У нас сегодня жареный гусь,
Федор Михайлович.
Вам непременно надо отведать.
Ну, вот...
(стонет)
-Саша! Что такое? Больно?
-Больно! Очень сильные боли, Маш.
Помоги.
-Пойдем, пойдем.
-Оставьте!
Дай вина, пожалуйста, скорее.
Очень больно.
Маша: Поспи. Ложись, постарайся
уснуть.
-Доктор смотрел? -Смотрел.
-Что говорит?
-Говорит - опухоль в желудке,
а чем помочь, не знает.
Вот вина выпьет, становится
легче.
-Бедная моя, дорогая моя, как же
вы поедете в Кузнецк?
Ваше здоровье оставляет желать
лучшего.
-Ничего не поделаешь, надо ехать,
там должность, будет на что жить.
Вы мне пишите, Федор Михайлович.
Я умру без ваших писем.
-Это неразумно, Федор Михайлович.
700 верст. Сибирских! Скорее,
чем в неделю, не управишься.
Дела ваши, даст Бог, скоро пойдут
на лад, уж столько терпели.
-Вы взываете к моему разуму,
а я теперь как помешанный.
Поздно, голубчик, я трепещу,
чтобы только она не вышла замуж.
-40 дней не минуло, как умер
Александр Иванович,
ее покойный супруг!
Какое замужество?
-А ее письма? Что-то меня в них
крайне беспокоит.
Поймите, голубчик, отказаться
от нее мне невозможно никак,
все, ни в каком случае.
Нет, любовь в мои годы -
это не блажь.
-Через неделю в Барнаул
отправляется фургон с веревками,
попробую получить согласие
на его сопровождение
от вашего батальонного командира,
а там и до Кузнецка по нашим
меркам рукой подать.
-Мне ближе мощная Киприда
И вы, подземные цари,
О боги грозного Аида,
Клянусь - до утренней зари
Моих властителей желанья
Я сладострастно утомлю
И всеми тайнами лобзанья
И дивной негой утолю.
Но только утренней порфирой
Аврора вечная блеснет,
Клянусь - под смертною секирой
Глава счастливцев отпадет.
(женский смех)
-Митрич, Митрич!
Да поторопи лошадок-то.
-Да притомились лошадки, барин.
Погоняй не погоняй, быстрее
не побегут.
Да вы не переживайте, к утру
будем в Кузнецке, ежели Бог даст.
Но! Пошли, родимые.
Приехали, барин.
-Позвольте представиться,
Вергунов Николай Борисович,
школьный учитель и друг
семейства.
-Весьма польщен. Федор
Достоевский, литератор.
-Будем пить чай. Присаживайтесь,
Федор Михайлович.
Чай как раньше, в старые добрые
времена, в Семипалатинске.
Я так вспоминала нашу жизнь там,
ваши визиты, наши разговоры.
В письмах вы спрашивали, как мы
здесь жили?
А как здесь можно жить?
Если Семипалатинск - захолустье,
Кузнецк - просто дыра.
А после смерти мужа,
если бы не общество Николая...
Борисовича,
я бы сошла с ума от тоски
и безысходности.
И Николай Борисович говорит,
что до нашего приезда он жил,
как в сыром и темном склепе.
-Верно изволили выразиться,
Марья Дмитриевна.
В моей жизни приезд сюда вас
и вашего семейства
был самым дорогим подарком.
-Вы учителем служите,
Николай Борисович? -О, да!
500 рублей жалование, из коих 25
плачу за угол,
150 - на питание, 250 -
на одежду, табак и чай,
а остальные 75 - книги, цветы
для Марьи Дмитриевны
и развлечения, какие только могут
позволить себе бедные люди.
-Не надо, Николай.
Федор Михайлович все очень хорошо
понимает,
он такой же, как и мы, бедные
люди.
-Ах да, по рекомендации Марьи
Дмитриевны я прочитал ваш роман.
Замечательно, превосходно.
-Спасибо. Это было в другой
жизни, не поверите.
Иногда удивление полное,
я ли это написал.
-А что вы сейчас пишете,
Федор Михайлович?
Федор Михайлович!
-Вы знаете, пока не пишется.
Наброски всякие, заметки,
записки, видения всякие:
лица и обрывки разговоров.
-Вы, наверное, будете описывать
ваши мучения в каторге?
-Нет, я пока к этому не готов,
и не потому, что я там так
мучался,
вокруг меня мучались люди много
сильнее и беспросветнее,
потеряв всякую надежду.
Что может быть страшнее:
потерять всю надежду.
-Но ведь там такие убийцы,
разбойники. Что им надежда!
Да и не надо им никакой надежды.
-Что вы, без надежды человек
сохнет и умирает.
-И поделом, за грехи тяжкие.
-Николай, не спорьте.
Федор Михайлович так опишет
этих людей,
что вы непременно простите их
и будете жалеть.
-Когда вы мне рассказывали о них,
об этих злодеях,
с такой любовью и таким
воодушевлением,
я невольно для себя стала их
любить, жалеть.
-С другой стороны, кто уж очень
жалеет злодея,
тот на самом деле не способен
увидеть жертву его.
Ведь у нас как? У нас правило
завели,
что у злодея среда виновата,
что он не мог поступить иначе.
Я в среду не верю.
Все хорошее и плохое есть в самом
человеке.
В среду не верю, нет.
Вот об этом хотелось бы написать.
(бой часов)
-Прошу извинить меня, вынужден
покинуть ваше общество,
хотя очень не хочется этого
делать,
но мне надобно, у меня три урока.
Ради Бога, не провожайте меня,
Марья Дмитриевна.
Льщу себя надеждой на завтрашнюю
встречу.
-Какой приятный молодой человек.
-Да, такой же несчастный,
как и я.
Вы получали мои письма?
-Конечно. И отвечал весьма
исправно, но я не мог приехать.
У меня нет разрешения покидать
этот Семипалатинск,
я теперь приехал без всякого
разрешения.
Узнай начальство о моем
поступке -
меня опять могут в казармы...
-Федор Михайлович!
Я, по-видимому, уеду.
Я написала родным в Астрахань,
теперь жду ответа, поеду туда,
там все-таки отец, сестры,
они должны помочь.
Мы с Пашей совсем одни остались,
нам совсем не на что жить.
И если бы не дружба с Николаем
Борисовичем,
я не знаю, как бы мы здесь жили.
-Николай Борисович прекрасный
во всех отношениях человек,
он, кажется, даже влюблен в вас.
-Да, влюблен.
И должна сказать, что я...
что он мне тоже небезразличен.
Я благодарна ему за его внимание.
Федор Михайлович, он мне сделал
предложение.
И я готова его принять.
-А как же мы?.. Вы любите его?
-Люблю его?
Как же я вам благодарна!
Я знаю, вы любите меня,
я чувствую вашу любовь.
Когда вы здесь, когда вы рядом,
я вас тоже люблю.
Я не знаю, что мне делать.
Как я вам благодарна...
-Я понимаю.
Я люблю вас, Марья Дмитриевна,
видит Бог, всей душой люблю
своей.
И если вы примете предложение
господина Вергунова, я пойму вас.
(крики детей)
-Поверьте, Николай Борисович,
Марья Дмитриевна дорога мне
не меньше, чем вам,
и судьба ее равно, как и ваша,
волнует меня все больше.
-Примите мои благодарности
за эти волнения.
-Да, судьба ваша волнует
и пугает. Вам 24?
Что? Учительское жалование,
никакого служебного будущего,
кроме как навсегда застрять
в этой глухоманной Сибири.
Я поэтому вас и спрашиваю
как человека благородного
и ответственного за свои
поступки,
следует ли губить судьбу женщины?
Она старше вас, она образованна,
она повидала свет, она больна,
Николай Борисович, у нее чахотка.
Ей нужны доктора и лекарство,
уход нужен -
все это стоит денег.
У нее ребенок на руках.
Какое будущее вам видится
от такого брака?
-Как я вижу, Федор Михайлович,
вы тоже готовы предложить
Марье Дмитриевне руку и сердце.
Для того и приехали?
Скажите, если вы так озабочены
судьбой Марьи Дмитриевны,
неужто ваше будущее вселяет
большие надежды?
Я желаю вам самого блестящего
будущего,
но случится ли это на самом деле?
Вы-то в своем будущем уверены,
Федор Михайлович?
Если Марья Дмитриевна согласится
на вашу просьбу руки и сердца,
то какое будущее вы можете ей
обещать?
И почему вы решили, что можете
поучать меня? -Нет, я...
-Потому что вы литератор
и пробыли на каторге
за государственное преступление?
Этого не достаточно, чтобы читать
мне моралите.
-Николай Борисович, простите,
я не хотел поучать вас.
-Подите вы, сударь!
-Что вы, Николай Борисович!
-Я сам все время думаю, о чем вы
сейчас говорили.
Я понимаю, как вы глубоко правы.
Я теперь, как помешанный,
я не знаю, что мне делать.
-Успокойтесь. Не надо, голубчик,
что вы, Господь управит.
Вы поступайте, как вам велит
ваша совесть, слышите?
А я сегодня, нынче же, уеду.
Уеду.
(тревожная музыка)
-Александр Егорович, разве она
не губит себя после всего этого?
Если она выйдет замуж
за Вергунова,
я бы хотел вас просить,
мне больше не у кого просить
помощи, содействия,
не могли бы вы посодействовать об
устройстве сына Марьи Дмитриевны
воспитанником в Сибирский
кадетский корпус.
Нельзя просить губернатора
более денежного места
для учителя Вергунова, а то ведь
нищета беспросветная.
900, ну 1000 рублей получал бы.
А если семья, с сумой по миру
идти, что ли? -Для Вергунова?
Уж вы простите мне мои грубости,
Федор Михайлович,
но ваше благородство больше
походит на юродство.
Этот молодой учитель ничем особым
не отличился.
За что же повышение жалования
ему просить?
-Марья Дмитриевна не должна
страдать, понимаете?
Если она выйдет замуж, хотя бы
деньги у нее были,
хотя бы в бедности она не жила.
Для меня это будет самым большим
страданием.
-А принеси-ка нам коньячку,
Анфиса. И закусить.
Благодаря ходатайству уважаемых
лиц вам ускорено продвижение
к офицерскому званию прапорщика.
Даст Бог, дворянство вернут,
в отставку подадите,
литературным трудом займетесь.
-Простите, Александр Егорыч, мне
здоровье не позволяет пить.
-Мы по чуть-чуть. По чуть-чуть
не возбраняется.
Выпьем, Федор Михайлович.
Всегда душевно рад видеть вас
в нашем доме.
Горжусь дружбой нашей.
-Коньяк, как водку, пьете.
-Я все пью, как водку.
Я же немец по крови. А как пьют
немцы коньяк или вино, я не знаю.
Да будет вам известно, сударь
мой, я русский интеллигент
и родословную свою веду
со времен Петра Великого,
как, собственно говоря, и вы.
-Я не считаю себя русским
интеллигентом.
Вся эта интеллигенция,
с петровских времен начиная,
никогда не участвовала в прямых
и текущих делах России,
а только тянула эту отвлеченную
европейскую дребедень.
-Вот как? Я полагаю, на каторгу
вас отправили за другие взгляды.
-С некоторых пор мои взгляды
сильно изменились.
-И теперь о ниспровержении
государственного строя
не помышляете? -Речь не о строе,
речь о корнях.
В Европе науки и все развитие
всегда становили общество
атеистичным. У нас с петровских
времен
воспитанников учили только что
презирать Россию.
Русские европейцы неминуемо
атеисты,
потому они так страшно оторваны
от народа и презирают его,
хотя на всех углах талдычат,
что они его любят.
А европейцы не устают бранить
нас.
И главное - ужас как боятся!
Вот это интересно, Александр
Егорыч!
Почему они нас так боятся?
-Договаривайте, голубчик.
Силы они нашей боятся. Русского
солдата они боятся.
В Крымской-то кампании, казалось
бы, где Турция, а где Европа?
Ан нет, англичане-то с французами
всей силой на нас обвалились.
Не дает Европа-то нам встать
на Черное море твердой ногой.
-Как полагаете, за что распяли
Христа?
-Простите, как это за что?
Об этом много написано. Царем
иудейским себя провозгласил.
-Это официальное обвинение.
Распяли его за то, что он изгнал
торгующих из храма.
А нынче торгуют везде и всем.
И деньги в нынешнее время стали
превыше всего.
Ну что, утомил сумбуром?
-Федор Михайлович, чуть было
не забыл.
-"Витязь горестной фигуры,
Достоевский, милый пыщ,
На носу литературы
Рдеешь ты, как новый прыщ.
Хоть ты юный литератор,
Но в восторг уж всех поверг..."
-Братец ваш, Михаил Михайлович,
пастилы прислал, табаку, какого
вы любите...
Вот сукна английского.
Прошу вас, не читайте, Федор
Михайлович.
Диву даюсь, как могут такие
достойные люди, кумиры наши,
писать такие низости.
-Нет, подождите, простите.
"Хоть ты юный литератор,
Но в восторг уж всех поверг,
Тебя знает император,
Уважает Лейхтенберг..."
-Не читайте вы это!
-Ну, значит, помнят,
раз бьют лежачего.
Значит, помнят.
-Натуральная школа происходит
от корней истинных, народных.
Она не позволит салонной
литературе,
слепо подражающей Западу,
окончательно заморочить голову
читателю.
-Вообразите, господа, с одним
из моих знакомых случилось
самое смешное из помешательств -
мания грандиоза.
Вы только подумайте: новый
кумирчик, едва заняв
свой пьедестальчик, уже требуют
поклонения, восторгов, отличий.
-Иван Сергеевич!
-Авдотья Яковлевна, я о том,
что талант,
возомнивший себя гением, -
это несчастье.
Наверное, это происходит
от слишком нервного потрясения,
ему лечиться надо.
(смеются)
-Федор Михайлович, подождите,
куда вы так?
Федор Михайлович, простите меня
великодушно,
я не ожидала от Тургенева такого
пассажа.
Простите его, я умоляю вас.
Не огорчайтесь.
Мало ли что взбредет на ум
Тургеневу? Не огорчайтесь.
(пение птиц)
-Черныш? Черныш!
-Здрасте.
-Проходите!
-Я ведь без приглашения,
увидел свет и...
-Проходите без церемоний.
Проходите, чаю попьем.
Сейчас чайку попьем, поговорим.
-Я ведь затем к вам и пришел,
Федор Михайлович,
что потребность поговорить,
пофилософствовать,
надо признаться, необычайная.
А в городишке нашем,
как вы изволили заметить,
чрезвычайно трудно ее
реализовать. -Да.
А вы угощайтесь. Пастила.
Брат гостинцев прислал.
-Благодарю.
Вы, я понимаю, Федор Михайлович,
человек набожный,
а я ведь и лба за свою жизнь
не перекрестил искренне,
так сказать, от всего сердца.
Нет во мне веры, и все тут.
И книгу эту держу без должного,
так сказать, трепета.
-Эта, как вы изволили выразиться,
книга со мною каторгу прошла.
Мне ее подарили на пересылке
в Тобольске жены декабристов.
Кстати говоря, это единственная
дозволенная в остроге книга.
Один раз ее у меня украли.
Знаете, я ведь там много узнал
про душу человеческую.
Это как омут. Без веры можно
не выбраться.
-Вы взяли?
А кто?
Петров, ты меня извини,
пожалуйста, я тебя спросить хочу.
-Ты зачем украл Евангелие?
-Не украл, а взял.
У нас с барином все общее.
(смеются)
Цыц! Чего ржете? Правда, барин,
Федор Михайлович?
-Ты зачем это сделал?
-К Казину пойду, выпить даст,
самое время,
пока казарму не закрыли.
-Петров, ты для чего мне чай
заваривал,
рубахи мои стирать носил?
Ты же мне помогал во всем.
Для чего ты это сделал, скажи?
-Знаю, осуждаете.
-Нет, я тебя не осуждаю.
Я понять тебя хочу.
-А все одно не поймете. Выпить
страсть как хотелось.
Да не барское это дело,
Федор Михайлович,
в наших дрянных душонках
разбираться, не стоим мы этого.
Это у вас душа, а у нас...
не шиша.
-Ты что, неверующий?
-Верующий.
-Как ты мог святую книгу на водку
променять, Петров?
-А Бог простит. Он милостивый.
(голос: Петров, долго тебя
ждать?) -Да иду я.
-Давай бегом!
-Иду!
-Что было дальше, я сам не видел.
Мне рассказали в подробностях.
(кашляет)
-Слышь, Казин! -Чего тебе?
-Книжка-то еще у тебя?
-Какая книжка?
-Ну та, что я тебе за вино
продал, Евангелие называется.
Ты мне ее обратно отдай.
-Купи - отдам. -А у меня 3...
5 копеек есть. -Шутишь?
Купил за 15 копеек серебром.
За 5 копеек медью обратно?
-Нет более.
-Так на "нет" и суда нет.
-Нет более, Казин, а книжка-то
нужна.
Будут - потом отдам, слышь,
Казин?
Ну отдай по-хорошему, а?
-Угрожаешь, что ли?
-Не грожу, по-русски прошу:
отдай по-хорошему.
-Не то что?
Не то...
-Не то что?
Зарежу.
Ну отдай. -Казин, не цепляйся
с ним, зарежет, он такой.
-Отдай, Казин, отдай.
-Не дам.
-Фельдшера надо! Помрет Казин-то!
-Евангелие...
-Вот и зарезал. Эк у него просто
получилось.
-Так где же здесь Бог, Федор
Михайлович?
Ужас один и мрак души
человеческой.
Тут-то и прозреешь - нет Бога.
-А может, только пройдя весь этот
ужас и мрак,
человек и понимает самое главное,
без чего жить нельзя?
Есть Бог, есть.
Редактор субтитров Юлия Гурева
ВГТРК


Серия 3

(музыка)
-Учебным шагом в три приема,
марш!
Тяни носок!
-Дышишь ты неправильно,
Устьянцев.
-Клянусь - под смертною секирой
Глава счастливцев отпадет!
-Федор Михайлович,
я, по-видимому, уеду.
-Это неразумно, Федор Михайлович,
семьсот верст сибирских!
-Вы мне пишите, Федор Михайлович,
я умру без ваших писем.
Он мне сделал предложение,
и я готова его принять.
-Поверьте, Николай Борисович,
Марья Дмитриевна дорога мне
не меньше, чем вам.
Нет, любовь в мои годы - это
не блажь.
А я сегодня, нынче же, я уеду.
(колокольный звон)
-Сердечно поздравляю вас,
Федор Михайлович. -С чем?
-Как с чем? С присвоением
офицерского звания!
-А вы откуда знаете?
-Все знают.
Федор Михайлович, сей
торжественный момент
необходимо запечатлеть
для истории. -Да нет, не надо.
-Федор Михайлович, для вас все
совершенно бесплатно.
Это именно то, чем я вас могу
отблагодарить за внимание ко мне.
Мгновенная фиксация сущности
человека, Федор Михайлович!
Мы ведь с вами, дражайший мой
человек,
в некотором смысле одним делом
заняты. -Да?
-Вижу удивление на вашем лице,
а ведь и я, Федор Михайлович,
как и вы,
с помощью пера, посредством вот
этого аппарата
имею прекрасную возможность
исследовать человеческую
сущность.
И не в каком-то континууме,
как это принято в живописи,
а мгновенно.
Федор Михайлович, с тех пор,
как мы с вами познакомились,
я прочел практически
все ваши литературные опусы.
И как поклонник Гофмана,
не могу не высказать свое
восхищение вашим "Двойником".
Знаю, не вся литературная
общественность
приняла его однозначно,
но это же естественно.
И уж совсем нелепы параллели
с Гоголем.
Федор Михайлович,
как замечательно,
что я все-таки уговорил вас
надеть новые погоны!
Улыбочку!
-Мне не идет.
-Ваше фото будет готово к вечеру.
А это вам. Марье Дмитриевне
оно почему-то не понравилось.
-"Дорогой брат!
Я хочу сообщить тебе,
что твердо решил жениться.
Да, я несчастный, сумасшедший,
любовь в таком виде есть болезнь.
Или топиться - или удовлетворить
себя.
Марья Дмитриевна -
это ангел Божий,
который встретился мне на пути.
И связало нас страдание.
Дорогой брат, денег у меня нет
ни копейки,
а деньги - первое дело.
И потому я решаюсь занять,
надобно сделать хоть какие-нибудь
приготовления,
нанять квартиру хоть в три
комнаты,
иметь хоть необходимую мебель,
надобно одеться, надобно
и ей помочь,
надобно послать за ней закрытую
повозку, и туда и сюда.
А это полторы тысячи верст.
Надобно заплатить за свадьбу.
Брат, ангел мой, помоги мне
последний раз.
Я послал тетушке письмо,
где прошу помочь мне.
Не знаю, откликнется ли она.
Она всегда любила нас и всегда
помогала".
-Боже мой, о чем только думает
этот человек?
Сам вышел из несчастья
беспримерного, необеспеченный,
и тянет в свое горе другое
существо.
Что делать с Федором, просто ума
не приложу.
-А что делать, тетушка?
Он денег просит.
Неужто откажете?
-Ты сам-то много ему собрался
помочь?
-Да все время стараюсь.
А теперь я и сестры старшие -
все по 200 рублей сложились.
-Стало быть, 600.
Ну и я 600 ассигнациями дам,
ежели мужа уговорю.
Только ведь это все, Миша,
этим делом не кончится.
Уж я-то его знаю.
-Поберегись!
-Ну вот и приехали!
(звон колоколов, лай собак)
-И тут Павел шлепается в сугроб
и оставляет там идеальный
отпечаток.
-Я приехал.
Я прошу руки вашей,
Марья Дмитриевна.
-Федор Михайлович, милый,
встаньте.
Я знала, я верила,
что вы не оставите меня
на произвол судьбы.
Верный мой, благородный друг.
-Так вы согласны?
-Согласна?
Господи, конечно я согласна,
мой бесценный!
Мой рыцарь печального образа!
Что же вы молчите?
Неужели вы не рады моему счастью?
-Примите мои искренние
поздравления.
(песня) Не для меня придет весна,
Не для меня Дон разойдется,
И сердце девичье забьется
С восторгом чувств - не для меня.
Не для меня цветут сады,
В долине роща расцветает...
-Поздравляю! Ура!
-Ой, зубы стянуло.
-Ура!
-Перчатка! -Стой!
-Перчатка упала!
-Перчатку обронили! Я мигом,
я сейчас.
-Чего встали, Михалыч?
-Перчатку обронили, сейчас.
-Нашел!
Пошел! Давай, трогай!
(Поет) Не для меня придет весна,
Не для меня Дон разольется,
И сердце девичье забьется
С восторгом чувств - не для меня.
-Ну что? Буфет берете?
-Так я же сказал: беру.
25 рублев. -Очень хорошо.
Как вас по батюшке?
-Пафнутьевич.
Никодим Пафнутьевич.
-Никодим Пафнутьевич, может,
вы диван возьмете -
красного дерева, крепкий,
красивый.
-Благодарствую, не нужен.
-Да вы только взгляните
на эту вещь!
Вещь-то какая, посмотрите,
породистая какая.
Знатная вещь какая!
Она же в доме у директора училища
стояла.
Нет, Никодим Пафнутьевич,
вы знаете,
ни у кого из купцов Кузнецка
нет и не будет такой мебели.
Соглашайтесь.
А уж как жена ваша обрадуется!
-Сколько хочешь?
-За четвертной отдадим.
Вы не возражаете,
Марья Дмитриевна?
-Уговорил ты меня, Федор
Михайлович. За четвертной возьму.
-Вот и хорошо, Никодим
Пафнутьевич, очень хорошо.
-Васька, Андрей, выноси!
-Машенька, у меня открылся талант
дельца.
А ты представь себе: везти диван
да буфет в Семипалатинск!
Это в те же 100 рублей бы
и встало.
-Марье Дмитриевне так тяжело
расставаться с домом.
-С домом, с мебелью, с могилой
мужа покойного.
-С вами.
-Что?
Да, Федя, да, с Николаем
Борисовичем.
Неужели тебе странно это слышать?
Николай Борисович в самые тяжелые
дни моей жизни здесь
был единственным другом.
-Да, я понимаю.
-Понимаю... Ничего ты
не понимаешь.
Федя, знаешь, ты изменился.
После свадьбы ты стал совершенно
другим.
Что же ты торгуешься с ними,
как...
Маш, ведь мы обсуждали это.
Ты сама говорила, что везти вещи
так далеко не имеет смысла.
-Это невыносимо!
-Пора ехать, аккурат к ночи
до Барнаула доберемся.
Там и заночуем. -Прощайте,
Николай Борисович, пишите.
И мы в долгу не останемся.
-Прощайте, Федор Михайлович,
непременно напишу.
Кроме вас, близких мне людей
за тысячу верст не сыщешь. -Да.
Пойдем, Паша?
-Иди.
-Держи, Вергунов, он тебя
защищать будет. -Спасибо.
-Пожелай мне счастья.
-Давай, Паша, хоп!
-Я желаю тебе счастья.
-И прощай.
Ты делаешь мне больно.
(музыка)
-Поехали!
-Но, пошли, родимые!
(музыка)
-Как приезжаем, я решил, я подаю
прошение об отставке
и о переселении в европейскую
часть России.
Я смогу снова ездить в Москву,
в Петербург. Это ли не счастье?
Это же счастье, Машенька.
Я уже написал Михаилу об издании
журнала, своего журнала!
Он займется финансовой
деятельностью, я - редактурой.
-А где я? Федя, а я?
Ты так увлеченно описываешь свою
будущую жизнь,
только я не услышала своего
имени.
В твоей будущей жизни нет для
меня места?
-Что ты, Машенька? Как ты можешь
так говорить? -Интересно.
-Прости, я не так выразился.
Паш, тебе не холодно?
-Не трогай.
Мальчик мой, Пашенька, мальчик
мой, любимый мой!
(музыка)
-Молодец!
-Шесть!
(Аплодисменты)
-Здесь все по-прежнему,
но столько нового. Другая Россия!
Миш, чего молчишь,
ничего не рассказываешь?
-Да, Россия другая. Печать стала
более свободной.
А после выступления Александра
освобождение крестьян -
вопрос месяца.
Общество ратует за введение
гласного суда.
С другой стороны, славянофилы
по-прежнему воюют с западниками.
Да и что я тебе рассказываю!
Ты и сам все знаешь.
Ведь я регулярно высылал тебе
газеты, журналы. -Да, знаю.
Голубчик, останови!
Останови вот здесь.
(колокольный звон)
10 лет, Миша.
-После нашей разлуки с тобой
я стал хлопотать
о дозволении писать тебе,
но мне было отказано.
Конечно, ты можешь упрекать меня
за то, что я не писал тебе тайно.
Но, брат мой, друг мой, у меня
6 человек детей.
-Миш, тебе не в чем винить себя,
ты думал о своей семье.
Все, не хочу оглядываться,
хочу работать, хочу писать.
Я столько терпел, копил,
сейчас хочу только одного:
высказаться хочу, и в своем,
нет, в нашем журнале!
-А ты изменился.
-Да? И хорошо.
Хорошо, что я не прежний.
(музыка)
-Федя, ну сколько можно!
Федя, ты собираешься ложиться?
Федя!
-Машенька.
-Идем спать.
-Голубчик, прости.
Иди ложись без меня.
Мне надо еще поработать.
-Как же я устала от всего этого!
(кашляет)
(кашель)
-Почему мы так живем, Маша?
Почему мы так мучаем друг друга?
-Такой уж ты человек, Федя.
-Маша, что, я так мучаю тебя, да?
-Не начинай, Федя, а то опять
поссоримся.
Что ты сейчас пишешь?
-"Записки из Мертвого дома".
Надо торопиться.
Обещал "Русскому миру",
в срок не успеваю.
-Почитаешь?
Почитаешь мне?
Ты же любишь читать.
-Что, прямо сейчас?
-Да.
-Да? Сейчас.
(кашляет)
(музыка)
"Острог наш стоял на краю
крепости,
у самого крепостного вала.
Случалось посмотреть сквозь щели
забора на свет божий:
не увидишь ли хоть чего-нибудь?
И только и увидишь,
что краешек неба
да высокий земляной вал,
поросший бурьяном,
а взад и вперед по валу, день
и ночь, расхаживают часовые.
И тут же подумаешь,
что пройдут целые годы,
а ты точно так же подойдешь
смотреть сквозь щели забора
и увидишь тот же вал,
таких же часовых,
тот же маленький краешек неба,
не того неба, которое
над острогом,
а другого, далекого,
вольного неба".
-Ой, небо...
-Что, Машенька?
-Другое небо...
-Да, другое небо.
-Федор Михайлович, к вам доктор
Яновский.
-Яновский?
Яновский Степан!
Степан!
-Федор Михайлович, мученик
ты наш, сибиряком стал, а?
Забыл старого друга Яновского?
-Знаешь, сколько раз я в Омске,
Семипалатинске, как я мечтал,
что встречу и обниму тебя!
Погоди, погоди.
-Что такое?
-Пульс нормальный?
-Кондрашки не будет.
Позволь представить тебе,
Степан Дмитриевич,
супруга моя, возлюбленная,
Марья Дмитриевна.
-По отцам, значит, тезки?
Хороший знак!
А ведь я тут женился,
Федор Михайлович.
-Ты женился? Нет, я не верю.
-А вот представь себе: Александра
Ивановна Шуберт, актриса.
-Надеюсь, из оперных?
-Нет, из драмы. Но все говорят:
актриса замечательная.
-А ты-то сам что говоришь?
-А я люблю ее до безумия.
Но счастье весьма призрачно,
все время в театре, репетиции,
спектакли.
А поскольку у мужа тоже хватает
врачебных забот,
видимся мы очень мало,
отчего иногда прихожу
в неописуемую ярость.
А позвольте осведомиться,
это что за напиток?
-Малиновая настойка, попробуйте,
Степан Дмитриевич.
-Собственного приготовления.
-Всенепременно.
Хочу пожелать тебе, Федор,
и твоей очаровательной супруге
долгих и счастливых лет
в стольном Петербурге.
(Марья Дмитриевна кашляет)
А ты помнишь, как донимал меня
системой Галла?
-Была такая популярная книга
профессора Галла.
Помнишь, с рисунками?
-Каждое мое объяснение
он непременно прикладывал
к формам своей головы и требовал
от меня объяснения
каждого возвышения, углубления
в его черепе.
-Я его тогда замучил
окончательно.
-Я же находил голову Федора
Михайловича
похожей на голову Сократа.
-Как у Сократа, но только без
шишек на затылке.
-Шишки означают - юбочник.
-Я тогда сильно расстроился,
а потом подумал: очень даже
хорошо.
Думаю, значит, не юбочник.
Я вот кружавчики люблю.
-Извините.
А что это вы так кашляете,
сударыня?
Прошу прощения, но на правах
старого друга
позвольте мне осмотреть вас.
-Что вы, мы же обедаем, Федя.
Потом, право, ничего страшного.
Я немного простудилась.
-Степан, я хочу поднять этот...
(кашляет)
-Прошу прощения, позвольте
осмотреть вас немедленно,
а потом вернемся к обеду.
Где это можно сделать?
-Маша!
-Тут не больно?
-Нет.
-А тут?
-Немного.
-А тут? Больно?
-Да, пустяки.
Пустяки Пустяковичи.
А ну-ка, Марья Дмитриевна,
подышите-ка поглубже.
А еще?
(хрипы)
Пожалуйста, поглубже, голубушка.
Достаточно. Спасибо.
Ты что себе думаешь,
Федор Михайлович?
Марья Дмитриевна опасно больна. Я
без стетоскопа, но и так слышу.
Жуткие хрипы, бульканье,
поражены оба легких.
У нее чахотка, Федор Михайлович.
Ее надо лечить.
-Мы лечим. Доктор прописал
ей микстуру.
-Какие к черту, прости господи,
микстуры?
Ее следует немедленно отправить
на юг - в Ялту или в Италию.
-Она не согласится.
-Что означает не согласится?
-Да и денег нет, Степа.
И взяться им неоткуда.
Живу в долг.
Хорошо хоть из этой Твери
выбрались.
Миша ради меня фабрику продал
табачную.
Вот если Бог даст, начнем
издавать журнал, тогда...
-Степан Дмитриевич, я беру с вас
слово,
что в следующий раз вы пожалуете
к нам
непременно со своей
очаровательной супругой.
Я всегда мечтала познакомиться
с артисткой.
-Даю слово, непременно.
А вы вот к нам в воскресенье,
пожалуйста.
Соберутся много интересных людей.
И Сашенька будет дома непременно.
Она пригласит вас на театр.
(музыка)
(напевает по-итальянски)
-Вам угодно было потребовать
от меня
доказательство вашего поведения.
-Ну-с?
-Так вот-с, доказательство,
доказательство есть!
-Нет-с! -Не нет-с, а да!
-Не да, а нет-с!
-Сейчас, сейчас, подожди...
-Доброе утро, папа!
-Вот она!
-При ней ни слова - это убьет ее!
-Папа!
-Какое же доказательство
вам угодно?
-Что это у вас?
-У нас? Ничего.
Ровно ничего.
Мы так... разговаривали.
-Папа, что с вами? Вы бледны!
Уж не сомневаетесь ли вы в нашем
счастье?
-В самом деле, неужели вы
сомневаетесь в нашем счастье?
(музыка)
-Господи, как холодно.
Что ж за город-то такой?
-Сегодня идем в театр. -Ты иди,
я не пойду. -Почему?
-Мне совершенно нечего надеть.
-А то вечернее платье,
которое ты сама заказывала?
Мне очень понравилось. -А мне
нет. -Ты сама выбирала фасон.
-Мы выбирали вместе. Я заказала
то, что выбрал ты,
мое мнение, как всегда,
ничего не значит.
-Нет, ты выбрала и спросила,
нравится ли мне фасон.
Я сказал, что ничего не смыслю в
этом. Ты настояла, чтоб выбрал я.
Я ткнул пальцем.
-А мне теперь носить!
-Зачем ты во всем хочешь
выставить меня виноватым?
-Ты сам этого не чувствуешь?
У тебя работа, чтение, визиты,
театр, наконец.
-В чем ты несчастна?
Ты сама мечтала.
-Мечтала? О чем?
Там, в Семипалатинске, у меня
была хоть какая-то мечта.
-В чем ты меня обвиняешь? В том,
что я должен работать, писать?
-Мне жаль, что я не героиня
твоего романа.
Господи, как холодно!
(музыка)
(крики: Браво!)
-Смотри, смотри, она нам машет!
Пойдемте к ней в уборную,
я вас познакомлю.
-Браво!
-Извините, извините!
(крики: Только на одно мгновение,
Александра Ивановна!)
-Александра Ивановна, это твой
законный, неповторимый!
(крики: Умоляю, Александра
Ивановна!
Цветы от генерала Бекетова!
Александра Ивановна! Позвольте
на мгновение!)
-А я в осаде. Просто не знаю,
как выбраться отсюда.
Вы Достоевский?
-Да, я Достоевский.
-Я страшно рада вас видеть,
Федор?.. -Михайлович.
-Федор Михайлович, я столько
о вас слышала!
Я вас читала, и это
замечательно.
Я несколько дней ходила как
в бреду, под таким впечатлением!
-Я вам очень признателен,
Александра Ивановна.
-А где вы оставили жену?
Мария Игнатьевна, кажется?
-Дмитриевна. Она неважно себя
чувствует.
Вот доктор запрещает ей выходить
вечерами на улицу.
-Потому что много сырости вредно.
-Что ж, очень жаль, я и с ней
хотела познакомиться.
Как мы выберемся? Они же разорвут
меня на части!
-Сделаем вот что: набросим на
тебя, душа моя, вот эту накидку.
Федор Михайлович, помоги. Ты
скроешься под ней с головой.
Я пойду впереди как таран,
ты, душа моя, за мной,
а Федор Михайлович замыкает
наш ударный отряд.
Только, друзья мои,
не останавливаться. -Нет!
-Федор Михайлович, вы теперь мой
телохранитель.
-Если понадобится, я могу умереть
за вас.
-Ну что, готовы?
-Да.
-Капюшон.
-Руку!
-Александра Ивановна!
Голубушка моя!
-Поклон вам от генерала
Бекетова...
(поют) Забыл горе я - долю
трудную,
И прошла тоска, забыл все
с тобой,
Снова кажется жизнь мне чудною,
сердцу весело - счастлив я душой!
-Сердцу весело!
Счастлив я душой!
-Веселые господа! -Я не
шокировала вас своим поведением?
-До такой степени, что не нахожу
слов выразить вам свой восторг.
-Федор Михайлович, Александра
Ивановна, нас дома гости ждут.
Вино пьют без нас, перетертых
рябчиков едят.
-Я никогда не ел перетертых
рябчиков, никогда.
-Снова кажется жизнь мне чудною,
сердцу весело!
-А нам с Федором Михайловичем
сразу водочки!
Мы с такого мороза!
Нас только что чуть не разорвали
поклонники Александры Ивановны.
Но мы спасли ее, рискуя
собственными жизнями.
Ангел! -Федор Михайлович,
рябчики протертые.
-Ну что, господа, за всеобщее
здоровье?
Федор Михайлович! Ангел, лобик!
-Господа, видели новый номер
"Колокола"?
-А вы, надо полагать, уже прочли?
-Разумеется, прочел. Блестящая
статья о рабстве в России.
"Страна рабов".
Господин Герцен пощады не знает -
так громит власть, что только
пух и перья летят.
О наших порабощенных, несчастных
крестьянах,
о самодурах-помещиках, очень зло.
Но и возразить, господа, нечего.
-Вот и позорят нас на всю Европу.
Ох уж мне эти
эмигранты-революционеры!
Когда-то же был господин Герцен
русским гражданином?
Удивительно. -Это господин Герцен
был русским гражданином?
Мне казалось, что он родился
эмигрантом и революционером.
-Смею возразить.
Господин Герцен - честь и совесть
русской интеллигенции.
-Тем хуже для русской
интеллигенции,
что у нее такие честь и совесть.
Обличает крепостное право, пишет
о рабстве, унижениях и бесправии,
а живет в Лондоне на средства,
вырученные
с помощью Ротшильда у России
за тех же крепостных крестьян.
А что мешало господину Герцену
дать свободу своим крепостным?
У него их ни много ни мало
полторы тысячи душ обоего пола.
Рабовладелец обличает рабство.
По меньшей мере оригинальные
честь и совесть
для нашей революционной
интеллигенции.
-Браво!
Что скажете, Владимир?
Не в бровь, а в глаз!
-Помилуйте, Федор Михайлович,
вы говорите о господине Герцене,
будто бы он ваш злейший враг.
-Это не так. Но если мне
доведется побывать за границей,
я непременно встречусь
с Герценом.
Я ему скажу: "Я был на каторге
и видел народ,
который вы желаете освободить.
На страшной каторге он более
свободен, чем вы в Лондоне!"
-Браво, Федор Михайлович!
-Я вижу, господин Достоевский,
пребывание на каторге явно пошло
вам на пользу.
Ушли на каторгу вольнодумцем,
социалистом,
а вышли оттуда защитником
престола и православия.
Поздравляю, Федор Михайлович.
-Вы в одном неправы. Я родился
православным христианином
и таким останусь до могилы.
А вышел защитником престола
и отечества.
Власть государя освящена
церковью,
и любая другая власть для России
будет губительна.
-Я имею в виду: браво!
Браво, Федор Михайлович!
Надо послать письмо
на высочайшее имя.
Как увеличить число защитников
престола и отечества?
Ссылать всех
интеллигентов-западников
на каторгу, откуда по истечении
лет 4-5 будут выходить
ревностные защитники престола
и отечества.
Верно?
-Вот это верно. Именно на
каторгу.
Только вам туда попадать
я не советую, вы сломаетесь.
Выйдете оттуда, потеряв всякое
человеческое обличье.
Засим позвольте откланяться.
Мне домой пора.
-Прошу прощения, господа,
я провожу Федора Михайловича.
-Господа, прошу прощения.
-Федор Михайлович, извини!
Ты сам знаешь, как я не люблю
эти споры.
-Что ты! Это ты извини,
я вам расстроил ваш ужин.
-Федор Михайлович, Бог с вами,
ничего вы не расстроили!
Дайте слово, что будете навещать
нас часто. -Ясно.
-Федор Михайлович, дайте слово.
Даете?
-Федор Михайлович, не дашь
слово -
знай, что мне неделю житья
не будет.
-Я прошу вас, Федор Михайлович!
-Даю слово.
-Браво!
-Боже мой, как я несчастна!
-Вот! Вот оно!
Изверг, крокодил, он заставляет
ее плакать!
Подожди, послушай, Фофочка,
друг мой, успокойся.
Твой муж - идеал. Я ему и сегодня
говорил, что он идеал.
-Нет, ну кто же из здешнего дома
еще может за ней ухаживать?
Здесь же нет никого.
-Как это? Никого нет?
-Ну кто? Кто же, папа?
-Счастливая мысль!
Во-первых, это я!
-Папа, постойте!
(крики: Браво!)
Н.а.талекса
-Сашенька, простите меня,
но, по-моему,
это глумление над своим талантом
- играть в таких дрянных пьесах.
-Где хорошую взять,
Федор Михайлович?
Вот вы же не хотите пьесу
написать?
Я подумала, может, из "Неточки
Незвановой" пьесу сделать?
Я была бы вам так благодарна.
Это же счастье - сыграть такую
роль. Что вы смеетесь?
Вы думаете, какая я
самонадеянная? -Нет!
-А Гоголь сказал,
что я замечательная актриса,
и обещал пьесу написать.
-А где вы с ним виделись?
-В Одессе. У меня был большой
успех. Вы что, не верите?
-Верю. Если бы у меня был хоть
маленький талантишко
написать комедию, пусть
одноактную, для вас,
ей-богу, я прямо сегодня
засел бы за работу,
только чтоб иметь удовольствие
преподнести ее вам.
-Вы мне необыкновенно дороги,
Федор Михайлович.
-Пойдемте скорее, на нас смотрят.
-Да пусть смотрят. Я ж актриса,
я дама эмансипированная.
-Саша, Сашенька, как бы я хотел
заслужить вашу дружбу! -Что вы!
-Как вы мило смеетесь!
-Что вы, Федор Михайлович?
-Да-да, вот оно счастье!
-Машенька, а почему ты не спишь?
Спектакль поздно закончился.
Мне так захотелось пройтись
пешком.
Дорога неблизкая.
Да, сперва я проводил Александру
Шуберт до дому.
Что? До дому. А потом пешком.
-А кроме тебя ее некому было
проводить?
-Я сам вызвался. Она жена моего
близкого друга.
-Яновскому можно только
позавидовать,
что у него такой благородный
друг.
-Маша! Маша! Что это
за отвратительные намеки?
Ты не смеешь мне говорить этого.
-Я всегда говорю то, что думаю.
-Думаю, не всегда.
А что ты читаешь?
Маша! Ты читаешь Тургенева!
-Да, а почему это тебя
так удивляет?
Замечательно пишет. Во всяком
случае, лучше тебя.
-Да, возможно. Я бы даже
согласился,
если бы мне об этом сказал
человек,
хоть что-нибудь понимающий
в литературе.
-Неожиданно. До свадьбы
ты говорил совершенно другое.
Федя, согласись, ты же ему просто
завидуешь.
-Что?
-Конечно!
Он благородный, утонченный,
настоящий аристократ.
А ты кто? Каторжник, каторжник!
-Маша!
-Все твое воображение погрязло
в человеческих пороках.
Низменные страсти, подлость,
зависть, низость!
-Маша, я прошу тебя.
-А может, ты вообразил себя
Гоголем?
(смех, переходящий в кашель)
-Маша, прекрати! Прекрати, Маша!
Ты не смеешь мне говорить это!
-Ты не Гоголь!
Ударь, ударь, каторжник! Тебе же
человека убить - раз плюнуть!
-Замолчи! Замолчи!
(крик)
-Паша!
Ложку давай!
Прости, прости, прости меня.
Милый мой, прости меня, прости,
прости.
Как ты?
Встать сможешь?
Потихоньку, потихоньку.
Давай помогай.
Помогай!
Давай, дорогой. Вот так.
-Как я ни бегал, ни старался,
Чтоб зятя в шалостях поймать!
Но я же в дураках остался,
и надо снова начинать.
Я не тужу за эту долю,
Готов я сызнова сейчас,
Когда сумел сегодня вскоре
Здесь рассмешить собою вас.
(музыка)
-Объяснивши наше дело,
Мы, как водится всегда,
В заключенье просим смело
Одобренья, господа.
-Одобренья, господа!
(крики: Браво!)
(музыка)
(крики: Браво!)
-Я решилась, я в Москву уезжаю.
-Когда?
-Не знаю, недели через две,
может быть.
-Право, мне очень бы хотелось,
но я не смею вас отговаривать.
-Поехали со мной? Хотите?
-Федор Михайлович, я тут раздобыл
новое лекарство
для вашей супруги
Марьи Дмитриевны.
Это все нужно пить по порядку.
Смотри, вот эти микстуры
мне прислали из Парижа,
а эти порошки я раздобыл
у знакомых эскулапов,
что лечат легочные болезни.
-Степа, это очень дорого,
наверное?
-Для тебя и для Марьи Дмитриевны
это ничто не стоит.
В среду навещу вас,
расскажу ей, в каком порядке
принимать лекарства.
Ты сам-то мое снадобье пьешь?
-Пью, пью, конечно. Страшная
гадость такая!
-А ты пей, пей, Федор Михайлович.
От болезни, конечно, не излечит,
но я уверен, что припадки будут
гораздо реже.
-Что ж, поезжайте в Москву.
Вашему таланту там найдется дело.
(музыка)
-Поехали со мной в Москву.
Поехали со мной в Москву!
Боитесь?
-Боюсь.
-Но вам же домой идти не хочется,
я же вижу.
-Почему? Мне давно пора быть
дома.
-Бросьте все - и как в омут
с головой! Поехали со мной!
-Сашенька, Сашенька, Саша,
Степан мой друг.
Есть законы дружбы, которые
я не нахожу в себе силы нарушить.
Прощайте.



Серия 4

(музыка)
-Сердечно поздравляю вас,
Федор Михайлович!
-Ты сам-то много ему собрался
помочь?
-Нашел!
-А как жена ваша обрадуется!
Хорошо, что я не прежний.
-Как же я устала от всего этого!
-Степан!
-А ведь я тут женился!
-Ты женился?
-Александра Ивановна Шуберт,
актриса.
-Поехали со мной! Хотите?
-В чем ты несчастна?
Ты сама мечтала...
-О чем? Там, в Семипалатинске,
у меня была хоть какая-то мечта.
(музыка)
-150 рублей 20 копеек.
-Вот послушай:
"Главный недостаток "Униженных
и оскорбленных" в том, что автор
не обрисовал, не очертил, не
разъяснил ни одного живого лица,
а выставил лишь куклы,
ходячие книжки, а не лица".
Да нет, все верно.
У меня много кукол, а не людей,
ходячие книжки, а не лица.
И вообще вышло дикое
произведение.
Правильно! Верно!
Потому что нужно время.
И выноска в уме и в душе.
А нам срочно нужен был роман,
еще в четырех частях.
-Подожди, не горячись.
Сейчас выйдут "Записки из
Мертвого...", тогда посмотрим.
-Черт!
Мне же на чтения надобно,
я совсем запамятовал.
-Ничего не получается!
Тришкин кафтан какой-то!
Может, еще взять кредит, а?
Или опять придется идти
на поклон к Забелину,
чтоб его черти зажарили!
-Не дай Бог! Миша, посмотри,
это очень важно.
Это моя новая статья
"Политический раздел".
Надо разъяснить подписчикам,
что "Время" -
журнал не славянофилов
и западников.
Наша задача - создать новую
форму, нашу родную, единственную,
взятую из почвы нашей, из
народного духа и народных начал.
-Здорово!
-Да? Находишь?
Кошмар! Все!
Ой, слушай, думал, пешком,
а теперь я и на извозчике
не поспею.
Миша, у тебя нет денег?
Только на извозчика.
-Да есть, конечно, есть.
Ты с Марьей Дмитриевной едешь?
-Нет.
Я звал, но она, как всегда,
отказалась.
-Федь, почему ты ее никуда
не берешь с собой? Это нехорошо.
-Я ее звал, но она никуда
не хочет идти.
-Почему?
-Не знаю, Миша.
Говорит, что ей нечего надеть.
А покупать что-нибудь новое
из одежды тоже отказывается,
мгновенно раздражается,
говорит мне обидные вещи.
Заканчивается, как всегда,
истерикой.
-По-моему, ты ее не очень-то
понимаешь.
-Миша, а может, она меня?
-Послушай, Федя,
если ты разочаровался
или разлюбил ее,
все равно так нельзя,
так нельзя мучить человека.
-Миш, я знаю, что это грех.
Я это знаю, я не могу
ничего сделать с собой.
-Что читать-то будешь?
-А хоть из "Униженных..."
Ты знаешь, я сегодня отчего-то
вспомнил
нашу с тобой игру в детстве
с картой. Помнишь?
-С кубиком, что ли?
-Ну да.
Он у тебя еще все время
на пол сваливался.
-Да, и заваливался
черт знает куда.
-А ты не успокаивался,
пока не найдешь его,
не посмотришь, какое число
там выпало.
Всегда отказывался перебросить
заново.
-Судьбу не обманешь.
Ладно, ступай, а то
и на извозчике не поспеть.
-Да, Миша...
-А, прости.
(музыка)
-Феденька, зови Мишу,
будем обедать.
-Машенька, я опаздываю, голубчик.
Прости. Обедайте без меня.
Миша в кабинете.
-Ничего, будем обедать
без Федора Михайловича.
-Я его ненавижу.
-"Я уверен, что вы меня называете
в эту минуту грешником,
может, даже подлецом,
чудовищем разврата, порока.
Но вот что я вам скажу!
Если б только могло быть,
(чего, впрочем, по человеческой
натуре никогда быть не может),
если б могло быть, чтоб каждый из
нас описал всю свою подноготную,
но так, чтоб не побоялся изложить
не только то,
что он боится сказать
и ни за что не скажет людям,
не только то, что он боится
сказать своим лучшим друзьям,
но даже и то, в чем боится
подчас признаться самому себе, -
то ведь на свете поднялся бы
такой смрад,
что нам бы всем надо было бы
задохнуться.
Вот почему, говоря в скобках,
так хороши наши светские условия
и приличия".
-Гривенник накинули бы, барыня.
-Нету больше.
-"В них глубокая мысль -
не скажу, нравственная,
но просто предохранительная,
комфортная,
что, разумеется, еще лучше,
потому что нравственность -
это тот же комфорт,
то есть изобретена единственно
для комфорта.
Идеалов я не имею
и не хочу иметь.
В свете можно так мило, так
весело прожить и без идеалов.
В жизни так много еще хорошего.
Главное - женщины,
женщины во всех видах.
Я даже люблю потаенный,
темный разврат,
постраннее, оригинальнее,
даже немножко с грязнотцой.
Для разнообразия.
Я смотрю на ваше лицо:
с каким презрением вы смотрите
на меня теперь!"
Простите, вы не устали?
-Нет! -Читайте, Федор Михайлович,
мы просим. -Просим, читайте!
-"Смотрю я на ваше лицо:
Боже, с каким презрением смотрите
вы на меня теперь.
"Вы правы", - отвечал я.
-Нет, друг мой: если вы истинный
человеколюбец,
то пожелаете всем умным людям
такого же вкуса,
как у меня, даже с грязнотцой,
иначе ведь умному человеку скоро
нечего будет делать на свете
и останутся одни только дураки.
То-то им счастье будет!"
(музыка)
-Еще.
А поглубже?
И еще разочек.
Это очень хорошо, что кашляете
вы реже и что совсем нет крови.
Да и смотритесь вы,
несомненно, лучше прежнего,
любезная Марья Дмитриевна.
-Я вам безмерно благодарна,
Степан Дмитриевич.
Без вашей заботы я бы давно
уже на тот свет отправилась.
Оставайтесь у нас, чаю попьем.
-Непременно.
-Что там?
-Слава Богу.
-Чай пить останешься?
-М-да.
-Что Саша? Часто ли пишет?
-Пишет?
Да не пишет вовсе. Вот уже два
месяца, всего-то одна писулька:
"Все хорошо, много работы,
репетиции отнимают все время".
А ты что-нибудь получал от нее?
-Я? Почему я должен получать
от нее послания?
-Потому что вы близкие друзья.
-Да, мы друзья.
Тебе не в чем ее упрекнуть.
-Что-то ты уж слишком защищаешь
ее, Федор Михайлович.
Я ведь знаю,
что вы переписывались
до ее отъезда в Москву.
-Да, мы переписывались,
это правда. Ну и что из этого?
-И ты ей доверяешь больше,
чем мне.
А напрасно, напрасно,
между прочим.
Знаешь, что она сказала
перед отъездом?
-Что она тебе сказала?
-Она сказала: "Ты еще не знаешь
Достоевского!
Он тебе вовсе не друг!"
-Ну что ж...
Да, очень как-то обидно
слышать такое.
Видно, я сам дал повод
для нелестного суждения о себе.
И повторяю: тебе не в чем
ее упрекнуть.
Извини, Степан Дмитриевич.
-Тьфу ты, черт.
И ты меня прости,
Федор Михайлович!
Наговорил чушь.
-Степан Дмитриевич, садитесь.
Будем чай пить, все готово.
-Простите, Марья Дмитриевна,
вынужден вас покинуть.
Желаю здравствовать.
Через недельку навещу вас.
Порошки принимайте регулярно.
Не провожайте. Благодарю.
-Что у вас произошло?
-Черт бы... побрал бы!
-Требуем гражданских свобод!
-Господа! Все на демонстрацию!
-Мы требуем гражданских свобод!
-По поручению студенческого союза
мы уполномочены
вручить вам наши требования
к ректору.
-Раз вы уполномочены,
мы непременно передадим
эти требования.
Дитя мое, вы ангельски красивы.
Зачем вам политика?
-Как вам не стыдно!
-Аполлинария в своем амплуа.
-Да, пожалуй, даже слишком.
-И я залепила ему пощечину.
Да, а что вы на меня так
смотрите? Вы меня осуждаете?
-У кого из нас повернется язык
осуждать вас, Аполлинария?
Если бы Делакруа увидел вас,
он написал бы новую "Революцию".
-Вы уверены, что сделали мне
комплимент? Вы меня оскорбили.
-Помилуйте, Аполлинария, я и в
мыслях ничего подобного не имел.
Я всегда восхищаюсь вами.
-Именно ваше восхищение
и возмущает меня.
Никто из вас не желает признать
женщину себе равной.
Вы сделали бы мне комплимент,
если бы назвали синим чулком.
-Аполлинария, у меня
язык не повернется.
-Конечно, для вас женщина -
кухарка, рожающая детей.
Но вы забыли, что революция -
имя женского рода.
-Браво, Аполлинария!
-Браво!
-Студенчество было движущей силой
революционных движений в Европе.
-Слава Богу, хоть в этом
мы от них не отстаем. -Да.
-Вы не знаете, что сегодня
будет читать Достоевский?
-"Записки из Мертвого дома".
-"В бане тотчас разделили нас
на две смены:
вторая дожидалась в холодном
предбаннике,
покамест первая смена мылась..."
-Вымою вас всего,
с ног до головы,
так, что совсем чистенький
будете!
И ножки вам вымою.
Сколько ж за подкандальники
отдал, Федор Михайлович?
-Пять гривен серебром
как одну копеечку.
-Да обдурили тебя, барин.
Такие и двух гривен не стоят.
-Что делать? Без них ведь
и пяти саженей не пройдешь.
"Но снять подкандальники
еще не трудно.
Труднее научиться ловко снимать
из-под кандалов белье.
Это целый фокус.
Сняв нижнее белье,
положим, хоть с левой ноги,
нужно пропустить его сначала
между ногой и кандальным кольцом.
Потом, освободив ногу,
продеть это белье назад
сквозь то же кольцо. Потом все,
уже снятое с левой ноги,
продернуть сквозь кольцо
на правой ноге, и затем
все продетое сквозь правое кольцо
опять продеть к себе обратно.
На каждого арестанта отпускалось,
по условию с хозяином бани,
только по одной шайке
горячей воды..."
-Давай, Федор Михайлович, три
копейки. Мыло и мочалку возьму.
-"Кто же хотел обмыться почище,
тот за грош мог получить
и другую шайку..."
На вот, держи.
-Кто еще грехи не смыл!
Кто попариться?
А ну, давай! А ну, поддай!
-Ты себе местечко-то купи!
-Народ парится!
-Поддай еще, братцы!
-Пантелей, чего ты меня
цепляешь-то?
-Федор Михайлович, я вам воду
купил.
Чего, Федор Михайлович,
попаримся?
-Черного кобеля не отмоешь
добела.
-Хоть и в саже,
да никого не гаже.
-Федор Михайлович, ты куда?
-Федор Михайлович, вы так читали!
Так...
Я словно сама побывала
в этом Дантовом аду.
Я читала все ваши произведения.
-Да?
-"Она его за муки полюбила,
А он ее за состраданье к ним".
-А при чем тут Шекспир?
-Все вы понимаете,
Федор Михайлович.
-А каково ваше отношение
к событиям в Польше? К восстанию?
-Вы знаете, это вопрос
очень сложный.
Тут я полностью разделяю позицию
Пушкина, которую он высказал
в своем стихотворении
"Клеветникам России".
Из современников же мне близко
высказывание Ивана Аксакова:
"Россия менее всех виновна
в разделе и уничтожении Польши,
но как страна православная
она тяжелее всех чувствует то,
что была неправа в этом деле".
-Господа, завтра состоится
грандиозная манифестация
всех студентов.
Прошу всех, кто смел,
кто неравнодушен
к судьбе свободы в России,
присоединяйтесь.
-Кроме студентов, наверное,
будут и жандармы, и городовые?
-Берите выше - казаки будут.
-Господа, вы трусите?
Боитесь казаков?
Неужели забыли прекрасные слова:
"Умрешь не даром, дело прочно,
Когда под ним струится кровь..."
-А без крови нельзя?
-Революции без крови не бывает.
-России непременно нужна
революция?
-Ваш вопрос удивителен,
Федор Михайлович.
Только очистительная буря
революции расшевелит народ.
Посмотрите, что происходит
в Европе!
Во Франции после революции
1848 года
рождается просвещенное
демократическое общество.
России туда нужно стремиться!
От дикости и варварства,
от рабства и невежества
в семью просвещенных народов.
Неужели вы против?
-Почему вы забываете,
что в Европе
рабское отношение низших сословий
к высшим уничтожалось веками?
И наконец все это вылилось
в революцию.
И совершилось все культурно-
исторически. А в России?
Крепостное право рухнуло
в один миг.
Со всеми последствиями!
Слава Богу, что без революции,
что вы!
Правда, все, что резко падает,
всегда очень опасно.
Хорошо, что этот наш исторический
грех
упразднился по одному слову
государя.
-А почему же такое недовольство
властью?
Почему крестьянские бунты,
студенчество волнуется?
-Потому что крестьян освободили,
а землю не дали,
поэтому земледелие разрушается,
приходит в упадок.
"Студенчество волнуется"!
Волнуется,
потому что наши глашатаи их
активно зовут идти в Европу.
Как же! В России же все грязно,
мерзко, беспросветно,
поэтому надо народ заставить
просветиться
на европейский манер.
По примеру Петра, который резал
бороды
и заставлял носить европейское
платье.
-Перестаньте, Федор Михайлович.
Я знаю одно:
между нами и народом огромная
пропасть и ее не перешагнуть.
-Перепрыгнуть можно -
путем революции.
-Только неизвестно,
кто к кому прыгать должен.
Народ к нам или мы?
Правда, народ нас не примет,
он нас не любит, нет.
Он глубоко презирает
всю эту интеллигентскую среду.
Кстати, правильно делает.
-А какое вы имеете право
говорить от имени народа?
-Вот мое право.
-Это уж слишком!
-Я с вами не согласна,
Федор Михайлович,
но меня восхитило, что вы
говорили один против всех.
-Да, но и против вас тоже.
-Почему же против меня?
-Вы же социалистка.
-Я революционерка.
-Все ваши друзья мечтают
о таком устройстве мира,
где прежде всего будет хлеб.
Делиться он будет поровну,
никаких имений не будет.
Все как у господина Герцена.
-Чем же это плохо?
-Значит, социалистка, я прав.
А плохо то, что они и вам забили
голову
своими революционными идеями.
Нет, нет, не смейтесь.
-Я ведь девушка простая,
Федор Михайлович, из народа.
Уж я-то точно и есть народ.
Отец мой, Прокофий Суслов,
был крепостным у Шереметевых,
выкупился и поступил на службу
к прежним господам.
Вскоре стал управляющим имением
и вообще делами Шереметевых.
Сейчас у него своя фабрика
в Иваново-Вознесенске.
Мы с сестрой снимаем комнату
здесь недалеко.
Она будет рада знакомству с вами.
-Не знаю, удобно ли это...
-О, вы даже не представляете как!
-Да...
"И грустный взор остановила
Царица гордая на нем..."
-Пушкин в нашей студенческой
среде не в особой чести.
Другое дело - Некрасов.
-"...дело прочно,
Когда под ним струится кровь..."
-А по поводу вас,
Федор Михайлович,
молодежь еще не определилась.
-А вы?
-Я? Да.
(музыка)
Как ты смеешь за мной
подглядывать, Федор!
-Фи, как это пошло!
Или ты думаешь, что, если овладел
мной, можешь надо мной смеяться?
Тебе не стыдно?
Тебе не стыдно, Федор?
-Мне стыдно. Ей-богу, стыдно.
-Я в Бога не верю.
-Да?
-Я верю в Дарвина
и что мы произошли от обезьян.
-Хорошо, мы от обезьяны.
А душа-то человеческая,
она от кого?
Или тоже от нее, от голубушки?
-Да нет, нет никакой души.
Есть только рефлексы,
физиологические функции
и процессы.
-Хорошо, хорошо, подожди.
Хорошо, какой же тогда
нравственный смысл
из всего этого вытекает?
Мне просто интересно.
(музыка)
-Что это?
-Повесть "Покуда"
Аполлинарии Сусловой.
-И это ты собираешься поместить
в наш журнал?
-Да, в следующем номере. А что?
По-моему, это интересно.
-"В то время я только встретился
лицом к лицу с действительностью,
на которую до сих пор смотрел
сквозь розовую дымку
утренней зари".
Это же невозможно читать!
-Почему, Миша? Я читал повести
гораздо хуже.
Однако ты не протестовал.
Мы их публиковали.
-Вот поэтому мы все время
находимся на грани разорения.
Я понимаю, у тебя, видимо...
особенные отношения с Сусловой.
Но это же не повод делать из нее
писательницу.
-Миша, какая разница, что она там
написала? Миша, я прошу тебя.
Все, я побежал.
Если надо, я сам кое-что
переправлю.
-Ты меня пугаешь, Федя.
-Аполлинария...
"Твоя любовь сошла на меня как
Божий дар, нежданно-негаданно,
после усталости и отчаяния.
Твоя молодая жизнь подле меня
обещала так много
и так много уже дала,
она воскресила во мне веру
и остаток прежних сил".
Что-то случилось?
-Уходи.
Я приказываю, Федор, уходи.
-Что произошло, Полина?
-Что произошло?
Я просто повзрослела.
Ты должен на мне жениться.
-Я не могу.
Поль, я не могу.
Ты же знаешь: я женат,
она очень больна.
Я не могу с ней поступить так.
-А со мной ты так
можешь поступить?
Я же тебе всю себя отдала,
я ни на что не рассчитывала,
ничего у тебя не спрашивала.
Я полюбила и отдала.
-Пойми, ей и так неуютно живется.
Она очень мучается.
Ты знаешь, как она страдает?
Я не могу!
Я убью ее окончательно.
-А я для тебя -
романтическая игрушка?
Я не люблю? Я не страдаю?
-Нельзя быть такой жестокой,
Полина!
-Да, Федор... Прежде всего
со всеми жесток ты.
Я тоже достаточно хорошо
тебя узнала.
Давай дадим друг другу слово.
-Какое слово, Полина?
-Больше никогда не видеться.
-О нет, Полина!
-Уходи.
Федор, уходи.
-Полина, я...
-Я приказываю тебе, уходи.
"Любовь - тайна Божия
и от всех глаз чужих лучше...
Друг друга больше уважают,
а на уважении много основано.
И коль раз уж была любовь,
коль по любви венчались,
зачем любви проходить!
Неужто нельзя ее поддержать?
Редко такой случай,
что нельзя поддержать, редко..."
Почему ты не спишь, Маша?
-Не спится.
Ты им листы разрезаешь?
-Да, листы.
-Разве ж это не садовый нож?
-Садовый.
Что, разве нельзя
садовым разрезать листы?
-Федя, деньги нужны, Паше
за гимназию надо заплатить.
-Конечно. Я скажу завтра Мише,
он даст.
Яновский приходил?
-Приходил.
-Лекарства принес?
-Да, принес.
-Маша, почему ты их
не принимаешь?
-Тебя действительно это волнует?
Федя, отчего же мы
так живем-то, а?
Что же, между нами ничего
не осталось,
кроме взаимного презрения?
Я понимаю, Феденька,
любовь умерла,
но ведь можно оставаться людьми
и не лицемерить так откровенно.
Можно уважать друг друга
и не лгать.
-С чего ты взяла,
что я тебе лицемерю?
Посмотри, я тебя уважаю
по-прежнему. Я тебя люблю.
-Ты любишь? Ты меня любишь?
Любишь?
Это все по справедливости.
Я предала любовь Вергунова,
а теперь наказана за это,
наказана твоим презрением
и ненавистью.
Презрением человека,
которого я никогда не любила.
Я замуж за тебя вышла, потому что
Вергунов не мог обеспечить
мне с сыном достойного будущего.
-Врешь! Зачем ты мне врешь?
Ты больная, Маша.
Ты нарочно говоришь,
чтобы сделать мне больно?
-Я говорю, потому что
говорю тебе правду.
А больно тебе или нет -
это меня ничуть не интересует.
-Лжешь!
(смеется)
(кашляет)
-Я всегда любила Вергунова.
И может так статься, буду любить
его до конца своих дней.
Ты что, мерзавец, подслушивал?
-Он мерзкий, мамаша, мерзкий.
-Иди спать.
(музыка)
-Что с тобой?
Я не могу без тебя.
-Федор...
-Я убью, я убью тебя!
-Федор!
-Я убью тебя.
-Федор!
(смех)
Ты сумасшедший!
(музыка)
Я хочу уехать за границу,
в Париж.
Хочу забыть все.
-Меня?
-Я устала от тебя, Федор,
от твоей любви.
Со мной ничего подобного
никогда не было.
-Скажи, ты была счастлива
со мной?
-Я не знаю.
Да, я была счастлива.
Только почему в тебе
так много боли,
так много болезненного
сладострастия?
Ты как будто хочешь умереть
от всего этого. Я тебя боюсь.
-Я приеду к тебе.
И ты увидишь и Рим, и Неаполь,
и будем путешествовать.
И это будет другая жизнь.
И возродим всю нашу любовь.
Только скажи мне "да"!
Скажи "да"! -Да.
(музыка)
-Опять укачивает.
Не знаю, как я перенесу
эту поездку.
-Дорогая, Париж!
Он же стоит мессы!
(музыка)
-"Руководители "Времени"
уподобились бандитам
с большой дороги, "которые
наносят удары с маской на лице".
-Ты читай дальше!
Они нашли крамолу даже в том,
что под статьей "Роковой вопрос"
не стояло имя автора.
-Я только писал, что проблема
Польши гораздо сложнее
и многообразней, чем вопрос
об одном
государственно-историческом
споре.
Здесь спор двух самобытных
национальных культур и религий.
-Да, но благодаря вашей
витиеватой нечеткости
расценено это было как
превосходство польской культуры,
скрытая поддержка мятежа
и прямой вызов против
правительственных мер.
-Хорошо, я поеду в Москву
к Каткову, объясню ему.
Успеваю еще на вечерний поезд.
-Миш, я не понимаю,
неужели ничего нельзя сделать?
-Сделать ничего нельзя.
Цензор отправлен в отставку.
Министр внутренних дел написал
представление на высочайшее имя,
и последовало решение государя
журнал закрыть.
Вот вся история.
-Полонофильская.
Чушь несусветная...
-Журнал закрыт, и хватит об этом.
Я разговаривал с Базуновым,
он готов
подписать с тобой контракт
на твое новое произведение.
И сразу выплатить аванс.
-Какое произведение?
-Которое ты напишешь.
Я и с Тибленом разговаривал.
Он тоже готов
подписать с тобой контракт
и выплатить аванс. Только...
-И тоже под новое произведение?
-Федь, нам негде взять
больше денег.
И они выплатят аванс
на треть меньше, чем обычно.
-Миша, грабеж!
Ладно, согласен.
Мне сейчас очень нужны деньги.
Маша хочет ехать во Владимир.
У нее там тетка родная.
Говорит, что ей там будет лучше.
-Может, лучше к морю?
-Да я ее уговаривал, Миша.
Я бы денег занял!
Ты не знаешь ее характера!
Нет - и все!
К тетке во Владимир, пить кумыс.
Кумыс - лучшее средство
от чахотки.
Мне и самому сейчас нужны деньги.
Я должен ехать в Париж.
-В Париж? Сейчас?
-Да, Миш.
-Прости, забыл.
-Это ты прости.
Я давно хотел тебе сказать,
я уже подал прошение
в Литературный фонд
с просьбой выдать мне
ссуду тысячи полторы
для лечения за границей.
-А Марья Дмитриевна знает
об этом?
И слава Богу, слава Богу.
А я займусь разрешением издания
нового журнала.
Можно назвать его "Эпоха".
Как тебе?
-Да мне все равно, знаешь.
"Эпоха" так "Эпоха".
Ты чего так морщишься?
Что у тебя болит?
-Да знаешь, что-то иногда
прихватит, хоть караул кричи.
Врачи говорят
то ли поджелудочная,
то ли желчный пузырь воспалился.
-А как сейчас?
-О, отпустило!
-Миш, ты смотри, не запускай.
-Паша, пиши!
Федор Михайлович будет
о тебе заботиться.
-Непременно буду!
Доедешь, сейчас же напиши.
До свиданья, Машенька!
Добрый путь!
-Но! А ну, пошли!
(музыка)
(стук колес, гудок паровоза)
-Напиток сей - это, думаю, самое
великое европейское изобретение.
-Господь с вами,
Григорий Авдеевич,
это еще древние греки пили.
-Опять не они?
-Нет.
-Опять сперли и себе присвоили.
В Висбаден по делам или...
-Есть грех. Играю.
-Страсть. Игра с судьбой.
-А я секрет разгадал.
-Поделитесь?
-Вы знаете, он ужасно глуп
и прост.
И состоит в том,
чтобы удерживаться поминутно,
несмотря ни на какие фазисы игры,
и не горячиться.
Вот и все.
-У меня, Федор Михайлович,
вот какое соображение
на этот счет имеется.
У каждого человека
на всю его жизнь
есть некий запас везения.
Так вот, играя в рулетку или
в другую какую игру, где человек
целиком и полностью находится
во власти обстоятельств,
он словно растрачивает, что ли,
это благоволение судьбы.
И когда ему вдруг эта удача
понадобится
для чего-нибудь действительно
очень важного,
ее, этой самой удачи,
может не хватить.
Так-то вот, любезнейший
Федор Михайлович.
-Да нет, не все так просто,
Григорий Авдеевич.
А может, все прежние мучения
и поражения
только для того и назначались,
чтобы в приспевший миг собраться
разом и унести весь банк, а?
И теперь я не стану метаться,
нервничать,
и уж тогда невозможно
не выиграть.
(звон колокола)
-Дамы и господа,
делайте ваши ставки.
Ставки сделаны.
Ставок больше нет.
Поздравляю, мадам.
(музыка)
Поздравляю, месье.
(музыка)
Дамы и господа,
делайте ваши ставки.
Ставки сделаны.
Ставок больше нет.
21 - красное.
(музыка)
Поздравляю!
-Кто счастлив в игре -
несчастлив в любви.
-Мне нужна пара луидоров.
Я вам их обязательно верну.
Я даю вам честное слово. Спасибо!
-Держи. Спокойно.
-Дамы и господа,
делайте ваши ставки.
(стук шарика рулетки)
Ставки сделаны.
Ставок больше нет.
-Пять тысяч франков!
(напевает) На заре ты ее
не буди, на заре...
За полтора часа игры...
Завтра Маше во Владимир -
две тысячи, Михаилу - тысячу.
И в Париж к Полине! Вот так.
(напевает) На заре она сладко
так спит...
(звон монеты)
(звон колокола)
На счастье.
Редактор субтитров Ю.Антонова
ВГТРК


Серия 5

(музыка)
-Я уверен, что вы меня
называете в эту минуту грешником,
может, даже подлецом.
-По поводу вас, Федор Михайлович,
молодежь еще не определилась.
-Или ты думаешь,
что, уж если овладел мной,
можешь надо мной смеяться?
-Что с тобой?
-Я убью!
-Федор, уходи!
-У человека на всю его жизнь есть
некий запас везения.
-Я разговаривал с Базуновым,
он готов подписать с тобой
контракт.
-Делайте ваши ставки, господа!
Ставки сделаны...
(музыка)
(гул голосов, колокольный звон)
(музыка)
-Здравствуй, Полина!
Что здесь происходит?
Кто этот молодой человек?
-Я думала, ты не приедешь.
Я написала тебе письмо.
-Как? Мы же договаривались
с тобой. Как это, какое письмо?
-Чтобы ты не приезжал.
-Как не приезжал? Отчего же?
-Оттого, что поздно.
-Полина, я должен все знать,
скажи мне или я сейчас умру.
Я что, тебя потерял, да?
Да, я это знал.
А кто он? Кто?
Кто этот молодой человек?
Кто этот красавец?
-Успокойся, Федор!
Ты делаешь мне больно.
Ради Бога, успокойся!
-Подожди. Ты отдалась ему
совершенно, да?
Ты отдалась ему до конца?
-Не спрашивай. Это нехорошо.
-Поля, я не знаю, что сейчас
хорошо, что плохо!
Ты мне не сказала, кто он.
Кто он?
-Это неважно. Я люблю его.
-Как любишь? Ты любишь, да?
И что, ты счастлива с ним?
-Нет.
-Как нет? Поля, погоди, разве это
возможно: любишь и несчастлива?
-Это как с тобой, Федор.
Ты уверен, что с тобой
я была счастлива.
Ты просто уверен в этом.
-Подожди, сейчас речь не обо мне,
а о тебе и о нем. Поля, прости,
скажи мне, почему ты несчастна?
-Он не любит меня.
-Он тебя не любит? А ты его
любишь. Любишь, да?
Ты его любишь, как раба? Скажи
мне - да?
Скажи мне, мне это очень важно
знать,
если он тебя позовет на край
света, пойдешь за ним, скажи?
Куда позовет, туда и пойдешь.
Скажи, пойдешь? Да подожди!
Прости, прости, Поля, прости,
я ужасно груб.
Я прямо несносен перед тобой.
Скажи хоть как его имя?
Кто он такой, скажи, кто?
Кто?
-Студент-медик, испанец
Сальвадор.
-Что, прекрасен, да?
-Он совсем не похож на тебя,
Федор.
-Конечно, он такой здоровый,
красивый.
Девать себя некуда. Организм
требует, а тут ты подвернулась.
Такая молодая, такая одинокая
и разочарованная.
Поля, скажи мне одну вещь.
Для меня это очень важно.
Скажи, в это время, когда
ты так влюбилась,
ты хотя бы раз, хоть на секунду
вспомнила обо мне?
Что я живу на этом белом свете,
люблю тебя, что я еду к тебе?
-Еще совсем недавно я мечтала
уехать с тобой в Италию
и даже начала учиться
итальянскому языку.
Все изменилось в несколько дней.
Я написала тебе письмо, и я очень
хотела тебя видеть, очень,
хоть я и боялась...
Я написала тебе второе письмо,
но не знала, куда его отправить.
Ты уже выехал из Петербурга.
Оно так и осталось у меня.
-Где это письмо?
-Там.
-Зачем я несся в этот проклятый
Париж?
Все рухнуло. Все так страшно
рухнуло.
Наверное, теперь хочешь увидеть
этого своего Сальвадора?
-Да. Я хочу убить его.
-Поля, я прошу тебя: не сделай
еще какую-нибудь глупость.
Все. Да, я оставлю
свой адрес.
Я буду ждать, Полина.
Я буду ждать.
"Ты меня не знаешь, и я
себя не знала".
Как же так?
(колокольный звон)
(музыка)
-Я к тебе. Можно?
-Что?
Иди сюда, Поля! Тихо, тихо.
Ну-ка, сядь. Садись.
Что случилось?
Не говори, я тебе сам расскажу.
Когда я ушел, ты рванулась
к этому своему испанцу.
Ты была в гневе, сгорала
от жажды отомстить ему.
Взяла с собой этот купленный
револьвер.
А потом, когда зашла к нему, то
ты застала его с другой женщиной.
Скажи, это правда или я ошибаюсь?
Правда. Дальше.
Ты хотела его убить,
ты хотела выстрелить,
но не смогла этого сделать.
Он испугался, и он стал лгать
тебе и стал оправдываться,
лгать и оправдываться.
У него был такой вид жалкий,
и тебе это стало отвратительно.
Ты повернулась и выбежала оттуда.
Скажи, это правда или я ошибаюсь?
Правда! Поля, давай уедем отсюда,
завтра же. Хочешь?
Или ты по-прежнему хочешь смерти
этого негодяя?
-Я не хочу убить его.
-Вот и хорошо.
-Но я хотела бы его долго мучить.
Я хочу уехать, в деревню.
Навсегда.
-"Дорогой Михаил! Ты удивляешься
и будешь спрашивать:
почему мы так скоро оставили
Париж?
Так я тебе заранее пишу.
Во-первых, он мне омерзел,
а во-вторых, я сообразовался
с положением особы,
с которой я путешествую.
Парижский воздух ей вреден, даже
более, чем мне..."
-Дамы и господа, через 10 минут
наш поезд прибывает
в Баден-Баден.
(музыка)
-Спасибо.
-Спасибо.
-Да... (говорит по-французски)
-Слава Богу, Полина, хоть здесь
нашлись свободные номера.
-До свидания!
(колокольный звон)
-Любезнейший Федор Михайлович,
несказанно рад видеть.
Рад видеть.
Давно ли из Петербурга?
-Да нет, недавно.
Да... Я к вам с подарком.
-Да?
-Вы, наверное, уже слышали, что
журнал "Время" закрыт?
Так вот вам последний экземпляр.
Но мы начинаем новое издание -
"Эпоха".
Иван Сергеевич, вы обещали свою
повесть "Призраки" для "Времени",
и, надеюсь, что смена названия
журнала
никак не повлияет на ваше
решение?
-Конечно же, нет, Федор
Михайлович.
Моя работа не только
продолжилась,
но приближается к концу.
Я было начал новую вещь
и вдруг схватился за "Призраков".
Работал с таким увлечением,
что теперь осталось
только несколько страниц.
Признаюсь, вы меня вовремя
застали. Завтра уезжаю.
Слуги уже вещи собирают.
Спасибо, дружочек, я сам. Ступай.
-Вы уезжаете?
-Да.
-И куда уезжаете, Иван Сергеевич?
На родину, в Россию?
-Да нет, Федор Михайлович.
Россия - это место моего
рождения.
Но уж никак не родина.
-Смею предположить, что родина
ваша - Париж.
-Не совсем так, не совсем.
Согласитесь, мыслящему человеку
трудно назвать родиной страну,
где убивают живые мысли,
где царит произвол,
где церковное мракобесие делает
из людей бессловесных рабов.
-Я тут как-то прочел в "Голосе" -
знакомая вам газетка,
не правда ли? -Да.
-Прочел прямо в передовой статье:
"Мы радовались в Крымскую
кампанию успехам оружия союзников
и поражению наших".
Поражению наших радовались, а!
Нет, я до такого либерализма
не доходил.
Я хоть и был тогда на каторге,
а все же не радовался успехам
противника.
Я ощущал себя русским и жаждал
успеха русскому оружию,
хоть и оставался тогда
еще шелудивым либералом.
-Так что ж вам либералы
такого плохого сделали?
То, что совесть человеческую
считают превыше всего?
-Совесть без Бога есть ужас.
Такая свобода может запутаться,
заблудиться до самого
безнравственного.
-Что же, Федор Михайлович,
по-вашему, самое безнравственное?
-Не надо, Иван Сергеевич, зачем?
Вы прекрасно понимаете, о чем я.
Да, либералы за свободу совести,
но какой совести?
Которая шита по их меркам.
А если не по их меркам,
тогда что?
А тогда провались все пропадом!
Провались!
-Что ж, скажу тогда без обиняков.
Если такая Россия провалилась бы,
то никакого убытка
и сожаления у человечества
не было бы, поверьте. Никакого.
-Да, Иван Сергеевич,
вы и раньше ничего в русском
народе не понимали,
хоть и книжки про него писали,
а теперь и подавно.
Я вам совет хочу дать:
вы телескоп купите.
-А телескоп-то зачем?
-А отсюда далеко.
Наведите на Россию
и разглядывайте там нас.
Может, что и разглядите.
Да и телескоп никакому
либералу не поможет.
Погубите вы Россию. А после
и себя погубите.
(музыка)
-Простите, вы не заплатили!
-Извините! -Спасибо!
(музыка)
-Двадцать шесть, черное.
Дамы и господа! Делайте
ваши ставки.
(музыка)
Ставки сделаны, ставок больше
нет.
Зеро!
-Мои поздравления.
(говорит по-французски)
-Дамы и господа, делайте ваши
ставки.
(музыка)
Ставки сделаны, ставок больше
нет.
-Почему я не поставил на зеро?
Потому что меня сбил этот
проклятый немец, с духАми!
Всю игру стоял, вился
вокруг меня!
Все, спокойствие, спокойствие.
Вот так.
Вот так. Спокойствие
и хладнокровие.
В этом система.
Спокойствие.
(колокольный звон)
-Что-то случилось?
-Я проиграл много денег.
Черти меня дернули играть
в эту рулетку.
-Больше не играй, иначе не на что
будет путешествовать.
-Да, тебе легко сказать.
-Федор, ты, как ребенок!
-Только у детей не бывает
страстей.
-Ты взрослый ребенок.
Ну иди сюда, присядь.
Сядь рядом, пожалуйста.
Федор, я очень благодарна тебе,
что ты увез меня из Парижа,
что мы путешествуем вдвоем.
Нам хорошо.
Правда? -Правда.
И мне хорошо вот так сидеть
рядом с тобой.
-Знаешь, я сказала, что твоя
любовь не принесла мне ничего,
кроме страданий.
-Не... -Помолчи, пожалуйста.
Это неправда.
Я была счастлива с тобой
в России.
(вскрикивает)
Куда же ты хотел идти?
-Ты даже не знаешь, что сейчас
со мной было. -Что?
-Я сейчас хотел поцеловать
твою ногу. -Ну зачем?
-Не знаю. Так захотелось...
Прямо решил, что поцелую.
-Федор, мне как-то неловко.
-Ой, и мне неловко.
-Тебе лучше идти к себе.
-Да? Хорошо.
-Я, пожалуй, лягу спать.
-Да, ну, спокойной ночи.
Тебе надо раздеться.
-Я разденусь, как только ты
уйдешь. -Все, хорошо, да...
Спокойной ночи.
-Федор, ну пожалуйста!
-Все, все!
Спокойной ночи.
Я только себе свечу зажгу.
А теперь у тебя не будет свечи.
-У меня есть еще.
-Так это моя.
-У меня есть еще, иди.
-Всегда найдутся ответы.
-Покойной ночи.
-Да, спокойной ночи.
Не боишься дурных снов?
-Они мне не снятся, дорогой.
-Завидую.
Нет, мне так унизительно
оставлять тебя,
ибо русские никогда не отступали.
-Федор!
Ведь мы с тобой обо всем
договорились!
Ты обещал мне, что мы будем
как брат и сестра.
-Самое унизительное то, что ты
больше не видишь во мне мужчину.
(музыка)
-Вчера ты снова приставал ко мне.
Зачем?
-Ты слишком серьезно и строго
смотришь на вещи,
которые даже того не стоят.
Например, это дурацкое слово,
которое мы дали друг другу.
-Дал слово - держи, меня так
батюшка учил.
-Нет, тут причина другая.
И омерзительная.
Испанец. Что, надеешься?
Видишь, ты мне даже
не возражаешь.
Ты даже не говоришь,
что это не так.
-Я нисколько не надеюсь.
-Это ничего не значит. Рассудком
можно отвергать.
-Повторяю: я не имею ничего
к этому человеку,
потому что это слишком пустой
человек.
-Тогда к чему это слово?
Полина, мужчину нельзя
долго мучить,
иначе он бросит добиваться.
-Мужчина своего уже добился,
а теперь хочет снова?
А я снова не хочу.
-Ах, какой знакомый взгляд!
Как я давно его не видел.
Видишь того старика и девочку
со скрипкой?
Теперь представь себе:
что этот старик
учит играть эту девочку
на скрипке и любит ее без памяти.
И вдруг...
приходит какой-нибудь Наполеон
и говорит: "Истребить этот город!
Весь!"
А это значит, что погибнет и эта
девочка со скрипкой, и старик,
и тысячи других невинных людей.
Все это по воле одного,
только одного человека,
который решил, что у него
есть такое право.
И всегда так было.
-Ты хочешь сказать, что мое
маленькое горе ничего не значит?
Ты так хочешь утешить меня,
да?
(гудок паровоза)
(музыка)
Полина!
По-ли-на!
-Нехороший ты какой-то.
-Чем? Что я не так сделал?
-Так...
В Париже и Турине ты был лучше.
Отчего ты такой веселый?
-Эта веселость досадная.
-Я вижу, ты все время думаешь
о чем-то.
-Ты тоже, Полечка, все время
о чем-то думаешь.
-О чем же думаю я? -Ты, наверное,
об испанце. О чем еще?
А я - о Марье Дмитриевне, которой
сейчас, наверное, очень плохо.
Еще, знаешь ли, что? Нам с тобой
нельзя больше ходить вдвоем.
Это опасно.
Меня много раз непреодолимо
тянуло тебя прибить,
задушить тебя, изуродовать.
Ты думаешь, до этого не дойдет?
Ты меня доведешь до горячки.
Я люблю тебя без надежды и знаю,
что после того,
как я тебе это сделаю, я в тысячу
раз еще больше буду тебя любить.
Если я тебя когда-нибудь убью,
то мне и себя надо убить будет.
Но я себя как можно дольше
убивать не стану,
чтобы ту нестерпимую боль без
тебя как можно дольше ощущать.
Аполлинария, нам надо расстаться.
Эти отношения брата и сестры
вымотали меня из себя.
-Что ж... будь по-твоему.
-Какая торжествующая улыбка!
Что, доставляет удовольствие
мучить меня? -Перестань.
Хочешь, поцелуй меня.
-Нет.
(музыка)
Я все обдумал. Я еду в Гамбург.
-Хочешь играть в рулетку?
-Наверное.
-Тогда я поеду в Париж,
оттуда - в Испанию.
-К нему?
-Нет. Просто хочу увидеть
Испанию.
-Ну что ж, езжай.
Да, я наконец-то понял,
за что ты мне мстишь.
Никак не можешь себе простить,
что отдалась мне когда-то.
-Это неправда.
-Это правда.
Ах, какая пытка!
-Федор!
(музыка)
Тихо! Не подходи ко мне.
Ты мешаешь моей фантазии.
Я вдруг представила, что все
это сделала я.
-Что именно? -Разрушила Рим.
Необыкновенное, восхитительное
ощущение.
-Да, что-что, а разрушать
ты умеешь.
-Может, мне убить его?
-Испанца?
-Да не его, царя.
-Славы захотелось.
Пасьоне фатале вендетта.
И вот уже весь мир передает
из уст в уста твое имя.
И Сальвадор страдает: как же так,
отверг такую женщину!
Вот чего тебе хочется.
-Что ж, чему быть, того
не миновать.
Расстаемся навсегда.
Для тебя это должно быть хорошо.
-Для тебя тоже.
-Значит, оба добились, чего
хотели
и поэтому должны быть счастливы.
Как прекрасно, что мы решили
проститься именно здесь.
-Это ты так решила.
Да, прощаемся... Прекрасно, что
мы прощаемся.
А где, это уже не имеет
никакого значения.
"Дорогой брат, с Аполлинарией
мы расстались.
Она оказалась большой эгоисткой.
Эгоизм и самолюбие в ней
колоссальны.
И она требует от людей всего,
всех совершенств, уважения
и других хороших черт,
сама же избавляет себя
от самых маленьких обязанностей
к людям.
Все, расстались. Она теперь
в Париже.
А я еду в Россию, опустошенный
и разочарованный..."
(музыка)
(колокольный звон)
(затрудненное дыхание)
-Ее надо было привезти
хоть месяц назад,
ей вообще не нужно было
уезжать во Владимир.
А теперь что?
Теперь - конец...
Федор Михайлович,
Марья Дмитриевна больше двух
месяцев не проживет.
Дай Бог, если два.
-Может, отправить ее в Италию?
Давай, достану денег...
-Поздно.
Поздно.
Нехорошо говорить так, но уже
полгода назад было поздно.
Ну, что делать, Федор?
Только уповать на милость Божью.
Я пойду. Дел много. У вас
часы встали.
-Не встали. Это Маша.
Ей все время кажется, что если
часы остановятся, то и жизнь ее.
Она заводила их до
такого предела,
что все пружины полопались.
Одни ходики остались...
-Черти!
-Что, Машенька? Успокойся,
голубчик!
Сейчас мы всех выгоним!
Вот Степан Дмитриевич поможет.
-Ой! Ой! -Помогай, Степан!
Где, где? Вон он, вот! Ну-ка,
пошел!
Все, все! Где еще? А, вон
там, я вижу.
Здесь, да? Маша, здесь, да?
Кыш, кыш! Пошел, пошел! Вот так!
Где еще? Вот они! Форточку
открывай! Пошли! -Их много!
-И этого сейчас, черт! Так, Маша?
Пошли, пошли отсюда.
Все пошли от Машеньки! Прочь
отсюда! Так их! Смотри, Маша!
Пошли прочь! Прочь отсюда!
Все! Все! Закрывай!
Все, Маша.
Что, Машенька?
Что, мой голубчик?
Все.
-Федя. -Да?
-А их ведь на самом деле нет. Да?
-Кого, Машенька?
-Ты не лукавь.
Мне правду надо знать.
-Нет, Машенька.
На самом деле их нет.
-Спасибо.
Прости меня.
За все прости.
(музыка)
(звуки ударов)
-Эй! Эй!
Ну-ка... Живой?
Давай, давай.
Тихо, тихо. Вот.
-А ты чего, брат, такой веселый?
-Ты что! Какое мне теперь
веселье?
-А такое, особенное.
-Иди ты к черту!
-Вижу, рад. -Отпусти!
-Рад. -К черту!
-Рад...
-Барин! Пойдем со мной.
Я тебя так буду любить,
ты обо всем забудешь.
Пойдем! Пойдем со мной.
-Да нет, ты посмотри серьезно.
-Извольте.
С одной стороны: глупая,
бессмысленная, ничтожная
злая старушонка, никому не
нужная, и напротив: всем вредная,
которая сама не знает,
для чего живет,
и которая завтра же
сама собой умрет.
Понимаешь? -Ну, понимаю.
-Слушай дальше. -Так.
-С другой стороны: молодые,
свежие силы,
пропадающие без поддержки.
Убей ее. Убей. Возьми ее деньги.
Но только с тем, чтобы потом
с их помощью посвятить себя
служению человечеству
и общему делу.
Одна смерть, и тысячи жизней
взамен! Это, брат, арифметика.
-Что-то ты раскипятился,
братец!
Старуха, какая б она вредная,
противная ни была,
как ни посмотришь - Божья душа.
-Да какая там - Божья!
Скажешь тоже.
У нее и души-то никогда не было.
Вредную вшу, клопа разве
не следует раздавить?
-Нет. Не могу согласиться.
Клопа-то, может, и следует,
но старушенция-то эта родилась
по воле Божьей,
и значит, жизнь отобрать у нее
может только Господь.
-А коли сам Господь надоумил
такое дело праведное совершить?
-Чего ты врешь. Врешь!
Не может такого быть!
Сейчас в тебе гордыня буйствует.
Нашему брату все время наполеоны,
цезари спать мешают.
-А как бы и так? Наполеон вон
сколько сотен тысяч людей
в землю клал ради высших,
так сказать, целей.
А тут одна старушенция. Неужели
Господь осудит за деяние такое?
-Простите, а вы сами убьете
старуху эту?
Или как?
-Ну разумеется, нет. Я о высшей
справедливости толкую.
-А разве Божий суд - не есть
высшая справедливость?
-Я - атеист, сударь, и ваши слова
про Божий суд для меня пусты
и ничего не значат.
Это все одно, будь вы атеист
или верующий,
а за дела свои человек ответит
на суде Божьем по полной мере.
Вот ведь как.
(музыка)
-Упокой, Господи, душу рабы Твоей
Марии.
-Как знать, может, она и была бы
счастлива там, в Семипалатинске,
с этим Вергуновым. Или хоть
здорова, по крайней мере.
А я ворвался в ее жизнь,
все смешал. И чего достиг?
Увез ее в Петербург, центр
духовной жизни.
А нуждалась ли она в ней?
Может, она была бы счастлива
ролью самой образованной
и воспитанной, окруженной
поклонниками дамы,
а может, страдалицы,
утешительницы запойного мужа.
Вергунов бы непременно запил,
тут и прорицателем не нужно быть.
А я ее - в Петербург, стылый
и промозглый.
С ее-то склонностью к чахотке.
Срочно даем статью в номер!
Только посмотри,
как он насел на нас со своим
европейским либерализмом! -Кто?
-Статья не подписана. Получается,
это мнение редакции.
Но раздел критики ведет Щедрин.
-А, Михаил Евграфович...
А я по дороге земляники купил...
Душистая!
-Надо реагировать немедленно!
Послушай о наших двух последних
номерах:
"Передо мной две книги "Эпохи".
И хотя я один в комнате,
но я явственно слышу, что вокруг
меня раздаются какие-то рыдания.
Рыдает Аполлон Григорьев, Федор
Достоевский, рыдает Страхов,
один главный редактор господин
Михаил Достоевский молчит.
Это понятно: он вдоволь нарыдался
в объявлении о подписке.
О чем рыдают эти люди, я понять
решительно не могу". Ну, каково?
-Что-то так земляники захотелось,
просто до трясучки.
Ты понюхай, она еще лесом пахнет,
росой. И знаешь, что удивительно:
что все то, чему я придавал
такое значение,
все как-то поблекло по
сравнению с этой земляникой.
-Брат, я знаю, как сейчас крепко
прижали нас эти долги.
У меня есть кое-какие идеи,
как выйти из этого положения.
-А помнишь, ты хотел заболеть,
чтобы тебя лечили?
Тебе лет 7 тогда было.
-А-а, это когда я марципанового
зайца просил,
Говорил, что он один меня спасет?
-Хотел, чтобы все о тебе
заботились, жалели.
-Да... -Я злился на тебя
тогда страшно. -Миша!
Миша, не надо так меня пугать.
Зачем? Актер из тебя никудышный.
-Никудышный? А кто тебя
на Рождество лешим пугал?
-Ну что, болит, да?
-Нет. Все. Отпустило уже.
-Врешь!
-Нет, честно.
-Давай я тебя отправлю домой:
отлежишься.
-Нет, не надо. Надо ответить
господину Щедрину. -Да? -Ага.
-Ну давай ответим.
Ты прав, надо немедленно
ответить.
Такое бешенство против нас.
Они, наверное, не спят по ночам.
Это все оттого, что мы
единственные, кто смогли написать
правду, всю правду
о бездарности, пошлости
и злокачественности
этих прогрессистов.
Так... Миш!
Миша!!
(Музыка)
Н.а.талекса
-Вечная память рабу Божьему
Михаилу.
Нам - здравия и спасения.
-Доктор говорил: желчь по всему
телу разлилась.
-Говорят, во сне преставился.
Воистину, душа праведника.
А цветочков что-то маловато.
-Так он ведь родным
всего 300 рубликов оставил.
А все остальное - долги,
и немалые.
(музыка)
-На поминки не останусь,
не обессудь.
Живых дел много, да и поезд
как раз в Москву.
Ну что, варвар, как без
Михаила-то
со своим хозяйством
будешь управляться?
-Да... Страхов помогать будет.
-Страхов - фамилия страшная...
А кто таков?
-Молодой талантливый литератор.
Философ.
-Значит, за деньгами опять
ко мне придешь.
Ты ведь в коммерческих делах
совсем неумеха.
-Это дело издательское,
оно такое особое, что...
-Да. А ты во всех делах неумеха.
Жениться надумаешь, невесту
на погляденье привези.
Жена ведь это для того, чтобы
жить с ней и детишек растить,
а не для того, чтобы после
в романах своих описывать.
Прощай.
Жалко Михаила. Жалко.
Положил он на тебя жизнь, Федор,
Царство ему Небесное.
Видать, человек ты особенный,
коли люди в тебя так веруют.
Теперь ты обязан заботиться
о семье его многодетной.
До гроба ты его должник.
Поехали, Прохор!
-Федор. -Езжайте, я тут пока...
-Отец!
-Поезжай с Варварой. Она тебя
до дома довезет.
-Обедать без вас будем? -Без
меня.
Мне одному побыть надо.
-Отец, мне денег надобно.
-Ну ты и выдумщик, Феденька.
Михаила в перья вырядил.
-Мама, это мы в диких играем.
Интересно же.
-Бросай, Миша, бросай.
-Бросай, Мишка.
(музыка)
Редактор субтитров Ю.Антонова
ВГТРК


Серия 6

-Ты рванулась к этому
своему испанцу.
Ты была в гневе, сгорала
от жажды отомстить ему,
взяла с собой этот купленный
револьвер.
-Я хотела бы его долго мучить.
-Миша!
Куда уезжаете, Иван Сергеевич?
На родину, в Россию?
-Да нет, Федор Михайлович,
Россия - это место
моего рождения,
но уж никак не родина.
-Почему я не поставил на зеро?
Проклятый немец! Всю игру стоял,
вился вокруг меня!
-Теперь ты обязан заботиться
о семье его многодетной.
До гроба.
-Полина!
(музыка)
-Василий Григорьевич, вы меня
долго нынче мучить собрались?
Я устал.
Молчит...
Ой, у меня прямо спина затекла.
И вообще, если бы не мое уважение
к Третьякову, ни в жизнь бы!
-Потерпите еще немного,
Федор Михайлович.
Согласились позировать - теперь
уж терпите, ваше дело телячье.
Терпеть, как я понимаю,
вам не привыкать.
-Это вы о чем? -Читал тут отзывы
на ваших "Бесов".
Все как сговорились. Нигилисты,
западники вопят: "Ретроград!"
Бьют наотмашь.
-Да и черт с ними!
Хотя, признаться, привыкнуть
к этому трудно.
Конечно, "Бесы" -
вещь тенденциозная.
Но мне хотелось высказаться
погорячее,
открыто, до последнего слова!
И не заигрывать с молодежью.
А нигилисты пусть вопят.
Они же со страху!
Боятся правде в глаза посмотреть,
куда приведет их идея революции.
А во главе - такой же
Верховенский,
это свой Мефистофель.
Скажет: "Наши не те только,
которые режут и жгут
да делают классические выстрелы
и кусаются.
Такие только мешают..."
"Учитель, смеющийся с детьми
над их Богом и над их колыбелью,
уже наш.
Адвокат, защищающий образованного
убийцу тем,
что он развитее своих жертв,
и чтобы денег добыть, не мог
поступить иначе, уже наш.
Школьники, убивающие мужика,
чтобы испытать ощущения, наши".
Но это все, позволенное в массе,
тоже обречено.
Не может быть свободы
без веры в Бога.
А кто ищет свободы без Бога,
тот загубит душу свою.
И пусть меня загрызут,
пусть меня заплюют
и засмеют эти западники.
Но за прошедшие века все нации,
все по очереди
показали себя недостойными
мессианства!
И единственный только русский
простодушный народ,
единственный народ-дитя на Земле,
он оказался на пути к Богу,
потому что он не испорчен
прогрессом, пока не испорчен.
Таким образом, не одной России
дана была мессианская роль,
но она одна ее сохранила.
Вы простите, Василий Григорьевич,
я вам мешаю работать.
-Ничего, ничего.
Я люблю слушать,
когда пишу натуру.
-Натуру! Что же я, натура,
что ли, по-вашему?
Тоже скажете.
Да, странный вы народ, художники.
Вы писали бы по памяти.
Я вот всех своих героев
в памяти держу
и очень даже хорошо их вижу.
-Анна Васильевна!
Письмо!
Ступай.
-"Милостивая государыня
Анна Васильевна.
Я получил рукопись рассказа
и немедленно принялся за чтение.
И по мере того как я читал,
страх мой рассеялся,
и я все более и более поддавался
под обаяние
той юношеской непосредственности,
той искренности и теплоты,
которыми проникнут ваш рассказ".
Соня!
-Да здесь я.
-Соня!
Соня, мой рассказ напечатают.
Это такое счастье!
-Какой рассказ?
-Я написала рассказ и отправила
его писателю Достоевскому.
А он... Вот, читай.
"Ваш рассказ будет напечатан".
-Здорово! Поздравляю.
-Ты знаешь, он великий писатель.
И мне кажется,
я в него влюбилась.
-Ты с ума сошла, Аня? Когда?
Как ты успела?
Ты не видела его ни разу.
-Нет.
-Он же писатель,
он же Достоевский.
Сколько ему лет, а сколько тебе?
Нет, ты, верно, сошла с ума.
-Ой, Соня, как с тобой невозможно
разговаривать!
Это ты еще совсем девочка.
Ты, кроме своей математики,
ни в чем, ни в чем не понимаешь!
У тебя дважды два всегда четыре,
а у него... -А у него?
-У него три.
(музыка)
-Какой Петербург?
Какое писательство?
Знал я одну писательницу -
графиня Ростопчина.
Встретил как-то в Баден-Бадене,
кажется, в зале рулетки.
Идет графиня, за ней целый хвост
проходимцев - один другого хуже.
Вульгаритэ!
Кричат, гогочут, руками машут
и обращаются с ней запанибрата.
Проиграла все до последнего
золотого.
И кричит адъютантам
(говорит по-французски):
"Идемте запивать
горе шампанским!"
Вот до чего писательство-то
доводит.
Слава Богу, пишешь ты лучше,
чем я себе представлял.
Голубушка, что мы о нем знаем?
Журналист да бывший каторжанин?
Хороша рекомендация.
-Он писатель, папенька!
Он знаменитый писатель.
В лучших домах считают за честь
его принять. -Дурында ты!
Коли человек был на каторге,
он и останется каторжанином,
будь он хоть купец первой
гильдии.
-Да как вам не стыдно, папенька!
(возмущенный возглас)
-Разбаловала ты их, матушка!
Вот что я должен сказать вам,
сударыня.
С ними отец говорит, а они...
Две вертихвостки!
Анютке-то сколько? Двадцать один?
А писаке этому за сорок,
сказывают.
Старик же, черт возьми!
-Так ведь и тебе, батюшка мой,
уж за сорок.
А какой же ты старик, а?
-Я, чай, по гостям-то и не бегаю
за молодыми девками.
Был бы я какой-нибудь держиморда,
прости Господи, или ретроград,
разве б я вас отпустил в столицу?
-Так ты, Василий Васильевич,
и не отпустил.
-Разве?
-Да.
-Поезжайте, путь неблизкий.
Но в Петербурге глаз с них
не спускай.
(музыка)
-Родители-то ваши живы,
Федор Михайлович?
-Да нет, померли давно уж,
царствие небесное.
-Женаты аль холостым живете?
-Жену схоронил прошлой весной.
-Схоронили. Господи,
жалость-то какая.
Теперь, стало быть, один живете?
-Теперь один.
-Супруга ваша от болезни какой
померла или несчастный случай?
-От болезни. Чахотка была.
-И доктора не помогли?
-Нет, не смогли. Так уж...
Бог управил.
-Мама!
-Бог дал, Бог взял.
Пожалуйте, Федор Михайлович,
чайку испить.
Вот за чаем сейчас и побеседуем
о житье-бытье.
Соня с Аннушкой заготовили вам
целый короб вопросов,
и им не терпится вас этими
вопросами засыпать.
-К сожалению, не могу разделить
с вами чаепитие.
-Да как же это,
батюшка Федор Михайлович?
-Дела не позволяют.
Я очень благодарен вам
за оказанную честь.
-Да уж за что благодарить?
И чаю не пили!
Ой, Господи!
Аннушка, Софьюшка, голубушки мои,
отец хоть и не видел его,
а как в воду глядел.
-Прекратите, маменька.
Как можно такое говорить?
Вы вечно все испортите.
-Что?
(играет "Патетическую сонату"
Людвига ван Бетховена)
-Аня, а ты сама "Записки
из подполья" читала?
-Кто про что, а математик... Да
знаю я, там про твои дважды два.
-Да ладно тебе.
-Соня, что ты?
-"Помилуйте, - закричат
вам, - восставать нельзя:
это дважды два четыре! Природа
вас не спрашивается.
Вы обязаны принимать ее так,
как она есть,
а, следовательно, и все ее
результаты.
Стена, значит, и есть стена".
Господи, да какое мне дело до
законов природы и арифметики,
когда мне почему-нибудь эти
законы
и дважды два четыре не нравятся.
Разумеется, я не пробью такой
стены лбом,
если и в самом деле сил не будет
пробить".
-Я же тебе говорила.
-Не мешай.
-"Но я не примирюсь
с ней потому только,
что у меня каменная стена и сил
не хватило.
Как будто такая каменная стена
и вправду есть успокоение
и вправду заключает в себе хоть
какое-нибудь слово на мир.
О, нелепость нелепостей!"
Мой папаша был очень строгих
правил.
Например, он по вечерам
перед сном
входил в спальню сестер
прямо с фонарем
и заглядывал под их кровати,
искал, не прячутся ли там где
кавалеры.
Может, кто прячется.
А вон они! Во как!
Вы хохочете, а сестрам моим
бедным было не до смеха.
Им папенька такие физиономии
строил,
что они, бедные,
дрожали от страха.
Потом прибегала маменька
и выгоняла папеньку.
-А у нас такого не бывает.
У нас маменька боится папеньку.
А потому как в Петербурге
папенька бывает нечасто,
он больше любит жить в имении,
то у нас есть свобода.
-Ну и как вы пользуетесь
вашей свободой?
-Мы читаем книги, какие захотим.
-Вот это хорошо.
А то нынешняя молодежь
тупа и недоразвита.
Для них смазанные сапоги
важнее Пушкина.
-Но Пушкин действительно немножко
устарел для сегодняшнего дня.
-Как?! -А еще мы посещаем разные
студенческие собрания, сходки.
Я, правда, мало хожу,
а вот Аня любит.
А меня проблемы социализма
не интересуют.
-Какая у вас славная сестренка.
-Соню больше интересуют
алгебра и геометрия.
Федор Михайлович, а я ей говорю,
что вся Европа считает,
что социализм - это будущее
человечества.
-Да, это правда.
Весь 18-й век мы только и делали,
что на себя европейские вкусы
нагоняли,
даже пакость всякую ели,
стараясь не морщиться.
А теперь стали приобщаться
к французскому социализму.
И до того преуспели, что в Европе
смотрят на нас и смеются.
-Анна Васильевна,
Елизавета Федоровна прибыли-с.
-Девочки, а я вам к обеду подарки
принесла, дети мои.
Ой, Царица Небесная! -Добрый
день, Елизавета Федоровна.
-Здрасте, сударь мой.
-Сонечка, ты не обиделась,
что я про алгебру сказала?
-Да ну тебя.
Он мне показался совсем другим
человеком, Аня.
Он такой молодой, простой...
и милый.
Неужели ему 44 года?
-Да ты влюбилась в него, Соня!
-А ты не влюбилась?
-Ты же еще совсем маленькая.
-А ты?
-А мне двадцать один год. Ты уж
прости, но я совсем взрослая.
Тебе 14. Не обижайся, я тебя
очень люблю, но ты такая смешная.
Это хорошо, что ты наконец-то
влюбилась.
Может быть, бросишь без конца
решать свои задачки по алгебре?
-А мне алгебра интересней всех
ваших поэзий.
-Последнее мгновение
очень хорошо помню.
Перед тем, как на меня
надели мешок,
я увидел блеск штыков на ружьях,
которые держали солдаты,
портупеи и высокие шапки.
Священник подошел ко мне и поднес
крест. Я его поцеловал.
И все. И сразу надели мешок.
Мне вот странно: я не должен был
ничего видеть, накрытый мешком.
А я вижу.
Вижу, накрытый мешком,
до мельчайших подробностей!
Я вижу солдата, штыки,
генерала на коне,
лица чиновников,
причем вплоть до мельчайших
подробностей.
Палец солдата на курке вижу.
Это все доли секунды, понимаете?
А потом забили барабанную дробь,
и все пропало.
-И я жду только одного: команды
стрелять. -Господи, Твоя воля.
-И вот такая мысль
меня вдруг посетила,
это всего лишь мгновение.
Я подумал, что если б меня
поставили
на маленький приступочек
высоченного отвесного утеса
над безбрежным океаном и сказали:
"Что ты выбираешь? Или ты будешь
стоять на этом приступочке
годами, десятилетиями
и не сможешь двинуться,
а под тобой будет ревущий,
бушующий океан,
или ты можешь выбрать другое:
броситься вниз в пучину
и навсегда покончить с этими
страданиями".
И вот если бы меня спросили:
"Что же ты выбираешь:
на этом приступочке над бушующим
океаном
или броситься вниз", -
я тогда, не раздумывая,
выбрал бы жить.
Жить, только жить.
Пусть и вечно страдая от неволи.
Хорошо как.
-Какое, однако, несправедливое
дело была эта ваша ссылка.
-Нет, может быть, наверху
высшему судье нужно было меня
привести в каторгу,
чтобы я там понял самое главное,
без чего жить нельзя.
(музыка)
Сонечка, голубчик,
сыграйте нам что-нибудь.
-Она специально для вас выучила
"Патетическую сонату".
(музыка)
-Голубчик мой, Анна Васильевна,
я вас полюбил,
полюбил вас с первой минуты,
как только вас увидел.
И не дружбой я люблю вас,
а страстью, всем моим существом.
-Если я выйду за вас замуж,
писательницей я не стану.
Ведь нужно будет родить детей,
пожертвовать своим будущим
ради вашего писательства.
Я на это не способна,
Федор Михайлович.
Для этого нужно любить
без памяти,
забыв себя, пренебрегая собой
ради любимого.
Я так не смогу.
-Вы, наверное, говорите это,
а сами воображаете себе:
"Как я хороша сейчас!", верно?
Только, знаете, сестрица-то ваша
будет гораздо лучше вас.
-Да что вы!
-У нее лицо выразительное.
А какие глаза!
А вы...
-Кто же я?
-Так, смазливенькая немочка,
вот вы кто.
-И вы у смазливенькой немочки
руки просили?
-А вы меня не так поняли,
любезная Анна.
Это я у сестрицы вашей,
у красавицы Сонечки руки бы
попросил.
Как жаль, она еще маленькая.
-Я передам Сонечке.
Она будет счастлива.
-Анна Васильевна,
простите ради Бога.
Это я от обиды. И слова эти мои
вы никому не передавайте.
А сочинения ваши присылайте,
правда.
Я их с наслаждением буду читать.
Прощайте. Не поминайте лихом.
-А я сейчас с Федором
Михайловичем
гуляла по Юсуповскому саду.
Он мне предложение сделал.
Но я ему отказала.
-Неужели ты не любишь его?
-А ты бы ему не отказала?
-Не отказала бы.
-Но это ты так говоришь, потому
что такое невозможно.
Впрочем, если он подождет годика
2-3...
Знаешь, он был бы счастлив
с тобой.
Он такой добрый, гениальный...
и несчастный.
Ему нужна совсем другая жена.
Его жена должна посвятить себя
ему и только ему.
-Я бы все ему отдала,
всю себя, до последней капельки.
-Сахарные петушки, бараночки!
Покупаем, недорого!
-Федор Михайлович!
-Да?
Здравствуйте, Сонечка.
-Я вам писала, я просила
о встрече.
Спасибо, что пришли.
-Что вы!
Мне самому очень хотелось
вас повидать.
-Я дура, Федор Михайлович.
Простите меня. Я, как пушкинская
Татьяна, написала вам письмо.
-Что вы! И вы теперь думаете,
что я, как пушкинский Онегин,
устрою вам суровую отповедь?
-Возьмите петушка, добрый барин.
-Когда я прочитал ваше письмо,
я так волновался, что...
Это вам.
Сонечка, я ведь недостоин
ваших таких прекрасных слов.
-Я люблю вас, Федор Михайлович.
Я понимаю, я совсем маленькая.
Но я не такая уж и маленькая.
Княжна Марья вышла замуж,
ей было 15 лет.
Если вы чуточку подождете,
если вы...
Я всю себя вам отдам,
всю до последней капельки.
-Сонечка...
-Вы меня не любите?
-Да что вы! Я вас очень люблю,
очень. -Вы же говорили Анне...
-Милая моя, очаровательная
Сонечка.
-Ой, подождите. Таким тоном
со мной папа разговаривает.
-Вы любите точные науки,
Соня, так?
Скажите, всегда один плюс один
будет два?
-В арифметике - да.
-А в жизни, Соня, часто бывает,
что один плюс один равняется
нулю.
Понимаете, о чем я говорю?
-Понимаю.
Вы меня не любите.
Как женщину вы меня не любите.
-Что вы, Сонечка!
Знаете, о чем я сейчас подумал?
Вы будете математиком.
Да, большим, знаменитым
математиком.
Выйдете замуж и будете счастливы.
-Не надо меня так успокаивать.
-А я вас не успокаиваю.
Писатель хоть чуть-чуть, но видит
будущее, как цыганка, гадалка.
Я вам сейчас предсказываю
ваше будущее.
-Я благодарна вам,
Федор Михайлович,
за такие предсказания.
Вот только счастлива я не буду.
Верните мне, пожалуйста,
мое письмо. -Да, конечно.
-Не надо меня провожать.
-Сахарные петушки!
Сахарные петушки!
-Какой прелестный петушок!
-Вам не стыдно шпионить за мной?
-За вами - нет.
Федор Михайлович, терпение мое и
моей матушки совершенно иссякло.
А потому либо вы отдаете долги,
либо я иду к судебному приставу,
и лучшее, что вас ждет, -
опись имущества.
-Я понимаю. Говорю же, журнал
вот-вот начнет давать доходы...
-Не обольщайтесь,
Федор Михайлович.
Ваша "Эпоха" теряет подписчиков
с каждым днем. Я все знаю.
И потому сроку вам матушка
сказала неделю.
А я вам дам месяц.
-Но... -А этого петушка будем
считать авансом.
(посвистывает)
-Милостивый государь мой,
Федор Михайлович.
Больше года назад подписан
контракт.
Обещанного романа
по сию пору нету.
Вы меня разорить хотите?
-Я писал роман.
-Прекрасно. И где он?
-Он еще не закончен.
-А как там ваше
"Преступление и наказание"?
-Я был вынужден отдать его
в "Русский вестник". -Я в курсе.
Окончание нашего с вами контракта
по роману "Рулетенбург" -
через месяц, дорогой
Федор Михайлович.
У вас впереди целый месяц.
-Нет, я не успею закончить
этот роман за месяц.
-Это большое и сложное
произведение...
-Помилуйте, милостивые государи,
у вас было 16 месяцев.
За вами и старый долг имеется,
за предыдущие книги журнала,
210 рубликов.
Итого 380.
Согласитесь со мной, Федор
Михайлович, сумма немаленькая.
А 3 тысячи аванса по контракту
я вам выплатил.
Что вы мне сейчас прикажете
делать?
Согласитесь, Федор Михайлович,
не я же вас поставил в такое
безвыходное положение - вы сами!
-Хорошо, а если я предложу вам
новый роман на 15 листов?
Совершенно новый?
-Роман написан?
-Нет.
Но я его вижу целиком
и в подробностях вплоть до глав.
В голове он у меня почти написан.
-Хотите сказать, что за месяц
напишете роман? Шутить изволите?
-Нет. Я уверяю вас: за оставшийся
месяц я напишу вам новый роман!
-За 16 месяцев не смогли
написать, а за месяц напишете?
-Да, за месяц.
-Хорошо.
Это походит на сумасшествие
с обеих сторон. Я согласен.
И у меня будет одно
дополнительное условие.
-Да, пожалуйста.
Конечно, мы вас слушаем.
-Если в означенный срок в
контракте роман не будет написан,
вы потеряете все авторские права
на этот роман
и на все, что вы напишете
далее в течение 9 лет.
-Вы в своем уме,
господин Стелловский?
-А мы сейчас все не в своем уме,
Николай Николаевич.
Мое дело предложить,
ваше - отказаться.
У вас свобода выбора.
-Мы воспользуемся свободой
и отказываемся.
-Нет, нет. Николай Николаевич
ошибается.
-Да, я согласен.
-Вот и превосходно.
Господа, я надеюсь,
не откажетесь.
Мы хоть сейчас можем поехать в
мою контору и подписать контракт.
Как говорят в народе,
куй железо, пока горячо.
-Вы идиот, Федор Михайлович,
прости Господи.
Вы понимаете, что обрекаете себя
на добровольное рабство? -Да.
-Это же безумие - написать
за месяц роман. -Друг мой,
я охотно бы пошел опять в каторгу
на столько же лет,
лишь бы только уплатить долги
и опять стать свободным.
Я вчера получил последнее
предупреждение от кредиторов.
Через две недели вы меня будете
навещать в долговой тюрьме.
-Признайтесь, много написано
романа? -Ни одной строки.
-Самоубийца.
-Иду, иду.
-Здравствуйте.
Я Анна Григорьевна Сниткина.
С рекомендательным письмом
по поводу работы.
-Не знаю, выйдет ли. Хворает он.
Проходите.
-Федосья!
Пардон.
-Здравствуйте.
-Федор Михайлович, там к вам
по поводу работы.
-Я Анна Григорьевна Сниткина.
У меня рекомендательное письмо
по поводу работы.
-Как давно занимаетесь
стенографией?
-Всего полгода.
-Как полгода?
Да, Николай Порфирьевич...
Хорошо хоть, девушку прислал.
А то прислал бы мужчину -
тот еще и запьет, наверное.
Вы, надеюсь, не пьете?
-Нет-нет, я не пью.
-Что, совсем-совсем не пьете?
-Конечно, могу выпить рюмочку
по праздникам.
-Ну рюмочку - это еще...
Ладно, закончим роман - может,
и выпьем с вами по рюмочке.
Согласны? -Согласна.
-Это подарок от моих друзей
из Семипалатинска.
Приступим к делу.
Я немного почитаю,
а вы будете записывать.
Я прошу вас, присаживайтесь.
Анна?.. -Григорьевна.
-Что, уже готовы?
-Да.
-"Наконец я возвратился
из моей недельной отлучки.
Наши уже три дня как были
в Рулетенбурге.
Я думал, что они Бог знает
как ждут меня.
Однако ж ошибся".
Вы вообще-то успеваете?
Я не быстро читаю?
-Ничего-ничего, я успеваю.
-"Было ясно, что они где-то
перехватили денег,
и мне показалось даже,
что генералу несколько совестно
глядеть на меня.
Марья Филипповна была
в чрезвычайных хлопотах
и поговорила со мной слегка".
(музыка)
"Мне было о чем раздуматься.
Между тем я весь погрузился
в анализ
ощущений моих чувств
к Полине".
"Опять выигрыш! Всего уже, стало
быть, у меня 80 фридрихсдоров.
Я двинул все 80
на 12 средних цифр -
это тройной выигрыш,
но два шанса против себя".
-Чуть помедленнее, Федор
Михайлович, пожалуйста.
-Да, голубчик, простите
ради Бога. Я забываюсь.
А как вам то, что вы записываете?
Нравится?
-Ничего. -Ничего? Ничего -
это пустое место.
Нравится или нет?
-Нравится. Очень нравится.
-Будем надеяться, что вы говорите
правду. Поехали!
"Колесо завертелось, и вышло 24.
Я был как в горячке.
Я двинул все эту кучу денег
на красную и вдруг опомнился.
И только раз за весь этот вечер,
всю игру
страх прошел по мне холодом и
отозвался дрожью в руках и ногах.
Я с ужасом ощутил
и мгновенно осознал:
что для меня теперь значит
проиграть!
Стояла ставка, на ставке
вся моя жизнь!"
-Федор Михайлович, подождите,
я не поспеваю.
-Что? -Вы так волнуетесь.
На вас лица нет.
-Кто волнуется? Я волнуюсь?
С чего вы взяли, сударыня?
Я не волнуюсь, я играю сцену,
которую написал,
чтобы вы поняли, что я написал.
Вам так легче записывать,
по-моему. Нет?
-Да-да, конечно, легче.
Вы играйте спокойней.
-Спокойней? Как я могу играть
спокойней,
когда я почти вспоминаю
пережитое?
Нечто подобное было в моей жизни,
все герои романа были
в моей жизни.
-И Полина? -Да, конечно,
не совсем уж так.
Да чего таиться перед вами...
Да-да,
была такая Полина...
-Вы ее по-прежнему так любите?
-Сколько вы страниц сегодня
записали, Анна Григорьевна?
-Закончила 280-ю.
-Так, значит, 10 листов.
Осталось 5 листов.
Так, я сейчас посмотрю,
сколько у меня осталось дней.
Черт! Где это? Где это?
Осталось десять дней.
Я не успеваю.
Десять дней! Черт, я не успеваю!
Эх ты!
-А вот тут еще одна ваза была.
Неужто разбили? Как жалко.
-Да какой там разбили!
В заклад пришлось отдать.
Родственникам срочно понадобилось
25 рублей.
-Простите. -Нет, что вы,
это вы меня простите.
Ну что, Анна Григорьевна,
поехали дальше?
Негоже писателю Достоевскому
перед купцом Стелловским
сдаваться.
-Поехали!
"Четыре!" - опять крикнул крупье.
Всего, с прежней ставкой, опять
очутилось шесть тысяч флоринов.
Я бросил 4 тысячи флоринов
на черную,
крупье переглядывались
и тихо переговаривались.
Помню только, как во сне,
что я уже выиграл, кажется,
тысяч 16 флоринов.
Успеваете?
(музыка)
Паша? Почему не спишь?
А мне сказали, что ты перестал
посещать гимназию.
Почему? -Мне нужно денег, отец.
-Зачем? За учение заплачено
до конца года.
-Я даже в трактир не могу зайти
съесть тарелку щей.
-Зачем тебе ходить в трактир?
Ты в гимназии на полном
обеспечении.
Я же сказал тебе,
я внес плату до конца года.
-А мне не хватает.
Я все время голодный.
Все гимназисты ходят в трактир,
а я не могу.
Я все время стыжусь
своей бедности.
-Паша, глупо стыдиться бедности.
Надо стыдиться глупости.
Иди, иди, мне надо работать.
-Когда мамаша умирала, вы обещали
ей заботиться обо мне.
А вы совсем не заботитесь
обо мне! Я здесь хуже прислуги.
-Паша, ты мешаешь мне работать.
-Вы обманщик.
Вы всегда всех обманывали.
-Паша, уходи! Уходи!
Если ты не прекратишь, я запрещу
тебе приходить в мой кабинет!
-Жалкий, мерзкий обманщик.
Ничтожный, низкий лжец!
(музыка)
(пронзительный крик)
Тихо, тихо.
Все, все.
-Пять листов осталось...
пять листов...
-Вы не подумайте дурного,
Николай Николаевич.
Я желаю Федору Михайловичу
всяческих успехов.
Но ведь он совсем ребенок,
ей-богу.
-Как же вы хладнокровно доверили
большому ребенку такие условия,
к тому же ребенку азартному
и склонному к авантюристическим
поступкам?
-Знаете ли, Николай Николаевич,
самонадеянных авантюристов
следует наказывать.
А я вот уже подумываю, какую
роскошную книгу "Игрок" я издам
и как хорошо на ней заработаю.
Цинизм, конечно, фатальный.
Но я коммерсант,
я тоже азартный человек.
Почему я должен лишать себя шанса
хорошо заработать?
-Хорошая слава о вас пойдет среди
российских издателей! Не боитесь?
-Нет. Завидовать будут.
Непременно будут.
Представьте: сам Достоевский
бесплатно работает на
Стелловского целых 9 лет.
-Господин Стелловский,
в этом грабительском контракте
есть одна лазеечка, и для вас
весьма губительная.
-Не понял, Николай Николаевич.
Поясните.
-Вы не оговорили в контракте,
что Федор Михайлович
будет добросовестно исполнять
все условия.
Я подчеркиваю - добросовестно.
Есть такой существенный момент
в творчестве писателя -
именно его творчество.
Творца может постигнуть неудача.
А что если последующие 9 лет
вы будете получать
от Федора Михайловича одни,
так сказать, неудачи?
В каком положении
будет ваша коммерция?
Одни убытки, возможно,
даже разорение.
Не правда ли,
господин Стелловский?
А сколько упреков, издевательств
будет над вашей персоной!
-Если это будет недобросовестное
исполнение контракта,
я обращусь в суд.
-Проиграете любое дело.
Творчество писателя есть
провидение Господне.
Талант Господь может отобрать,
а может и вернуть.
Придется подать в суд на Господа
нашего Иисуса Христа,
господин Стелловский.
-У Федора Михайловича
еще есть 7 дней,
чтобы закончить роман в срок.
-Молите Бога, чтобы Федор
Михайлович завершил роман в срок.
-Как же мы теперь будем работать,
Федор Михайлович?
-Много еще осталось?
-Написано 12 с половиной листов.
Не хватает 2 с половиной листа,
74 страницы.
Господи, это же очень много!
-Придется сочинять прямо на ходу.
А вы, голубчик, успевайте
записывать.
Вы сможете? -Да вы-то сможете,
Федор Михайлович?
Как вы себя чувствуете?
-Превосходно.
Я полон сил и азарта.
-Федосья!
-Принеси мне чаю покрепче.
-Мне вашего героя, Алексея
Ивановича, так жалко,
вы себе представить не можете.
-Жалко? Почему?
-Такой молодой, умный,
такой несчастный.
Большие деньги только губят
человека.
-Разве не любовь его губит?
-Ну что вы!
Любовь не может губить.
Бывает, от любви страдают,
но не погибают.
-Ну ладно, давайте попробуем
сочинять на ходу.
Готовы? -Да.
-"Каждый опытный игрок знает,
что значит своенравие случая.
Например, казалось бы,
что после 16 раз красной
17-й удар непременно ляжет
на черную.
На это бросаются новички толпами,
удваивают куш.
И страшно проигрываются".
(стук в дверь) -Отец, тут
племянники твои приехали.
-Какие племянники?
-Как это? Алеша и Машенька.
Пусть они сами скажут.
-Нельзя ли потом?
Я сейчас работаю.
-Мама сказала, что мы у вас
пожить сможем. -Здравствуйте.
-Да. Хорошо, поживите.
-Отец, нам денег надобно.
Федосья собирается за продуктами,
а денег не хватает.
-Хорошо, хорошо. Возьми вторую
вазу и отнеси в ломбард.
Только ступайте, голубчик.
Мне работать надо.
-Две недели назад вы уже отнесли
одну вазу в ломбард.
-Ну что делать, Анна Григорьевна?
Больше обратиться не к кому.
-Зачем все время просить?
Самим зарабатывать надо.
Не дети уже давно. Вот Паша...
-Если мы не закончим роман
к сроку, я стану вообще нищим.
Давайте работать.
"Полина, вот 25 тысяч флоринов,
это 50 тысяч франков почти,
даже больше.
Возьмите их. Бросьте их ему
завтра прямо в лицо.
Она не ответила.
Если хотите, я отвезу сам,
рано утром. Так?
И вдруг она засмеялась.
Этот смех был похож на недавний
насмешливый смех ее надо мной,
всегда приходивший во время самых
страстных моих с ней объяснений.
Наконец она перестала смеяться,
нахмурилась,
строго оглядела она меня
исподлобья.
"Я ваших денег не возьму", -
презрительно сказала она.
"Как? Что это? Почему? -
закричал я, - Полина!"
-"Я даром денег не беру!"
-"Как? Я предлагаю вам...
Нет, друг мой, я вам жизнь
свою предлагаю!"
-Вы до сих пор так ее любите?
-Уже нет.
Сколько дней мне осталось
до казни?
-Пять дней.
-Господи, Ты же не позволишь им
надругаться надо мной?
(музыка)
Редактор субтитров
М.Степанов
ГТРК "Культура"


Серия 7

-Анна Васильевна!
-Письмо!
-Соня, Соня!
Мне кажется, я в него влюбилась.
-Голубушка, ну что мы о нем
знаем.
-Царица Небесная!
-Добрый день.
-Вы меня не любите?
-Я? Вас?
Да что вы, я вас очень люблю,
очень! -Вы же говорили...
-И не дружбой я люблю вас,
я люблю вас страстью, всем
существом.
-Вы хотите сказать, что вы за
месяц напишете роман?
Шутить изволите?
-Нет, я уверяю вас,
за оставшийся месяц я напишу вам
новый роман.
-Я Анна Григорьевна Сниткина.
У меня рекомендательное письмо по
поводу работы.
-Представьте: сам Достоевский
бесплатно работает
на Стелловского целых 9 лет.
-Немного еще осталось.
(музыка)
-Вот и будет вам подарок ко дню
рождения. -Дай-то Бог.
-Подожди здесь, голубчик.
-Слушаюсь!
(звонок)
-Это еще что за новости, а?
Голубчик, извольте доложить
хозяину,
что Федор Михайлович Достоевский
и Николай Николаевич Страхов
прибыть изволили.
-Хозяин в отъезде и никого
принимать не велел.
-Как это в отъезде?
-Мне не докладывали.
-Послушайте, любезный, нам хозяин
не очень-то нужен.
У нас для него рукопись имеется.
-Не велено.
-Что не велено? -Ни от каких
господ чего-либо принимать.
-Подлец!
-Ведь он нас перехитрил.
-Негодяй.
А завтра-послезавтра он объявится
и скажет:
"Господа, рукопись в означенный
срок я не получил.
Извольте бриться!"
-Ну что, значит, опять каторга.
Теперь литературная.
Николай Николаевич, неужели
ничего нельзя сделать?
-Федор Михайлович, а ведь меня
осенило.
-Я не знаю, Николай Николаевич.
Если вы говорите, поможет,
давайте рискнем.
-Вы только не вмешивайтесь,
Федор Михайлович.
Я сам все устрою.
Нам к околоточному надзирателю.
-К вашим услугам, господа.
Что изволите?
-Издательский дом господина
Стелловского, если не ошибаюсь,
на вашем участке располагается?
-Так точно, ваше благородие,
на моем.
-И самого господина Стелловского
знаете? -Имею честь знать.
-Вот что, голубчик, у нас к вам
дело.
Рукопись у нас имеется для
господина Стелловского,
а его самого нет, он в отъезде.
Нам эту рукопись до зарезу
означить надобно.
-Что сие значит?
-Поскольку вы надзираете над
участком,
где находится дом господина
Стелловского, а его самого нет,
то вы должны заверить своей
печатью и подписью,
что данная рукопись принесена
к вам в участок
нынче около часу пополудни.
А когда господин Стелловский
объявится,
вы ему эту рукопись передадите.
Мы со своей стороны тоже подписи
поставим.
-А по какому праву я должен?
-Кто хозяин в околотке, вы?
-Оно, конечно, я...
-Вы представляете государственную
власть и от имени этой власти
поставите печать, что данная
рукопись представлена вам
для господина Стелловского
1 ноября 1866 года.
А мы по мере своих сил и
возможностей тоже...
-Печать-то у вас имеется?
-Ну конечно, имеется.
Какой же это околоточный без
сабли и печати!
-Это Достоевский был,
ты не обознался?
-Знаю я Достоевского, знаю.
Не сомневайтесь.
-Значит, так ни с чем и уехали?
-Потоптались и уехали.
Думаю, нынче приедут.
-Нынче уже, любезный мой, поздно.
Часы пробили полночь.
(звонок)
-Я к Федору Тимофеевичу.
-Чего тебе, Ефрем Петрович?
Что стряслось, любезный?
-Да вот, должен передать лично
в руки -
рукопись литератора Достоевского.
Рукопись сия зарегистрирована
в участке вчера, 1 ноября.
Я вот расписочку составил, печать
гербовую приложил.
-Ну и болван же ты, братец.
Без ножа зарезал.
-Ну что, Анна Григорьевна?
С великим сожалением, но
приходится сообщить вам,
что наша совместная работа
закончена.
Вы даже себе представить не
можете, как я вам благодарен.
Вот ваше вознаграждение.
-Это вы, Федор Михайлович,
не можете себе представить,
как я вам благодарна.
-Ну что вы, помилуйте!
Я вас измучил совсем.
-Нет, я была счастлива,
работая с вами.
А что вы теперь собираетесь
писать?
-Да вот задумал новый роман,
с концом сладить не могу.
Тут замешана психология молодой
девушки,
и одному мне не разобраться.
Я хотел обратиться к вам
за помощью.
Герой романа художник,
уже немолодой человек.
Одним словом, моих лет.
На его долю выпало много
несчастий.
Он одинок, болен, разочарован
и отвержен.
Но в сердце его живо страстное
желание вновь обрести счастье.
И вдруг он встречает девушку.
Не пустую кокетку, а умную,
добрую, чуткую и отзывчивую.
Как вы считаете,
Анна Григорьевна,
может ли такого старого, бедного,
больного человека
полюбить молодая девушка?
Нет, по-моему, это невозможно.
-Почему невозможно?
Если, как вы говорите,
ваша девушка не пустая кокетка,
обладает добрым, отзывчивым
сердцем,
почему ей не полюбить вашего
художника?
Что в том, что он болен и беден?
Разве можно любить только за
богатство да за внешность?
В чем жертва с ее стороны?
Если она его любит,
она и сама будет счастлива. Ей не
придется в этом раскаиваться.
-Неужели никогда не придется?
-Никогда.
А теперь представьте, что этот
художник я.
Что я признался вам в любви
и просил быть моей женой.
Что бы вы ответили мне?
-Я бы вам ответила, что вас люблю
и буду любить всю жизнь.
-Деточка, деточка...
Да вы что, вы это говорите под
влиянием сиюминутных ощущений,
в моментальном воодушевлении.
Вы подумайте, хорошенько
подумайте.
-Я и тогда отвечу, что вас люблю
и буду любить всю жизнь.
(музыка)
-Еще немного, и ты сможешь меня
убедить,
что женщина способна довести
начатое дело до конца.
-Ну что ж, так как в настоящую
минуту
никакой большой задачи для себя
не вижу,
то хотя бы собиранием марок,
Феденька, я докажу тебе,
что не только мужчины,
но и женщины
способны быть последовательными
в своих поступках.
-Вот как.
Скажи, ты не соскучилась
по России?
-Тебе это может показаться
обидным, но пока нет.
Здесь мы можем пожить нормальной
человеческой жизнью.
Разве тебе плохо было в Берлине,
Дрездене?
-Нет. В Дрездене мне было очень
хорошо, с тобой.
Очень хорошо.
Дрезден - это прекрасно!
"Сикстинская Мадонна"...
Но мне Россия нужна для писания.
Я ехал за границу поработать
спокойно, а тут не пишется, нет.
Я словно рыба без воды.
-Феденька, не обманывайся.
В Петербурге кредиторы не дали бы
тебе нормально жить,
нормально работать.
Но деньги, вырученные за твое
приданое, не бесконечны.
Надежда одна - рулетка.
(вскрикивает)
(гудок паровоза)
(перезвон колоколов)
Баден-Баден еще называют летней
столицей мира.
Да, встретить тут можно
кого угодно -
от писателей до членов
императорской фамилии.
Последние в особой чести
у местного населения.
Ну что, нравится?
Нют, я с тобой помолодел на всю
разницу наших лет.
-Так уж и на всю?
-Возможно, и более.
Все эти сюжеты, Нюта, так или
иначе связаны
с историей Баден-Бадена.
Посмотри на этот.
Ангел и черт проповедовали
на двух скалах,
над Волчьей пропастью, а народ
слушал только ангела.
Тогда черт взял и притопнул
ногой.
Говорят, что и сегодня еще можно
увидеть
отпечаток этого копыта на этой
скале.
-Федор Михайлович, рад вас видеть
в добром здравии!
-Иван Сергеевич!
Да... Позвольте представить вам
жену мою, Анну Григорьевну.
-Рад, весьма рад.
Давно ли из России?
-А вы давно ли из Франции?
-Я как раз из России, проездом,
вы угадали, в Париж.
А вы в Германии задержались?
Стало быть, не тянет в любимое
отечество?
Понимаю, здесь магнит
попритягательней,
столько соблазнов.
-Да будет вам, Иван Сергеевич.
Ну, что в России? Как дела
издательские?
-Вы, наверное, слышали о моем
новом романе.
-"Дым", кажется?
-Да. Его везде отхлестали.
В Москве, говорят, в клубе даже
подписи имен собирали,
чтобы протестовать моему "Дыму".
-Могли не понять чего. Да, Иван
Сергеевич, не ожидал я,
что вся эта критика и неуспех
"Дыма"
до такой степени раздражают вас.
Бросьте вы, плюньте вы на все
это, право, Иван Сергеевич!
-Да не раздражаюсь я.
С чего вы взяли?
-Ну вот и славно. Значит, "Дым".
Отчего?
-Просто "Дым".
-Ну просто так дыма не бывает,
Иван Сергеевич.
-В моем случае "дым" как имя
существительное
или дым как туман.
-Туман? Туман утренний или
вечерний?
Ведь утренний туман сильно
отличается от вечернего.
У вас эти состояния блистательно
описаны
в ваших "Записках охотника".
Так о каких туманах речь,
Иван Сергеевич?
-Речь, Федор Михайлович, скорее
не о туманах в природе,
а о туманах в головах.
-В чьих же головах,
Иван Сергеевич?
-Смею вас уверить, когда я писал
свой роман,
о вашей голове я не думал.
-А я догадываюсь:
речь идет прежде всего о туманах
в головах человеческих,
большей частью в русских.
Не так ли, Иван Сергеевич?
-А по-вашему, какая главная черта
в русском народе?
Злопамятство или жестокость?
Каков ваш герой Раскольников!
Раскроил несчастной старухе башку
топором
и пошел думать о мировых
проблемах?
-Я не спорю, Раскольников вам
совсем чужой человек.
Трудно понять вам его.
Вам скорее Свидригайлов душой
ближе, не так ли, Иван Сергеевич?
-Разве? А не вам ли,
Федор Михайлович?
Если мне память не изменяет,
вы еще до каторги похвалялись
Григоровичу о том,
как в пьяном виде девочку
маленькую...
-Как ты смеешь! Мне!
-Федя, не надо, Феденька!
-Оставьте! Зря, зря.
Зря, Федор Михайлович.
Поверьте, я вас на дуэль все
равно вызывать не стану.
-Федя, пойдем, Феденька.
-Не могу терпеть эти его
форсерские объятия.
Лезет целоваться, не подставляя
при этом щеку.
Нет, ужасает другое -
ругает Россию,
а на всех углах при этом
заявляет, что он ее любит.
Как это? Нет сердца у человека!
Нет, все. Не хочу.
-Дамы и господа, делайте ваши
ставки.
(музыка)
Ставки сделаны.
Четыре, черная.
Мои поздравления, месье!
Дамы и господа, делайте ваши
ставки.
Ставки сделаны, ставок больше
нет.
Шесть, черная.
Благодарю. Мои поздравления,
месье.
Дамы и господа, делайте ваши
ставки.
Ставки сделаны. 31, черная.
Мои поздравления, месье.
Дамы и господа, делайте ваши
ставки.
-Федор, я заждалась тебя.
Мы идем ужинать?
-Нет, сегодня мы ужинать
не пойдем.
Я проиграл все деньги.
-Как все?
-Так все! Проиграл.
-Как же мы теперь будем жить?
-У тебя совсем, что ли, ничего
нет?
-Какая-то мелочь.
-Посчитай, пожалуйста.
Посчитай немедленно!
Дай мне сюда!
Выиграю.
(музыка)
-Дамы и господа, делайте ваши
ставки.
Ставки сделаны, ставок больше
нет.
26, черная.
Дамы и господа, делайте ваши
ставки.
Ставки сделаны, ставок больше
нет.
Шесть, черная.
Мои поздравления, месье.
Последняя игра.
Дамы и господа, делайте ваши
ставки.
Ставки сделаны, ставок больше
нет.
21, красная.
Казино закрывается!
-Нам нужно непременно где-то
найти денег.
-Где ж их достанешь?
Мы в чужой стране, вокруг ни
родных, ни знакомых.
-Да, деньги, деньги, проклятые
деньги.
Все войны из-за них.
-Ты знаешь, кто выиграл битву
при Ватерлоо? -Англия.
-Правильно, а проиграл кто?
-Наполеон. -Конечно.
Рухнула такая огромная империя,
погибли десятки тысяч людей.
И при этом выиграл один человек -
лондонский банкир Натан Ротшильд.
За неделю до битвы прибыл
инкогнито
в расположение армии Веллингтона
и находился там неотлучно.
Он смотрел, высчитывал,
прикидывал,
но не стал дожидаться конца
сражения,
а под грохот пушек поскакал
к Ла-Маншу.
К утру следующего дня он уже был
в Лондоне
и стоял на фондовой бирже у своей
любимой колонны.
Правительственные курсы
еще не прибыли.
В Лондоне еще никто не знает
о поражении Наполеона,
а агенты Ротшильда уже поспешно
скупают
ценные правительственные бумаги.
Вечером, когда пришло известие
о победе,
стоимость этих бумаг выросла
в 5 раз.
За один день Натан Ротшильд стал
богаче всех в Британской империи.
И этот день он назвал своей
победой при Ватерлоо.
-Надо же!
-Да.
-Дай мне вот это.
-Что?
Федя, нет. Это же твой свадебный
подарок.
-Я знаю. Аня, Анечка, я знаю.
Дай мне эту брошь, Анечка.
Аня, дай мне ее, прошу тебя.
Я отыграюсь, это будет моя победа
при Ватерлоо.
Я выиграю и верну тебе брошь.
Я теперь знаю, как играть, у меня
есть система. Ну дай.
Прошу тебя, Анечка, я тебя прошу.
Дай мне, дай!
-Я сама.
-Вот спасибо, голубчик.
Ой, спасибо.
А?.. Ну все.
-Ваш паспорт, пожалуйста.
-Деньги, всегда деньги.
Всего 300 флоринов!
Но это стоит в 5 раз больше.
Это фамильная драгоценность!
-Я не собираюсь с вами
торговаться. Уходите, пожалуйста.
-Ладно, согласен! Давайте деньги.
-Дамы и господа, делайте ваши
ставки.
-Зеро!
Ставки сделаны, ставок больше
нет.
Зеро!
Мои поздравления, месье.
-Всего 10 флоринов, сударь,
пожалуйста, умоляю вас!
Верните меня к жизни,
господин счастливчик!
-Уходите, умоляю вас, уходите.
-Что?
-Уходите. Я знаю, что это такое.
Это ад, это дьявол.
Доченька, скажи господину,
чтобы он уходил.
-Как тебя зовут, милая девочка?
-Анна.
-Анечка, ангел мой, помолись
за меня. Хорошо?
На, возьми.
-Мне, мне! Дайте мне.
Уходите немедленно.
И храни вас Бог.
-Сигару, сударь? Браво!
Поздравляю!
Зеро!
Прошу.
-Да, это мой Ватерлоо.
-Да, сегодня день вашей удачи.
Не теряйте ее.
-Федор! -Нюта, ты?
Что случилось?
Почему ты здесь?
-Кончилась оплата номера,
нас выселили.
-Как выселили? Кто посмел?
Да я сейчас этим немцам!
-Федор, я умоляю тебя.
-Я им сейчас!
-Если будет скандал, нас заберут
в полицию.
У нас ведь нет денег.
-Что делать?
-Горничная мне дала адрес одной
недорогой гостиницы
на окраине города.
-Чем мы расплачиваться будем?
Я все проиграл!
-У меня есть кольцо с изумрудом,
подарок бабушки.
-С изумрудом? Сколько стоит?
-Я не знаю, но изумруд большой,
его можно заложить или продать.
-Нюта, Нюта, как мне тебя жаль,
Нюта...
-Но дело не в этом. Я знаю одно:
при малейшей возможности
сегодня или завтра нужно уезжать
из этого проклятого места.
Что бы ты ни говорил, Федор,
Михаил Никифорович наш
ангел-хранитель.
Не все же издатели одинаковые.
Если бы не Катков...
До Каткова еще продержаться надо.
У нас всего 30 франков.
-Бог не выдаст. Главное, что мы
наконец-то вырвались
из этого проклятого Баден-Бадена.
-Мерси!
Нюта.
Месье!
(по-французски)
(песня на французском)
-Федор!
-Вы сейчас заплатите?
-Могу я заплатить завтра?
-Можете.
-Свечи не принесете?
-Свечи тоже будут завтра.
-Феденька!
-Да, Нюта.
У меня есть колечко.
Я все понимаю и совсем
не сержусь.
-Нюта, у меня родилась новая
идея, старинная и любимая, -
изобразить вполне прекрасного
человека.
Да, труднее этого, по-моему,
быть ничего не может,
в наше время особенно.
На свете есть только одно
положительно прекрасное лицо -
это Христос.
В литературе законченнее всего
Дон Кихот.
Конечно, он прекрасен,
он прекрасен.
Но он прекрасен единственно
потому,
что в то же время и смешон.
Пиквик Диккенса тоже смешон,
только этим и берет.
А у меня нет ничего подобного,
ничего решительно.
Потому и боюсь, страшно боюсь,
что будет положительно неудача.
Впрочем, некоторые детали могут
быть недурны, ох как недурны.
Только мое отчаянное положение
заставляет меня
взяться за эту невыношенную
мысль.
А, рискну, как на рулетке!
Под пером разовьется.
-Федя, подай воды!
-Что?
-Меня тошнит.
-Опять этот твой желудок!
Я тебе говорил, тебе нельзя
многого есть.
А ты все пирожки, пирожки.
На, голубчик!
Пей, пей.
-Что, полегче?
-Да.
Я беременна.
А почему я этого не замечал?
-Я делала все, чтобы ты
не замечал.
Я боялась, что ты будешь этим
недоволен.
-Да ты что! Голубчик, да ты что!
Напротив, совсем напротив!
Голубчик, Анечка, милая моя!
Нет, я, напротив, буду счастлив,
конечно.
Нет, конечно, бедны мы, бедны.
Как тяжело оставлять детей
без денег, без воспитания,
но ведь хорошо же, ой как хорошо,
Анечка, Анечка!
Анечка, голубчик мой.
Ах, какая... Анечка...
А вдруг будет мальчишка?
Давай назовем, если будет
мальчик, Мишей, в честь брата.
-А если девочка, как назвать?
Девочку - Аней.
-Нет, только не Аней.
-Хорошо, давай назовем Соней.
-В честь Сони из романа.
-Да. Нет, лучше, если бы родился
мальчик.
Девочке нужно приданое, мальчику
надо дать образование,
а дальше он без денег обойдется.
Что, опять плохо?
-Ступай.
-Давай помогу.
-Ступай, ступай.
(музыка)
(крики за окном)
-Столько буянов и крикливых
пьяниц я даже в Лондоне не видел.
Просто невозможно работать.
-Я не успела это переписать
набело.
-Не надо их переписывать,
это плохо.
Это все плохо.
Ох, как это все плохо!
Я недоволен до отвращения.
Ну ладно.
-Федор, что ты сделал!
-Мышкина не вижу, он у меня
не выписывается!
Когда вдруг представлю, то он мне
ухмыляется улыбкой Раскольникова.
Брось!
Что, обожглась?
-Нет.
-Больно тебе?
-Мне не больно, Феденька!
Мне не больно!
Ты сходишь с ума.
-Нюта, я погиб.
У меня душа нездорова.
Я если поправлю роман,
поправлюсь сам,
если нет, то я погиб.
-Феденька, послушай меня.
У нас есть немного свободных
денег.
Поезжай в Саксон ле Бэн.
-Да ты ли говоришь мне это!
Ты что?
Ты меня сама отправляешь играть?
-Просто я знаю, что тебе это
необходимо.
(музыка)
Н.а.талекса
-Дамы и господа, делайте ваши
ставки.
(музыка)
-Муж скоро будет, но я могу
заплатить вам сейчас.
Мы можем заплатить сразу за два
месяца вперед.
-Вам еще пришли деньги и письмо.
-500 рублей, мамочка!
-И кто только присылает деньги
этим идиотам!
Я бы полкрейцера не послал.
-"Милый мой ангел Нюта! Не надо
меня пускать к рулетке.
Как только прикоснулся - сердце
замирает, руки, ноги холодеют.
С первых ставок спустил
50 франков!
Потом вдруг поднялся, не знаю,
на сколько, не считал.
Затем пошел странный проигрыш -
и почти до последка".
Гарсон!
-Дамы и господа, делайте ваши
ставки.
Ставки сделаны, ставок больше
нет.
-Простите.
-Пожалуйста.
Что с вами, вам плохо?
Вы сдавили мне плечо.
-Прошу прощения.
Я не нарочно.
-Сумасшедший.
-Двадцать один.
(по-немецки)
-Спасибо.
О! Это хорошо, что крепкое.
Это очень хорошо.
Я ей скажу: "Аня..."
Нет, я ей скажу: "Нюта, я хуже,
чем скот!
Я все проиграл, ангел мой, все,
все!"
Милая моя, милая!
"Не тревожься, - я скажу, -
не расстраивайся.
Верь, час наступит, наступит это
время,
когда я буду достоин тебя!
И я не буду тебя обкрадывать,
как гнусный вор".
Вот так...
Роман, роман теперь нас спасет.
Я знаю.
(музыка)
Нют, Нюта!
Прости меня.
-Ты все проиграл?
-Проиграл.
Прости, прости, голубчик... Что?
-Кажется, схватки начались,
прости.
-Погоди! Потерпи, голубчик,
потерпи.
Сейчас, я быстро,
я акушерку позову.
Быстрее, мадам, быстрее,
пожалуйста!
Мне нужна помощь.
Кто мне поможет?
-Не волнуйтесь, господин
Достоевский.
-Иду, иду.
-Быстрее, быстрее!
-Мне нужна вода.
Мне нужна помощь.
Кто мне поможет?
Я сказала, мне нужна вода.
-Что я должен делать?
-Идите, идите. -Воды!
Иду, иду. Вот вода.
Я сейчас еще принесу.
(звон колоколов)
-Зябко?
-Очень.
И заметьте, это еще оттепель.
Что если бы мороз?
Я даже не думал, что у нас так
холодно. Отвык.
-Вы из-за границы, что ли?
-Да, из Швейцарии.
-Эк ведь вас!
А мы сейчас где? Мы сейчас
в Швейцарии и есть.
-Пойдем, у тебя ребенок родился!
Быстрее, быстрее!
-Дайте мне.
-Руки вымой. Ох уж эти русские!
-Анечка, Анечка! Какое чудо,
Боже!
Вот это чудо!
Было двое, и вдруг третий
человек.
Смотри, какой цельный и
законченный - новый дух.
Нет, так не бывает от рук
человеческих.
Ах, какое чудо!
-Ох уж эти русские! Ну, иди сюда.
-Надо выпить за это.
Пойдем, у меня есть немного
шнапса.
Я не понимаю ничего по-русски,
но мне кажется, что я понимаю
все, что ты говоришь.
Ладно, ладно.
-Ох уж эти русские!
-Нюта, обрати внимание вот на эту
брошь и вот на эти сережки.
Соня, Сонечка!
Маленькое трехмесячное создание,
уже характер какой, уже судьба.
Соня, что ты там? Нюта, она меня
уже узнает!
Ты видишь, как она мне улыбается?
-Феденька, я выбрала вот это.
-Зачем ты со мной споришь,
я же выбрал.
Вот эту брошь и вот эти сережки
с изумрудиками.
-Я понимаю, Феденька,
это ты взамен тех,
которые так и не выкупил
в Баден-Бадене.
Но мне больше нравится вон тот
браслет.
-Вот этот? Нет, нет!
Нет, он тебе решительно
не подходит.
-Ладно, уговорил. Теперь дело
за малым:
дождаться, когда ты разбогатеешь
и сможешь все это купить.
-Это время, Нюта, непременно
наступит.
(плач ребенка)
Ой, что случилось?
-Сонечка!
-Соня!
Соня! Тихо, тихо. Аня!
Сейчас, Сонечка, сейчас,
миленькая моя.
-Аня, Аня!
-Да иду я, иду, Федя.
Может, у нее животик болит?
Что же такое? Она же у нас
не плачет никогда!
Сонечка! Доченька, Соня!
(музыка)
(по-немецки)
-У меня, видно,
на роду написано
мучить тех, кого люблю.
Этот проклятый рок висит
надо мной.
-В Италии, Феденька, у нас
начнется совсем другая жизнь.
-Да ты сама веришь
в это?
-Я в это верю, потому что я
с тобой,
потому что мы вместе и мы все
переживем,
все переживем.
Редактор субтитров А.Гончарова
ВГТРК


Серия 8

-Это Достоевский был?
Ты не обознался? -Так точно.
-Голубчик, у нас к вам дело.
-Еще до каторги похвалялись
Григоровичу о том,
как в пьяном виде девочку
маленькую... -Как ты смеешь!
-Федор, я заждалась тебя.
Мы идем ужинать?
-Нет, сегодня мы ужинать
не пойдем.
-Уходите! Я знаю, что это такое.
Это ад! Это дьявол! Уходите!
-Я хуже, чем скот. Я все
проиграл.
За один день Натан Ротшильд стал
богаче всех в Британской империи.
-Я беременна.
-Дай мне вот это. -Что?
-Дай мне, дай!
-Так не бывает от рук
человеческих.
-А счет этот был уже вам оплачен,
Сергей Игнатьевич.
Не припоминаете?
-Никак нет-с.
Этот счет за публикацию в журнале
был записан в долг, Анна...
-Анна Григорьевна.
-А вы, собственно, какую
должность исполняете при...
-Я веду все дела Федора
Михайловича.
И я вам говорю, уважаемый Сергей
Игнатьевич,
счет этот был оплачен.
А чтоб вы со мной не спорили
и чтоб вам хоть немного стало
стыдно, вот ваша расписка.
А нынче, как я погляжу,
вам еще раз 200 целковых получить
захотелось.
-Как же это я запамятовал-то,
просто ума не приложу.
Экий конфуз!
-Вот уж и верно - конфуз!
И больше ко мне не являйтесь,
ибо вынуждена буду в суд на вас
подать за мошенничество,
уважаемый Сергей Игнатьевич.
Не смею более задерживать.
(музыка)
(женские крики)
(говорят по-немецки) -Марта,
быстрее! У нас нет воды!
-Ну что там?
-Скоро. Очень тяжелые роды.
-Возьмите, пожалуйста.
-Не сейчас, позже.
-Дыши, дыши глубже, тужься,
тужься!
(звонок) -Иду-иду!
У вас очень холодно. Почему вы
не топите?
Нет, нет, сюда нельзя.
(женские стоны)
(крики)
-О Господи!
(крики)
-Господи, спаси и помоги.
Господи, спаси и сохрани.
(крик новорожденного)
-Вот ты и закончил "Идиота".
Я родила Любочку.
Может быть, пора бы в Россию,
а, Феденька?
-Надо чуть подождать, голубчик.
Сейчас отошлем последнюю часть
в редакцию,
Катков пришлет остаток гонорара -
вот тогда и домой, в Россию.
(по-немецки) -Добрый день!
-Добрый день!
-Госпожа Достоевская, господин
Достоевский!
Рады вас видеть!
Это большая честь для нас,
господин Достоевский.
Мы повесим у входа памятную
доску:
"Отсюда писатель Достоевский
отправлял в Россию свой роман".
-Тьфу-тьфу, не сглазьте.
-Как называется ваш новый роман?
-"Идиот".
-Что, простите?
-Роман называется "Идиот".
-А, идиот, сумасшедший?
-Именно так.
-Это в прямом смысле, а не
в переносном? -В самом прямом.
-Но простите, господин
Достоевский,
зачем писать роман об идиоте?
-Потому что эти идиоты умнее нас,
умников.
Мы этого просто не замечаем.
-А-а, понимаю! Аллегория.
-Он не совсем идиот, он немножко
идиот.
-Тяжелый же он, ваш "Идиот".
5 талеров, пожалуйста.
-Но я всегда платил только 2,5.
-Да, но на этот раз это весит
на все 5.
-Тяжелый. Мне не хватит.
Тут осталось...
-Не надо. Подожди.
-Если желаете, можем отправить
только часть рукописи.
-Нет, спасибо. Не надо.
Я принесу деньги позже.
-Как пожелаете, господин
Достоевский.
-Что делать? Где их взять?
Квартира не оплачена.
Акушерка, доктор, поставщики
все время требуют.
Их надо рассчитать. Ничего,
эти пусть подождут.
А при этом мне надо еще писать.
А еще от меня требуют
художественности,
чистоты поэзии, без напряжения,
без угару.
И указывают постоянно
то на Гончарова, то на Тургенева.
А я не могу найти 5 талеров,
чтобы отослать эту рукопись
в редакцию.
-Феденька, только не злись.
У меня есть шерстяная юбка, она
мне не нужна, можем заложить.
-Нюта, что ты говоришь? С ума
не сходи, тебе ребенка кормить!
Ты что! Тебе вообще нельзя
простужаться!
А может... Нет. Боюсь,
это не примут.
Придется заложить штаны.
-Федя!
-А что, Нют?
Деньги, проклятые деньги!
(музыка)
(по-французски: Господа,
я больше не играю.)
(по-французски: Дамы и господа,
делайте ваши ставки.)
(по-французски: Ставки сделаны,
ставок больше нет.)
(по-французски: 21 - красное.)
(по-французски: Поздравляю,
месье.)
(музыка)
(по-французски: Дамы и господа,
делайте ваши ставки.)
(по-французски: Ставки сделаны,
ставок больше нет.)
-Фрау Анна, я принесла вам почту.
Отдохните.
Я посижу с ребенком.
-Боже мой, Боже мой!
"Чего ни придумал Достоевский
в этом романе,
который в действительности есть
худший из всех им опубликованных!
Я вижу в этом произведении
литературную компиляцию,
содержащую толпу характеров
и абсурдных событий
и лишенную всякой художественной
заботы".
Умоляю вас, посидите с Любочкой.
Мне необходимо уехать.
-Не волнуйтесь, фрау Анна. У вас
очень спокойная девочка.
-Дождалась.
(по-французски: -Дамы и господа,
делайте ваши ставки.)
-26!
Нет, 23!
(по-французски: -Ставки сделаны,
ставок больше нет.)
26 - черное.
-Как 26?
Все.
Погоди! Почему 26?
(говорит по-французски: Дамы и
господа, делайте ваши ставки.)
(говорит по-французски:
26 - черное.)
(музыка)
Да святится имя Твое, да приидет
Царствие Твое,
да будет воля Твоя, яко на небеси
и на земли.
Хлеб наш насущный даждь нам днесь
и остави нам долги наша, яко же и
мы оставляем должником нашим,
и не введи нас во искушение,
но избави нас от лукаваго.
Яко Твое есть Царство и сила
и слава во веки веков.
Все.
Я больше не буду играть.
(музыка)
-Сударыня, простите.
Казино закрыто. Приходите завтра.
-Господи, Федя, Феденька!
Любимый мой, радость моя!
Прости меня, счастье мое,
вера моя, надежда моя.
Все будет хорошо. Поднимайся.
Тебе нельзя на холодном, у тебя
легкие плохие, а земля холодная.
-Я все проиграл.
-Ничего.
Катков прислал, у нас есть
деньги.
Вставай потихонечку.
Пойдем домой.
Сейчас поедем на станцию.
-Я все проиграл...
-Пойдем потихонечку.
А скоро утренний поезд.
Поедем домой.
-Простишь меня?
Простишь? Девочка моя.
Ты знаешь, а я сегодня понял:
я больше не буду играть.
Никогда.
Ради тебя, ради нашей будущей
жизни.
А я чувствую, я знаю:
будет мальчик.
-Может, Бог даст, родится
в России.
-Собирались за границу
на несколько месяцев,
а прожили более четырех лет.
-Нют, русское небо!
(напевает)
-У отца, как всегда, длительные
утренние процедуры?
А я нашел отличную квартиру
в 8 комнат
за очень дешевую плату -
100 рублей в месяц.
-Зачем же нам такая большая
квартира? -Вовсе она не велика.
У вас будет гостиная, кабинет,
спальня, детская.
У нас - гостиная, кабинет,
спальня.
А столовая будет у нас общая.
Я же, Анна Григорьевна, человек
теперь семейный.
-Разве вы рассчитываете жить
с нами вместе?
-А как же иначе?
Я жене так и сказал: когда отец
вернется, мы поселимся вместе.
-У вас очаровательная жена,
Павел.
Но обстоятельства теперь
переменились.
-Что значит переменились?
-Совершенно переменились.
Я ни в коем случае не соглашусь
жить на общей квартире.
-Я неоднократно говорил вам, Анна
Григорьевна,
что вы взяли на себя чрезмерную
функцию.
И я тотчас же решу этот вопрос
с отцом.
-Доброе утро, Паша.
-Отец! -Да.
А я теперь все хозяйство передал
Анне Григорьевне.
Вот как она решит, так и будет.
(напевает: Не буди ж ты ее,
не буди...)
-Доброго здоровья, Анна
Григорьевна! -Здравствуйте.
-Можно?
Вы не решаетесь принимать меня
дома,
оберегаете покой Федора
Михайловича.
Вот, извольте взглянуть,
я подобрал все счета по кредитам,
которые давались Достоевскому
и Страхову на издание.
Итого - 12 тысяч рубликов.
Сроки истекли три месяца назад.
Осмеливаюсь поинтересоваться,
уважаемая Анна Григорьевна:
когда собираетесь платить?
Или мне прямиком в суд топать?
-Заплачу, господин Гинтерштейн,
непременно заплачу.
Я вот сейчас как раз дом
закладываю.
Как все бумаги будут оформлены,
вам первому сразу же и заплатим.
-Когда же? Я ждать не могу.
Будем описывать имущество?
-Месяц-то еще подождите.
Или же мы вам сейчас же заплатим
100 рублей
и еще по 50 каждый месяц.
Почему же такое упорство?
В чем ваша выгода?
-Видите ли, господин Достоевской
талантливый русский литератор,
а я только маленький немецкий
купец.
Но я хочу показать, что могу
известного русского литератора
упрятать в долговую тюрьму
этак на годик-полтора.
Будьте уверены, что я это сделаю.
Или деньги на стол - или ваше
имущество
будет описано и продано
с публичного торга,
а господин Достоевский -
посажен в Тарасов дом.
-Тогда так.
Наша квартира нанята на мое имя,
а не на имя Федора Михайловича.
Мебель же взята в долг
с рассрочкой платежа.
Что касается угрозы
насчет долгового отделения,
я предупреждаю вас, если это
случится, я буду умолять мужа
остаться там до истечения срока
вашего долга.
Сама же поселюсь с детьми
поблизости,
буду навещать его, помогать
в работе.
И, как вы понимаете, господин
Гинтерштейн,
в таком случае вы не получите
ни копейки.
-Хорошо, давайте 100 рублей.
-Я вчера письмо от Третьякова
получил.
Просит позировать художнику
Перову.
-Перову? Феденька, соглашайся,
Перов бесподобный портретист.
-Ты хоть знаешь, сколько нужно
недвижно просидеть?
Нет, у меня времени в обрез.
-Соглашайся, Федя.
Значит, Третьяков тебя так ценит,
что просит позировать.
-Слава Богу, хоть кто-то ценит.
-Отказываться совестно, Феденька.
Ты соглашайся.
-Нет, откажу. Останови-ка,
останови, любезный.
-Господи, спаси и сохрани меня!
Православные, не откажите
убогому.
Подайте Христа ради!
-На. Да не пей, лучше хлеба купи.
-Да не пью я.
-Дяденька, и мне подай!
-Тебя как зовут, девочка?
-Настеной ее зовут, барин.
Век помнить будем.
-Федор! Федор!
-Погоди, Нюта!
-Сейчас-сейчас. Вы откуда?
-С Невского. -Вон оно как!
(музыка)
-Ну все, вот и довольно
на сегодня.
-Еще полчасика, Федор Михайлович.
Мы же договаривались.
-Василий Григорьевич, ну
пожалейте, ей-богу.
-Так, Федору Михайловичу пора
обедать, а потом на прогулку.
-А что делать, брат? Мне тоже
работать надо.
А то меня еще кредиторы
в долговую яму упекут.
-Хорошо, Федор Михайлович.
Завтра я у вас в это же время.
-Василий Григорьевич, отобедайте
с нами.
-Да, соглашайтесь, а то хуже
будет.
-А кто это? -Друг Победоносцева,
Достоевский знаменитый.
Этакая гниль и подлец,
каких поискать.
Европа для него страшный враг,
а либерально настроенный человек
- предатель России.
-Услышал бы это Достоевский,
у него бы падучая случилась.
-Неужели у него еще и падучая?
Мне говорили, я не верила.
-Нет-нет, я читала его "Идиота",
два дня оторваться не могла.
Так вот, у его Мышкина тоже
падучая.
-Ой! И вы думаете, он князь
Мышкин?
-Скорее всего, Рогожин. Такой
убьет, много не возьмет.
Вы в глаза-то ему посмотрите.
-Нет, нет, господа,
он скорее Свидригайлов
из "Преступления и наказания".
Там-то он себя доподлинно
изобразил
со всеми своими тайными
страстями.
-Нет, нет, господа, что ни
говори, а портрет впечатляющий.
Перов - портретист выдающийся.
Так высветить все пороки
господина Достоевского!
Такому, прежде чем руку подать,
крепко подумаешь.
-А мне такой по нраву, ей-богу.
Живет как хочет.
И что ему молва да пересуды!
Говорят, в рулетку большие тысячи
просаживал.
-Пикантная подробность, господа,
прошу особенно внимание обратить.
На светских раутах господин
Достоевский
чуть не каждому под фалды
пиджаков заглядывает.
Хвост ищет, бесы ему везде
мерещатся!
-Все же посмотрите на его лицо,
на его глаза.
Этот человек много страдал.
-Ну что, не нашли?
-Да как в воду канула, батюшка.
Обыскались, обкричались -
нету нигде.
-За плотиной искали?
-Да искали!
-Все, не надо, я сам пойду.
Это ж надо такую животину
без присмотра оставить!
Курицы безмозглые!
Зорька! Зорька!
-Федор Михалыч, я как раз
до вас добираюсь.
Только что с поезда.
Здравствуйте! -Здравствуйте!
Не имею чести знать.
-Хрипунов Савелий Модестович,
корреспондент "Московских
ведомостей".
Хотелось бы взять у вас интервью.
-Извините, я сейчас занят, нет
времени на интервью.
Зорька! -Я смотрю
на вас, Федор Михайлович,
и вижу на вашем лице те
страдания, которые вы перенесли.
-Какие страдания? Тетка,
не видала коровы пегой?
-Пегой? Нет, батюшка, не видала.
-Зорька! Зорька!
-Вы никак суеверны, Федор
Михалыч? -С чего вы взяли?
-Примета такая народная.
Если встретишь пегую корову,
значит, назавтра будет хороший
день, ведро.
-Эка вы загнули!
Чего вы, шелкоперы, только
не навыдумываете!
-Ну а на что вам тогда
понадобилась пегая корова?
-Как на что? Ищу я ее, она с поля
не вернулась.
Все наши пошли искать, я тоже
ищу.
Теперь и эти пропали. Где они
все? Зорька! Зорька!
-Федор Михайлович, как же так:
великий художник, слава, ум,
фантазия которого обращены только
к идеям самого высокого порядка,
бродит тут и ищет пегую корову.
-Да чего тут странного? Взяли
на лето в аренду за 15 рублей.
Надо же детей молоком поить.
(Девочка поет) -Что под мостом?
Рыба с хвостом - некому ловить!
В старой Руси ребят много -
некого любить!
-Какая рыба с хвостом?
Где ты взяла эту песню?
-Здесь все ее поют.
(поет) Что под мостом?
Рыба с хвостом - некому ловить...
-Да, моя идея - это стать
Ротшильдом.
Я, может быть, и не ничтожество.
Я, например, знаю по зеркалу,
что моя наружность мне вредит,
потому что лицо мое ординарно.
Но будь я богат, как Ротшильд, -
кто будет справляться
с лицом моим?
И не тысячи ли женщин,
только свистни, прилетят ко мне
со своими красотами?
Я даже уверен, что они сами,
совершенно искренне,
станут считать меня под конец
красавцем.
Деньги, конечно, есть
деспотическое могущество.
Аня, знаешь, я тут на днях был
у Штакеншнейдеров.
Там была одна дама.
Дама так себе, но платье на ней
было прелестное.
Ты знаешь, фасон очень простой.
Справа что-то у нее приподнято
и собрано.
А снизу у нее опущено,
но не волочится.
Слева... вот забыл, по-моему,
тоже, что ли, приподнято.
Ань, сшей себе такое платье,
ох как тебе будет хорошо!
Да, Ань, они же мне сказали
про фай.
Фай-то теперь не в моде.
Он ломок, дает складку.
А в складке еще вытирается.
И что модная материя сейчас
из черных - это...
Как же это называется?
Ах, драп называется.
Аня, они показали мне этот драп.
Он, конечно, похож на фай, но
более на прежний пудесуа глясе.
-Дивлюсь я на тебя, Федечка.
Ну как ты можешь любить такую
немодную, такую старую,
такую некрасивую женщину,
как твоя Анька?
-Анька, я тебя обожаю.
Ты Бог мой.
Идол мой.
Я у тебя люблю каждый атом.
-Федечка...
-Каждый атом твоего тела и души.
-И это мое.
-Ну стой.
Дети услышат.
-Ступай, работать надо. Ступай.
-Всегда работать!
Странные мы с тобой люди, Анют.
Столько лет прошло, а мы все
больше и больше любим друг друга.
-В браке счастливы?
-Да, вполне.
-В рулетку поигрываете?
-Да вы что! Давно уж.
Не приведи Господи.
Лучше не вспоминать.
-А вы в карты?
-Так я играю и выигрываю.
-Значит, по-прежнему шельмуете.
-И не попадаюсь.
-Как это вам, Николай Алексеевич,
всегда ведь везло! -Тьфу-тьфу!
-Ну и что за дело?
-Что-то новое пишете, Федор
Михайлович? -Я всегда пишу.
Надо кому-то семью содержать.
Вот сейчас заканчиваю роман.
-Как называться будет?
-"Подросток".
-"Подросток"?
-"Подросток".
-Интересно. И о чем же это?
Мне хотелось написать о мире
хаоса нравственного.
Я взял душу безгрешную,
но уже загаженную страшной
возможностью разврата,
раненную ненавистью за ничтожною
случайность свою.
По его мнению, деньги - это
единственный путь,
который ведет на первое место
даже ничтожество,
а в умах, особенно молодых, эта
идея наживы, идея Ротшильда
стала уже как высшая, чуть ли не
единственная, достойная человека.
-Ах, заклюют вас за подобные идеи
наши либералы.
Не боитесь?
-А чего бояться?
Сколько лет меня клюют?
Ничего, а я жив покудова.
-Хочу сделать вам предложение,
Федор Михайлович:
опубликуйте ваш новый роман
в моем журнале.
-Я уже Каткову обещал. -Так
откажите ему. Сколько он платит?
Небось, по 150 рублей за лист?
250 буду платить и еще 500 рублей
авансом выдам.
-Нет, Михаил Никифорович столько
раз меня выручал.
Я проигрывался до нитки,
он мне деньги присылал.
-Так не безвозмездно присылал.
На издании ваших романов
состояние сделал.
-Потом вы притеснять будете.
Вы журнал левого направления.
Я вас знаю. Я вам ни строчки
не уступлю.
-Не беспокойтесь, слово даю.
Ну, впрочем, вам решать,
Федор Михайлович.
-Мне надо посоветоваться.
-Посоветоваться? С кем?
-С женой моей, Анной
Григорьевной.
-Вы меня сейчас прямо огорошили,
ей-богу. -Да.
-Да, видно и впрямь много времени
прошло, как не виделись.
Что ж, буду ждать решения
Анны Григорьевны.
Надеюсь, плохого она вам
не посоветует. -И я надеюсь.
-Федя! -Да.
-Почту принесли.
Помочь тебе разобраться?
-Нет, спасибо, голубчик.
-Ты успел прочесть
"Силу характера" Смирновой?
Мне нужно вернуть журнал
в библиотеку.
-Разумеется, я вчера же и прочел.
Это очень талантливый автор
- Софья Ивановна.
Надеюсь, тебе тоже было полезно.
Ступай, ступай, голубчик.
-Почта на столе.
"Милостивый государь, благородный
Федор Михайлович!
Будучи совершенно незнакомой
вам особой,
ваше благородство мне достаточно
известно.
Некая близкая вам особа... Вы
отпустили ее в когти человека.
Он очаровал ее своей льстивой
наружностью.
Дети малые - и те ей постыли.
Коли вы мне не верите, то у вашей
супруги на шее медальон повешен,
вы посмотрите, кого она в этом
медальоне на сердце носит.
(крик: Анна!)
-Ты звал меня?
-Ты носишь медальон?
-Ношу.
-Покажи его мне.
-Зачем? Ты же много раз его
видел. -Покажи медальон!
-Давай открою.
-Не надо, я сам!
-Нашел? Как ты мог, Федор? Как ты
мог поверить анонимному письму?
-Письмо? Так, откуда знаешь
про письмо?
-Как откуда? Я сама тебе его
послала.
-Что ты говоришь, как послала?
Ты что, его сама сочинила?
Да не сочиняла вовсе, списала
из романа Софьи Ивановны.
-Ты вчера читал этот роман.
-Не пойму, зачем ты это сделала?
-Хотела пошутить, развлечь тебя.
-Пошутить?
Но ты понимаешь, что нельзя
шутить такими вещами!
Ты понимаешь, что я измучился
весь!
-Кто ж знал, что ты у меня такой
Отелло?
Ничего не рассудив - на стену.
-Да как же тут рассуждать!
Ой, Боже мой!
Боже, что я наделал, я тебя
поранил.
Ай-яй-яй! Больно тебе?
-Мне не больно.
-Я же вижу. Ой как поранилась.
Прости, деточка. -А я добрее
тебя, я бы тебя не тронула,
я бы ей, злодейке, выцарапала
глаза.
-Подумай, какое несчастье могло
произойти,я же мог тебя задушить.
Аня, это Господь спас,
пожалел наших деток.
Ты больше со мной так не шути.
А то я в ярости за себя
не отвечаю.
Ну и что там дальше-то?
-Ты нас разыграл, сказал, что к
тебе в постель мышонок забрался.
Мы с Федосьей весь дом
перевернули, но ничего не нашли.
-Нет, не помню. Это, наверное,
первое апреля было. -Наверное.
-Добрый вечер!
-Добрый вечер.
-Простите, вы же Федор Михайлович
Достоевский, если не ошибаюсь?
-Не ошибаетесь. -Я вас читал,
не все, правда,
и не все нравится, но пишете
хорошо.
До такой сути доходите -
аж мурашки по коже.
Верно в "Бесах" герой говорит:
"Главное - равенство: каждый
принадлежит всем и все каждому".
Только вы уж извините...
-Да.
-Я с одним только не соглашусь.
С Богом вашим, вот тут
вы не дотягиваете.
-До чего я не дотягиваю?
-До действий.
Ну ничего, это мы уже сами,
мы такую смуту подымем - все
поедет с основ! Огнем и смертью!
-Огнем и смертью, да?
Вы чего хотите добиться, убивая?
-Справедливости, высшей
справедливости.
-После вас придут другие, новые,
еще циничнее, еще кровавее,
и вас потом уничтожат точно так,
как вы предыдущих, -
тоже во имя высшей
справедливости.
Океан зла, море крови -
из-за великой неправды,
которую вы вбиваете в головы
людей.
Вы не понимаете, вы молодой
человек.
Если понимаете - вы уже
сознательные губители России.
-Что, вы в самом деле верите,
что Бог все видит,
все рассудит, примирит богатых
и бедных, сытых и голодных, да?
-Бог. Только Бог.
-Что-то до сих пор у него ничего
не получается.
Не прощаюсь, уважаемый Федор
Михайлович.
-Этот студент, наш сосед,
похож на бомбиста,
тебе не показалось?
-Показалось.
Знаешь, о чем я сейчас подумал?
Представь себе, Ань, мы так
с тобой идем
и проходим мимо молодого
человека,
вдруг к нему поспешно подходит
другой и говорит:
"Сейчас будет взорван
Зимний дворец.
Я уже машину завел".
А мы с тобой все это слышим.
Они глядят на нас и понимают,
что мы могли слышать их разговор.
И как бы мы с тобой поступили?
Побежали бы в полицию
к городовому,
чтобы арестовать этих людей?
Ты пошла бы?
-Феденька!
Стыдно признаться, нет, наверное,
я бы не пошла.
-И я бы не пошел.
И мне стыдно.
Предчувствую беду вселенскую,
непоправимую.
И ничего поделать не могу.
Вот ведь как.
(музыка)
-Я тут в твоих дневниках читал,
ты новый роман задумал?
-Задумал. Вот сомневаюсь.
-Что сомневаешься-то?
-Сомневаюсь, больно замысел
велик,
а чем дальше идут годы,
тем тяжелее становится работа.
-Я вижу, пишешь?
-Да, последнее.
-Спасибо, что навестил.
Ишь каков!
Теперь уж вряд ли встану.
-Ну, Николай Алексеевич, не надо
так думать, поправишься.
-Я тут лежал, думал,
все удивлялся,
как мы умудрились с тобой 13 лет
врозь прожить, да еще ругаться.
Эх, матушка-рожь, почто дураков
кормишь?
-Мы оба дураки-то.
-Я тут знаешь что вспомнил?
Много-много лет назад
с Григоровичем ночью
читали "Бедных людей" и плакали
от счастья.
-А потом утром пришли ко мне.
-И снова плакали.
Были минуты...
-Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, -
И шестикрылый Серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими, как сон,
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замерзшие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
"Восстань, пророк,
и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей.
(крики: Браво!)
-Опечатайте квартиру.
-Если не ошибаюсь, господин
Достоевский?
-Да, я Достоевский.
-А это ваш сосед? Вы знакомы?
-Встречались, иногда на лестнице
здоровались.
А что этот молодой человек
сделал?
-Молодой человек - террорист и
серьезная, между прочим, фигура.
Наглость непомерная, и главное,
страха никакого -
ни Божьего, ни человеческого.
Не желаете? Правда, крепкие.
-Нет, благодарствую.
-Я ведь был тогда на Семеновском
плацу, когда вас казнить хотели.
Молоденький был.
Помните, как холодно было?
-Нет, это я не помню.
Я, признаться, холода тогда
не чувствовал.
Страх только.
И жить хотелось.
-Холод был собачий.
Я напротив вас стоял.
Палец на курке дрожал,
но не от холода -
я тогда впервые в человека
метился.
Я гляжу в прицел -
и, странное дело, у вас на голове
мешок был,
а я почему-то сквозь него ваши
глаза вижу, живые,
и я понимаю, что вы понимаете:
через секунду смерть.
Хотите правду?
Меня тогда какая-то странная сила
сдерживала,
и палец на курок никак
не ложился.
Но если бы скомандовали,
не промахнулся бы.
Вот за это меня Бог пальца-то
и лишил,
память о вас на всю жизнь
оставил.
А вы вон какую жизнь прожили,
и вот опять свиделись.
Ну, пора!
-Погодите!
Дайте мне ваши крепкие.
Мне еще немного времени нужно.
Года три, один вопрос разрешить.
Вопрос, который меня мучил
сознательно и бессознательно
всю мою жизнь.
Это будет мое последнее слово,
моя последняя исповедь.
Герой, как и я, - дитя века,
дитя сомнений, неверия,
в продолжении жизни то фанатик,
то атеист,
то сектатор, то верующий, опять
фанатик, опять атеист.
И грызет его до самой гробовой
крышки.
Это целый вопрос существования
Божьего.
Да, вещь трудная, много сил
унесет,
но вещь также роковая.
Она должна установить имя мое,
иначе не будет никаких надежд.
Успею ли я, а?
(музыка)
-Федор! Ты только не сердись,
у нас для тебя сюрприз. -Что?
-Ты, верно, забыл, сегодня день
преподобного Феодора Секиота,
у нас двойные именины,
твои и Феденькины.
А потому у нас гость.
-Кто? Соломон! Вот это гость
так гость!
Как это, какими судьбами-то?
-Как я понимаю, Федор Михайлович,
судьба у нас одна -
любезнейшая Анна Григорьевна.
-Захожу в ателье на Сенной,
завожу разговор о фотосъемке,
я же давно решила. -Тут, услыхав
ваше имя, Федор Михайлович,
я не мог упустить возможность
вновь повидаться с вами.
Уж не обессудьте. -Так что,
Феденька, ты не возражай,
сегодня твой кабинет мы превратим
в фотографическую студию.
-А я ведь вас вспоминал,
частенько вспоминал
наши посиделки в Семипалатинске,
чтение газет.
Ань, читал газеты на улице людям
вслух! Помните?
-Да, я помню, ты мне рассказывал.
-Давно ли вы в Петербурге?
-Уж, почитай, лет 10.
В Семипалатинске все дела теперь
ведет мой сын,
фотофирма у него
"Лейбин и сыновья".
Но, Федор Михайлович, принципов
своих и вкусов
я с тех пор так и не изменил,
и ваше творчество я уважаю,
как и прежде,
а что касается "Дневника
писателя",
то зачитываю его до дыр.
-Насколько я помню, для получения
качественных снимков
необходима ведь полная
неподвижность.
Я боюсь, для детей это будет
нелегко. -Не волнуйтесь.
Теперь в фотографии произошла
решительная революция,
и можно себе позволить то, что
раньше казалось невозможным.
-Вот и у вас революция.
-Внимание!
(громкий смех)
-Тш-ш-ш!
-Улыбнись.
-Мне не идет!
(музыка)
-Поклоны, так, встали.
Доченька! И!..
Притоп, еще!
-Это был совершенно счастливый
день
в жизни Федора Достоевского
и его семьи.
День ангела.
Будущее казалось безоблачным
и вполне определенным.
Приступы болезни уже
не беспокоили писателя,
долги, благодаря усилиям Анны,
были розданы.
Еще не написаны "Братья
Карамазовы",
еще жив маленький Алеша,
который умрет через несколько
дней от приступа эпилепсии -
болезни, которую он унаследовал
от отца.
-Далеко ли еще, Василий
Харитонович?
-Рукой подать до Жиздры.
А там паром до Оптиной.
-Угощайтесь, Федор Михайлович.
-Ой, благодарствую.
А что, Владимир Сергеевич, верите
ли вы в реальность мистического?
-Да как вам сказать, Федор
Михайлович,
я не только верю во все
сверхъестественное,
но, собственно говоря,
только в это и верю.
-А мне невольно приходит в голову
одна чрезвычайно забавная,
но невыносимо грустная мысль:
а что если человек был пущен
на землю
в виде какой-то наглой пробы,
чтоб только посмотреть,
-Отче наш, Иже еси на небесех!
уживется подобное существо
на земле или нет?
(музыка)
 

 

 

 

////////////////////////////