Эстония, осень 1944. Линия фронта уже совсем близко. Десятки тысяч
людей покидают родные места, приморские деревни остаются почти
безлюдными. Молодая женщина, Ээтла, неожиданно для себя не садится в
последнюю лодку, отрезая себе все пути к отъезду. Она возвращается в
свой дом на маяке, где работает её отец. В страхе от завтрашнего дня она
будет искать успокоения и убежища в собственных мечтах, в которых будет
обращаться то к отцу, то к скрывающемуся от войны молодому доктору,
Каспару, но чаще — к самой себе…
Все фразы и цитаты
СОМНАМБУЛА
Осень 1944 года
Ээтла...
У меня ноги мокрые.
До сих пор. - Что?
Я насквозь промокла.
Где твои вещи?
- Вещи? Какие вещи?
Сумка, чемодан и те вещи,
которые ты брала с собой?
В лодке оставила?
Где я, по-твоему, должна
была их оставить?
Ты сам велел. - Я велел?
Ничего я тебе не велел.
Хотел, чтобы ты отсюда выбралась.
Они вернули золото?
Золото за переправу.
Я должна снять юбку.
Я спросил, они вернули тебе деньги?
- С какой стати мне?
Твоё золото,
ты с ними расплачивался.
Некогда было
расспрашивать.
Всё равно они уже
отчалили от берега.
И ты прыгнула в воду?
- Прыгнула, а как же...
Что же теперь будет?
Здесь останешься?
Ты хочешь остаться здесь?
А зачем мне в Швецию?
Кто меня там ждёт?
А тут тебя ждут-не дождутся.
Никто меня не ждёт.
- Вот увидишь...
Ну и пусть.
Пусть я хоть что-то увижу.
Что разоралась-то?
- Это ты кричишь.
Я не кричу.
Я очень тихо говорю.
Мне холодно,
понимаешь?
Накинь на себя что-нибудь.
Вытрись насухо и возвращайся
на берег. - Сними, я не хочу.
Отец!
Отец!
Они давно уплыли.
Это был последний корабль!
Никуда я не пойду.
Это был последний корабль.
Тогда я совсем ничего не понимаю.
Если они придут, поймают тебя, то...
Бог даст, спасёмся.
Я видела во сне, как мы
с тобой уехали... Слышишь?
Не начинай.
Корабль приехал за нами.
Он шёл прямо на нас.
Мы бежали по берегу, ты и я.
Мы пытались убежать, но не могли.
Корабль приближался.
А мама сказала, чтобы мы
не боялись, вода тёплая.
Сказала: "Пойдёмте купаться".
И ещё мама сказала,
что всех собак,
которые не умеют плавать,
пристрелят прямо на берегу.
Одна собака стала тонуть,
она смотрела на меня
человеческими глазами...
В её взгляде был такой страх...
Я подумала, скорее бы
уж она утонула.
Чибисы галдели так,
что в глазах темнело.
Это были чибисы,
но не совсем похожи.
Утки кричали как вороны...
А мне казалось, что это
чибисы так кричат...
Мама сказала, что это,
конечно же, чибисы...
Траур... Они скорбят.
Я хотела заплакать,
но не смогла...
Мне хотелось закричать с чибисами,
но у меня не было голоса.
Ни его не было,
я не могла дышать.
Не могла дышать...
Не хватало воздуха...
У меня дыхание спёрло,
я испугалась до смерти,
как я могла остаться там,
в лодке... Слышишь!
Ээтла. Открой дверь
и спускайся вниз.
Ты, наверное, хочешь увидеть,
как они меня изнасилуют.
Изнасилуют.
хочешь видеть?
Они подожгут наш дом,
чтобы ты лучше видел.
Ээтла! - Я же самка, как
и моя мать. Я всё слышала.
Что ты там опять слышала?
Мама кричала.
Я только это помню.
Я только это помню,
помню, как...
Я чувствовала...
чувствовала...
Ээтла!
Мама кричала.
Меня распирало изнутри.
Иногда я всё ещё чувствую,
как во мне что-то растёт, растёт...
Ээтла! - Ты сам там был
и всё видел... Ты всё видел.
Ничего я не видел!
- Ты всё видел и слышал...
Не слышал! - Врёшь!
Не слышал! - Врёшь!
Не слышал! - Врёшь!
Не слышал! - Врёшь!
Помажь йодом.
- А ты не смотри.
Мы по твоей вине
здесь отсиживаемся.
Мама ещё в тот раз
хотела уехать.
Когда это? Опять
во сне тебе привиделось?
Во сне или наяву,
какая разница?
Для тебя точно никакой.
Что случилось?
Где лошадь?
Говори, где бросила лошадь?
Опять ездила в Дальнюю
деревню? - Туфля...
Какая ещё туфля?
- Мамина.
Чокнутая!
Ты говоришь по-эстонски?
По-эстонски понимаешь?
Слышишь?
Документы есть? А ну говори!
Чёрт!
Помнишь, как к нам дяди из Швеции
со своими жёнами приезжали?
Ты сварил крепкое пиво,
от него все сильно захмелели,
и всё время хохотали... Такой
смех, все напились в стельку...
Это был мамин последний
день рождения...
И ещё помню, как она ночью
собирала белые перья с рук,
а мы смотрели, как она
вытряхивала их из своих рукавов.
Сидела на краешке кровати,
в подвенечном платье...
Какая же она была красивая!
Красивее, чем
на свадебной фотографии.
Платье расстёгнуто спереди,
груди голые,
будто собиралась
кормить младенца.
Ты ещё спросил,
что сидишь с голыми сиськами,
кормить-то некого...
Мама так странно рассмеялась,
разве не всё равно, это же сон,
какой же ты дурак,
что не понимаешь...
Мне захотелось по-маленькому,
и я увидела,
как вы все спали вповалку
на полу в большой комнате.
Ты и дяди, и их жены, и...
Только мамы не было.
Она ушла наверх, в свою комнату.
Дверь в её комнату
была распахнута настежь,
мама лежала на кровати голая,
но в туфлях.
В тех самых,
что дяди ей из Швеции привезли
в подарок на день рождения.
А я не могла оторвать глаз...
Мамино тело светилось,
как будто внутри её свечка
горела и освещала тело изнутри.
Как будто в полнолуние. Этот свет
шёл изнутри, из маминого тела...
Это было ужасно красиво,
она лежала такая красивая...
Я всё смотрела,
глаз не могла оторвать.
И я знала, что ничего
не могу с собой поделать.
Что я должна смотреть,
я хотела смотреть,
как мама лежала,
расставив ноги.
Потом мама открыла глаза,
посмотрела на меня так,
будто знала,
что я все это время стояла
у её кровати и смотрела на неё.
Она спросила:
"Красивые у меня туфли?"
Чёрт! Пожаловали.
Уходи.
Если я забеременею
от генерала или двух капитанов,
что люди-то скажут?
Шведы...
За мной придёт лодка,
чтобы я в Швеции рожала...
Надо красиво одеться...
Отец не поедет, он свой
маяк не оставит...
Только я должна ехать...
Но я вернусь...
Прыгну в воду
и поплыву к берегу,
а отец рассердится и спросит,
где я бросила свои вещи,
почему оставила золото в лодке.
Потом отец будет бить меня,
ноги будут в синяках...
Всех самок бьют,
которые возращаются...
Поэтому никто и не возращается.
Я точно знаю. Я видела, как
они все уехали. Все, до единой...
А я ещё кричала им вслед:
"Куда вы, прямо в море...
в пучину?"
И ещё я подумала,
что никогда больше
не увижу ни единой живой души...
Что останусь одна-одинёшенька,
девушка-женщина.
Пошли.
Нормальные люди оказались.
Сказали, что никого не заберут.
Накажут только подручных.
Мы с тобой ни у кого
в подручных не были.
Мы маяк сторожи м...
Они сказали, вот и сторожите
свой маяк на здоровье.
Женщин они наших
насильно не тронут.
А если кто ослушается,
расстреляют на месте.
Так и сказали, что насильников
и подручных будут расстреливать.
Ээтла!
Ээтла!
Ложись! Ложись!
Они подожгли лодки.
Все лодки сожгли. Я видела.
Всё море было в огне...
Я на маяке была, видела,
как они лодки сожгли.
Ты разве не видел?
Посвети!
Чёрт... Так из него
вся кровь вытечет...
Чем завязать-то?
Нечем.
Моим чулком.
Я завяжу.
Погоди! Пописай на рану,
потом завяжи! Пописай!
Мне всё равно, кто из вас
помочится... Завяжите покрепче.
Не могу.
- Можешь... Должна!
Прекрати крутить!
Иди сюда. Ешь!
Те, кто на газике
приехали, предупредили,
Чтобы к морю никто
близко не подходил.
И лодки запрещено держать.
Отбирать будут.
Ты вообще больше
в сторону моря не смотри.
Сказали,
если что заметишь,
вдруг кто на лодке в море выйдет,
должен им докладывать...
Чем меньше видишь,
тем спокойнее жить.
Один говорил,
другие молчали.
Спросил ещё, почему я не сбежал.
Этот Юхансен,
Каспер Юхансен сидит на нашей шее.
Он врач из города, наша мать
у него в больнице лежала...
Откуда ты знаешь, что он Юхансен?
Это он. Документы посмотрел.
Тот самый Юхансен.
Это ты ему сегодня ногу
перевязала маминым чулком.
Юхансен.
Погас! Чёрт, совсем потух!
Так и есть!
Застрелю гада!
Отец, что ты делаешь?
Да погоди же, не смей!
Не надо, не смей!
Держись подальше!
Гад! Вот гад!
Посвети!
Посвети, слышишь?
Получил?
Ещё получишь!
За то, что изнасиловать меня хотел!
За то, что с матерью моей трахался!
За то, что я тебя, свинью,
заколоть хотела!
Что ты сам хотел себя порешить...
Мне приснилось, что...
Что "голоса" передают?
Передали чего-нибудь?
- Нет.
Только зря коптишь,
всё шпионишь.
Это последние батарейки.
Это я шпионю?
Придут за тобой
и отведут к женушке.
Это было бы неплохо.
- Совсем даже не плохо.
Отец не хочет, чтобы ты здесь
курил. Это ему мать напоминает.
Она начала курить, когда
вернулась из больницы, от тебя.
Сигарету за сигаретой.
Ничего не делала,
только курила,
смотрела на свои ноги
и согревала их.
Отец сказал, что у неё давление
низкое, поэтому ноги и мерзнут.
А давление низкое от курения,
а курит она, потому что нервная,
а нервная от того,
что давление низкое.
Мама не слушала, что он говорил.
Иногда жаловалась, как же
тут ноги не будут мёрзнуть,
раз приходится жить у моря
и одну только рыбу жрать.
Всё причитала,
что хочет жить на суше,
там где солнце светит
и вино красное пьют.
Пьют, чтобы жажду утолить,
а не как у нас,
где только в церкви дают,
да и то наполовину
водой разбавленное.
Потом ещё рассказывала,
что видела во сне,
как она сохла на берегу
солёного озера,
почтовую контору искала.
хотела отправить нам письмо,
что больше сюда не вернётся.
Надоело ей здесь прозябать,
чистить рыбу и мёрзнуть.
Теперь она вольна идти
куда хочет, и пойдет.
Отец считает, что здесь
жить можно, если нужды нет.
Скучно не станет?
Мама ответила, что нет. Начала
мотать головой: " Нет, нет, нет! "
Отец замолчал, знал, что будет,
когда мать так головой мотает.
Потом мать сама замолчала.
Потом сказала, что там ей будет
не хватать одного - крика птиц.
По крику чаек будет там скучать.
- Сомнамбула.
Старик вернулся.
Всё запишу: откуда и чьи вещи.
В Южной деревне
одни только трубы стоят.
Печки топить они мастаки.
Все дома посжигали.
Ограбят до нитки и подпалят.
Одни только сортиры уцелели.
Люди вернутся в родную деревню -
всё добро разграблено и жить негде,
разве что под открыты м небом.
Если кто вернётся... Семь...
- Вернутся, никуда не денутся.
Это свинство продлится
не больше чем до весны.
Осенью ты говорил, что до зимы.
- Зима ещё не кончилась.
Двенадцать с гаком.
Ты проверил свой челнок или
ждёшь, чтобы и его спалили?
Двенадцать.
Я ничего не жду.
Может, кто другой ждёт.
Если ему нужен челнок,
пусть сам скажет.
Тогда я сама пойду.
- Пусть идёт тот, кому надо.
Каспер один не пойдет. На берегу
опасно, вдруг они там караулят.
Чего им там караулить?
Ни одной лодки не осталось.
Твоя-то осталась. - И её нет.
Куда она делась? - Куда надо.
Кончай болтать про челнок.
Пусть сам идёт и ищет,
раз ему так надо.
Куда я на этом корыте?
Охотники за тюленями на нём
отсюда в Финляндию ходили.
А м не надо в Швецию. - Оттуда
можешь и до Швеции добраться.
Из Финляндии?
Они оттуда сразу назад отправят.
А почему бы тебе
не остаться здесь?
Ты врач, раздавал бы
женщинам советы.
Какие ещё советы?
- Дельные.
Мать говорила, что к тебе
ходили даже девки-дешёвки,
те, что по баракам промышляли,
ты помогал и м избавиться
от нежеланного плода.
Даже они помнили руки доктора.
Ты ведь помнишь их лица?
- Нет, не помню.
Ты же глядел на них.
- Я их не разглядывал.
А как же ты на них смотрел?
- Как врач.
А если оттуда посмотреть,
они все одинаковые?
Все и не все.
Хоть одну запомнил?
- Запомнил.
Мою мать?
Она была...
- Какая?
Какая была, такая и была.
Она по тебе с ума сходила.
Что я должен на это сказать?
- Ничего.
Все твои пациентки
по тебе с ума сходили,
когда ты им руку между ног совал.
Fаlсо tinnunсulus.
Красиво нарисовано.
И что главное, правильно.
Каспер посмотрел твою корову,
самое время в город везти.
Сказал, что если она сейчас
быка к себе не подпустит,
то тогда уж никогда не захочет.
Что ты сказала?
- Корову надо в город везти.
Надо отвезти.
Может, прямо завтра.
Неблизкий путь
с коровой разгуливать,
но ничего не поделаешь,
раз быка поблизости нет.
Отправляйся завтра.
Если она и там быка не захочет,
продай её на мясо,
купи новые батарейки для радио.
Иголок тоже нет. Все в птиц
повтыкал, мне их оттуда не достать.
Приятного аппетита.
- Спасибо.
Швецию не поймал?
- Молчат.
Тогда придётся тебе
на челноке отчаливать. - Да.
Главное, не оставляй
у маяка своих следов.
Можешь взять мои старые лыжи,
а новые не смей трогать.
Старые ещё годятся.
Спасибо тебе.
Мою девчонку не трогай.
Л ион, Страсбург, Антверпен.
- Антверпен.
Одесса. - Да.
Потом ещё Братислава,
Париж, Афины, Стамбул.
Стокгольм.
- Оставь, послушаем.
Когда мать собралась бежать
от нас со своим офицером,
сказала, что поедут в Швецию.
Если встретишь её там, скажи,
что кланяется ей её дочь Ээтла
и что она всё ещё
девственница.
Скажи, что солдаты на меня
уже глаз положили.
Долго ли я так продержусь?
И непременно скажи ей, что
я тебя к себе не подпустила,
как ты меня ни добивался.
Отец, тот думает,
что ты меня заполучил,
поэтому держит ружье при себе.
Он тебя застрелит,
если у меня живот начнёт расти.
Я боюсь лишнее съесть.
Поэтому я и хочу,
чтобы ты уехал.
Раньше, чем мое терпение лопнет,
и ты возьмешь меня насильно,
разобьешь мне лицо в кровь.
Поэтому отец тебя и пристрелит,
он не выносит вида крови.
Поэтому вы друг друга и порешите.
Даже собаку мне
пришлось пристрелить,
вы ведь оба боитесь крови.
Я хочу тебе что-то сказать.
Еstlаnd.
- Если ты сейчас уйдёшь и...
Кvinnа. - Если ты сей час уйдешь,
а я здесь одна останусь...
Легаре. Вентар.
Нордкаппен.
Я не хочу.
- Чёрт!
Чёрт, я не слышу...
Я не хочу, не хочу. Тут один
уже ходит, высматривает.
Немой, вся шея в шрамах.
Этот возьмёт меня насильно,
а за ним и все остальные.
Я не хочу, слышишь?
Не хочу.
Не смей меня трогать!
- Ээтла!
Не смей меня трогать!
Не сейчас! - Ээтла!
Я не хочу! Слышишь!
О чём ты думаешь?
Думаю, что я тебя
не совсем понимаю.
Чего ты не понимаешь?
- Это не имеет никакого значения.
Что?
- То, что ты сказала.
А что я такого сказала?
- Что ты девственница.
Теперь уж нет.
Это очень важно.
Что?
- Что я уже не девственница.
Ты и до этого не была.
- Вчера вечером ещё была.
До тебя ко мне ни один мужчина
не прикасался.
Тебе же не было больно?
Значит, он меня изнасиловал.
Кто? - Тот солдат, немой.
Он сказал: "Красивая девушка,
дай мне." Сам знаешь, что.
Он написал... Сначала на снегу,
а потом в воздухе.
Я прочитала, что он написал.
Он был с собакой, та хотела
разорвать меня на части.
Он закрыл собаку в машине, а то
бы я её пристрелила, эту собаку.
Но всё это было потом.
Я грузила сено на телегу
в сарае, где ты прятался.
Я так устала, что прилегла
на сено, и сразу уснула.
Как будто сознание потеряла.
Как только я закрыла глаза,
увидела, как отец
пришел домой с рыбой
и велел мне её почистить.
Но эта рыба была как не настоящая.
Это были какие-то
полуживотные, получервяки,
которые живут в пещерах,
в грязи.
Они разбежались по всему маяку.
Отец раскричался на меня,
что я распустила рыб по маяку,
теперь они стекла испачкают,
а суда не будут видеть маяка.
А мать сказала, что его
всё равно никто не видит.
Кто к нам сюда приедет?
Мы здесь одни живём.
Пусть рыбы живут на маяке,
хоть кто-то живой.
И полезла с рыбами
наверх как лунатик.
Отец велел мне лезть за ней,
а то неровен час, упадет с рыбами.
Я не смогла пробраться, весь маяк
был завален рыбой, я упала...
И тут мне между ног
залезла одна большая и скользкая.
Я закричала,
звала отца на помощь.
А эта рыба лезла
всё дальше и глубже.
Я уже не могла кричать,
голоса не было.
Эта рыба уже вылезала
из меня через рот.
Она пролезла через
мои кишки и пищевод...
Я подумала, что она
меня сейчас разорвёт.
Потом я проснулась,
дрожала от холода,
а чужая собака лизала
мои голые ляжки...
Что уставился? Никогда
не видел? Тогда смотри.
Ты дал солдату меня изнасиловать,
а теперь смотришь.
Почему ты сам не мог меня взять?
Моего отца боялся и жены своей.
Она-то спит с другим
и не с одним.
С финнами, со шведами
и бог знает с кем.
Никто не знает, и ты не знаешь
и не узнаешь. Так тебе и надо!
Что надо?
Пей и уходи.
Танцуй...
- Уходи.
Танцуй... Танцуй...
Танцуй...
Танцуй...
Отпусти меня! Пусти же!
- Танцуй...
Отпусти!
Каспер! Каспер!
Ээтла!
Терпеть не могу театр.
Я сказала,
что терпеть не могу театр.
Отец тоже не выносит
эту ложь, обман, унижение.
Мать с ума сходила по театру.
Представь себе картину. Мы с мамой
в Стокгольме в королевском театре,
смотрим "Нору". Которая всё плачет,
что белье пропало. Старое да серое.
Зал маленький, как в кино
и сквозняк страшный,
по ногам сифонит до самых ляжек.
Как будто где-то окно
или дверь забыли закрыть.
Я ещё подумала, король мог бы
позволить себе театр получше.
Мы в первом ряду сидели.
Актеры оглушали нас своим криком
и брызгали слюной.
Лица у них были разукрашенные, на
головах парики. Смотреть противно!
И тут вдруг мама
выскочила на сцену,
растянулась за спиной у Норы.
Я перепугалась до смерти.
Мать сказала, что она и есть
старое нижнее белье Норы,
и что она теперь актриса
королевского театра.
Стояла на сцене на четвереньках,
груди висели, как у коровы.
А потом вдруг как закричит,
что слова забыла,
что не удалась ей эта роль.
Упала на фанерный стул,
не переставая реветь,
а все на неё глазели.
Все женщины, которые
мёрзли на приставных стульях,
тоже разревелись.
Шлюхи. Стокгольмские шлюхи.
Жди здесь, я проверю,
далеко ли море открыто.
Чего на него смотреть,
нет ни конца, ни края.
Если я крикну, крикни мне в ответ.
Если не услышишь
моего крика, выстрели.
Только не трать патроны,
стреляй по одному.
Lаrusridibundus.
Наеmatoрus оstrаlеgus.
Каспер, где ты?
Каспер!
Каспер!
Дьявол, где ты?
Каспер!
Каспер!
Проводила?
Пробрался?
Солдаты приходили сюда,
вынюхивали.
Один тебя спрашивал.
Я сказал, что ты в городе.
Корову спарили, может, хоть
теперь будет молоко давать.
Готфрид Амбросен,
смотритель маяка.
Начальник приказал
мне здесь подождать.
Больше ничего нет.
Я с коровой пришел.
Телёнок тоже есть,
но пока ещё не родился.
Иди, пока они не передумали.
Просыпайся, мы дома.
Слышишь? Открой глаза.
Ээтла, ты меня слышишь?
Послушай меня,
всё будет хорошо.
Ты проснёшься, переоденешься
во все сухое, пойдем на берег,
пересчитаем яйца в гнездах.
Окольцуем птиц.
Послушай меня.
Ты же меня слышишь.
Ээтла, проснись!
Открой глаза, Ээтла!
Куда мама пошла?
Иди-иди, здесь места много.
Чай уже почти остыл...
Яйцо есть.
Она забрала с собой одежду.
Хлеб есть,
а вот молока нет.
Я вчера рыбу пожарил.
Хочешь рыбки?
Чулки в красную полоску
забрала. Они же рваные были.
И подвенечное платье взяла.
Что она там с ними сейчас делает?
Эти вещи она оставила тебе,
Чтобы ты смогла оттуда уйти.
На мне их нет.
- Ты оставила их там как залог.
Где?
- Там, откуда мы сейчас пришли.
В церкви?
Они бы тебя иначе не отпустили.
Знаешь, что они со мной сделали?
Ружьё спрятал?
- Спрятал.
Радио тоже спрятал?
- Радио на маяке.
Утром передавали,
что война кончилась.
Чего ж ты сразу не сказал,
что радио на маяке?
Я посмотрела, что
мамина кровать пустая,
Сразу подумала, что наверняка она
на маяке, опять своё радио крутит.
Каспер, может,
тоже на маяке,
с мамой.
Что ты там делаешь?
- Сплю.
Сколько можно спать?
- Дай мне выспаться.
Люди ночью спят.
- Тебе-то какое дело!
Я что, должна под замком
сидеть, как мама?
Говори, что случилось с мамой!
- Ничего я тебе не скажу.
Пора уже забыть.
- А если я не могу забыть?
Сможешь! - А если я не могу забыть,
и мне всё время снится?
Ээтла, проснись!
Сейчас проснусь.
Мама всё ещё здесь и
Каспер тоже. Видишь? Смотри!
Самка разворачивается
спиной к земле,
Они хватают когтями
друг друга за лапы
И несутся вниз, отпускают друг
друга только у самой земли.
Это свадебный полёт,
исполненный в поисках пары.
Наliаеtus аIbiсеllа.
Хочешь, я соберу этих птиц
и утоплю их? Или пристрелю?
Мне всё равно, только скажи,
что тебе больше нравится.
Утоплю или пристрелю.
И себя заодно. Ты только скажи.
Думаешь, я сумасшедшая
и всё равно ничего не понимаю.
Я не сумасшедшая
и не лунатик.
Ты была ещё хуже,
сумасшедшая и лунатик.
Поэтому я у тебя и спрашиваю.
Скажи, ты должна знать.
Матери ведь говорят со своими
дочерьми, даже если те и шлюхи.
Что мне теперь делать?
У меня осталось
не так много времени.
Два месяца или три
у меня не было месячных.
С тех пор, как Каспер ушел.
Значит, что-то всё-таки было.
Или те взяли меня силой.
Я всех и не упомнила.
Кто так несколько раз...
Тогда, может,
я от них забеременела?
Скажи! Что?
Не слышу...
Не слышу!
Ты сама велела,
когда птица
влетела мне между ног.
Я не могла пошевелиться,
а ты велела
раздвинуть ноги пошире.
Каспер хотел и немой хотел.
Красивая девушка,
говорил.
Говори! Скажи!
Что... что мне делать?!
Это был твой голос?
- Какой голос?
Ты кричала?
- Мама кричала.
Ночью? - Да, во сне кричала,
потому что письмо намокло.
Какое ещё письмо?
- Откуда я знаю. Её письмо.
Ты не посмотрела?
Не помню. Там темно было,
я бы ничего не разобрала.
Поэтому ты и кричала?
- Не я, а мама.
Она залезла голая в лодку,
а там Каспер был.
Во сне?
- Какая разница.
Конечно. Спи.
А ты не мешай мне спать.
Каспер.
Так и есть - Каспер.
Ты уже легла?
Я тебе яичко принес.
Выпей яичко и спи дальше.
Я под дверь положу.
Смотри, не наступи в темноте.
Ээтла!
Ээтла!
Танцуй...
Танцуй, танцуй.
Погоди, я не могу.
Не могу.
Да погоди же ты!
Я не могу.
Подожди, я не могу!
Не могу!
Пошли.
Где мои птицы?
Те, что здесь висели.
Улетели, наверное.
Где мои птицы?
А где мамина одежда?
И золото, и украшения?
Тебя за них отпустили.
За них меня выпустили?
Меня выпустили.
Я хочу, чтобы мне
вернули моих птиц!
Почему ты кричишь?
- Я не кричу, а спрашиваю.
У матери спроси.
Мама уже давно говорит,
что от чучел её тошнит.
Болтаются на веревке, улететь
не могут... Тошнит от них.
Вон отсюда! Шлюхи!
Убирайтесь отсюда...
В театр, в оперу.
Плывите или летите,
как тот Летучий Голландец.
Терпеть его не могу.
Приезжает по льду, и давит.
Едет по льду и давит, давит, давит.
Аж пизда разрывается.
Да, пизда!
Хочу и выражаюсь! Ты шлюха,
и ты мне рот не затыкай.
Я такая же шлюха, говорю,
что хочу и еду куда хочу.
Пароходом в Стокгольм... У меня
билет на "Летучего Голландца".
Что вы от меня ещё хотите?
Чтобы я там осталась?
Ни за что на свете! Сюда?
У меня билет на первый ряд.
В королевскую оперу.
У меня место рядом с королем.
А вы, набитые шлюхи,
глазеете на меня с завистью.
Я уже на третьем месяце.
Когда погаснет свет,
заиграет музыка, увертюра.
Король положит свою руку
мне на живот, а я шепну ему...
Поклонюсь вот так.
Приложу губы к его уху
и шепну ему:
"Знаешь, а я уже на третьем
месяце. " Боюсь отцу сказать.
Неизвестно, что он сделает
с моим ребенком...
Набьёт опилками
и подвесит на верёвку,
Чтобы было куда штопальные
иглы втыкать...
И всё начнётся сначала...
Отец, слышишь!
Открой!
Отец!
Открой!
Слышишь?
Я сплю, я ничего не слышу.
Слышишь?
Отец!
Мама, посмотри, как здесь
красиво! Посмотри, мама!
Видишь, мы фейерверк устроили!
Посмотри! Мы, ты и я!
Смотри, это мы с тобой...
Ты и я. Две шлюхи.
Северо-Западное побережье Эстонии,
лето 1945 года. 30000 эстонцев
Шторм, холодная и тёмная ночь
поглотили тысячи беженцев.
Оставшихся дома арестовывают.
Нет семьи, которой бы не коснулась
война и 50 лет оккупации.
Над облаками светит солнце-солнышко.
И мир оттуда кажется
малюсеньким таким.
Закрой глаза и знай, и верь,
пройдет плохое всё,
Забудется, останется хорошее.
Если в сердце
твоем солнце-солнышко,
Значит, душа
у тебя широкая-большая.
Открой сердце всему хорошему,
и зла ни на кого не держи,
Будешь ты как солнышко,
светлое и тёплое.