Десять коротких историй о любви (2002 год). Цитаты и фразы из фильма

Ten Tiny Love Stories (2002)

Десять женщин произносят монологи перед камерой, в которых каждая вспоминает мужчину, сыгравшего важную роль в их жизни.

Все фразы и цитаты

 ДЕСЯТЬ КОРОТКИХ ИСТОРИЙ О ЛЮБВИ
ПЕРВАЯ
Потом я видела его лишь раз.
Я выходила из кинотеатра,
и тут – парень.
Подошел вплотную ко мне
и прошептал мое имя.
Прошептал так, словно кроме нас
на всем свете никого не было.
Напугал меня до чертиков,
ведь я его не узнала.
Со мной были друзья, Эдди,
и все так неожиданно.
Помню, я даже вскрикнула...
хотя это больше походило на визг,
и только потом я его узнала –
это был Мартин.
Его волосы отросли, погрязнели...
он меня обнял, потянулся чмокнуть,
но я подумала, он лезет целоваться,
поэтому отстранилась.
И мы обнялись снова,
и все было так неловко.
Я стала представлять его друзьям,
но меня трясло
и я позабыла их имена.
Поэтому просто сказала:
«Мартин, это ребята, ребята, это...
...Мартин».
Оказалось, он приехал два дня,
и все это время...
приехал два дня назад и искал меня.
И сказал он это с таким...
он сказал это с таким упреком,
на что я просто ответила:
«Мой номер есть в справочнике».
А потом я...
я поняла, что он не изменился.
Понимаете, он остался...
тем же... Мартином, даже...
даже больше походил на себя,
чем прежде.
А потом он проговорил,
что уезжает на следующий день
и хочет со мной позавтракать.
Я согласилась: «Конечно, позвони».
Написала свой номер на билете,
отдала ему, на что он сказал:
«Позвоню в восемь».
Я посчитала, это рано,
но ничего не сказала.
И шла я домой...
и знала, что ничего не выйдет.
Он позвонит...
но дома меня не будет, поскольку...
я буду с Эдди в нашу первую ночь.
Да, я решилась.
Эдди и я.
А больше всего мне запомнилось,
как Мартин поник, когда уходил.
Как опустил плечи,
как болтались его длинные
волосатые руки.
Знаете, а у него ведь
и спина волосатая.
Помню, когда мы впервые
занимались сексом...
я ерошила пальцами волосы
у него на спине.
Я четко это запомнила.
Волосы и запах.
Знаете, запах мужчины помнится
два-три дня после секса.
А еще запах дыхания, и когда...
целуешься с ним в другой раз,
приходит сильное чувство,
когда узнаешь его запах.
Это...
так странно и приятно, наверное.
Но из-за волосатой спины
Мартин потел даже в холод
и всегда сладко пах, понимаете?
Прямо как мандарин.
Даже кружилась голова.
Как Мартин не пахнет никто.
Было время, когда в моей жизни...
один человек значил для меня всё.
Он был моим сраным миром.
Его настроение было моим.
Его желание было моим желанием.
Чего бы он ни хотел.
А однажды он попросил:
«Скажи наши имена».
Я их произнесла...
...и заплакала.
Время жестоко, согласны?
ВТОРАЯ
Мы с Эриком были девственниками,
и он упорно меня домогался,
но ему не светило, вот и все.
Не знаю, он хороший парень
да еще и красавчик,
просто он не был тем самым.
И когда я с ним порвала,
меня уже дожидался Саймон.
Вот с ним я все распланировала.
О том, что это мне впервой,
не сказала.
Он догадался сам и, кажется,
чуть-чуть удивился.
Он хорошо себя вел
и получил подарок.
Его мама уехала на неделю,
и мы пошли к нему.
Она была старенькой и плохо
слышала, но приветливой –
я ей нравилась.
Что будет больно, я знала,
но что-то мне подсказывало,
что боль сменит удовольствие.
Мы стали тискаться в его спальне,
а я все думала: что дальше.
Я не думала ни о нем, ни о нас –
я думала о себе.
Потом мы бросили целоваться,
стянули остатки одежды
и улеглись лицом к лицу голые,
взявшись за руки.
А потом он коснулся моей груди
тыльной стороной пальцев...
и посмотрел на нее таким взглядом,
который мне не забыть.
Ощущение было, будто ребенок
играет с моим лицом.
Правда.
Даже не знаю, как еще
это описать, просто...
он едва дышал, и это было клево.
Видели бы вы, как этот мальчик
глядел на мою грудь –
самое сильное сексуальное
воспоминание в моей жизни.
Когда он стал в меня входить,
было больно.
На это ушло время,
а потом он остановился и спросил,
хорошо ли мне.
Я лежала с закрытыми глазами
и велела ему продолжать.
Потом я глаза открыла
и взглянула на него.
На миг я его не узнала.
Он превратился в мальчишку,
маленького такого мальчика.
На нем уже выступили
капельки пота...
он чутка попахивал,
но запах мне понравился.
Кислый такой.
И когда он вошел в меня до конца,
я попросила его остановиться,
чтобы успокоиться
и дать поутихнуть боли.
Я не знала, куда девать ноги,
и все меняла их положение.
А потом он стал медленно
погружаться и выходить...
и я подумала...
«Вот оно, все происходит
на самом деле».
И все было так необычно.
Казалось бы, боль не ушла,
но стало приятно,
и появилось странное чувство,
будто меня там нет вовсе.
Нет, я была там...
но будто смотрела на себя
со стороны.
Вы меня понимаете?
Не знаю, как объяснить.
Представьте рану,
она затянулась коростой,
притягивает взгляд.
Вы ее дерете, вам больно,
но остановиться не можете.
Царапаете ее до крови.
Я была там и наблюдала за тем...
как вытворяю нечто странное.
Во мне двигалось живое существо –
это было удивительно.
Помню, мне подумалось:
таково ли быть беременной?
Спустя какое-то время
он остановился снова,
спросил, в порядке ли я –
я была в порядке.
Его лицо было так близко,
что расплывалось.
Я опустила глаза – пушок
на моем бедре вздыбился.
А немного погодя Саймон замер.
Было видно, он сдерживался
изо всех сил.
Он уже тяжело дышал через нос.
Мне даже стало его жалко,
уж не знаю почему.
Просто.
А потом он задвигался вновь
и сразу же кончил.
Зрелище было обалденное!
Кажется, я даже чуть рассмеялась,
слава богу, он не заметил.
А потом он из меня вышел,
по ногам прокатился холод,
и мы довольно долго молча
лежали в обнимку.
А потом я сходила в ванную,
вернулась,
он встретил меня улыбкой,
я легла, он закрыл глаза
и медленно погрузился в сон.
У него за ухом крохотный шрам,
раньше я его не замечала.
Лежала я там голая, на покрывале...
а вдали лаяли собаки.
Давным-давно отец обещал
купить нам щенка.
Но он водил нас за нос
и щенка не купил.
Подумала об этом чуть-чуть...
пока Саймон спал.
А потом пришло непонятное чувство.
Лежу я там и понимаю:
не хочу, чтобы он просыпался,
просто не хочу...
не хочу больше слышать
его голос,
не хочу, чтобы он меня целовал,
чтобы ко мне прикасался...
даже не хочу, чтобы он помнил
сегодняшний день.
Не знаю, что на меня нашло.
Мне просто хотелось уйти,
пока он не проснулся.
И я закрыла глаза
и велела себя остыть.
А потом стала думать
о своей матери.
Нашла время, пронеслось в голове,
вспоминать ее в такой момент.
Мне и правда хотелось думать
о чем-то другом.
В общем...
я сделала глубокий вдох
и постаралась успокоиться.
Я боролась со сном,
но все равно уснула.
И мне приснился очень странный сон.
Я увидела дельфина.
Он жарится на суше...
его кожа вот-вот пойдет трещинами.
А я смотрю на него и плачу.
И я помню, в этом сне...
моя мать нам говорит –
тогда мы были детьми...
что хочет встретить
Новый год с нами...
двухтысячный год –
что бы ни случилось.
Что бы ни готовил новый день,
по неясным мне причинам
больше всего на свете
день этот она хочет
разделить с нами.
И я в этом сне ей говорю...
«Ладно, мам...
...обещаю...
...что бы ни случилось,
этот день мы проведем вместе».
А потом, по дороге домой,
я думала об этом.
И так хотелось рассказать
об этом сестре.
О сне, я имею в виду.
Мы близняшки, и после смерти мамы
всякий раз, как она нам снится,
рассказываем об этом друг другу.
Такой у нас уговор.
Нет, о другой части вечера
она, само собой,
захочет услышать тоже,
но об этом я больше не думала.
Я хотела рассказать ей
только о сне.
И Саймона я больше не вспоминала.
ТРЕТЬЯ
Элиас устроил мне свидание вслепую
с аргентинцем по имени Фелипе.
Элиас – это мой друг из Мексики
с сердцем, величиной с Мехико.
Энн, его жена, мне сказала:
«Намерения у Элиаса добрые...
...но его друг может оказаться
извращенцем».
И добавила:
«В их стране женщины
уверены в себе...
...и американку в отчаянии
учуют за версту».
Раскусила меня.
В общем, Фелипе, он...
оператор, снимает рекламу.
И он даже не позвонил –
прислал на мыло открытку:
удобно ли будет позвонить,
скажем, во вторник в семь?
И я тут же подумала,
что он голубой.
И на кой ляд Элиас сводит меня
с геем из Южной Америки?
Но Элиас меня разуверил:
он просто вежливый.
Ладно, думаю, послала открытку ему:
«Во вторник в семь сойдет,
спасибо, огромное спасибо».
И вот наступает вторник, семь,
потом половина девятого...
...а парень не звонит.
Я было подумала набрать его сама,
но потом до меня дошло,
что его номера у меня нет.
Я могла узнать его у Элиаса,
но испугалась, что он решит,
что я дошла до ручки, так что...
он не позвонил.
Я, конечно, расстроилась,
но носиться с этим не стала.
Не стеклянная – не разобьюсь.
Хотя дело было –
притягиваю придурков.
А два дня спустя, в девять утра,
звонит телефон – он.
И такой спрашивает...
«Я тебя разбудил?
Ты сама по себе?»
Сама по себе?
Давай мне рассказывать,
как за день до звонка
он снимал рекламу,
закончил только в десять утра,
проспал двадцать часов
и тому подобное.
И прощу ли я его?
И захотел встретиться
тем же вечером.
Предложил заехать за мной,
я отказалась,
и мы договорились встретиться
в 7:30 в ресторане «У Джерри».
Спрашиваю, как я его узнаю,
а он в ответ, как выгляжу я.
Не, говорю, сперва ты.
А он давай расписывать,
какой он высокий
да с песочными волосами,
и что некоторые путают его
с молодым Китом Кэррадайном.
Не знаю, как вы, а я, как выглядит
молодой Кит Кэррадайн, не помню,
но ему я этого не сказала.
А потом он спрашивает,
как выгляжу я.
Знаешь, говорю, не парься,
я тебя найду.
А потом я прикинулась,
что опаздываю на работу,
только бы повесить трубку.
Но перед этим он проговорил,
что за ужин платит он,
поскольку в Аргентине
это в порядке вещей,
и он не хочет сесть в лужу,
ведь в этой стране с ужинами
такая путаница,
и он хочет все заранее прояснить.
Ладно, говорю...
А потом повесила трубку...
и так на душе стало гадко,
будто меня использовали.
Он вежливый, только от этого
ощущаешь себя дешевкой.
И тогда я принялась злиться,
спорить сама с собой...
без всякой на то причины.
В общем, взяла я напрокат
два фильма с Кэррадайном,
и он мне, знаете, приглянулся.
Но смотрела я их
и все себе твердила,
что вечером я ужинаю все же
не с Китом Кэррадайном,
а с его аргентинской заменой.
А потом я подумала позвонить
Элиасу с женой и рассказать,
дескать, парень объявился
и ведет меня в ресторан,
но так и не позвонила...
а то они за меня обрадуются,
а мне станет погано...
Так, вечером я позанималась,
а потом...
точно, мне захотелось вздремнуть.
Легла, а сна ни в одном глазу –
лежу и все думаю об ужине,
словно я на свидания
в жизни не хаживала.
Лежу, а мысли крутятся,
и злюсь на себя за это,
что забиваю голову всякими
надеждами и ожиданиями.
И когда в мечтах я увидала себя
в Буэнос-Айресе, я заорала –
так я на себя злилась,
что хотелось рыдать.
В конце концов я уснула.
И мне приснился сон.
В этом сне на моем балконе
сидела куча птиц.
Летать они не летали,
только скакали на месте
как полоумные...
а некоторые из них...
знаете, долбили клювом
стеклянную дверь,
словно хотели войти.
Они резвились как дети
на игровой площадке,
только были птицами.
И в этом сне я, само собой, знала,
что они прилетели с Галапагосов.
А еще...
ах да, стою я в ванной и такая...
мою без конца руки.
А потом я проснулась и давай
кумекать, ломать мозг:
что этот сон значит?
Крутила его и так, и этак,
да только без толку...
понимаете, ничего.
А потом я кинулась звонить
подружке Карле,
она в снах шарит,
но она оказалась на встрече
для худеющих
или куда она там ходит.
А потом...
а потом наступил вечер,
и сон просто позабылся.
Словно он приснился не мне –
давнишний такой, избитый.
Нет, я понимаю, что сны
нам снятся для того...
чтобы мы лучше себя узнали...
улучшили себя.
А меня он только царапнул –
разобраться я в нем не смогла.
Потом я сходила в душ,
быстренько оделась,
посмотрелась в зеркало
по пути к двери
и, верите или нет, себе понравилась.
А потом...
добралась до ресторана,
я просто, знаете...
я выходила из машины
и сгорала от неуверенности,
так страшно было смотреть
по сторонам:
а вдруг он там, наблюдает,
смеется надо мной?
Ну над чем смеяться, скажи?
Иисусе, успокойся уже.
В общем, вхожу я в ресторан
и вижу парня – стоит.
Наверняка он, кто же еще:
песочного цвета волосы, высокий,
не красавчик, конечно, но ничего,
если вы меня понимаете.
И есть что-то в нем такое,
что я успокаиваюсь...
все будет хорошо.
Подхожу к нему: «Фелипе?»
А он смотрит на меня так,
словно испанского не понимает.
Нет, говорит, простите.
Я едва не падаю в обморок от стыда.
Шея горит огнем, уши пылают,
отворачиваюсь, пытаюсь
взять себя в руки.
И прямо передо мной...
в кабинке скалится парень,
машет мне рукой.
Он куда ниже,
чем я его представляла,
и волосы у него вороные,
и, только подумайте, скалится,
ведь, естественно, он наблюдал
за мной все то время,
что я там позорилась,
и здорово веселился,
а теперь он мне машет и, что хуже,
оказывается красавчиком.
В общем, собираюсь с мыслями,
выдыхаю, лишь бы не рухнуть...
подхожу к нему, мы пожимаем руки.
Знаешь, говорю, а ты не похож
на Кита Кэррадайна.
Скорее, на Дадли Мура.
Он рассмеялся и вроде как...
не обиделся...
но мы оба знали, что он...
что он меня зацепил.
Зацепил так неплохо.
В общем...
я устраиваюсь и понимаю,
что он встретил меня сидя.
И это так меня задевает,
что я прямо чую,
как портится мое настроение,
но я ему не поддаюсь...
А пахнет от него вкусно.
А еще у него красивые руки –
это мне нравится.
Руки у парней мне нравятся
больше всего.
А потом...
он заказывает нам выпить.
И он не стал заигрывать
с официанткой...
нет, заигрывала она,
и где-то мне следует
его поблагодарить.
А потом он проговорил: «Итак!»
И сложил руки на столе,
выпрямился, вроде как:
что могу для тебя сделать?
И...
знаете, я поняла, его английский,
когда я с ним болтала...
он бегло говорил по-английски,
поэтому я его спрашиваю:
«Где ты так выучился языку?»
Он объяснил:
его мать – ирландка, она отдала его
в двуязычную школу в Буэнос-Айресе.
А потом среди прочего сообщил...
что она покончила с собой,
когда ему было семь...
повесилась.
И упомянул он это так...
походя.
Посудите сами, это все меняло.
И дело было не в самоубийстве,
а в том, как он это подал...
в спешке, что ли.
А потом я его спрашиваю
о братьях и сестрах,
и оказывается, что он –
единственный ребенок.
И вдруг я увидела его
другими глазами.
Нет, он не подурнел,
не растерял очарования,
просто перестал быть...
он стал недостаточно
хорош, понимаете?
А потом он начал это...
грузить меня обычными
для свиданий вопросами.
В общем, я болтаю без умолку,
а потом...
Нет, поймите, он был прикольный,
но что-то на меня нашло.
Я заскучала,
и он, готова поспорить,
это почувствовал,
стал меньше жестикулировать,
а я отвлеклась и попыталась
развеселиться.
Я уже поняла, что у нас
ничего не выйдет,
но решила не судить парня строго,
дать ему передышку.
В общем, мы поужинали...
и я замечаю, что он пялится
на мои ступни.
Я сижу нога на ногу, и ступня
выглядывает из-под стола.
А на мне босоножки:
плоские, ногти накрашены.
И вдруг говорит:
«А у тебя большие ступни».
Моим первым порывом было
опустить ногу,
но делать этого я не стала.
Оставила ее как есть,
лишь спросила...
«Правда?»
«Да, – говорит, – как мои».
И ставит свою ногу рядышком,
и наши ступни оказываются
почти одного размера.
«У тебя большой палец
как у Фреда Флинтстоуна...»
добавляет.
Знаете...
я засмеялась, а он лишь улыбнулся.
А ведь он знал, что обижает меня.
Мне захотелось уйти...
но я осталась.
Сижу там, поставила ноги рядом...
прижала ступни к полу.
А потом без лишних слов
он помахал официантке
и заплатил наличными по счету.
Мы молча идем к двери,
отдаем парковщику талоны.
Тот что-то говорит ему по-испански,
Фелипе смеется,
но мне ничего не объясняет.
А после, заплатив за парковку,
он спрашивает...
хочу ли я поехать к нему
пропустить по маленькой.
Я еду за ним в своей машине.
А когда мы добираемся до его дома,
он ставит какие-то ролики,
которые, вероятно, снимал.
Мы смотрим их в молчании.
Он смотрит их серьезно,
словно судит конкурс,
чью-то работу.
В общем, мы просто там сидели.
А потом он поворачивается
и выключает свет,
и теперь комнату освещает
только экран телевизора.
А потом...
с самого ресторана мы не сказали
друг другу ни слова.
И тогда я...
...расстегнула ему штаны
и сделала минет.
И...
После того, как он кончил...
я жду, что он примется за меня,
сделает хоть что-то.
А он поднимается...
идет в ванную...
возвращается...
и засыпает рядом со мной на диване.
Я почти разозлилась, только...
так и осталась там лежать.
Смотрела, как он спит.
Вдыхала его запах.
И заснула, а потом...
он меня разбудил
и велел идти домой.
Я думала, у меня выскочит сердце...
стала его умолять...
разрешить провести с ним ночь.
Заплакала...
а потом...
Умоляю его: «Пожалуйста,
можно я останусь у тебя?»
И: «Нам не обязательно
заниматься сексом...»
...добавляю.
И...
«Я просто хочу здесь поспать».
«Спи на диване».
Вот что он сказал.
Он идет в другую комнату
и возвращается с простыней...
а потом уходит к себе
и закрывает дверь.
Я выключаю телевизор и просто...
...лежу и пытаюсь понять,
уснул он там или нет.
Из соседней квартиры
доносится музыка...
и смех пожилой дамы.
Спустя час я поднимаюсь...
дергаю его дверь...
но она заперта.
Тогда я...
возвращаюсь на диван...
и...
засыпаю.
ЧЕТВЕРТАЯ
Летела я как-то раз в Юкатан,
а сосед за два часа полета
рассказал всю свою жизнь.
Кубинец, он работал кондитером
в богатом отеле Канкуна
и возвращался из отпуска в Майами,
где с его родителями жила дочурка.
Этот мужчина безумно
любил танцовщицу
Национального балета Кубы.
Семь лет, еще в молодости,
они встречались в Гаване.
И чем известнее она становилась,
тем больше ей приходилось
ездить по миру.
По его словам,
слава сбила ее с толку,
и она его бросила.
Он был раздавлен
и оправиться не смог.
И рассказал он это без толики
жалости к себе.
С тех пор он был женат дважды,
сменил кучу подружек,
но никто из них с ней не сравнился.
Мужчина, сказал он, за жизнь
любит только одну женщину,
и всякий, кто это отрицает, врун.
«Любовь в мужскую дверь
стучится единожды».
Так и сказал.
Он был...
лысым таким толстячком.
Пальцы у него были пухлыми,
а рубашка с короткими
рукавами – маловата.
Он боялся летать
и пил во время полета,
но пьяным не выглядел,
разве что чуть заикался,
а на лбу выступал пот.
Такой он с виду был неказистый...
однако быстро к себе располагал.
Мы поболтали немного,
а потом я поднялась в уборную,
а он встал и пропустил меня.
А когда вернулась,
он поднялся снова и стоял,
пока я не устроилась в кресле.
Таких мужчин не забываешь.
Он говорил только о себе,
а мне казалось,
что он мне угождает.
Как ему это удавалось?
А пару раз...
я отключалась...
и он ловил мой слепой взгляд,
которым я на него таращилась.
И если всей своей болтовней
он хотел меня закадрить,
он просто заслужил перепихон –
так ловко у него получалось.
Это лишний раз доказывает:
важно не то, что мужчина
говорит, а как.
Дело не в словах, а в натуре.
А я условилась с Марком пару дней
поваляться на пляже.
Но, знаете, будь я одна...
я бы этого мужика вмиг охмурила.
Кто знает, что из этого
могло получится.
Может, я заняла бы место
его балерины.
Он мог в ней ошибаться.
Когда мы приземлились в Канкуне,
он встал, пожал мне руку
и представился.
Криспин.
Поди угадай.
После таможни я его потеряла,
а потом забирала сумки
и увидела его по другую
сторону транспортера,
он снял чемодан и ушел.
Он выглядел таким одиноким,
с тяжелым демоданом
и в страшной рубашке,
погруженный в свои кубинские мысли.
Мне это понравилось.
На следующий день я загорала
с Марком у бассейна.
Он на меня дулся –
накануне я ему не дала.
У меня заканчивались месячные,
а я не люблю, пока не пройдет,
этим заниматься.
Я было подумала как-то ему помочь,
а потом решила...
нет, пусть помучается.
Нагуляет аппетит.
И лежим мы значит у бассейна...
и он просит натереть ему спину
кремом для загара.
А я так удобно устроилась,
что луше сдохну, чем встану...
но что тут поделаешь.
Я принялась мазать ему спину...
и заметила, что он одряблел...
о чем ему и сообщила.
Он промолчал.
Да уж.
А потом я подумала...
а я единственная в жизни Марка?
Кубинская я балерина
всей его жизни?
Нет.
Я это знала.
А уж когда тебя любят так,
это ощущаешь.
Чувство, должно быть...
приятное, вроде мычания,
которое греет изнутри.
А уж если вы с человеком
расстались...
это что-то, да значит.
Скажите, кто не захочет,
чтобы его так любили?
ПЯТАЯ
В общем, сидим мы с Норой в ресторане
на греческом острове Миконос
и видим потрясного официанта,
который подает напитки
австралийским туристам.
Положили на него глаз,
и тут из-за его спины
выходит другой,
еще краше первого.
Такой высокий светловолосый шатен
с широкими плечами
и руками без волос.
Для грека он вообще
довольно безволосый.
Он несет поднос с двумя
кофейными чашечками,
и поднос этот, который в руке первого
официанта выглядит огромным,
в руке этого теряется.
Его пальцы огромны.
Да и ноги тоже.
Он просто глыба куда ни глянь.
И сухопарый, как американец,
только больше уверен в себе.
И не стесняется своего тела,
как американцы.
На нем белая рубашка: рукава
закатаны, грудь открыта.
И первым делом обращаешь
внимание на ключицы.
Они что-то с чем-то.
Прямо-таки выпрыгивают из рубашки.
В общем, он подходит
к нашему столику,
Нора заказывает минералку,
я прошу принести две,
а сама стараюсь как следует
его рассмотреть,
пока он не ушел.
Я заметила, кожа у него
на лице суховата.
И сколот передний зуб.
А губы тонкие и кажутся
жестковатыми.
А еще довольно близко
посажены глаза...
отчего он выглядит
чуток рассеянным.
В общем, он разок почесал локоть
и спрашивает, будем ли мы есть.
На вполне приличном английском.
Мы с Норой, как две дуры,
затрясли башками,
и он ушел, даже как следует
нас не оценив.
А потом Нора намазала нос
солнцезащитным кремом
и время как всегда
выбрала подходящее.
И когда официант вернулся,
на носу у Норы красовался
белый мазок –
вылитый олень Рудольф
на средиземном отдыхе.
И сидит такая,
а официант, не сбавляя шага,
ставит на стол воду,
протягивает руку к лицу Норы
и средним пальцем убирает крем
с кончика ее носа,
и вытирает его о фартук.
А Нора только смеется:
«Ой, спасибо!»
Как ни в чем не бывало
наливает воду,
словно греки каждый день
прикасаются к ее лицу.
Она такая... когда нужно,
она здорово притворяется,
но уж мне-то известно:
сдрейфила она сильно.
Но нужно отдать должное
мышке-трусишке...
номер она провернула отлично.
И вот он уже спрашивает,
из какой мы части Америки.
Из Южной Калифорнии, говорю ему я,
а он, оказывается, как-то раз
ездил к семье в Бостон,
но в Калифорнии не бывал.
И может ли он, если в Калифорнии
окажется, остановиться у нас?
Шутка глупая и предсказуемая,
и одному богу известно,
сколько хорошеньких туристок
вроде нас
он охмурил и еще охмурит
этой чушью...
и все же...
Он рассказал немного о Бостоне,
а обращался он больше ко мне.
Говорю, Бостон я знаю,
и мы стали болтать о Бостоне
и оставили Нору не у дел.
Не сказать, чтобы он блистал умом,
да и какая разница, согласны?
Я же не детей от него хочу.
Вот что случилось в ресторане.
А после мы с Норой
решили прогуляться
и увидали обоих официантов,
нашего друга и другого.
Они сидели на невысокой
кирпичной стене и курили.
Наш друг нас заметил, махнул нам,
и поведение его, надо сказать,
от ресторанного отличалось.
К его губам приклеилась сигарета,
он самоуверенно улыбался –
где-то даже дерзко.
И если он сейчас, подумала я,
назовет нас американочками,
я тут же развернусь и уйду.
Но нет, обошлось: «Привет, друзья».
И я выдохнула.
Теперь он обхаживал меня
и к Норе не обращался.
Мы болтали, и вне работы...
он слова выдавливал...
как какой-нибудь тупица.
Но уверенности у него
не поубавилось,
наверное, признал во мне
легкую добычу.
Как он это проворачивал?
Но с моей уверенностью
что-то стало:
глаза от него прячу
и болтаю за четверых,
а вот Нора и ее официант страстно
общаются на итальянском.
Оказалось, служка Норы
и правда итальянец,
а по-ихнему Нора балакает
свободно, так что...
для Норы все складывалось удачно.
В общем, они встают и уходят,
а я своего даже имени не знаю.
И плетемся мы за ними,
как две послушные овцы.
В общем, идем мы, значит,
помалкиваем...
...и, похоже, молчание
его ничуть не беспокоит.
Он снова закуривает,
начинает свистеть
и на меня даже не смотрит.
А потом Нора и ее официант
минуют развилку,
а мой затягивается,
берет меня за локоть
и сводит с развилки в сторону.
Я зову Нору, она оборачивается,
видит, что мы свернули,
машет нам рукой на прощание,
улыбается,
оборачивается ее официант,
улыбается, машет...
и меня посещает мысль,
что Нора выбрала лучшего
официанта из двух.
И вот мы уже идем вдвоем...
...и по-прежнему помалкиваем...
но небо чудесное.
Над нами догорает дневной свет.
И мы идем так пару минут,
проходим еще одну развилку...
а впереди, над скалистыми горами,
висят пурпурные облака,
и так красиво вокруг и тихо,
как в преисподней...
лишь камень шуршит под ногами,
и больше ни звука.
Поэтому я остановилась,
чтобы прекратился звук шагов,
остановился и официант и спросил,
хочу ли я вернуться к остальным.
Я отказалась.
И мы остались стоять в тишине.
Я обернулась... вокруг никого.
Пожалуй, на мили вокруг
не было ни одного дома.
И я подумала о Норе...
и о том, что мы поступаем
правильно...
что нам ничто не угрожает.
Я представила...
как разочаруется в нас
ее мать, если узнает,
что мы бегаем за официантами
и бросили друг друга.
А потом мы двинулись дальше,
и впереди нас показался
парень на велосипеде.
Он ехал в нашу сторону,
а когда с нами поравнялся,
узнал моего официанта, тот – его.
Остановился, давай болтать,
а на меня не смотрят,
а мне это не понравилось:
у меня возникло такое чувство,
что они говорят обо мне.
Он слезает с велосипеда,
они идут рядышком...
а я не шелохнусь.
Официант оборачивается,
машет мне, мол, пошли...
а я не двигаюсь.
Темнело, но я осталась
стоять на месте.
Официант подходит,
спрашивает, в чем дело,
а я ему, дескать, хочешь,
чтобы я шла за тобой,
скажи велосипедисту уехать.
Мне с вами двумя страшно.
Ладно, говорит.
Разворачивается, бросает пару слов
на греческом парню,
тот садится на велик и уезжает.
И пока он не исчез
за вершиной холма,
я стою на месте.
А потом официант подходит ко мне,
протягивает руку, я ее сжимаю,
и мы идем так немного,
рука об руку,
как два влюбленных голубка.
Я его, конечно, знать
не знала, только...
страшно мне не было.
А потом небо рассекло существо,
не уверена, птица то была
или летучая мышь, только...
увидала я ее, и даже
похорошело на душе.
Радостно как-то.
А официант повернулся ко мне:
«Ты не сказала свое имя».
Сперва я хотела соврать,
но не стала.
Сказала.
«Ким».
Он кивнул, улыбнулся,
но свое имя не назвал,
и так даже лучше.
Так я ощутила себя в безопасности.
Теперь, когда мы держались
за руки, я заметила,
что он и правда выше меня.
Мне пришлось идти вдвое быстрее,
чтобы за ним поспевать.
Моя рука внутри его
казалась крошечной,
я сжала ее в кулачок,
а он обхватил ее,
словно какое-то яйцо.
Стемнело, я подняла глаза
и не увидела его лица.
А потом мне приспичило.
И мне совсем не хотелось
у него узнавать,
сколько нам еще осталось.
Мне не хотелось говорить о том,
куда мы направляемся.
Поэтому просто сказала:
«Стой, мне нужно пописать».
Оставила его на дороге,
а сама спустилась в поле
и пошла к оливковому дереву.
Будто вышла на собственный двор.
Земля была сухая и каменистая,
и когда я добралась до дерева,
пришлось доставать камушки
из босоножек.
В общем, присела, писаю,
поднимаю глаза и вижу...
что официант стоит на дороге
и смотрит на меня.
Лица его я не вижу,
но его очертания кого-то
мне напоминают,
но кого – вспомнить не могу.
В общем...
я ему машу, он машет в ответ.
Говорю: «Хороший мальчик».
Но он меня не слышит.
И вот...
сижу я там, писаю,
знаю, что он за мной следит...
и жутко от этого возбуждаюсь.
Засмеялась даже, а он такой:
«Что смешного?»
Но я промолчала.
Потом вернулась на дорогу
и говорю ему:
«С этой минуты говори со мной
на греческом...
...больше никакого английского –
только греческий».
Ладно, говорит.
По-английски.
И мы пошли дальше.
Мы стали подниматься на холм,
и теперь я иду за ним.
Я ощущала себя арестантом,
которого ведут на казнь
во времена Гражданской войны.
Когда мы поднялись на холм,
он свел меня с дороги
и повел в поле...
к домишку навроде лачуги.
А неподалеку, справа и за ним,
виднелся еще один.
И пока мы к нему шли,
я решила сыграть в игру:
догадаться, к какой лачуге мы идем.
«К той, что справа», – решила я.
Поэтому я обогнала официанта
и направилась к лачуге,
отворила дверь и вошла.
Внутри было темно,
хоть выколи глаз.
А официант подошел сзади,
нежно толкнул меня внутрь
и закрыл за собой дверь.
Когда глаза привыкли к темноте,
я увидела в углу комнаты кровать
с белыми простынями, без подушки,
а рядом – стул.
В комнате пахло сухими цветами.
«Он трахает здесь девчонок», –
сообразила я.
Девчонок вроде меня.
А потом он сел на край кровати
и усадил меня себе на колени.
Мои ноги повисли в воздухе,
как у куклы чревовещателя.
Мы стали целоваться...
С ним было легко –
он целовался без спешки.
И сижу я у него на коленях
и понимаю, как я устала,
и больше всего на свете
мне хочется отдохнуть,
положить голову ему на плечо,
только вот...
я не хочу останавливаться
и на него смотреть не хочу.
Не хочу видеть его лица,
пусть внутри и темно.
Мы валимся на кровать...
я оказываюсь сверху...
и ощущаю себя крохой,
словно съеживаюсь на глазах.
Он выбирается из-под меня...
снимает с меня шорты,
потом – трусики,
стягивает через голову футболку.
Ласкает меня одной рукой, а другой –
стаскивает одежду с себя.
И последним делом снимает
с меня босоножки...
отчего я ощутила себя
еще более нагой.
В моей ступне до сих пор
сидят камушки.
Он силится меня перевернуть...
но я хочу лежать лицом вниз,
о чем ему и сообщаю.
Я хочу, чтобы всю работу сделал он.
И он делает.
Мы быстро находим темп.
Это хорошо.
Вообще-то, темп задает он.
Просто вонзается в меня.
А я лежу там, зарывшись
головой в простынях,
и прижимаю руки к груди.
Знаю, в таком положении
оргазма мне не достичь...
и знаете что?
Ну и пусть.
Так даже лучше.
Он оказался выносливый.
Я все пытаюсь придать себе весу...
а он – меня перевернуть,
чтобы переменить позу...
а я лишь хочу утяжелить себя
до предела.
А потом он закончил.
Лег рядом, а я свернулась
калачиком к нему спиной.
Я озябла.
Подумала о Норе...
как она там?
Потом мы, само собой,
об этом посмеемся, только...
обсуждать это не будем.
Ну там, каково было ей,
каково – мне.
Но это случится не скоро,
ведь мне еще идти обратно.
Время на этот раз пролетит быстрее,
поскольку путь назад я знаю.
Мы не будем держаться за руки.
Не увидим парня на велике
и фиолетовое облако.
Небо не разрежет
неизвестное существо...
и я не остановлюсь пописать.
Мы подойдем к низкой
кирпичной стене,
и я скажу ему,
что дальше пойду одна.
И мы не станем целоваться
на прощание.
А перед тем, как моим глазам
предстанет ресторан,
я услышу голоса.
Услышу их и расстроюсь...
ведь через секунду
я окунусь в суету.
И когда я подойду
к последнему повороту,
по глазам ударит
оглушительный свет.
Я сяду за столик, увижу знакомых
и буду молча слушать чужие байки.
Я буду смотреть на людей
с внимательными лицами...
они будут сидеть ко мне боком...
вдали от дома, с жизнями,
похожими одна на другую.
Никто не будет искать меня глазами.
И никто не узнает, где я была.
ШЕСТАЯ
Итак.
Кларисса, моя подруга, встречается
только с белыми мужчинами.
С мексиканцами и азиатами тоже,
но только не с черными.
Черные мужчины, говорит она,
своим женщинам не дают спуска,
как спуска не дают своим
белые мужчины.
А мексиканцы и азиаты – те вообще
своих женщин ни во что не ставят.
Золотое правило, говорит она,
выходить замуж за мужчину
другой расы,
может, даже другой культуры.
Единственное исключение –
избегать браков с японцами.
Они, говорит она, кого угодно
в могилу сведут.
У каждой есть золотое
правило про мужчин.
Когда я познакомилась с Филипом...
он ел с открытым ртом.
И никогда не прикрывал его
во время зевоты,
а зевал он часто.
Он носил потрепанные рубашки...
а палас в его гостиной лоснился –
жуткое зрелище.
Его дверь не закрывалась,
собака мучилась блохами,
а в ванной ползали муравьи.
Он день напролет слушал
«Кошачий год» Эла Стюарта.
Нет, представляете?
Пока я не появилась,
он был обычным мальчишкой.
Со мной он похудел,
научился ухаживать за ногтями,
должным образом бриться
и использовать лосьон
вместо одеколона.
Это я научила его утюжить
воротничок рубашки
и разливать вино по бокалам.
Это я напоминала ему в постели,
что женщине важен темп.
Темп важен мне.
Этому и многому другому
он научился у меня.
И пусть попробует с другой
позабыть о том,
что всему он обязан мне.
Должна признаться...
у Филипа я тоже кое-чему научилась.
Я научилась...
нет, я уже знала, что собака
привязывается к человеку,
а кошка – к месту...
но я научилась тому...
что я привязываюсь не к мужчине,
а к тому, кем он может стать.
Я обожаю то, кем мужчина
становится со мной.
Но когда превращение начинается,
портится он или расцветает,
не важно...
я понимаю, что приходит
время ловить такси
и отправляться восвояси.
Если он меняется в худшую сторону,
я ухожу в мгновение ока.
А если в лучшую...
я тоже не раздумываю.
Списываю его со счетов.
Я ухожу, не жду того дня,
когда он оглянется по сторонам
и меня не увидит,
поскольку я слилась
с новыми обоями.
СЕДЬМАЯ
Мы с Робертом вместе сколько –
почти два года,
но жить вместе не живем.
Да он и так почти все ночи
проводит со мной –
он такой страстный и нежный.
А еще терпеливый.
Он меня понимает,
вроде того раза в апреле,
когда не стало моей собаки...
Те, кто собак не держит,
сочтут меня глупой...
но ее смерть сильно
меня подкосила...
я просто...
У нее нашли рак...
она умерла через семь недель.
Согласитесь, не самая
легкая смерть.
Я долго не решалась ее усыпить,
и она за это поплатилась,
поскольку я больше думала о себе,
нежели о ней,
ведь так обычно и происходит,
когда заболевает любимый.
Мир крутится вокруг нас.
И благодаря мне она мучилась
дольше необходимого,
а ведь ей было всего пять лет.
Ее подарил мне бывший.
И когда я ей позвонила...
позвонила ему рассказать о том,
что она при смерти...
Он сейчас женился,
его жена мне нравится,
у них родилась девочка,
Соня, и она...
обожает папочку.
Я позвонила ему рассказать
о ее состоянии,
поскольку знала,
что могу с ним поделиться.
И правда, он пришел к ветеринару,
и мы вместе ее усыпили.
И тот переход от сна к смерти...
...мне по-прежнему не ясен.
Хотя заворожил он меня сильно.
Удивительно, она так легко ушла.
Такой крохотный шаг...
и чего так все его боятся?
Вот я боюсь его жутко.
А после этого мой бывший
повел меня пить кофе.
Вечер логично завершился
в номере отеля.
Но когда мы занимались любовью,
я поняла, что сдерживаю себя,
отказываю себе в удовольствии,
не следую своим желаниям.
Боже, даже во время брака
я была смелее.
Да уж.
Наверное, я не хотела,
чтобы он решил,
что я изменилась...
только вот я изменилась.
Слегка.
Хотя мне по-прежнему
хотелось ему угодить –
это осталось без изменений.
Когда я вернулась домой,
Роберт меня ждал,
и я испытала облегчение,
что он не приобщился к тому...
как я усыпила собаку.
И той части моей жизни...
в которой бывший мне ее подарил.
Тем вечером за ужином
Роберт рассказал о том,
как в 13 лет мечтал о кошке,
и соседка предложила ему
выбрать котенка,
но не за просто так –
ей были нужны деньги.
И когда ее кошка родила,
соседка его позвала,
а котят было всего двое.
И пока он решал,
который из них лучше,
из другой части дома
донеслось мяуканье.
Оказалось, соседка спрятала
от него третьего.
Наверное, хотела оставить его себе.
Котенок был белый, голубоглазый –
довольно редкое сочетание,
и, само собой, Роберт захотел его.
Они поспорили, и кончилось тем,
что он забрал домой его.
А на следующий день
он отнес его к ветеринару,
и выяснилось, что он глухой.
Глухая кошка.
Не могу.
История была долгая.
Роберт рассказывать умеет.
Этого у него не отнять.
Столько подробностей,
и таким отеческим тоном
он это рассказывал...
дабы хоть сколько разделить
мою утрату, вот только...
я почти на четыре года его старше,
и когда он покупал глухую кошку...
мне было семнадцать и я ехала
в Орегон делать аборт.
Большую часть процедуры
я была без сознания,
поэтому мало что запомнила.
Разве что кроме врача...
он был черный, старше меня,
а помогала ему дочь.
Он был добр.
Сказал: «Чтоб больше
я тебя не видел...
...будь осторожна
и не возвращайся».
И: «Домой ты не поедешь».
Отослал меня в мотель,
в квартале от больницы...
а парень за стойкой
сделал мне скидку.
Домой я поехала на другой день...
и в лобовое стекло угодила
летучая мышь...
повредила машину отца.
Я свернула на обочину
и проплакала кучу времени.
Мимо проезжал джентльмен,
он остановился...
и предложил посидеть со мной,
пока я не успокоюсь.
А сам все то время...
пялился на мою грудь.
Глянет в глаза, а потом на грудь –
ничего не мог с собой поделать.
Даже пожал мне руку на прощание.
Мне очень хотелось рассказать
об этом отцу...
...об аборте,
но я, естественно, промолчала.
Пару раз я едва не созналась,
но боялась его расстроить.
А потом он умер,
и моя жизнь покатилась под откос...
а потом, достигнув дна,
я повстречала бывшего.
Он меня поднял и поставил...
на ноги.
Мы поженились.
Но в то время мне совсем
не хотелось...
А за четыре месяца до развода
он подарил мне собаку.
Думала я потом за ужином...
...я ведь и правда люблю Роберта.
Но он никогда не займет то место,
которое занимает бывший.
Мой бывший испортил мне жизнь...
и каждый день мешал меня с грязью.
Все твердил:
«Ничтожество.
Ну ты и дрянь, Дебора».
Но он был любовью всей моей жизни.
А Роберта я повстречала
после вечной любви.
Но я и после нее пришла в норму.
Но разве можно полностью
оправиться от любви?
У меня не выходит.
ВОСЬМАЯ
Раньше я встречалась с кукольником.
В постель его не тащила,
ведь как бывает:
переспишь раньше времени,
а парень к тебе охладеет.
«Не спеши, – сказал он, –
я буду рядом».
Этим он меня и подкупил,
и я едва не выскочила
из трусиков на месте,
но удержалась.
Головы не потеряла.
И вот как-то раз мы сидели у меня.
Он разговаривал по телефону
с братом.
Я потянулась к его пиву,
сделала глоток
и залпом выпила весь бокал.
Прошло несколько минут,
алкоголь меня разобрал,
и я знала, как только
он закончит разговор,
я его трахну.
Меня не смущало,
что я иду на попятную.
Я знала, то действие пива, и пусть.
Как говорят, да будет так.
Он был такой смешной –
даже в постели.
Смешной в хорошем смысле –
забавный, уморительный.
Смешной!
И душевный.
Знаете, как женщины жалуются,
мол, парни вечно закрыты,
у них беда с близостью?
Этот мог обнять королеву Елизавету.
И, недолго думая,
он признался мне в любви.
Это было классно.
И мы сношались как кролики.
Днем и ночью.
А как-то раз...
ели мы пекановый пирог...
и он ни с того ни с сего выдал:
«Знаю, ты меня бросишь».
И только он это произнес,
я поняла, что он прав.
Я упиралась, но бросила его
через две недели.
Сосед меня уже обхаживал,
и не скажи он...
не скажи этот парень...
«Знаю, ты меня бросишь...»
...кто знает, быть может,
мы все еще были бы вместе.
Это его рук дело.
Он сам виноват,
и я сошлась с соседом.
Мир не перестает вращаться.
Знаете, когда я впервые
увидела кукольника,
я приняла его за голубого.
У него были ухожены ногти.
Оказалось, он следил за ними
ради своих представлений.
Он мастерил кукол
вот такого размера.
Какие они красивые.
Их личики, ручки и ножки
сделаны из фарфора,
и они носят одежки разных эпох –
он шьет их сам.
Они не разговаривают.
Просто танцуют под музыку...
навроде балета.
А для выступлений...
он использует не сцену...
а обычный стол...
и он стоит перед зрителями
и двигает кукол палочками.
Как он ими увлечен –
чистый ребенок.
Когда он работает с ними,
то забывает обо всем на свете.
Это-то и поражает.
Он больше похож на девочку.
Ему важны мелочи.
Жест, слово, прикосновение.
Это свойственно девочкам...
но только не мне.
Мне важны не эти мелочи,
а что последует за ними.
Такова я.
Кто следующий?
ДЕВЯТАЯ
Я была замужем
почти четыре года.
Альберт, мой муж, работал
механиком в ВВС США
и был старше меня на 12 лет.
Нас познакомила Лиза Лепор,
моя двоюродная сестра.
Мужчина он был высокий, худой,
с длинной шеей и большим кадыком,
который прыгал во время разговора.
Приходилось делать над собой усилие,
чтобы на него не таращиться.
Альберт был неуклюж и сутулился,
точно большая птица.
У него и глаза были птичьи,
но собой он был недурен.
Он сделал мне предложение
спустя два месяца,
но врасплох меня не застал,
поскольку все к тому шло.
Мы сыграли свадьбу –
все, как положено.
Поженились в день рождения
моей матери,
и будь она жива,
то порадовалась бы,
но то было совпадение чистой воды.
Сперва мне казалось,
что брак удался.
Мне казалось, я трезво смотрю
на возможности людей в браке
и не дурачила себя
высокими ожиданиями,
как обычно делают женщины.
В то время в местном колледже
я училась на дизайнера одежды,
и мы жили в домишке,
который нам сдавала
его больная раком сестра.
Дом был неплох, но летом
превращался в парилку.
Летом...
как можно больше времени
я проводила на воздухе.
Стоит подумать об Альберте,
что случается нечасто,
на ум приходит одно и то же.
Во-первых, его сестра.
Она умерла за месяц
до нашей свадьбы.
Помню, словно это была вчера,
он повел меня в больницу
с ней знакомиться.
К тому времени она осталась
с одним легким
и была подключена к аппарату.
Мы вошли в палату,
а она была сера, как голубь,
и это несмотря на утренний свет.
В ее носу исчезали трубочки.
Она на меня глянула
и что-то пробормотала,
но я не разобрала.
Не расслышала – у нее
не хватало дыхания.
Но что бы она там ни сказала,
Альберт кивнул и улыбнулся,
отчего я ощутила себя лишней
и разозлилась.
Альберт говорил ей обо мне так,
словно меня рядом не было,
а она только улыбалась,
не поворачивая ко мне головы.
Ее губы дрожали.
Ее звали Женевьева,
но все, как сказал Альберт,
звали ее Иви.
Он рассказал ей о нашей помолвке
и попросил меня показать кольцо.
Я поднесла руку почти ей к лицу,
а солнечный луч, должно быть, упал
на камень и отразился ей в глаз,
отчего она зажмурилась.
Альберт этого не заметил,
но я подержала так руку
еще пару секунд,
чтобы свет поплясал на ее зрачке.
А другой ее глаз остекленел,
совсем как кукольный.
Вряд ли она понимала,
что происходит.
В ней едва теплилась жизнь –
настолько она исхудала.
Альберт сидел
и держал ее за руку...
а я просто стояла.
По пути в больницу он рассказал,
как их бросил отец,
как после смерти матери
Иви заняла ее место,
пусть и была старше его
всего на три года.
Смотрела я в палате
на их переглядки
и вспомнила журнальную статью
о брате и сестре,
которых разлучили при рождении
и отдали в разные семьи,
а потом они выросли,
встретились и влюбились.
Семьи от них отвернулись,
суд запретил им жениться
и рожать детей,
поэтому они покончили с собой.
Он ее застрелил, а потом повесился.
В таких историях, согласитесь,
женщины мужчин не убивают.
Сидела я там, думала об этом,
и тут Женевьева закашлялась.
А Альберт просто сжал
ее руку и ждал,
когда пройдет приступ.
Он ни на кого не смотрел так
ни до, ни после этого.
Они были близки.
Второе, о чем напоминает Альберт, –
наша сексуальная жизнь.
До Альберта я ни с кем не спала.
Нет, с другими я, конечно,
встречалась.
Последний, Сол, разводил пчел.
Умом он не блистал,
зато здорово целовался,
а это немаловажно.
Когда я повстречала Альберта,
с Солом я видеться перестала
и, по слухам, разбила ему сердце.
В общем...
Альберт был моим первым.
Знаете, мне всегда...
при мыслях о сношении
было неуютно...
всякий раз подступала тошнота,
даже в детстве,
когда я стала понимать, что к чему.
Первые пару раз с Альбертом
меня волновала только боль,
а потом боль ушла,
но понимания, что в сексе такого
особенного, не прибавилось,
а потом...
все наладилось.
После первого своего оргазма
во время секса...
я заревела.
Я поняла: такие эмоции
другим не показывают,
даже своему мужу, слишком они...
личные.
Уж поверьте.
У Альберта была причуда.
Он с самого начала
настаивал на том...
чтобы оргазма мы достигали
одновременно.
Он вечно себя осаживал,
следил за тем, что не спешит.
Даже дошел до того, что спрашивал,
долго ли мне осталось,
и было тяжко говорить об этом
во время процесса...
но я привыкла.
Привыкаешь ко всему.
Но спустя какое-то время
меня это стало напрягать.
Казалось, он заботится обо мне,
но это было не так.
Он меня принуждал.
Однажды он кончил раньше меня.
Просто не смог сдержаться.
Я ничего ему не сказала,
только стиснула изо всех сил.
Обняла, и мы просто
лежали в постели,
а потом прошептала...
«Люблю тебя...»
Сказала ему это в первый
и единственный раз.
Не знаю, что на меня нашло,
только он ответил...
«Я тоже тебя люблю...»
...и мне стало не по душе.
Смутил меня, понимаете?
Было в нем что-то такое.
Третье, что приходит на ум, –
ругань из-за артишока.
В первую нашу встречу...
Альберт признался,
что обрюхатил девицу.
Ребенка она оставила –
родила девочку.
Эйприл.
По его словам, она жила
с матерью в Вермонте,
и он никогда их не видел,
но раз в месяц исправно
посылает им деньги.
На девицу, сказал он, ему плевать,
но скрывать от меня
он этого не хочет.
Я не нашлась, что ответить.
Не мое это было дело.
А потом...
вся эта история стала
меня тяготить.
Вряд ли причиной стали деньги.
В деньгах мы не нуждались,
по крайней мере, я так считала.
Деньгами заведовал Альберт.
Они были его, а коли так,
меня они не волновали,
но внезапно вся история
стала меня злить.
Понимаете, сперва я ничего
не сказала.
Держала внутри себя...
носилась с этим.
А потом мы сильно поругались
из-за артишока,
который я, по его словам,
переварила.
Я психанула и швырнула артишок
через всю кухню.
Он смерил меня взглядом,
словно незнакомку.
И в конце концов проговорил:
«Да что с тобой не так?»
А я ему: «Хватит слать деньги
этой вермонтской шлюхе».
Он встал...
поднял артишок...
и принялся его жевать.
А я все ждала и ждала...
но он молчал, тогда я спросила:
«Ты бросишь слать деньги?»
А он, даже на меня
не взглянув, сказал...
«Нет».
До сих пор помню, как он запихнул
артишок в рот целиком.
Ну что ж...
После этого наш брак
покатился под откос.
Через пару дней после ссоры
он повел меня в ресторан.
Он был со мной нежен и терпелив
и хотел все обговорить.
Но к тому времени...
все мое желание что-либо
обсуждать испарилось.
Я солгала ему...
взяла вину на себя
и даже попросила прощения.
Он так обрадовался, улыбнулся
своей широкой улыбкой,
а после ужина,
дабы себя побаловать,
мы пошли есть мороженое
в кафе «Элси».
Он держал меня за руку,
и такой долгой прогулки
я еще не ходила.
После этого меня будто подменили.
С каждым днем он все больше
становился мне противен.
Подумаю о его поцелуях –
и подкатывает тошнота.
А больше всего...
бесили мелочи, пустяки,
вроде тех случаев,
когда он на унитазе
стриг ногти или же...
От его сестры нам досталась кошка,
так он кормил ее консервами
прямо изо рта.
Раньше мне было хоть бы хны,
а теперь стала отворачиваться.
Даже вид его туфель у кровати
стал невыносим.
И мне вспомнилось все то,
чем он меня раздражал,
что меня коробило,
но я не брала в расчет.
Не знаю, пустяки,
ничего не приходит на ум,
но они возвращались
и страшно меня бесили.
К тому времени он ушел из ВВС
и устроился в больницу ремонтником.
Я работала в ателье.
Больше мы не ругались.
Он даже пообещал бросить
слать деньги в Вермонт,
но я его отговорила.
Вот что он хотел услышать.
И он это услышал.
Но когда он заговорил о детях...
это был перебор.
Я несколько месяцев избегала
этого разговора,
но в конце концов он меня усадил
и поставил меня... вопрос ребром.
А я...
громко и отчетливо ему сказала...
«Ребенка я от тебя не хочу».
Мне кажется, он ждал
такого ответа...
и все равно опешил...
заплакал...
чего раньше не случалось,
даже после смерти сестры.
Я закрутила роман
с пожилым югославом,
охранником из Колизея.
Альберту я об этом не сказала,
но особенно и не скрывала.
А он так и не отважился
меня об этом спросить.
Этот югослав, Горан, был ничего.
Немного прилипчивый...
но после моей... жизни дома
вечера с ним были глотком
свежего воздуха.
По-моему, Альберт, когда я ушла,
вздохнул от облегчения.
А правда в том...
я мало что запомнила
из наших отношений.
Всё словно в тумане.
Но кое-что я все-таки помню.
Кажется, после случившегося
я об этом и не вспоминала.
В первое наше свидание
Альберт повел меня в кино.
Повторно показывали «Бен-Гура».
Он видел его много раз,
но решил посмотреть снова,
если я не против.
И я согласилась: «Почему нет?»
К началу мы опоздали.
Мы вошли в темный зал
и пока искали, где устроиться,
он держал меня за руку.
А потом отпустил.
А когда мои глаза привыкли
к темноте, я заметила...
зал был почти пустой.
Только в нашем ряду...
но с самого краю...
сидела мексиканская парочка –
они целовались весь фильм.
Хоть бы раз оторвались
друг от друга.
И вот Чарлтона Хестона заковывают,
он умирает от жажды...
Иисус поит его водой.
Я посмотрела на Альберта
краем глаза,
а он, готова поклясться...
плакал.
В его глазах стояли слезы,
и я тут же подумала:
как же глупо, мужчине
плакать в кино...
это был мне знак.
Я тотчас смекнула...
«Осторожней с ним...
он чувствительный...
...чувствительными людьми
управляют чувства...
...они способны на все».
И тогда я подумала,
что будущего у нас нет.
Но когда он сделал мне предложение,
от тех мыслей уже не осталось
и следа.
Я согласилась, и мы поженились.
Забавно это.
Когда я начинаю новые отношения...
я забиваю голову надеждами,
а позже...
когда отношения заканчиваются,
я не могу...
я не могу, хоть убейте, вспомнить,
на что я там надеялась.
Нет, сами желания я помню...
но я не помню, кем я была.
По сути...
все отношения...
это обреченная земля...
пустынная, в основном...
с парой-тройкой еле живых корешков
на ее поверхности...
парой-тройкой воспоминаний...
...навроде...
бородавок, которые...
высохли и отмерли.
ДЕСЯТАЯ
В моей жизни был только
один мужчина – Рой.
Мы были женаты 17 лет,
а в 46, три года назад,
он скончался.
Само собой, единственным он не был.
Была парочка мужчин до него
и пара после,
но они появлялись и уходили
без следа и шрамов.
Как говаривала мать,
ни кровинки на травинке.
Забавно, но до встречи с Роем
я о браке не мечтала.
Брак моих родителей
был безобразен.
По-моему, такие узы обременяют
детей, особенно девочек.
Они не разводились...
но мать призналась моей сестре,
что моего отца она не любила.
Сказала вот так, просто и честно.
И такое отношение в конечном счете
пользы нам с сестрой не принесло,
поскольку любви, как и многому,
учатся – и учатся дома,
как всему полезному и ужасному.
А вот отец дал нам
самый дельный совет...
знайте самих себя.
А еще: пытайтесь понять
чувства окружающих.
Понимай себя и окружающих –
два самых могучих умения.
Звучит напыщенно,
но советы эти простые,
хорошие и полезные.
Советы моего отца.
До встречи с Роем я сменила
несколько парней,
а ведь мне было всего 27.
Кто-то скажет, их было слишком,
но сколько это, слишком?
И кого считать парнем?
Мальчика, с которым целуешься,
но не спишь?
Вроде моего кузена Мэтью...
я спала с ним в годы
дурные и славные,
в болезни и здравии.
Годы шли, а в другой роли
я его не представляла.
Так Мэтью – мой парень
или кузен для утех?
У него дочурка десяти лет,
я никогда ее не видала...
а вот жену встречала раз
на их свадьбе во Флориде.
Я даже не помню, понравилась
она мне или нет.
После стольких лет
Мэтью стал мне чужим,
но я пересплю с ним
с той же легкостью,
с какой надеваю туфли.
Так Мэтью – мой парень?
Кому какое дело.
Парней я всегда выбирала
по одному принципу.
Удастся меня рассмешить –
заявка на победу хорошая,
а от осознания, что я не первая,
сразу покалывало внутри.
Старым я предпочитала молодых,
грузным – худеньких,
а высоким – коротышек.
И я не тащила их в постель.
Любила потерпеть.
Как это увлекательно...
открывать сексуальные
предпочтения человека.
И чем дольше я себя томила,
тем лучше.
И все мои отношения длились
два месяца.
Да и что это, два месяца?
Перемена в погоде...
двое месячных, стрижка, а потом...
желание двигаться дальше.
И эти два месяца в свою жизнь
я их не пускала.
Те парни были проявлением
моей жизни,
но никак не самой жизнью,
и это меня устраивало,
имело смысл.
Но рано или поздно они мельчали,
мне становилось их мало.
Я мечтала о мужчине,
который сведет меня с ума,
который меня раскусит
и найдет мое место.
Раньше мне довольно часто
снился сон,
в котором двое мужчин
занимаются со мной любовью.
И в этом сне они похожи,
как братья,
хотя я знала, что они –
один и тот же человек.
Они невысоки, красивы...
с легкой щетиной и женоподобны...
но то был сон,
и меня это не смущало.
У них ухожены ногти...
и пока они меня...
трахают – по другому
и не скажешь...
они смотрят не на меня,
а друг на друга.
И это открытие, что они на меня
совсем не обращают внимания,
во сне меня и заводит.
Вот отчего сон такой живой
и так возбуждает...
и такой памятный.
А еще аромат муки.
От их рук пахнет мукой,
словно они пекли.
Этот сон снился мне с 14 лет.
Я никому о нем не рассказывала,
даже Рою.
Порой поделишься не всем.
И знаете что?
В том сне чужие не мужчины, а я.
Я пустое место.
И мне это нравится.
В этом сне я свободна
от желания делиться,
я не ищу понимания.
Я просто... никто.
Те мужчины опустошают,
используют меня.
Я знала, что тот сон выражает
мое желание быть никчемной,
пустым звуком.
Так или иначе, мы все пустышки,
и события, которые помогают
нам это осознать,
приходятся кстати.
А уж чему я у Роя научилась,
так это не любви.
Любовь я знавала –
я любила сестру, отца.
Я любила мать той любовью,
которой любят друг друга
дочки и матери.
Рой подарил мне корни, окрылил.
У моей семьи корней не было –
она тянула якорем,
и до Роя я была бескрыла.
На меня давил лишь груз
моих мечтаний.
А Рой научил меня возводить мост
между мечтами и душой.
Давайте-ка я повторю.
Мы должны перекинуть мост
между нашими мечтами и тем,
кто мы есть.
Поэтому многие любви
и не находят...
ведь наши мечты становятся
у нас на пути.
Любовь – это умение принимать.
И пускать корни.
Обретение корней и дома –
подлинное торжество любви.
Легко любить достойного человека,
если он встретится и полюбит вас,
но настоящая любовь
для настоящих людей
означает любить вопреки.
Мои подруги все побросали
своих парней.
У Чарлин – купил слишком
маленькую собачонку.
У Сильвии парень был тихоня.
У Джоан – пыхтел и фыркал
во время секса.
У парня Кристин были
слишком белые ноги,
а у Сони – отказывался
сесть на диету.
Рой упал с крыши.
Он находился...
на крыше здания в Пасадене
с другим подрядчиком.
Он стоял у края, подул ветер,
и он потерял равновесие.
Пролетел 16 этажей.
Я всегда считала такую смерть
худшей из всех,
ведь во время падения успеваешь
подумать о случившемся
и возненавидеть себя.
Винить некого,
а впереди куча времени на то,
чтобы осознать ужас исхода.
Помню, в колледже я прочла
историю о мужчине,
который покончил с собой –
прыгнул со здания,
и пока он падал,
он видел в окнах людей,
жизнь, которую они вели,
и тогда он передумал,
пожалел о прыжке.
Мне эта история еще тогда
не понравилась,
поскольку сожаления –
женская стезя.
Где это видано, писать историю
о сожалении с героем-мужчиной?
Только напортачишь.
Сожаления – стезя женщин.
Сожаление и разочарование.
Уж в чем в чем, а в этих областях
мы дадим фору любому мужчине.
После смерти Роя
я не выбиралась из постели.
Все думала, вот если бы
у нас были дети...
мне было бы с кем разделить горе.
Наши друзья старались помочь,
моя семья...
но тогда они для меня
ничего не значили.
Все их старания...
были напрасны и тщетны.
Эти слова я запомнила
из той истории.
Напрасны и тщетны.
А потом что-то изменилось.
Проснулась одним утром
и пошла на работу.
Вернулась домой...
а на следующий день
пошла на работу снова.
За одним днем последовал другой...
потом еще один.
И вскоре я пришла в норму.
Я скучала по Рою.
Естественно.
Но грусть прошла...
и все наладилось –
в этом есть смысл.
Не его смерть, конечно...
а то, как плохое осталось позади.
Одно прилипает к тебе навечно,
а другое исчезает без следа.
Люди, вещи, места просто
растворяются,
и остается лишь умиротворение
и ощущение одиночества,
но это нормально.
И это тоже огромное облегчение.
Какое это облегчение...
знать, что ветер унесет нас прочь,
не оставив и следа.
И быть никем хорошо,
хорошо ничего не иметь.
Как жаль, что при жизни
мы хотим столь многого.
 

////////////////////////////