Смерть в Виньоле (1998 год). Цитаты и фразы из фильма

Mort à Vignole (1998)

Философские рассуждения автора о смертности людей, средствах сохранить часть себя в фото и киноизображении

Все фразы и цитаты

Смерть в Виньоле
одинокий фильм
Николь, Мануэлю и Антонио
Моя семья и я провели
несколько дней в Виньоле,
удаленном от Венеции
маленьком рыболовецком острове.
Я взял камеру 8-мм,
которую использовал мой отец,
и у меня было впечатление,
что кадр за кадром
жизнь течет сквозь наши пальцы.
Снимая лагуну,
я с чувством вспоминал
время, которое мы провели
неутомимо смотря на экран,
где сохранилось ушедшее
навсегда время.
Часто говорят, что кино
"снимает смерть за работой".
Тем более это верно для
зернистых изображений,
словно с копошащимися паразитами
на телах и лицах.
Снимать любимых - все равно что
заявлять права на воспоминание
и бросать вызов смерти.
Я понял это позже,
когда смерть сделала выбор
сильнее, чем что-либо.
Смысл фильма я обозначу
как картинку, которая не существует,
запрещенное изображение,
и поэтому несуществующее,
как то лицо, которое
я видел несколько минут назад,
которое овладело моим зрением.
Мы шли в роддом
к рождению нашего первого чада.
Медсестра пыталась обнаружить
пульсацию сердца,
которое держало упрямый ритм
в течение 9 месяцев.
Подошла другая.
Затем третья.
Наконец, доктор, расстроенно
прервав свой обед,
пробормотал: "Не моя вина,
если ребенок мертвый."
Несколько часов спустя
в мир пришла девочка,
утонувшая в потоке крови,
еще белая и спокойная
как кукла из слоновой кости.
Я хотел сделать несколько кадров
этой спящей девочки
перед тем, как они забрали
ее на аутопсию.
Но не смог.
Ее лицо опустилось
в забвение вещей,
которые выглядят как
никогда несуществовашие.
Я уверен,
только одно изображение
могло дать ей
немного жизни,
которой ее лишили.
Венеция умирает под весом
миллиона изображений,
настойчиво накопленных,
словно каждый боялся быть
опущенным на дно лагуны.
Семейный фильм превращается
в мавзолей,
отмечая каждый шаг,
каждое движение,
в своего рода обряде смерти.
Невозможно поймать
легко узнаваемое лицо.
В этой неожиданной жизни
выглядя далеким,
плоским, почти вне досягаемости.
40 лет назад и тысячи миль отсюда
мой отец снимал свою семью
в полностью вымышленных
декорациях Африки.
Даже Санта Клаус
приехал в Леопольдвиль,
посетить Бельгийских детей.
Он прибыл в большом авто
вместе с Человеком Боуги,
европейцем, покрытым ваксой,
что, по слухам, заставило
Конголезцев улыбнуться.
На этих кадрах мне три года,
я с матерью, братом и сестрой.
И в это время, и потом
другие родители снимали
свою пятилетнюю девочку.
Эти две пленки сняты
почти одновременно,
одна в Леопольдвиле,
другая в Монреале,
позднее мы объединились,
когда я начал снимать
наших детей в Венеции.
Я не могу не беспокоиться о судьбе,
стоящей за этим кадрами,
судьбе, которую я знаю,
а они еще нет,
о которой я не могу рассказать,
я принадлежу к этой судьбе.
Всегда получается самодовольно,
если говорить о себе,
словно наши победы и поражения
особенно важны,
и заслуживают большего
внимания, чем прочие.
Здесь я говорю не столько
о себе, сколько вам о вас,
из этого складывается отношение
к словам, движениям, кадрам...
Как долго люди помнят нас?
После двух поколений
мы просто тени.
Когда добавляется третье,
в лучшем случае
мы пленники смутных
воспоминаний и историй.
Все наши мечты, энтузиазм
и ненависть
сократятся до нескольких кадров,
сохраненных временем.
У меня в ящике беспорядок
из фотографий, скоплений мужчин,
женщин, детей, чьи имена
и кровь я иногда разделяю.
Я не выбирал этого общества,
но подспудно оно делает
меня тем, кто я есть.
Дети занимают особое место.
За тем кто где стоит,
воскресным одеждам,
выражениям лиц,
чувствуются усилия, потребовавшиеся,
чтобы удержать мгновение.
Что меня трогает
в наивысшей степени:
их неподвижность и
торжественность в глазах.
Что касается остального,
они продолжают существовать
в картоном гробу фотографии,
как заключенные того,
что однажды попало в объектив
за долю секунды.
Веценианцы погребают усопших
на острове, окруженном стенами,
над которыми можно увидеть
византийские кресты.
Трупы доставляют лодками,
затрапированными в черное
с золотыми узорами.
Они следуют вереницей к твердой земле,
разбрасывая по воде лепестки,
разносящиеся морским ветерком.
Все семьи - мнимые.
Они строятся на легендах, секретах
и историях, рассказанных
тихим голосом.
Семейные фильмы всего лишь
стоят на службе у привидений,
накапливающихся событий: крестин,
дней рождения, свадеб,
новых рождений вследствие
большего числа дней рождений
и свадеб...
Рождается ребенок,
это опять Рождество,
выросшие дети женятся.
Мы с трудом воспринимаем кадры,
в которых ничего не происходит,
где люди просто ждут время,
чтобы унестись в его потоке,
чтобы сказать "смертельно скушно".
Словно в неимении сюжета
смерть могла вдруг поразить фильм.
Если мы просто снимаем наше
представление о счастливых днях,
мы запрещаем себе
изображения неудачи,
разлуки, грусти...
Могли бы мы неизменно снимать
наших друзей, наших детей,
наших родителей на своем
смертном одре?
И за какую брань
мы должны чувствовать вину?
Вообще снимая жизнь
в таком ключе,
возможно, мы никогда
не научимся укрощать смерть.
Снимая мертвых, начинаешь
превозмогать страх перед ними.
Не страх умереть или
наблюдения чужой смерти,
но страх быть покинутым телом,
которое отвергает нас,
и приходит гибель,
делающая нас более одинокими,
чем когда-либо прежде.
Что если правильная жизнь
была где-то в другом месте,
в выдумках продуманных слова
за словом, кадра за кадром,
в вымышленных театрах, где
мы насыщаемся персонажами,
у которых нет души,
которые беспокоят нас и оставляют
свои слова, звучащие в наших ушах?
Пиши,
утратив себя в вымысле,
пока оно не станет осязаемым,
правдивее правды,
со всеми ее холодными возбуждениями
и отрешенными желаниями.
Возможно, было бы предпочтительно
сделать этот фильм без слов.
Мы бы остались в тишине,
которая пронизывает изображение,
когда позволяешь ему поведать
его собственную историю.
Потому что тогда кадры
рассказывают нам о смерти
с нежностью, которой никогда
не достичь словам.
 

////////////////////////////