Лечите Гитлера! (1986 год). Цитаты и фразы из фильма

Heilt Hitler! (1986)

Сталинград, 1942-й год. Немецкий солдат Херберт получает тяжелую контузию, теряет сознание и… оказывается в Мюнхене спустя 40 лет после окончания войны. Но он продолжает считать, что находится в Сталинграде, завоеванном Германией и по какой-то причине переименованном в Мюнхен. Солдат отправляется бродить по этому Сталинграду-Мюнхену и встречает людей, похожих на тех, кого он знал в прошлом: на свою девушку, на ее мать, на своего друга.

Все фразы и цитаты

 ЛЕЧИТЕ ГИТЛЕРА!
СТАЛИНГРАДСКОЕ ЧУДО
Выходи, тебе нужно только отлить.
В Сталинграде ничего не работает.
Мой дорогой фюрер,
я бы никогда не осмелился
написать вам,
если бы не носил вашу форму,
следовательно, я пишу вам
от имени моей формы.
Никогда не думал, что смогу
замерзнуть в этой форме.
С тех пор как я ношу эту форму,
я стал настоящим человеком.
Я смог рассмешить тысячи
товарищей своими
ежедневными фронтовыми постановками.
Мои товарищи хлопали себя
по ляжкам и смеялись,
так я поднялся в звании до генерал-
адъютанта, но мне разрешили служить
с моими войсками в форме
простого фронтового клоуна.
Вот почему я, мой дорогой
фюрер, когда вы руководите
самосознанием мира, могу оставаться
надёжным человеком из народа.
Почему ты не напишешь ему,
что у нас не осталось табака?
Я не могу, я не курю,
мне нужен шнапс!
Не перебивай меня, я хочу
доложить моему фюреру, как у нас дела.
У нас ничего нет,
ничего, только гипс,
нет боеприпасов, только гипс,
нет лекарств, только гипс,
нечего есть, только гипс,
нечего пить, только гипс.
Вся армия состоит из гипса
и превращается в гипс, мой друг.
Армия становится неподвижной.
Ты можешь писать что угодно
о 6-й армии, но гипс должен
быть упомянут первым!
Ею командуют гипсоголовые офицеры,
и мы, гипсоголовые, следуем за ними,
а ты, идиот гипсоголовый, пишешь
наигипсоголовейшему всех времён.
Да! Потому что никто больше
не смеется над моими шутками,
Я буду жаловаться своему фюреру,
раз я больше не могу здесь выступать.
Все смеялись над моей
шуткой про флаг со свастикой.
Когда я целовал красный флаг,
все заходились от смеха.
Да, это было здорово,
как ты сжимал губы, будто пред тобой
невеста, это было довольно эротично.
С этим флагом ты был
как влюбленный бык,
такой ласковый, как
верблюд на льду.
И ты забрал моего партнера,
отвратительный калека.
Я перевязывал парня,
которому оторвало обе руки,
пианиста.
Он был счастлив.
"Мои руки не кровоточат", повторял он.
Он был счастлив.
"У меня в жилах не кровь, а музыка.
Только фортепианная", - сказал он.
Он не видел кровь на красном флаге,
а когда она достигла белой части,
он был уже мертв.
И мой флаг порвали, вот я и пишу
своему фюреру, чтоб он прислал нам флаг.
Дорогой фюрер, верни мне мой флаг.
Даже если он забудет о нас и не вышлет
никаких припасов, он должен
вернуть мой флаг!
Я присягал не хлебу и не коньяку,
а красному флагу!
Как солдат Великого Германского Рейха
я имею право на свой красный флаг.
Свастика - моя невеста,
моя жизнь и мой успех.
Подумай о хороших временах, которые
ты пережил с красным флагом,
скольких женщин он заменил, от скольких
неприятностей с ними он тебя избавил,
от женитьбы и детей.
Эй, калека, давай полегче со мной.
Если не можешь пожалеть того
пианиста, пожалей хотя бы меня!
Есть ли что-нибудь красивее,
чем наш красный флаг?
Я видел свастику в трудовой молодости,
а теперь она висит по всему фронту.
Верни её мне!
Я лучше буду разорванным на части,
чем жить несчастным без нашего флага.
Что ты делаешь, калека?
Я ем парижский гипс,
не могу больше терпеть,
ведь мы всё ещё в голове, тогда
как низ достиг царства мертвых.
Кончай такие разговоры.
О, я тоже не хочу покоиться
в русской земле.
Можно мне немного твоего гипса?
Ладно, я опишу тебя
измождённым войной,
ведь придется обрабатывать
твои нижние придатки гипсом.
А сломанные конечности надо лечить.
Отправляю тебя домой, в русскую землю.
Там, где стоит немецкий
солдат, - немецкая земля!
Верно, теперь ты мне нравишься.
Когда голод утихает,
возвращаются мысли о женщинах.
Сейчас я думаю о пяти женщинах.
Как они все изменяли мне...
без принуждения.
Даже у тебя был бы
шанс с моими женщинами.
Они брали всех и каждого,
кто был похож на трахаря.
Нет никакого сравнения между
немецкой женщиной и немецким флагом.
Но знаешь что? Я предпочитаю то,
что услаждает горло, как смех и шнапс.
Я всегда сильно напивался
после выступлений,
а наутро мне удавалось
снова сразиться с флагом.
Я рад, что мы умрём
до окончания войны.
Без войны я был бы очень одинок.
Знаешь, что есть большая разница,
когда тебе улыбаются твои товарищи
или когда толпа незнакомцев смеётся,
как ты пьяный валишься из трамвая.
Скажи что-нибудь.
Хорошо, если ты не хочешь поговорить,
я продолжу письмо моему фюреру
чтобы флаг был здесь, когда смерть меня
настигнет и я умру героической смертью.
Мой дорогой фюрер,
если я завернут в красный флаг,
мне русская земля даже сладка.
И если поля надо мной будут
колыхаться тупыми подсолнухами,
я все равно буду вгрызаться
в ткань немецкой земли.
Ах, как бы я хотел найти своё
последнее пристанище под немецким автобаном.
Я просто обожаю звук
мчащихся немецких машин.
Воистину, звук русских подсолнухов,
когда они слабо качаются на ветру - ничто.
Прости, но мне тоже нужно сказать
несколько последних слов.
Вот, возьми мои письма к моей женщине.
Прочитай их своему фюреру.
Милая, любимая Аннитта,
я окружал твой образ
тысячью поцелуев
чтобы не видеть ничего, кроме твоих
цветущих голубых глаз, моя дорогая.
Ты так близко. Чувствуешь
ли ты это, как я?
Здесь мало что происходит, но и
у нас дела идут не так уж плохо.
Я ясно и с нежностью вспоминаю
последний раз, когда мы были вместе.
Анемоны все погибли, потому что
за день до моего отъезда
погода была необычайно тёплая.
Я бросил свой костыль
к твоим ногам и обнял тебя;
это было не слишком, всего
один поцелуй за две недели,
но что это был за поцелуй,
поцелуй всей моей жизни.
Ты насвистывала прекрасную песню
"Весь Париж мечтает о любви".
Такие были времена,
жаль, что нет такой песни
про Сталинград.
Однажды в воскресенье ты сидела пред
своей фермой и играла с 2мя телятами.
Твоя мать Аннамирль сидела перед амбаром.
Когда-то я тоже любил её,
но теперь я люблю тебя,
так уж сложилась жизнь.
Но твоя мать также
насвистывала для тебя.
Я пошёл к закрытой церкви, её охранял
мелкий хлыщ в форме гитлерюгенда.
"Пошёл бы ты ковыряться
в носу!", - сказал я ему.
"В чьём носу?" - ответил он.
"В твоём!" Я сказал, что ты могла бы
приказать ему сделать что угодно.
Я бесконечно благодарен нацистской
партии за то, что она закрыла все церкви,
эти сукины дети могут делать свои дела
в других местах, но не в нашем Рейхе.
Запрет на религию в России -
самое приятное здесь.
Нам ещё многое предстоит выиграть, и
когда буду знать больше, напишу ещё.
Если он не вернется в ближайшее время,
то я останусь один,
и война для меня закончится.
Иди сюда, калека, иди,
чтоб я мог тебя пристрелить!
Я застрелю тебя, и тогда война
для меня наконец закончится.
Ты, калека, втянул меня
в эту безбожную войну.
Я убью тебя!
Ты всегда хвалил дружбу наших товарищей,
но я видел только груды мертвых тел.
Я бы даже задушил тебя голыми руками,
задушил подушкой...
...а может, зацеловал до смерти. Только,
пожалуйста, вернись, старый добрый калека,
а то я рассыплюсь в прах перед варварами,
им наплевать на все, кроме
их проклятого красного флага...
и в горьком финале они
отказывают мне и в этом.
Давай, калека.
Я хочу, чтобы ты убил меня.
Я хочу быть убитым немецкими руками.
А если нет утра, то я хочу ночи...
...о! Я запишу это тоже.
Дорогая Аннитта,
я друг твоего друга,
и если ты прочитаешь это,
не забудь обо мне.
Я стоял плечо к плечу с твоим другом
во многих сражениях.
И я думаю, тебе стоит знать обо мне.
Когда я съедаю флаг со свастикой,
с другого конца выходит не менее 10.
Я великий комик, но
у русских нет чувства юмора.
К тому же они питаются трупами.
И каждый день многие
из нас должны умирать.
Сейчас я должен остановиться,
но следующие строки тоже от меня...
Помнишь, как я чуть
не забыл свою каску?
Ты вытащила своё лососево-
розовое бельё из анемонов
и спросила меня:
"Тебе больше не нужна твоя каска?".
"Конечно, нужна", - сказал я и снова
надел свою верную спутницу;
это крыша над моей головой.
Тогда я был потрясен, ведь в моём
представлении есть лишь белые анемоны,
но здесь были и желтые.
Oх, пока я в этом разбираюсь,
иди к старой вишне
и скажи ей, что я о ней думаю:
она не должна увянуть слишком
быстро, старая негодница,
она видела меня с таким количеством
разных женщин.
Аннитта, не обижайся на меня,
но здесь идёт гипсовый снег,
и я рад пошевелить хоть
частью тела, дабы написать тебе.
Здесь, в русских степях,
не колышется ни травинки;
Поведение русских орд так жутко, что их
земля впивается когтями в наши подошвы.
Для России было бы ужасно, если бы
большевики вернули её себе.
Значит, фюрер уже не любит Россию?
Мы так же верны русской земле,
как верной любовнице на родине.
Где не так хочется спать, потому что
хочется дождаться подходящего момента.
Так стимулируют, волнуют и вдохновляют
предыдущие моменты.
Прекрасная Аннитта, в детстве ты
стояла на ветке старого дерева,
и я боялся, что ты упадешь, поэтому
сказал тебе, что у меня шесть сосков.
Тогда ты упала в мои объятия и
запуталась в моей американской рубашке.
Ты хотела увидеть татуировку розы
на моей груди, ту, что из Нового Орлеана.
Тогда я был для тебя
не более, чем дядей,
и тебе было наплевать на мои соски.
Потом постепенно пришла война,
и вот уже ты знаешь всё о моих сосках.
Мне удавалось скрывать их так долго.
Новых солдат в Сталинград
больше не посылают,
а многих из тех, кто видел мои
шесть сосков, уже нет в живых.
Я думаю, что для многих из них это было
самое необычное, что они видели в жизни.
Очень жаль.
Я нормальный, не инвалид.
Шесть сосков должны означать,
что у него три члена,
что ты можешь сделать с тремя,
прости за вопрос?
Если даже одного уже слишком
много здесь, в Сталинграде.
Когда я был с Габи у твоего
вишнёвого дерева, дорогая Аннитта,
она говорила только о своей груди,
и я почти слышал её слова
"Думаю, у меня красивая грудь".
"Не слишком большая,
не слишком маленькая"
"Мне она нравится", сказал я.
Но я не хотел видеть её грудь,
ведь она не интересовалась моей.
Я думаю, она просто хотела то,
что было внизу, ну, знаешь, мой член.
Вскоре она ушла с другим,
и ты уже знаешь, с кем,
а я, счастливый,
смотрел на цветущую сакуру.
Или это произошло под яблоней?
Этот ублюдок всегда
отдавал мне свои отходы.
Не удивлюсь, если он
написал и о Трауди...
Действительно!
Милая Аннитта, мне так грустно, и я хочу
вновь купаться в твоих лучезарных глазах,
так что должен признаться в своих
прегрешениях с Трауди.
Эта шлюха никогда не
воспринимала меня всерьез,
Но когда мы стояли у твоей
цветущей вишни, она сказала мне:
"Да ладно, в чём проблема? Ты долго
будешь держать меня в ожидании?
Или думаешь, что я жду, когда
это дурацкое дерево пустит корни?
Я хочу взять в себя что-то другое".
И в тот момент, когда я пытался
положить руку ей на плечо,
чтобы пресечь все возможные
варианты в зародыше,
из ниоткуда выскочил
мой старый друг Гюнтер
и убрал эту досадную помеху.
Этот негодяй, я
вынужден называть его так,
ведь в этом мире
не так много знакомых дам.
Даже я не смог сделать это с Трауди,
но это всё в прошлом.
По правде говоря,
я страдаю за свою невинность.
Аннитта, ты добродушное существо,
я слышу, как ты бормочешь, и вижу,
как ты яростно срываешь фиалки,
нюхаешь цветы дважды,
а потом выбрасываешь их.
Ты думаешь, меня это радует?
Весь мой мир вращается
вокруг твоей сохлой груши.
Моя милая, дорогая Аннитта,
это было грушевое дерево?
Чего бы я не отдал, чтоб пройтись
там и увидеть это своими глазами.
Даже в темноте я могу различать
деревья на ощупь по их коре.
Потресканная кора груши,
шелковистая кора вишни
и девственная кора яблони.
Ещё одной девственной вещью
было легкомысленное поведение
длинноногой Трауди
с её слезливым взглядом.
Нежные пальцы гладили крепкий
ствол, глядя вдаль.
Она так легко пробивалась сквозь
все эти бесконечные цветы.
Твой взгляд смотрел сквозь меня вдаль,
даже когда я поднял каску костылём.
Возможно, ты смотрела сюда,
в невидимый Сталинград,
где мы можем умереть в одиночку,
но 100% погибнем 900000 раз все вместе.
Я не знаю, есть ли вообще столько
цветущих вишен, сколько смертных?
Чтоб не забыть наши жертвы
и оправдать их множество,
надо превратить всю Германию
в огромную вишнёвую плантацию.
Чтобы смертельно бледные трупы
мерцали в белоснежном море цветущей
вишни, и их зловоние полностью
было скрыто ароматом лепестков,
и не было видно никого из нашей
расы, ни дурака, ни жертвы,
под покрывалом цветущего моря
над Германией.
Дорогая Аннитта, здесь, на берегу
Волги, нет ни деревьев, ни домов.
Мы стоим здесь, такие
уязвимые перед вселенной,
наконец бог оставил
нас раз и навсегда,
только его мать расстелила
над нами свой звездный плащ,
и мы все отступили под него.
Но вот что я тебе скажу: на Божьей
Матери очень грязное нижнее белье.
и на каждом из нас есть пара
трусов, и в каждую пару нагадили.
Я бы предпочел быть с тобой, Аннитта,
или с какой другой прекрасной девой.
чем здесь, с Богоматерью, которая
медленно ставит на нас клеймо.
Однако сейчас она предпочитает
нам русских, этих сукиных детей.
У неё были все мы, а теперь она
на стороне этих сукиных детей,
сукиных детей...
Эти сукины дети стреляли мимо меня,
и чем медленнее я шёл, тем
решительнее они стреляли мимо.
Теперь мы у них в руках, и
они берегут свои боеприпасы.
И даже ты ещё не умер?
Эй, потомки, я перед
вами не отчитываюсь!
Потому что вы на 100% такие же
мудаки, как и мы, если не больше.
Представляю, как вы сплошь
покрыты задницами!
Но мне осталось сказать одну вещь:
оттого что я хочу умереть, салютуя Гитлеру,
эти сукины дети собираются
убить меня
с салютом Гитлеру или без него.
Выходит, что русские - убийцы.
Мои ребята будут очень рады увидеть меня
со знакомым жестом, может, он поможет им,
преодолеть ещё несколько
мгновений в ожидании чуда,
потому что мы - сердце фюрера и
без нас Адольф Гитлер не может жить!
Без нас он больной и мёртвый
и только сердце немецкого солдата
может излечить его, товарищи!
ЛЕЧИТЕ ГИТЛЕРА!
Господа, вот оно, чудо Сталинграда.
Будем надеяться, что это
случится и с нами.
Так как другого выхода нет.
БЕЛЬЁ У ОЗЕРА ШТАРНБЕРГ
Я могла бы догадаться.
О чём?
Что ты возьмешь с собой ребенка.
Что ещё? О чём я должна думать?
С Анниттой здесь два её телёнка,
а также двое её детей.
Да, но Аннитта живет здесь.
И я тоже. А ты где живешь, Габи?
Я тоже здесь живу. Куда ещё я могу
пойти со своим ребёнком, Габиляйн?
А ты думаешь, у меня
с Траудиляйн по-другому?
Я хотя бы не беру свою
Траудиляйн на вишнёвое дерево.
Тогда ты снова останешься одна
под яблоней, со своей Траудиляйн,
с глупым видом, потому что ты
всё ещё не знаешь, кто отец.
- Её отец пал под Сталинградом.
- Нет! Он только пропал без вести.
Ладно, может твой пропал без вести,
но отец моего ребёнка умер.
Я не настолько глупа, чтобы
думать о нём как о пропавшем,
чтоб в конце он и правда появился.
Вот, подержи моего ребенка,
это уже слишком.
У тебя, конечно, симпатичный ребенок,
но она совсем не похожа на мою Траудиляйн.
Траудиляйн, Траудиляйн. Ты обманщица!
Твой ребёнок даже не девочка, а котёнок.
Хорошо, ты сказала это, и все
знают, что я не хочу котёнка,
мой котёнок - Траудиляйн, и Траудиляйну
никогда не придётся идти на войну.
Я согласна. Знаешь, я просто грущу,
что ты выбрала Гюнтера в качестве отца
лишь потому, что он официально мертв.
Пропавший Херберт тоже мог бы быть отцом.
Ты должна быть счастлива,
что я выбрала Гюнтера, ведь
если он вернется, Херберт будет
принадлежать только тебе.
Только мне? Мужчина?
Я не хочу Херберта себе одной.
Разве не хорошо было, когда мы
не знали, кто и с кем что делает?
Почему бы тебе не взять ребёнка,
когда ты вновь пойдёшь в цветущий сад?
Он будет плакать в одиночестве
в своей тёмной комнате.
Всё лучше, чем война.
Безумный ребёнок будет вести эту
безумную войну всю свою жизнь.
Должен быть конец всему этому.
Ещё одна причина, почему я не
хочу, чтобы Херберт был отцом.
Он разве был нормален? Извращенец!
Может, слегка извращён, но этого
не скажешь, глядя на моего ребёнка.
Верни мне мою Габиляйн.
Вот твой кот.
Интересно, это его заслуга?
Или это было в его крови?
Был ли он таким немцем,
каким должен быть?
Нет, нет, без сомнения,
ты моя Габилейн.
Ведь я точно знаю, что я твоя мать,
а мужчины такие же спорные, как война.
Жизнь просто несправедлива,
и мы стоим посреди неё,
ведь ни у кого из нас нет мужа,
который мог бы сделать нам скамейку.
Хорошо бы отдохнуть под цветущими
деревьями на скамейке из белой берёзы.
Я была бы счастлива и с Гюнтером,
если бы он был жив.
Аннитта, ты думаешь, что Херберт отец?
Я хотя бы знаю, кто мой ребёнок,
это важнее, чем знать, кто его отец.
Как и бедные женщины в дрезденской
больнице, когда началась тревога,
больница была разрушена,
а все выходы заблокированы.
Женщины были в одной комнате,
а новорожденные - в другой,
и через 2-3 дня они сделали
экстренный выход.
Матери бросались к младенцам, хватали
по новорожденному и бежали
из горящего города.
Там были ужасные сцены, ведь
некоторые дети были уже мертвы.
Матери тянулись к любому ребёнку,
который был жив.
Моя сестра из Бреслау написала мне,
что Сельма давно не выходила на связь.
Она моя сводная сестра, у нее рак груди,
она в несчастливых отношениях с женатым
учителем с тремя собственными детьми,
и я не знаю, он ли отец её ребёнка.
Но она хотя бы знает, что
она мать. Вот я о чём.
Аннамирль идёт, с моим малышом.
Она злится.
Сын не согласен с Траудиляйн.
Мальчик не может быть всегда один,
тогда он всё время плачет.
Но, по правде говоря,
я не виновата.
Я возьму на себя ответственность
и понесу его тоже.
Я хотела бы только знать, как
его назвать: Гюнтер или Херберт?
Раз идёт война, имя ребенка -
Траудиляйн, отныне и навсегда.
Я больше не могу этого выносить.
Дети и война ни на что не похожи
и нет хороших новостей, а что случается
сегодня я не могу вспомнить завтра.
Так что мой мальчик - это моя маленькая
девочка, и если я завтра погибну...
Бомбардировщики! Американцы!
Давай отойдем от детей, чтоб
они сбросили свои бомбы на нас.
Надеюсь, американцы нас завоюют.
Снижайтесь!
Не плачь, малышка, открой глаза.
Такая война хуже всего.
Теперь у тебя два ребёнка, и они,
вероятно, от твоего родного отца.
Но пока я не знаю, правда ли
Херберт твой отец,
ты можешь не волноваться,
отец ли твоих детей твой отец.
Я тебе кое-что скажу,
люди, пославшие на нас эти аэропланы,
скорее разрушат весь мир,
чем оставят нас в покое
с нашими проблемами.
Если бы эти американцы были здесь,
то мы бы прикончили их,
всё, что нам нужно, -
это поцелуй и куст,
и завоевание было бы идеальным.
Да, ты бы так сделала,
и я бы тоже,
в лучшем случае -
одного спереди и одного сзади.
Тогда у нас было бы по 2 американца,
исчезнувших с театра военных действий.
Думаю, они будут удовлетворены
кофе и пирожным.
Всё равно, чёрные такие мирные.
Я попрошу их научить меня английскому.
Кажется, я только что видела
одного, кажется, он машет.
Я почти узнала его.
Он машет или...?
Ты машешь! Господи, благослови их,
куда бы они ни летели...
Бедные парни будут сбиты
нами, глупыми немцами.
Эй, это мы, о ком ты говоришь, но
ты права. Я не буду стрелять в них.
Да, мы машем и машем,
но никто не бросает шоколад.
Шоколад! Кто знает, как
сильно они обделались.
За ними так же кто-то сидит
с пистолетом, направленным в голову,
чтобы они делали то, что
им приказано. Как и мы.
Если бы я могла улететь с ними, то
утихомирила любого бомбометателя.
Самым разумным было бы
оставить вражеских солдат с нами.
А женщинам во вражеской стране можно
отдать наших голодных тощих мужчин.
Но мужчины всегда глупо
соревнуются друг с другом.
И мы должны восхищаться
этими тупицами?
- Не я!
- И не я, мама.
В этом нет ничего от восхищения,
это скорее презрение.
Ох! Я нашла сигарету.
Смотрите, там едет Луиза, Луизерль.
Вам хорошо здесь, на озере Штарнберг,
но вы должны увидеть Мюнхен.
От него камня на камне не осталось,
и друг на друге тоже ничего нет,
только трупы, сваленные в кучу.
Горы трупов.
Всё так, как мы
представляли и думали.
Тебе не нужно рассчитывать
на моего брата,
то, что он тайно пробрался в вермахт,
точно ни к чему не привело.
Я говорю вам, мы прокляты навеки.
Но это нам не поможет.
Нам надо жить дальше.
Для начала нам помогут сигареты.
Можно я останусь с тобой?
Это просто упало с неба.
Чудо, что ты ещё жива, цыганка.
Ты сестра Херберта?
Он тоже цыган?
Дай мне одну из твоих сигарет.
Херберт, я не верю, что он вернётся.
Моя единственная надежда...
Моя тоже...
Я с вами...
Смотрите, кто идёт - американец.
Наверное, они его сбили.
Вы говорите по-английски?
Хотите сигарету?
Должно быть, он потерял голос.
Надо немедленно раздеть его,
иначе наши его убьют.
Вот мой красный пуловер,
и юбка тоже есть.
Боже! Ты же мужчина.
У меня есть и шапочка для плавания.
Это был, наверное, самое умный закон,
придуманный нацистским режимом,
что женщины должны носить
купальные шапочки, потому что
когда союзники будут бомбить,
так гораздо безопаснее,
чем c открытыми волосами.
Давай осмотрим тебя. Вау,
да ты симпатичная женщина.
Это поможет тебе сделать это
через несколько дней, что скажете?
Мой муж капут, мой муж коммунист, понял?
Не неси эту чушь. Для женщины,
у него совсем другая проблема.
- Что? Разве ты не видишь?
- Нет, он выглядит как мы, женщины.
- Да, а ещё?
- Ничего.
Он - негритянка!
Не верю, что я это не заметила.
Мы скажем, что он беженка,
от этого потерял голос.
Итак, что мы будем делать сейчас?
Спрячем!
- У меня.
- Нет, у меня!
Чёрт!
Сюда идёт сосед с топором.
Я позабочусь об этом, я убью его!
Я потерял двух сыновей на войне!
С ума сошли? Мы лишь разоружим
его. Помогите мне!
Можешь висеть там,
пока не почернеешь.
Мы развяжем тебя,
когда война закончится.
Мы помогаем тебе только потому,
что ты не можешь помочь себе сам.
Ты не можешь просто так убить негра.
Вас всех расстреляют!
Пиф! Паф! Пиф! Паф!
У тебя дыра, дыра, дыра в башке.
Такой пиф-паф! Пиф-паф!
Он из тех, кто никогда не служил,
а теперь хочет кого-нибудь убить.
- Ты нас еще поблагодаришь.
- Он может не поблагодарить нас сейчас.
Может, он просто поумнеет.
Этого было бы достаточно.
Мне будет достаточно, чтоб он побрился,
и тогда я могла б видеть, как он выглядит.
Хочешь за него замуж?
Правда, можно забыть о каждом,
кто возвращается с фронта.
Я возьму тебя с твоей бородой.
- Правда? - Не будь дураком. Я говорю
это, раз мне нужно что-то пожрать.
- Пиф! Пиф! Пиф! - Паф! Паф! Паф!
- Пиф! Пиф! Пиф! - Паф! Паф! Паф!
Лечите Гитлера. Лечите Гитлера!
Надо говорить Хайль Гитлер, идиот!
Я достану тебя, и мне не нужен
Гитлер для этого.
Папа, мама, малышка, милая девочка.
Понимаешь, моя малышка, понимаешь?
Я ничего не имею против евреев, и
вижу, что твой народ - чёрный, я верю
что и это написано у тебя на лице.
Развяжи меня!
Хорошо, что у меня нет детей, мальчиков.
Поэтому я ничего не имею против тебя,
это единственная причина, запомни!
Но дай я кое-что скажу тебе,
ты должен дать этим женщинам,
этим богом забытым женщинам,
пару детей, чтоб мы могли различать их.
Если у кого-то есть немного твоего цвета.
Ведь эти женщины выглядят
одинаково уже много поколений,
и у них всегда одинаковые имена,
так что их не различить и властям.
Должен быть какой-то порядок, так ведь?
Ты, иди на своё поле и делай ту работу, что
твой народ делал вот уже много поколений,
и помни, что ты всегда должен
следовать законам властей,
и если ты думаешь, что умнее нас,
с нашими незаконнорожденными детьми
то ты дурак и останешься таким.
Если кто-то работает, как ты, и не
заботится ни о чём, просто платит налоги
и немного жалуется в пивной,
знаешь, что я думаю о таких людях?
Они просто ждут следующей войны. Они
работают только ради следующей войны.
Чушь! Раз я слышал, что ты,
возможно, сестра Херберта,
дай мне рассказать тебе историю,
она может быть тебе интересна,
и, возможно, после неё у тебя сложится
другое мнение о своём поле. Чего я не хочу.
Сейчас я расскажу историю о Херберте.
Я очевидец, поэтому слушайте внимательно:
вот он стоит, а внутри сидит
его тогдашняя подружка, Аннамирль,
у неё уже появилась дочь Аннитта,
но он не женился на ней,
потому что, по его словам,
времена были слишком мрачными,
он жалел, что ребенок уже был.
Мы часто вместе сидели в одной местной
пивной. Он всегда платил за меня.
И Гюнтер там был. Он всегда
говорил так благоразумно,
что его невозможно было понять,
а потом он всегда был пьян.
Но я продолжу. Херберт сказал
мне, что если когда-нибудь
узнают, что он за человек,
то всё будет кончено.
Он был матросом,
на Панамском канале и т.д.
Вот почему Трауди не хотела
его, ведь, по её словам,
когда он неожиданно
возвращался домой,
она всегда боялась, что
Херберт застанет ее с Гюнтером,
ведь тому всегда приходилось
служить Трауди, пока Херберт был в море.
Гюнтер делал это охотно, ведь ему
не нужно было нести ответственность.
Им было хорошо лежать вместе.
А когда Херберт вернулся,
Гюнтер упал с кровати,
ведь кровать была слишком мала,
чтобы в ней поместились все трое.
Пока те двое в пивной
праздновали его возвращение,
я подкрался к Трауди. Они тоже
были не против, да? И меня тоже,
но я всегда был неравнодушен
к Габи и держал её на привязи.
То, что Трауди трахалась с двумя,
сделало её, скажем так, однобокой.
Габи всегда приходила ко мне на ферму,
ведь там это было не так заметно,
но мне всегда приходилось её выгонять,
ведь с ней я не был хозяином своего дома.
Валяться с ней на сене было очень мило,
нам обоим это нравилось,
но когда Херберт был там, я был
невидимкой. Меня не беспокоили.
У Габи была большая задница,
а у Трауди контрабасные формы,
и мы не должны упоминать Аннамирль,
ведь у неё были недостатки,
и Аннитту, она даже привела
свою собственную дочь на поле.
У Аннамирль была бабушка
по имени Аннитта.
В свою очередь,
она мне очень нравилась.
Так происходило долго,
но я и сегодня не знаю,
отец ли я всех этих людей, или,
возможно, ни одного из них.
Мы говорили про Херберта.
Однажды он вернулся с фронта,
это было до последнего раза,
когда он пришёл домой с костылём.
То, что он нашел убежище в армии, -
это отдельная история.
Однажды он рассказал мне
обещанную историю,
за кружкой пива. Но не до конца,
это было слишком секретно.
Все женщины были там,
сидели вместе,
а Гюнтер крался в подлеске,
т.к. хотел заполучить одну из них,
но от пьянства он потерял
всякую ориентацию,
потому что он также мог
быть отцом их всех,
поскольку он также спал
со всеми из них, как и я.
У Херберта была с собой сумочка,
прекрасная, совершенно прекрасная.
Кожа была как пергамент,
светлая, цвета кожи.
На ней была нарисована прекрасная
роза. Он принёс её с фронта.
И Аннамирль сказала: "Ты не должен
давать мне сумочку. Я отдам её Трауди."
А Трауди сказала, что сумка красивая,
но было бы жаль, если бы она была у неё,
потому что она забывала так много
сумок в церкви, и всех их стащили.
Затем Габи поцеловала розу и сказала,
что та выглядит очень знакомой,
но что она хочет не одну только
сумочку, а вместе с ним, Хербертом.
"Дай мне сумочку, - сказала она ему, как
он мне, - когда вернёшься из России".
Он должен был знать,
что не вернётся,
поэтому он хотел отдать сумочку той,
кто будет думать о нём, когда его не станет.
Но потом все, кому он нравился,
отказались принимать его сумочку.
"Я тоже, - сказал я, - зачем мне, фермеру,
сумочка? Я всегда в поле или в пивной".
"Ах, - сказал он, - отдай её следующей
девушке, которая тебе улыбнётся".
Но я подумал: не могу же я подарить
своей будущей жене сумочку,
которую мне подарил Херберт.
Всё равно его все знают.
"Так он не будет вызывать сомнения.
Не у меня. Я не собираюсь
меняться, и по крайней мере
один ребенок у меня уже есть."
Ты права. Оставалась лишь 1 возможность,
и он предложил сумочку Аннитте.
И она взяла сумочку. Она
заплакала и прижала розу к сердцу.
И вот ещё что я скажу:
на сумочке были соски!
И никто из женщин не понял,
сколько их, а именно шесть.
6! А между ними была татуировка
в виде матросской розы.
ПОБЕГ ВО ВНУТРЕННИЙ ДВОР
...Пожалуйста, подождите...
"Вы будете воскрешены"
- Вы будете воскрешены.
- Пасха уже прошла.
Если бы они все вернулись...
Тогда бы наши пенсии уменьшились.
- Куда уж меньше, это невозможно!
- Это точно.
...Пожалуйста, подождите...
...Пожалуйста, подождите...
Они все воскреснут.
И только представь, если
все они восстанут разом.
Достаточно одного.
Так что они не зря это написали.
Напрасно написали,
даже умерли напрасно.
И мы живем впустую,
на свою маленькую пенсию.
Да, да.
Есть ли у вас сигарета?
Уходи! Русский.
Я не курю.
Говорите ли вы по-немецки?
Интересно, мы здесь в Сталинграде?
Я не могу найти дорогу домой.
Небось сумасшедший,
вряд ли он русский.
Нет, думаю, он не сумасшедший,
он просто несчастный дьявол.
Он носит ботинки вермахта.
Мы не менее несчастны.
Ваше пальто. И ваша шляпа.
Вы по ошибке взяли мое пальто.
- Вы говорите по-немецки?
- А что такого?
Кто говорит по-немецки в Сталинграде?
Я. Почему в Сталинграде?
Это Мюнхен. Вот ваши вещи.
Минуту. Я не выбрался из Сталинграда.
Значит, я всё ещё в Сталинграде.
Конечно, он немного похож на Мюнхен,
но я ни разу не замечал
это во время боёв.
Он не настолько разрушен,
как мы представляли себе.
Конечно. Нам в школе говорили, что
Мюнхен был очень сильно разрушен.
Мне надо сесть.
Никогда не видела такой формы.
Вы русский?
Вы больше ничего не говорите... Вот
ваше пальто, пожалуйста, снимите моё!
Это форма вермахта.
Прошло 40 лет с окончания войны,
а они всё говорят, что бедности нет.
Я хочу розу, она лежит на дорожке.
Не вижу никакой розы!
Вот там.
Это собачье дерьмо.
Нет, рядом с ним.
Я вижу только собачье дерьмо.
Ты вообще видел что-то другое,
кроме собачьего дерьма?
- Да.
- Что?
Тебя!
Ах. Сейчас он подарит ей розу.
Какую розу?
Которая рядом с собачьим дерьмом.
Думаю, она бы скорее пошла с этим
странным солдатом, чем с негром.
Каким негром?
Который рядом с дерьмом. Ах...
Где теперь солдат?
Он сидит прямо рядом с тобой.
Вы, наверное, ждёте съёмочную группу?
Я хотел бы знать, почему в Сталинграде
так много немецких гражданских лиц.
У вас есть что-нибудь поесть?
Нет, и нам надо идти.
Пошли скорее! Сталинград...
Сталинград спас мне жизнь.
Если бы русские не выкололи мне
глаза в Сталинграде, я бы погиб, как другие.
Но я успел на последний рейс.
Вы живёте здесь, в Сталинграде?
Хотя бы скажите, где течёт Волга.
Может, тогда я смогу сориентироваться.
Послушайте, здесь у нас река Изар,
и если вы хотите попасть в дурдом,
то вам нужно держаться правее.
Рядом с дерьмом -
Сталинградская психбольница.
Это психиатрическая клиника под
названием Хаар, а не Сталинград.
Должен же этот идиот
вспоминать Сталинград.
Должен ли этот идиот
вспоминать Сталинград?
Или вы тоже были в Сталинграде?
Я В СТАЛИНГРАДЕ!
Я тоже в Сталинграде, товарищ.
Кто раз бывал в Сталинграде,
больше не знает ничего другого.
Ну да, когда война закончится,
мы сможем поговорить об этом.
Когда война закончится?
Война кончилась 40 лет назад.
Война кончилась? И кто победил?
Ты слышала? Он был в Сталинграде,
вечно одни и те же вопросы.
И мы слепы, чтобы не видеть истину!
Но вы лжёте, все лжёте
день и ночь,
Мы не проиграли войну.
Война ещё не окончена.
Мы продолжаем бороться!
Прямо рядом с собачьим дерьмом!
Мы будем держаться!
В укрытие, в укрытие!
В укрытие, в укрытие!
Я могу помочь вам?
Спасибо. Спасибо.
Вы могли бы провести меня
через этот т.н. Мюнхен?
Я бы хотел на озеро Штарнберг.
Почему вы говорите "так
называемый"? Это и есть Мюнхен!
Это Сталинград! Мы, немцы, перестроили
Сталинград, чтоб он был как Мюнхен.
Я согласен с тем, что Сталинград
больше так не называется,
потому что мы выиграли войну!
Сталинград, наверное, сейчас называется
Гитлерхайм или Гитлердорф.
Или, может, Гитлерштадт?
Мы в Мюнхене!
Ок. Если Сталинград теперь зовётся
Мюнхен, то как называется Мюнхен?
Теперь Мюнхен называют Гитлердорф?
Или Гитлерванг, Гитлерхут, Гитлинг?
Если вы когда-нибудь были в
Мюнхене, то вы должны его узнать.
Может, мы уступили русским, и они
переименовали Сталинград в Гитлерград?
Или они выбрали Гитлербург, или
Гитлерхаузен или просто Гитлерау?
И немцам, и русским так понятно.
Я лично выбрал бы Гитлерхалле.
Где нацисты в Фельдхеррнхалле?
Неужели все такие хорошие нацисты, что
уже не нужны знаки национал-социализма?
Русские, конечно, не могли стать просто
немцами, мюнхенцами или католиками?
Остались ли коцци?
Мы называли коммунистов "коцци", т.к.
это означает "рвота" и рифмуется с "наци".
Но также и потому,
что от них тошнило.
Да, что мне теперь думать? Всё кажется
идеальным, только не знаю почему.
Так много машин, прямо
как фюрер обещал нам.
Кроме того, что люди здесь грустнее,
чем в реальном Мюнхене.
Может, люди в этом русском Мюнхене
ещё не нашли, чему радоваться?
Думаю, тот, кто однажды попал под
каблук коцци, уже не сможет легко смеяться,
понимаю, понимаю.
У нас здесь больше нет ни коцци,
ни наци. Разве вы не видите?
Что ж, а кто у вас здесь есть?
У нас есть только деньги;
слишком много или недостаточно.
Но это звучит скучно.
Скучно? Это несправедливо!
Как вы думаете, насколько
скучна несправедливость?
Только представьте,
как скучно в концлагере?
Смертельно скучно.
Но я этого не говорил.
Что вы сказали?
- Ничего, ничего.
- Можете мне верить.
Вот подземка.
- Подземка?
- Подземный поезд.
Он идёт от Мариенплац
прямо до Штарнберга.
Что? От Мариенплац до Штарнберга?
Не от вокзала до Штарнберга?
Так и есть.
А здесь Мюнхенская ратуша,
как видите, готическая, а не русская.
Любая ратуша может быть готической,
настоящей готической ратуше 700 лет.
Но ратуше в Мюнхене всего 100 лет.
Так значит, ратуша здесь, в Сталинграде,
может быть построена пару лет
или пару дней назад. Готические ратуши
всегда стары настолько, насколько хотят.
Так стары, как были построены.
Это церковь св. Петера, Старый Петер,
как мы, мюнхенцы, называем его.
Ах, вы из Мюнхена?
Вы прилетели сюда?
Я пришёл сюда пешком.
- Мы в Мюнхене!
- Да, но что это за Мюнхен?
Это ваш Мюнхен.
Это Мюнхен со Старым Петером.
Нет, нет, это не так просто.
Вы можете называть
нового Петера Старым.
Если они целиком перестроили
Мюнхен здесь в Сталинграде,
значит, мы стёрли Сталинград
с лица земли,
тогда понятно, что мы
построили Старого Петера.
Это логично. Нет! Более того,
это само собой разумеется.
Со всеми часами и их фигурами?
Конечно.
Если они построили весь
Мюнхен здесь, в Сталинграде,
то как он называется по-русски?
Весь, целый Мюнхен?
Я не знаю, но должен
знать, я был в лагере
вместе с кучей русских.
Их всех убили.
Ага! Теперь у нас есть доказательство
того, что мы не в Мюнхене.
Не хватает трамвайных путей.
Они забыли про трамваи.
Вот. В настоящем Мюнхене
я всегда ездил на трамвае,
на 21м до Раммерсдорфа.
Что вы можете сказать на это?
Ничего. Вы не видите,
что привлекаете внимание?
Да, а что? Солдат-победитель
должен привлекать внимание.
Это то, что называется триумфом.
А теперь поехали на озеро Штарнберг.
Интересно, поставят ли они озеро
Штарнберг в 30 км от Сталинграда,
если они так прекрасно отстроили
Новый Мюнхен...
Простите.
Вы говорите по-русски?
Нет, а разве должна?
Ну, я хотел узнать, как этот
новый Мюнхен называется по-русски.
Новый Мюнхен? Это вы верно. Для
пожилых это совсем Новый Мюнхен.
Почему вы не вызовите такси?
Я не прошу, я не прошу.
Нет, вы просите!
К тому же, я без денег.
Закройте глаза, снимите каску
и держите её перед собой.
Подайте слепому солдату,
потерявшему зрение в Сталинграде.
За допущенную несправедливость?
Для героя на вражеской территории?
Гюнтер, что с тобой?
Почему ты ничего не говоришь?
Он был предан на Сталинградской
битве. Небольшое пожертвование?
Что я должен думать о том,
что ты так дурачишься?
Дурачусь? Что ты имеешь в виду?
Я в Мюнхене и у меня ни гроша.
Ну, а что ты ожидал
найти в Мюнхене?
Костыли из теста для кренделей
и белые сосиски в форме свастики.
Не надо так глупо шутить!
Я не шучу. Ты не выносишь
глупых шуток, потому что жив,
но я мёртв и это единственная
глупая шутка.
Отлично, тогда объясни подробнее.
Ладно, я жив? Где?
В Мюнхене, и только что кто-то
что-то у тебя украл.
В каком Мюнхене?
Есть только один Мюнхен.
Только один Мюнхен? Как досадно,
как несправедливо, как скучно.
Но где-то же должны быть русские?
В концлагере их было так много.
- Убиты.
- Столько миллионов?
- Убиты.
- А другие миллионы?
- Убиты.
- Все убиты?
- Да, все эти миллионы были убиты.
А я жив. Мне так стыдно.
Тебе не нужно стыдиться,
ты должен открыть глаза.
Хорошо, тогда мы можем
поехать на озеро Штарнберг?
У нас хватает денег.
Если бы вы не носили
свою дурацкую форму,
мы не платили бы за проезд
и ехали без билета.
И нас бы ждал штраф.
Откройте глаза, вы должны
слепо верить в себя,
тогда вы перестанете быть слепы
и начнёте видеть своими глазами.
Соберите все ваши силы.
Ещё! Ещё!
И ещё.
Теперь достаточно.
Что вы видите?
Вижу девушку, которая всё
машет, а потом уходит.
Вы сможете расслабиться в поезде.
Вы излечились.
Вы сами это сделали.
Он снова рыбачит?
Думаю, мне придется это расследовать.
Уверен, на крючке ничего нет.
Я должен это выяснить.
Хорошо, тогда я пойду
и намотаю леску.
Только по моему приказу!
Товарищ, не обольщайся, если рыба
меньше 35 см, то и клевать нечему.
Она должна быть длиннее
40 см. Тогда да.
Тогда рыба будет его, Траудиляйна.
Хех, как часто тебе повторять,
что это я отдаю приказы.
Герр Хех хочет отдавать приказы,
как когда
его дочь украла чулки в магазине.
Как часто мне приходится повторять,
что преступление давно раскрыто.
Что ты имешь в виду, раскрыто?
Похищенные чулки, понимаешь?
Дочь инспектора вынуждена воровать,
потому что он пропивает всю зарплату.
Этот полицейский инспектор Хех.
Герр комиссар Хех, выполняйте свой долг,
поднимайте удочку, а я подготовлю мерку.
Я подам жалобу нашему начальству,
потому что в мои обязанности не входит
вытаскивать рыбу из озера,
особенно когда вы, герр Хех,
просто стоите и измеряете объекты.
Измерение всех найденных объектов
предназначено только для офицеров
низшего звена, таких как я!
Герр Хех, прежде чем возбуждаться
и совершать такой поступок,
я бы сначала застегнул ширинку
на своей форменных брюках.
И как прошла война, товарищ?
С такими, как вы оба,
мы бы проиграли войну.
Это хорошо. И правда хорошо.
Хех, тяните улов.
- И что мы будем делать?
- Измерим его.
Он может оставить собаку,
она длиннее 40 см.
Да, шпица он может оставить.
Но если бы это был сенбернар,
то он должен был бы быть 95 см,
если бы рыболов хотел оставить его.
Ты что, пытаешься меня поучать?
Товарищ, вы будете есть собаку?
Или мы должны поймать вам форель?
Или сигов?
Я сам это сделаю.
Вот как это делали в России.
Поэтому они смогли выжить.
Нет, так делали во Франции.
И какая у них была чудесная жизнь.
Надеюсь, он поймает форель.
- Зачем именно форель?
- Потому что она должна быть
длиннее 35 см.
Я закрою глаза для старого
фронтового товарища.
И я.
Это я закрою глаза.
Тогда я закрою глаза, если
он поймает сига меньше 40 см.
Я тоже закрою глаза,
если он поймает сига.
А в полиции командир всегда
закрывает на это глаза.
Да, ты бы охотно закрыл
глаза на свою дочь!
Это было бы невозможно, ведь я не
являюсь собственным командиром.
Я могу заткнуть тебе уши, идиот.
Давай! Но я дам тебе в ответ
пощёчину, через 3 секунды.
Помогите мне.
Небольшая формальность. Дайте мне
вашу рыбу, посмотреть, что за...
КОНЦЛАГЕРЬ В АНДЕХСЕ
Где твой хозяин?
Он должен заплатить за это.
Он не хочет всплывать. Он
отказывается выполнять свой долг.
О да, мой Траудиляйн,
ты всё ещё спишь на пирсе?
Надеюсь, он не обгорел на солнце?
Мой мальчик завтра женится.
Солнечный ожог.
Знаете, он завтра женится,
и с таким лицом...
Боже мой! Херберт!
Где ты был все эти годы?
Тебя забыли на войне?
Нет, не может быть, иначе ты был бы
намного старше. Таким же, как я.
Гюнтер!
Фронтенбольд!
О Боже! Он назвал моего
мальчика Гюнтером.
Гюнтер был отцом моего мальчика.
Знаете, эта свадьба - плохая идея.
Минутку! Почему никто из них
не всплывает на поверхность?
Траудиляйн, выныривай, давай.
Уверена, он так же сильно
против брака, как и я.
Кто сегодня захочет работать в поле?
Старина, ты оставил меня одного в
Сталинграде, чтоб вести милую жизнь дома.
Но ты был прав,
и сейчас я тоже здесь.
Чего хочет этот идиот?
Товарищ с восточного фронта -
не идиот!
Идиот с восточного фронта
выполнил свой долг,
не забывай об этом!
В отличие от тебя.
Говорю тебе, мой Траудиляйн откосит.
Он не пойдёт на свою свадьбу.
Он просто уйдёт с неё.
Я бы тоже не вышла за Гюнтера.
Он был нужен только для постели.
Вон там он выбирается на берег.
Гюнтер постоянно выкарабкивается.
Рыба поворачивается,
птицы кружатся...
Сладкий запах мая со
смертельно холодной высоты,
Я считаю себя гостем, жёстким
и нахожу это завидным.
Мадам тоже здесь. Она снесла
прекрасное яйцо в моём гнезде,
и завтра состоится её свадьба.
Кто теперь будет готовить для меня?
Св. отец, я и впредь буду вашим тренером,
поток трофеев не прекратится.
Хорошо! О, давай превознесём
нашу великую победу
в подвале для Лёвенброя.
После стольких лет постоянных 2х мест
я был обречён на корону и в этот раз.
Но, святой отец, хотя корона,
возможно, предназначалась вам,
с вами, несомненно, и сила убедиться,
что его последние сантиметры увяли.
Это я, я кричал
"Ублюдок! Ублюдок!"
Потом у него порвался нерв в спине, и
он не смог поднять последние сантиметры.
Его триумф был сорван, и вы, св.отец,
во имя божие, подняли камень выше всех.
Не выделяй себя!
Это моя заслуга!
Тебе бы только смотреть на
ноги, юбки, бёдра и их кружение...
Ты засунул свой нос
во все эти безделушки.
Отец, что мне было делать со
всей этой плотью на моём теле?
Я не могу постоянно пьянить
свою похотливую плоть.
Я не могу выбухать всю
похоть из своего пуза.
Плоть - это не планета на
своей собственной орбите.
Плоть висит на моей плоти.
- Точно сказано!
Плоть есть плоть, а моя тем более.
Преклони колени, сын мой, сейчас
ты примешь таинство исповеди.
Начинай!
- Что я должен сказать?
Ты уже знаешь все мои грехи.
Я совершил их вместе с тобой.
Я сожалею открыто,
так как ты знаешь меня.
Траудиляйн.
Ты снова исповедуешься.
Со всеми этими исповедями
у тебя нет времени грешить.
Предоставьте нам об этом беспокоиться.
Я рада, что Траудиляйн вырывается
из ваших дьявольских когтей.
Должен же быть где-то бог.
Я рад расстаться с вашим
плохо воспитанным сыном,
он слишком много готовил,
хотел, чтоб я растолстел.
Многие позиции были слишком
утомительны для меня.
Теперь Гюнтер снова хочет уйти...
Дай я тебя обниму.
Мама, ты знаешь этого человека?
Да, конечно, я знаю его вполне.
Он мог быть твоим отцом,
но он друг твоего отца.
Я впервые успокоилась,
когда ты, мой милый, стал всё
больше походить на Гюнтера.
Да, хорошо. Я понимаю.
Я тоже понимаю.
Но, Трауди, ты ли это?
Ты заметно постарела.
40 лет тебя тоже бы состарили.
Разве нет?
Нет, вообще ты не так уж стар.
Где же ты был всё это время?
Тебе не должно быть дела до того,
где он был, важнее, чтобы не ушёл.
Он может готовить?
А ты, должно быть, Гюнтер.
Ты целовал флаг со свастикой.
Мамочка, пожалуйста, помоги! Убери
от меня этого бандита с войны!
Не говори так, Херберт честно
сражался на своей собственной битве.
Да, в Сталинграде. Он был там как
минимум 5 лет. Ты помнишь Сталинград?
Должен же быть кто-то, кто
всё ещё интересуется нами?
Помню!
Русские уже были там.
Мы отступали.
Мы сбежали из концлагеря.
Мы шли бок о бок
и были голодны.
Так голодны!
Светило солнце, а берёзы
казались бесконечно длинными.
У нас было только одно желание.
Мы хотели быть такими же
маленькими, как наши вши.
Но мы были гораздо
меньше, чем вши.
Каким-то образом мы были мeлкими
частицами мыльных пузырей.
Когда один мыльный пузырь лопался,
мы становились частицей следующего.
Ты что, не помнишь, дурачок?
Ты непрерывно держал свой
пистолет у моей шеи.
И повторял "Я выстрелю, я выстрелю!"
"Жми на курок", сказал я, "жми на
курок!" Но потом ты всё же уснул.
Но я не убивал тебя.
Тебя не убили русские?
Нет, это я тебя убил!
Ты не был в СС и к тому же
был заключенным.
Это я убил тебя.
Я забил тебя камнем.
И бросил твою кровавую голову
в кусты. Не помнишь?
Мы упали. Мы шли через
поле, засеянное репой.
Каждый из нас нёс мотыгу
через плечо.
Я мечтал стать вождём чернокожих.
А ты мечтал переплыть
Волгу в ботинке.
Это были наши воздушные замки,
за которые мы цеплялись.
А ты добрался до Сталинграда?
Ты принял участие в битве?
Разумеется!
У нас не было другого выбора.
Мы, заключенные, сражались в этой
битве добровольно, в своих фантазиях,
а остальные немцы - принудительно,
они мучительно погибали в реальности.
А мы ничего не чувствовали. Мы
были святыми, а немцы - дьяволами.
Они никогда не простят нам этого.
Я убил тебя!
И я убил тебя из-за немецкой формы.
Эта форма вермахта спасла мне жизнь.
Мы сняли её с мёртвого солдата.
Мы были двумя заключёнными
концлагеря с немецкой формой.
Ты встал на колени и поцеловал
форму, а я ударил тебя по шее,
и ты отрубился.
Я накинул куртку на грудь.
А ты, наверное, помнишь
мою грудь, Гюнтер?
Я надел куртку на грудь, и ты,
наверно, помнишь её, Гюнтер?
Нет, он не помнит,
он был слишком маленький.
Но я помню твою грудь. Покажи!
Тогда я скажу, правда ли ты Херберт.
Не стоит показывать свою грудь
здесь, в моем приходе.
Если появится другой шанс, вы
можете дать волю своим желаниям.
Старина Траудиляйн,
ты был хорошим церковным поваром,
и я благодарю тебя!
И тебя, дорогой товарищ, который
стойко защищал меня до этого дня,
так что неверие почти разъело твой
мозг, оставайся непоколебимым!
Неважно, на незнакомом берегу
Волги или дома в своей постели.
Чти Бога огнём и мечом
или корнем и веткой.
Чем бы ты ни занимался, я в любое
время возьму тебя своим поваром.
Ну, если не придётся расстаться с
формой, я сделаю всё, что угодно,
потому что я уже делал всё.
Мой милый Траудиляйн, ты знаешь,
что я всегда обожал тебя, а теперь,
когда ты женишься, я тебя теряю.
В моей церкви больше нет бога.
Что мне делать с этим распятием?
Ты так страстно лежал со мной,
и я даже наслаждался тобой сидя,
мой сидящий бог!
То, что ты - мой истинный бог, стало
ясным для меня только в момент утраты.
Когда моя потеря свершится, небеса
наполнятся твоей божественностью.
О, ты утешал меня, пока я тратил свои
дни на эту самую глупую из всех религий.
Разве Церковь терпела бы меня так долго,
если бы не была настолько прогнившей?
Я целую тебя, бог мой. Ох...
Сюда идёт твоя мать.
Траудиляйн, не пора ли идти домой?
Твоя невеста бесится, ведь ты так
много времени уделяешь пастору.
Хорошо, тогда и мне тоже, как и
моему отвратительному Папе,
придётся довольствоваться поцелуями земли.
Прощай, моя монументальная гора вожделения.
А теперь подтяни ноги, чтобы
вся община не знала, что
он целовал и твои ноги,
будто твоих губ недостаточно
для удовлетворения?
Мой шкаф, мой дом и моё убежище,
как часто ты принимал меня,
как часто ты защищал меня
от враждебности Господа.
Я благодарю тебя. Прости мне все
слёзы, которые я плакал в тебе.
Прости меня за мои плохие мысли,
которые, возможно, обеспокоили тебя.
Мой бывший возлюбленный, когда
твоё тело и двери окутали меня,
я даже опорожнил в тебя свои кишки.
Ведь мой бог двигал взад и вперёд
своим мечом, и я боялся его.
Прости мой страх, и что я должен
идти сейчас к Ангелу-вестнику.
Но он не защищал меня так, как ты.
Ангел-вестник, прости этот грех.
Увидь защиту наивысшей ценностью.
Этот чудесный шкаф оберегал меня всю
ночь, окутывая разноцветными дверцами,
чтобы я мог спать,
и через тебя, Ангел-вестник,
ты вернул мне мужество.
Я хочу быть не просто жертвой любви
Господа, но и самому спускать штаны.
Ну же! Невеста ждет, а ты цепляешься
за этого лживого бога.
Но сначала я должен заняться тортами.
Все они делают со мной одно и то же.
Если бы я был с вами на войне,
я бы, наверное, знал, как помочь себе.
Тогда женитьба тоже была бы
лишь желанием моей матери.
Можно взять плоть собаки и съесть,
что отвратительно, но объяснимо,
но быть с женщиной и вкушать её
плоть, разве это не бесчеловечно?
Ну всё, хватит, глупцы.
Если ты Херберт, то вспомни
свою собственную дочь,
от которой у тебя было двое детей.
Один умер. Там было что-то с головой.
Да-да, тогда такие вещи
были возможны, ведь
считалось, что наступает конец света,
но сегодня, когда всё в порядке,
нельзя делать такие вещи.
Это было замечательное время, что
напомнило мне о розе на твоей груди.
Покажешь мне её снова
однажды ночью?
Габи тоже мертва,
но ты вряд ли заметишь,
потому что её дочь Габиляйн
в точности как её мать.
Ты не понимаешь меня?
Ах, Анита.
Мама спрашивает, если...
Аннитта?
Нет, это не Аннитта, это Анита.
И то был не Сталинград,
то был Штарнберг.
Концлагерь в Штарнберге,
специальная секция Андехс.
Андехс. Это был единственный
концлагерь поблизости.
Прекрати эту ерунду и пойди
надень что-нибудь приличное!
Ты кажешься мне пьяным,
всегда одно и то же.
Вечные вещи лучше оставить
мне, Трауди!
Мне лучше позаботиться о тортах для
свадьбы, иначе их не останется.
Сколько их у тебя?
По одному на каждого гостя.
Я буду счастлив, когда ты
уедешь, Траудиляйн.
Такой хороший повар, как ты,
подобен пытке. Проваливай!
Я наконец-то хочу похудеть.
Товарищ, почему ты такой ожесточённый?
Я сниму с тебя каску
и заменю её тортом.
Я вас не вижу, но вы меня видите.
Как будто вернулись эти годы, когда я
видел всех, но никто не узнавал меня.
Ты не можешь быть Хербертом,
ты сошел с ума.
Хмм, отличный парень!
Мой любимый народ, моё население,
я так рад, что не был ослеплён,
потому что это вы были слепы.
Мне не нравится твой тон.
Так можно говорить только в моей профессии.
Ты идиот, а я послан богом.
Ты, адский урод,
не разбираешься в людях,
у тебя есть сострадание
только к взбитым сливкам,
но я должен признать,
что именно такие, как ты,
спасли мне жизнь много лет назад.
После того, как Гюнтер оставил
меня, я работал один
в спец.секции Андехс
концлагеря Штарнберг.
Я часто сбегал,
но всегда возвращался, потому что
иначе негде было ночевать.
Пока все остальные обезьяны
набивали себе цену,
я безуспешно искал
настоящее жаркое.
Не знаю, были ли это другие
заключённые или кто-то еще,
но кто-то любил таскать через дорожку
жареного гуся и жареного карпа.
Как только я протянул руку,
чтоб взять их, они исчезли.
Так в те голодные времена я
научился переступать через еду,
которая лежала на моем пути.
Мне надоело, что меня дразнят.
Временами меж аппетитными телами
животных лежала порция дерьма.
Не знаю, человеческое ли дерьмо
или всего лишь собачье.
Раз я привык проходить мимо вещей
на пути, смог пройти и мимо дерьма.
Появился пастор из ордена
пенистинцев и отчитал меня:
"Если ты избегаешь всего хорошего,
то ты должен заставить себя
сделать немного плохого".
Я спросил его, что он имел в виду:
"Друг мой, ты можешь быть узником
концлагеря, но на самом деле
ты недостаточно страдаешь".
Я ответил: "Плохо или недостаточно
плохо - для меня нет разницы,
ведь они сняли розу с моей груди
и то, что я пережил с тех пор,
кажется мне дерьмом".
"Ох", - сказал он
и обнял меня за плечи.
"В наш атомный век возможно всё,
поэтому мы должны удовлетворяться
самыми простыми и естественными
стандартами", - сказал он и ушел.
Я знал, что Андехс относился к ордену
пенистининцев, но этого пенистинца
я никогда раньше не видел в Андехсе.
Может, потому что он служил всемогущему?
Где он был закрыт для узников концлагеря.
Но однажды, когда я был усталым
и голодным как собака,
я поскользнулся на тропинке
и упал в кучу дерьма.
Я случайно попробовал кусочек,
и он оказался таким вкусным,
так что я съел его весь.
Затем снова появился священник-
пенистинец и дал мне кусок булки.
"Этим ты сможешь вытереть рот", -
сказал он.
"Я уже вытер им свой зад".
Мне было противно.
"Друг мой, зачем кривиться? Ты съел
только что то, чем я испражнился".
Тогда мне все стало ясно.
Он милостиво улыбнулся,
и я поцеловал его сандалии.
Но я никогда бы не смог
поцеловать его пенис.
"Раз ты либо еврей, либо цыган,
не подходи слишком близко.
Я не знаю, сможешь ли ты
подняться от моих ног,
только милосердное небо
знает ответ".
Он запрыгнул обратно в свое убежище,
готовый порадовать
ещё одного несчастного
заключённого, который шел сюда.
Не знаю, был ли он таким же
недоедающим, как я,
чтобы наслаждаться дерьмом
пенистинца как манной.
В любом случае, я, который смог
оказаться тут с тортом на голове,
считаю доброжелательность этого
священнослужителя свинством.
Но распространилась весть,
что его экскременты съедобны,
и он был канонизирован.
Теперь лижите меня свободно!
Анита, давай, лижи с ними. Лижи!
Анита сидит на коленях у Господа,
а гей-Господь не представляет
угрозы для маленьких девочек.
Бог мне свидетель!
Святой отец, разве история узника
концлагеря не тронула тебя?
Я служу своему Господу.
Как я могу восхищаться,
если даже сам Господь молчит.
Но это несправедливо.
Несправедливо? Что это значит?
Церковь привыкла к этому.
Она - хозяйка всех злых дел.
Никто ещё не совершал худшего.
Все прочие пытаются быть такими
же, но с меньшими недостатками.
Мы остаёмся величайшим позором для
бога, и я признаю это через смирение.
Ты понимаешь программу?
Тот, кто понимает её, должен быть
более жестоким, чем Церковь,
а Церковь никогда не допустит этого.
Ты испачкал себя взбитыми сливками.
Дай я тебя почищу!
Да пошла ты!
Что ты делаешь с моими щедрыми дарами?
Мама хочет знать...
Ах, дочка...
Херберт, если ты правда хочешь
знать, это Анита, дочь Аннамирль,
которую ты зачал с Анниттой,
и это было более 40 лет назад.
Посмотри на Траудиляйна, ему столько
же, сколько твоей Аннамирль,
и потому они завтра женятся,
что ты отец Аннамирль,
а не отец Траудиляйна,
потому что мой Траудиляйн
не похож на тебя, но он -
вылитый Гюнтер. Понимаешь?
РОЗА ИЗ НОВОГО ОРЛЕАНА
Взгляни на этого выпендрёжника!
Мамина старая купальная
шапочка мне не подходит,
но я хотела её надеть, ведь
это же и её день свадьбы.
Наш пропавший Херберт так поздно
вернулся домой с войны. Мой отец.
Я не сразу нашла свою
старую кепку, жёлтую.
Ты уже, наверное, не помнишь,
но на ней была слеза.
Вы все такие странные. Правда?
Раз мой отец не вмешивается,
ничего уже не работает,
даже старые купальные шапочки
не могут покоиться с миром.
Смотри! На невесту!
Дочь моего отца до сих пор хранит
зелёную купальную шапочку бабушки.
Интересно, интересно, она всего
лишь твоя сводная сестра.
Я чуть не сказала "сводная обезьяна".
И пусть! Видишь, наша семья сохранила
купальную шапочку Аннитты для Аниты.
У нас ничего не теряется.
Я тебя умоляю! Мне теперь нужно верить,
что мой Траудиляйн - сын этого Херберта?
Тогда эта свадьба точно
не состоялась бы сейчас.
Инцест невозможен в наши дни.
Ты одела отца в красивую чистую одежду,
полу-форменную, полу-гражданскую.
Ах да, они из довоенных запасов.
Что ты имеешь в виду?
Что мы не смогли найти брюки,
подходящие к пиджаку.
Ха-ха, я вроде бы могу помочь с этим.
Посмотри на моего Траудиляйна.
На нём брюки Херберта.
Херберт однажды забыл их у меня.
Должно быть, это было
целую вечность назад.
Побольше бы таких кратких вечностей.
Это чистое совпадение,
что Гюнтер - отец моего Траудиляйна.
Херберт тоже мог бы быть его отцом.
Того, что Траудиляйн похож на Гюнтера,
хватает, чтоб исключить вариант Херберта.
Или нет?
Ах, разве мой отец не красавец?
Жаль, что дети этого ещё не понимают.
Насколько пастор близок с Анитой.
Да, Габи, если ты не можешь
вспомнить, кто отец твоих детей,
то ты должна хотя бы знать,
что происходит с остальными.
Пастор - отец этой Аниты.
Ну и ну! Вот что происходит,
когда мужчины уходят на войну.
Тогда священники могут пошалить.
Не подавись!
Когда я смотрю на всех вас,
детей и детей детей,
то должен признать, что не вижу
ни одного похожего лица.
Теперь у меня огромная ферма,
и слишком поздно её пропивать.
И я не пошел на войну, чтоб
моё имущество не портилось.
Не верю своим глазам!
Это же Херберт, да?!
Совсем не изменился.
Приведите меня к Господу.
Мой последний час настал!
Не думай об этом. Никто
не умрёт в ближайшее время.
Есть несколько странных историй о Херберте.
Всё, что я услышал о нём вчера
в доме пастора, достойно презрения.
Тех, кто рассказывает такое,
надо отправлять в тюрьму.
Такой фанатик, прям как сам Гитлер.
А когда я переспросил поточнее,
всё прозвучало совсем иначе.
Он выдумал все свои
истории о концлагерях.
Тот, кто выдумывает подобное,
заслуживает стать на голову короче.
Да, некоторые представляют
себе самые странные вещи.
Они заслуживают того, чтобы
стать на несколько голов короче.
Думаю, вы правы.
Поэтому я предпочитаю молчать.
Он мог бы нарисовать себе
усы Гитлера.
Вы бы так не сделали, если бы
действительно были в концлагере.
Согласен.
Тот, кто носит такие усы,
знает о них гораздо больше,
чем тот, кто утверждает,
что был в концлагере.
Может, из-за голода и жестокости он
не понимал происходящего. Того,
что он должен знать, если правда
пережил такое дурное обращение.
Вы это сказали, но никто не может
вынести истину, ибо она истинна.
Кончайте! Мама хочет что-то сказать.
Сегодня всё, что волновало нас
последние сорок лет,
пришло к такому тревожному
концу с моей свадьбой.
Я хотела бы вспомнить
свою покойную мать.
Разве она не жаждала
этого дня больше, чем я?
Но, несомненно, по другой причине,
чем мой брак с Траудиляйном.
В частности, из-за возвращения отца,
до которого она не дожила.
Моя мама Аннитта умерла на руках
моей бабушки Аннамирль,
в честь которой меня назвали.
Когда их нашли несколько
дней спустя, обе были мертвы.
Даже моя сестра-близнец лежала
мёртвая рядом с ними.
Я бы тоже легла с их останками,
если бы у меня было время,
но за пару дней до этого
я пробралась на наш чердак,
чтобы почитать книгу, которую
нашла в этой странной сумке.
Я говорю с вами, несмотря на
застенчивость, по одной причине.
То, о чём я прочитала в этой книге,
никогда не должно было произойти.
Простите меня за то, что я
не могу назвать ужасные вещи.
О, мой Траудиляйн, я никогда
не смогу рассказать даже тебе.
Все уже знают, не нужно делать
из этого большой секрет.
Таких, кто пишет подобные книги,
нужно сажать в тюрьму.
Слишком мало писателей сидят взаперти.
Бог в cвоей кротости не всегда прав.
Вам не нужно ни в чём оправдывать бога.
У меня больше причин жаловаться, ведь
Господь ни черта не думает о моих полях.
Жаль, что ты не моя дочь.
Почему?
Потому что ты моя дочь!
Нет-нет. Бог - мой отец.
Мне это сказал ангел.
Она не твоя дочь!
Она не твоя дочь!
Ты опять за старое, пытаешься
соблазнить свою дочь?
У нее уже есть двое детей от тебя.
Трауди, ты сходишь с ума.
Мама рассказывала мне, что отец
пропал в 1943 году. Без вести.
И мы ничего не слышали об обратном
от службы розыска Красного Креста.
Меня тошнит от пива,
налей мне полный рот.
Тогда хотя бы скажи нам
название книги.
- "Истребление."
- Истребление!?
Это имеет какое-то отношение к Нации?
Нет, речь идёт о том, что
бог истребляет свой народ.
Он истребил евреев с помощью христиан.
Так, как истребляет цветы с помощью травы,
а также певчих птиц силами других птиц,
и теперь у нас летают лишь безголосые.
Так же, как он истребил поэтов, и теперь
мы слышим только болтовню гиков.
Я давно это знаю, но моя Церковь
не позволяет мне говорить об этом,
ибо всех, кого Господь любит в своей Церкви,
он планирует уничтожить вместе с нею.
Стремление к величию - это то, что
любят называть здравым смыслом.
Но всё великое не всегда от здравого
смысла, оно только ради бога.
Как при Гитлере в Третьем Рейхе.
Теперь они все напились
и говорят о политике.
Ты молодец. Когда они собираются
сменить тему?
Мне плохо. Приведите сюда Херберта!
Знаешь, Герберт, то, что я могу
смотреть на тебя своими
старыми выпученными глазами, -
это слишком много для моего сердца.
- Мне кажется, я скоро умру.
- Ну, Трауди, давно пора.
Я так часто думал о тебе, с твоими массивными
бёдрами, что ты чуть не убила меня.
Теперь сядь и веди себя прилично.
Но мне всегда очень нравилось
быть непристойной.
Мама, мне за тебя стыдно.
Тебе не нужно стыдиться из-за меня.
Посмотри на себя и устыдись
своего ужасного загара!
Ты выглядишь как задница индейца.
О боже, эта женщина преследует
меня даже за порогом брака.
Аннамирль, мы эмигрируем!
Куда, жених мой?
Прекратите этот бред!
Я хотел бы больше узнать о книге.
"Истребление", или как там...
Знаешь, Герберт, что мне в тебе
больше всего понравилось?
Что ты всегда казался иностранцем.
С этими волосами на груди.
А роза между волосами на твоей груди
выглядит как на сумочке Аннамирль.
Скажи что-нибудь!
Иди, Херберт, возьми с собой моих детей!
Они тоже хотят что-то от своего деда.
Можно называть тебя папа?
Тогда бери их... папа!
Если этот репатриант принимает
незаконнорожденных детей
Габиляйн, то он может позаботиться
и о наших двоих детях,
ведь они теперь наконец-то законные.
Он мой отец, поэтому он
также дедушка наших детей.
Что он должен делать весь день?
Кроме как присматривать за внуками.
Ведь война наконец-то
закончилась и для него.
Он получит выплату в размере
сорокалетней военной пенсии.
Ты очень умная девушка, да?
Но, похоже, купальные шапочки
окончательно утвердились в моей семье.
Ты тоже носишь её, хотя
ты мне даже не родственница.
Ты ведь и мой тоже дедушка,
если моя мать - твоя дочь.
Правильно, Аннитта, если мы
начнём с самого начала,
то в следующем году наш ребёнок
будет всего на год младше, чем этот.
Нет, на два.
Ну, ладно.
Спросите меня, что написано
в книге "Истребление".
Мне все равно, что написано
в этой книге,
там не может быть так много.
Но если там говорится,
что немцы напали на русских,
и что они убили 50 миллионов человек,
из них несколько миллионов евреев,
и что они сделали из них удобрение,
то ЭТО должно вас заинтересовать.
В те времена удобрения
были не особено хороши.
Сегодняшняя продукция намного лучше.
Но дело не в этом. Дело в том, что
нечто такое разрешено писать в книге.
О боже, тот, кто пишет такие
вещи, должен сидеть в тюрьме.
Вы это сказали.
Гитлер не позволил бы писать такие вещи.
Это снова сказали вы.
Никто не осмелился бы открыть рот
или даже написать что-то в книге,
что мы, немцы, не лучше всех...
Это правда.
Что вы имели в виду под удобрением?
Это тоже написано в книге "Истребление",
что немцы сжигали евреев, и что
мы развеяли их прах над полями,
немецкими полями, заметьте.
Мне всё равно, что разбрасывать
по своим полям.
Я имею в виду, что удобрения
сегодня настолько дороги,
и не сопоставимы с моими доходами,
что это даже не вызывает вопросов.
Но тогда это было иначе,
вы практически бесплатно получили
искусственный навоз. - Евреи!
Что, евреи?
Евреи как искусственное удобрение.
Это было написано в книге.
Но нельзя писать такие вещи!
Не было ли там русских?
Да, конечно, половина.
Ну вот, понятно!
Но в нем должно было быть больше
русских, коммунистов и не так много евреев.
Это спорный вопрос.
Но я не уделяю достаточно
внимания свадьбе
ведь вы продолжаете говорить
о книге, которую я даже не знаю.
Долгих лет счастливой паре!
Мне нужно заглянуть в сумочку
Аннамирль, можно?
Хорошо, вот 5 марок, потому что
я всё ещё верю, что ты моя дочь.
Ты больше похожа на меня,
а не на Херберта.
Но я ничего не могу поделать, если
эта старая дрянь... прости, твоя мать,
постоянно твердит, что
этот цыган - твой отец.
Этот полу-еврей!!
Покажи мне эту кожаную сумку!
Внутри нет книги, но
на ней нарисована роза.
Я думаю, пастор сошел с ума
и роза из Нового Орлеана.
Херберт однажды сам сказал мне.
Всё очень просто.
Они вырезали эту розу из его груди,
и маленькая сумочка была готова.
Мне не нужна книга.
Любой может это понять, если у него
есть хоть капля здравого смысла.
За тебя, дочка!
И за тебя, Траудиляйн,
ты теперь мужчина!
Называй себя просто Трауди,
это звучит более мужественно.
Жаль, что я не могу
быть твоим отцом. Ха!
Трауди была совсем особенной,
она была почти как мужчина.
Если бы ты был моим сыном,
то унаследовал бы мою ферму,
что для тебя прискорбно.
Но твоей матери повезло, а этому
бродяге повезло больше всех.
Он уезжает со своей внучкой,
чтоб сделать несколько правнуков.
Но он не боится таких эксцессов,
ведь он был в концлагере,
а там нет места для
такой частной вражды.
Маленькая сумочка, маленькая сумочка.
Я собираюсь положить туда еще 5 марок,
...потому что это правда.
Мне всегда особенно
нравились эти камни.
Когда я был ребенком, я играл
здесь с твоей прабабушкой.
Её тоже звали Аннитта.
Но давай забудем об этом, сегодня
такой же день, как и любой другой.
Tолько автобана тогда ещё не было.
- Но мне нравится на него смотреть.
Cмотри, когда мы с твоей прабабушкой
выросли, мы делали это здесь.
Но тогда не было так
много роз, как сейчас.
А этот розовый куст появился после
того, как мы зачали твою бабушку.
Да, я знаю, я думала,
ты будешь смешнее.
Я не такой уж и смешной.
Я всегда считал, что
другие смешнее меня.
Кончай смотреть на автобан,
вон на том камне два человека
прыгают вверх и вниз, они
хотят увидеть розовый куст.
Просто чтобы взглянуть на
этот розовый куст - их единицы,
а ты просто отворачиваешься.
Тебе интересно узнать,
где мы зачали Траудиляйна?
Твоего отчима?
Тебе, наверное, смешно. Ну, как
ты думаешь, где его розовый куст?
Трауди раздвинула ноги так широко,
что ты и представить себе не можешь.
Я пошел с ней к этому камню,
потому что только там
я мог удержать её, если
бы прижал её к камню.
Смотри, за камнем кто-то
тоже задирает ноги.
Так что давай оставим
эти розы на другой раз.
Место, где мы зачали Габиляйн,
тоже отмечено большим кустом роз.
Её мать, Габи, всегда любила поговорить.
Я удивлён, как после зачатия Габиляйн
здесь вообще мог расти розовый куст.
Розы предпочитают более тихие места.
Что такого интересного в этих машинах?
Да так, покажи мне,
где ты зачал мою мать.
Разве там не растет чертополох?
Нет, что ты думаешь?
Смотри, красные розы!
Но рядом кто-то так громко стонет,
что мы не можем здесь оставаться.
Давай пойдем на автобан,
думаю, там будет веселее.
Тогда мы сможем гадать, в какой
машине 1 человек, а в какой - 2.
Да, и я знаю ещё один камень,
где до сих пор нет ни одной розы.
Тогда сходи туда, когда будешь один
и у тебя будет больше времени.
Я всегда хожу на автобан одна
и надеюсь, что кто-нибудь меня узнает.
Но если кто-то узнает тебя,
ты сразу же убежишь?
Да, я думаю да.
Смотри, это мой любимый камень.
Я думаю об этом уже 40 лет,
но никогда не знал,
какую девушку я возьму здесь,
но теперь я загадал одну.
В самом деле?
Да, она стоит прямо рядом со мной.
Я её знаю? О, ты имеешь
в виду меня, ты смешной.
Тогда поцелуй меня, просто так.
Я не хочу ни детей,
ни глупый розовый куст.
Я должна сейчас поцеловать тебя?
Нет, но прекратим говорить о детях.
Дети - это лишь побочный продукт
любви, а я не знал любви 40 лет.
Эти годы были словно смерть.
О, смотрите, кто идет.
Что? Ты собираешься умчаться
с первым встречным с автобана?
Да.
Ты его знаешь?
Да.
- Это твой друг?
- Да!
Не понимаю, что ты говоришь.
А я не понимаю, что ты говоришь.
Я ничего не говорю.
Я даю слово розам.
Ах, эти шипастые штуки.
Я могу всё время повторять,
как я люблю тебя.
Это может быть, я выгляжу
точно как моя бабушка.
Мама всегда так говорила.
Но та уже много лет мертва.
Ты должен это понять!
Я не могу копировать бабушку.
Я не понимаю тебя. Ты
слишком старый и слишком белый.
Белый?
Розы, розы.
О, вот еще один розовый куст.
Я бывал здесь раньше?
И дай мне сказать кое-что.
Все снова поверят Гитлеру,
если он у нас появится.
В этом вся суть.
Я не верю никому, у кого
на уме лишь одна мысль.
А именно, что он верит только в себя,
даже если готов уничтожить весь мир.
Но он был слеп.
И раз он был слеп, он воспринимал
собственное безумие как истину,
имея лишь слепую веру в себя.
Он верил, что сможет снова видеть.
Но никто не в состоянии
излечить собственную слепоту,
потому что бог не помогает тем,
кто не может помочь себе сам,
потому что на самом деле
он никому не помогает.
Я оставлю свою ферму Аннамирль,
потому что она моя маленькая девочка,
даже если она не моя дочь,
я отдам её ей.
Я вижу, как устроена эта жизнь,
мне не нужен Гитлер.
Только слепому нужен Гитлер.
Хайль! Лечите Гитлера, засранцы,
лечите себя!
Где этот чертов лагерник?
Чтобы я мог осушить с ним литр пива.
О! Да пошёл он к чёрту!
Теперь я совершенно пьян.
Он возвращается домой с войны
и говорит, что был в концлагере.
Вероятно, последние 40 лет он
был слепым пьяницей в Андехсе.
Но я не знаю, потому что никогда
не был на другом берегу озера.
Я не свидетель короны.
Но я-то знаю правду.
Серьёзно.
 

////////////////////////////