Сапоги всмятку (1977 год). Фразы и цитаты из фильма

«Сапоги всмятку» — советский цветной телевизионный художественный фильм, снятый в 1977 году режиссёром Михаилом Ильенко на киностудии им. А. Довженко. Экранизация рассказов и пьесы «Лебединая песня» А. П. Чехова, переделанной им из рассказа «Калхас» (1886). Премьера фильма состоялась 31 октября 1978 года.

Все фразы и цитаты

 САПОГИ ВСМЯТКУ
(кричит: Так его! Бей! Громи!)
(смеется)
Но что меня радует и бодрит,
Никитка,
так это то, что меня молодежь
любит.
Гимназистики, реалистики - мелюзга -
первые критики и ценители.
Иной с воробья ростом,
посмотришь - под стол пешком
ходит,
а на морденку глянешь - совсем
Добролюбов.
Как они вчера кричали:
"Блистанова!"
-Презентуй мне сегодня
20 талеров. В Елец надо съездить.
Там дядька помер. После него,
может быть, осталось чего-нибудь.
Коли не дашь, придется пешедралом
махать.
-Но ведь ты же не отдашь, Никит.
-Не отдам, Васечка, где ж мне
взять? Уж ты так, по дружбе.
-Постой, может быть, мне самому
не хватит.
Нужно будет покупки делать
да заказать кое-что.
Давай считать. Пойдем.
Тебе двадцать,
сестре - двадцать пять.
Бедная женщина, уже три года
просит прислать что-нибудь.
Обязательно пошлю. Такая милая,
добрая.
Пару себе новую сошью рублей
в тридцать.
Табаку фунта 3-4, выкуплю фрак.
-В баню сходи, с мылом помойся.
-Мыло, мочалка, баня - рубль.
Соды, кислоты, касторки раза
на три,
бумаги, конвертов, персидского
порошку.
Житья нет от краснокожих!
Что еще?
-Все, Васечка, все, все.
-Батюшки, сапоги! Разве это
сапоги?
Это же подлость какая-то,
а не сапоги.
Зима на носу. Как зимой
без сапог?
У меня, пожалуй, не хватит.
Плюнул бы ты на своего дядьку,
Никит. -Не могу.
Единственный родич - и вдруг
наплевать.
После него осталось чего-нибудь,
наверное.
-Ну и что? Пеньковая трубка
и тетушкин портрет?
Ей-богу, наплюй.
-Откуда в тебе, Васенька...
эгоистицизм такой? Не понимаю.
Да будь у меня деньги, нешто бы я
пожалел?
Сто, триста, тысячу - бери,
сколько хочешь.
У меня после родителей 10 тысяч
осталось - все актерам роздал.
-Ладно, ладно, возьми свои 20.
-Мерси.
Положить некуда, карманы порваны.
Только ты, Васечка, не говори
нашим, что я уехал.
Наш подлец бунт поднимет,
ежели узнает,
что я уехал не спросившись.
Троеглаз меня заменит.
Пусть думают, что я в запое.
-Ну, отлично.
-Проводил бы меня, Васечка,
на вокзал.
Неровен час, по дороге зайду в
трактир и все свои талеры ухну.
Знаешь мою слабость. Проводи,
голубчик, а?
-Черт побери, мне что-то пить
захотелось. Пойдем выпьем пивка.
-Васечка, я что-то не хочу пивка.
-Почему?
-Не хочу и все.
-Брось ты, одну бутылочку!
-Васечка...
-Тепленького, тепленького.
Чайку выпьем, в конце концов.
-Не хочу, Васечка.
(Стук колес и гудок паровоза)
-Ты же, карапуз, не долго езди.
Сдери с мертвого дядьки
малую толику и назад.
-Человек, не нужно пива!
Дай бутылку Нюи! -Слушаюсь.
-Выпьем с тобой на прощанье
красненького - и поезжай себе.
Хорошо! Хорошо, черт побери!
Хороша жизнь!
Только есть в ней одна заноза,
одна болячка.
-Антрепренер?
-Антрепренер.
Заметь, Никитка, только тогда
будет артист
крепко стоять на ногах, когда...
Человек!
Не нужно Нюи! Принеси...
Открой шампанского. -Слушаюсь.
-Так вот.
Да...
Только тогда актер будет
крепко стоять на ногах,
когда он в своем деле будет
держаться коллективных начал.
-На паях?
-Да, на паях.
Впрочем, шампанское у них
паршивое.
Выпьем ликеру.
-Васечка... -Человек!
-Шампанское не открывай,
подашь ликера. -Слушаюсь.
(Звенит звонок)
-Вася, второй звонок!
-Ну и что? С ночным поездом
уедешь. -Ну!..
-А сейчас я тебе выскажу все.
-Вася...
-Антрепренер видит в артисте
вещь, мясо для пушек.
Он кулак.
Тебе не понять артиста.
Вот взять хотя бы тебя.
Ты человек без таланта,
но ты тоже полезный человек,
и тебя тоже надо ценить.
За что я тебя люблю?
За твою душу, истинно
артистическое сердце.
Тебя, Никитка, еще ждет твоя
роль.
Такая роль!
-Васечка...
-Да подожди! Не перебивай меня!
Я тебе завтра пару заказываю.
Человек! Уснул он, что ли?
Ликера не неси, подай коньяк.
-Слушаюсь.
Мне бы только на первый раз
тысячу рублей -
летний театр снять.
-Прошу вас, господа-с, коньяк-с.
-Голубчик, унеси эту дрянь.
Принеси нам водочки
с закусочкой. -Слушаюсь.
-Не плачь, Никитка, уже третий
звонок был.
-Семен! Коридорный! Коридорный!
Семен!
Семен! Коридорный!
Коридорный! Семен!
-Чего тебе?
-Семен, в чем дело?
Я человек болезненный,
ревматический.
Мне доктора приказали ноги
в тепле держать.
Мне сейчас нужно идти настраивать
рояль генеральше Шевелицыной.
Где мои сапоги? Почему
не найдешь мне их?
Что ты делаешь? Ноги озябли!
-Сапоги там стоят.
Вон сапоги! Не видишь?
-Дурак этакий!
Где сапоги?
-И впрямь нету! А где же им,
проклятым, быть?
Я же чистил их вечером и поставил
у двери.
-Где же они?
-Я опаздываю!
Я опаздываю к генеральше
Шевелицыной настраивать рояль!
-Выпимши я вчера был.
Должно быть, в другой номер
по ошибке поставил.
-Перестань ты крутить!
-Так и есть, Афанасий Егорыч!
Сапог-то много!
-У меня ноги мокрые!
-Черт их спьяну разберет, чьи
какие, когда сам себя не помнишь.
К барыне, должно быть, поставил.
-К какой барыне?
-Рядом живет.
Видишь, свинья, что ты наделал!
Из-за тебя барыню беспокоить!
Будить честную женщину!
Скотина ты свинская!
-Артистка она.
-Свинская скотина ты!
Свинья свинская!..
-Артистка она...
(Стучит в дверь)
(Звучат гаммы)
-Кто там?
-Это я-с.
Извините за беспокойство,
сударыня,
но я человек болезненный,
ревматический.
Мне доктора приказали ноги
в тепле держать.
Мне сейчас нужно идти настраивать
рояль к генеральше Шевелицыной.
Не могу же я к ней босиком идти!
-Да что вам угодно? Какой рояль?
-Не рояль... в отношении сапог!
Невежда Семен почистил мои сапоги
и по ошибке,
будучи в состоянии опьянения,
поставил в ваш номер мои сапоги.
Будьте, сударыня, столь
достолюбезны, дайте мне сапоги!
Спаси...
Здрасте!
Семен!
-Господи!
Что там еще?
-Семен! Семен! Семен!
-Что у тебя еще?
-Семен, это не мои сапоги!
Мои сапоги с красными ушками
и без латок,
а это какие-то порванные
и без ушек!
-Это сапоги Василия Алексаныча.
-Какого еще Василия Саныча?
-Актера. Значит, он вместо своих
твои надел.
Значит, я ей в номер две пары
поставил - твои и его.
Тьфу! Комиссия!
-Так пойди и перемени!
-Где это я "пойди перемени"?
Где я его буду искать?
Он час назад как ушел.
-Где он живет-то?
-Кто его знает.
Он появляется здесь раз в два
месяца,
переночует и до следующего раза.
-Анафема, что ты наделал!?
Мне к генеральше Шевелицыной
пора. Анафема ты! Скотина ты!
У меня ноги замерзли!
Меня доктор... К Шевелицыной...
-Эти сапоги переменить недолго.
Вот надень.
Надень пока какие есть, походи
до вечера,
а вечером иди в театр и спроси
там актера этого блистательного.
Не хочешь в театр, тогда иди, жди
до следующего раза, когда придет.
-Два левых сапога! Почему?
-Какие Бог послал, такие и носит.
По бедности, понимаешь,
по бедности.
Где актеру взять?
Я говорю ему: "Василий Алексаныч,
сапоги-то у вас срамота одна!"
А он говорит: "Умолкни
и бледней!
Я в этих сапогах всех графов
и князьев сыграл.
-Свинская скотина! Мне надо
к Шевелицыной идти.
В двух левых сапогах!
-Чудной народ.
-Дырка.
-Одно слово, артист.
-Вот ты бы походил в двух левых
сапогах!
-Эх, был бы я губернатором...
-Дурак!
-Я собрал бы всех этих артистов
в кучу да и в острог бы их.
-Люди!
(голос: Внимание, господа,
начало!
На выход, на выход.)
(скрежет)
(слышны голоса)
(голос: Купи!
Сам купил в Туле по случаю за 8,
а тебе отдаю за 6.
Великолепный бой!)
Я бы не продавал, но вчера
на сапоги потратил.
Тоже ведь без сапог нельзя.
-Постой, не заряжен ведь.
-Простите, сударь,
за беспокойство,
но поверьте, я человек
болезненный, ревматический.
Мне доктора приказали ноги
в тепле держать.
-Да вам, собственно говоря,
что угодно?
-Видите ли-с, того-с...
В эту ночь вы изволили быть
в меблированных комнатах купца
Бехтеева, в 64-м номере.
-Чего врать-то? В 64-м моя жена
живет.
-Очень приятно-с.
Ну да, ваша супруга мне и выдали
ихние сапоги.
Хватился своих сапог -
кричу коридорного.
Он говорит: "Я по ошибке сапоги
ваши в соседний номер поставил".
Он в состоянии опьянения поставил
в 64 номер мои сапоги и ваши.
А вы, уходя от ихней супруги,
надели мои.
-Да вы что, сплетничать сюда
пришли, что ль?
-Что вы, храни меня Бог!
Вы меня ведь не поняли.
Я ведь насчет чего? Насчет сапог.
Вы ведь изволили ночевать
в 64-м номере.
-Когда?
-Эту ночь-с.
-А вы меня там видели?
-Нет, я не видел, но мне ваши
сапоги
ихняя супруга выбросила вместо
моих.
-Какое же вы имеете право
утверждать подобные вещи?
Не говоря уже о себе,
вы оскорбляете женщину,
да еще в присутствии ее мужа!
Послушай, дружище...
Послушай.
Эти сапоги...
(голос за занавесом: Что вы
делаете? Прекратите!
Как вам не стыдно?
(выстрелы, крики)
Остановитесь! Что вы делаете!
Прекратите!
Как вам не стыдно? Прекратите!)
(крики зрителей: Браво!)
(выстрел)
(крики: Браво!)
(крики, шум)
(выстрел)
Браво! Браво!
-Давай заходи!
А вы говорите, святая святых
искусств.
Вот извольте, извольте.
Перед самым спектаклем за кулисы
врывается какой-то сумасшедший
и в такой день он смеет мне
бросать в лицо
грязные обвинения и сапоги!
А ты изволь выходить на сцену
играть, возбуждать умы!
-Конечно, вы правы.
Как журналист, человек пишущий,
должен вам сказать,
что в Париже за такую штуку
кое-кому ох так влетело бы!
Василий Алексаныч, миленький, не
судите так строго нашу провинцию.
-Да что в Париже? Взять хотя бы
в нашей столице!
Извините, не ожидал.
Глядеть стыдно!
Я вообще не пью, но если хотите
знать,
в такой день мне даже положено
выпить,
это вам любой антрепренерщик
скажет.
К тому же нашему брату актеру
в театре скидка, почти полцены.
Не хочешь - так выпьешь.
-Я ведь по делу.
Разве только одну.
За ваш юбилей, многоуважаемый
Василий Александрович.
За ваш трудный, радостный,
порой даже невидимый глазу...
-Давай.
-А вы ведь в Александринке
начинали, да?
-Начинал. А жалко, я его
не догнал.
Убил бы. Побей меня Бог, убил бы.
То-то было бы в газетах:
актер Блистанов убивает
городского сумасшедшего,
отправляется по этапу.
Еще до Александринки, молодой
человек, я вам могу рассказать.
Снаружи хорош театр, не спорю,
но что касается самих артистов...
Извините.
Может быть, они и хорошие люди,
гении,
но, с моей точки зрения, они
для искусства просто убийцы.
Будь моя власть, я бы их
из Петербурга выслал.
Кто у них там сейчас главный?
-Потехин.
-Потехин? Какой же это
антрепренер?
Ни фигуры, ни видной наружности,
ни голоса.
Об этом, конечно, писать не надо,
мелкая мы личность.
Директор или антрепренер, который
настоящий, должен иметь вид,
солидность, внушительность,
чтобы вся труппа чувствовала.
На-ка, завяжи.
Труппу надо держать в ежовых,
во как. Во!
А вы как думали?
Нам, актерам, особливо которому
молодому, нельзя воли давать.
У покойного Саввы Трифоныча,
бывало, за кулисами тише воды,
молчок, не то что как сегодня.
Как вспомнишь, аж сердце колет.
-Ой, кошмар!..
-Может, еще по одной выпьем, а?
-Да я, право, по заданию
редактора Бориса Гаврилыча.
-Оно, пожалуй, к ночи глядя
не совсем того пить...
Но нашему брату скидка,
грех не выпить.
Да и день у меня сегодня такой.
-У каждого свой взгляд,
я понимаю, но согласитесь,
например, что Гореева в последних
работах...
-Раздули! Вы же, газетчики,
и раздули.
Что такое ее игра?
(пародирует: Порцию фисташкового
мороженого, лимонадной водицы.)
Да когда она играет, у хорошего,
понимающего зрителя
на усах и бороде изморозь
садится!
Нет, брат, так нельзя, это
не игра, это не искусство!
Это значит - резать, губить
искусство.
Погибло искусство, вот так
во всех газетах аршинными
буквами: "пропало!"
Ну, потяни-ка.
-Послушай, ты уж... вы очень
строго-с.
-Я иначе не могу.
Я классик и требую, чтобы святое
искусство было искусством.
Я старик.
В наше время, брат, Гамлета
любой актер играл.
Помню, Смоленский -
классик-парикмахер -
взялся по болезни актера герцога
Ришелье играть.
Мы серьезно на искусство глядели,
не то что нынешние.
Ты вот что напиши. Вот!
-Стыдитесь!
-Сейчас иду, не опоздаем.
Ты вот что, не уходи, я сейчас.
-Хорошо.
-О ужас! О великий ужас!
Не посрами, коль есть в тебе
природа:
Не дай постели датских королей
Стать ложем блуда
и кровосмешенья.
Но, как бы это дело ни повел ты,
Себя не запятнай,
Не замышляй на мать свою.
С нее довольно неба и терний,
Что в груди у ней живут,
Язвя и жаля.
текст!
(шепотом: А теперь прощай.)
-А теперь прощай.
Текст!
-Уже светляк...
-Уже светляк предвозвещает утро
И гасит свой ненужный огонек.
Прощай!
И помни обо мне!
-Отец, не уходи!
-Кретин, мерзавец!
-Папаша!
-И помни обо мне!
-Текст! -Гамлет!
-Текст! -Сопляк.
-Текст!
-Правую руку вверх!
Правую руку вверх!
"Господь земли и неба!
-Господь земли и неба.
-Правую вверх!
(суфлер: Что еще...)
-Кто еще?
(Суфлер: Это текст "что еще".)
-Что еще?
-Не вызвать ли и ад?
-Не вызвать ли и ад?
-У вас горячие слова,
но лицо лед, лед.
-Не вызвать ли...
-Нет, тише, тише.
Не вы тише, это текст:
"тише, тише, моя душа".
-Ха-ха!
Моя душа!
-Нет.
-Нет.
-Нет?
-Это не ваша роль.
-Текст!
-Вы молокосос для этой роли!
-Текст!
-Не страдайте, нервы...
-О, не страдайте, нервы!
-Держите перст возвышенно
и прямо.
Поглядели бы в этой роли
на Эрнесто Росси.
-Не помнить о тебе?
-Все испортил своей мещанской
манерой!
Если б у Гамлета было
такое глупое лицо,
Шекспиру незачем было бы писать
эту трагедию. -Чего он?..
-Я читал Тэна, Лессинга...
мало ли чего я читал?
Молодость провел среди
художников.
Сам литераторствовал.
Многое понимаю.
Есть у меня, брат, этот... нюх,
чутье, сердце есть.
-А что драма наша, как ты
говоришь, пала, так это верно.
Сильно пала.
-Да, конечно.
Ты пойми, нынешний драматург
или артист -
как бы тебе понятней
выразиться? -
желают быть жизненными,
реальными,
т.е. на сцене ты видишь то,
что видишь в жизни.
Но разве нам это нужно? Нам нужна
экспрессия, эффект!
Жизнь, она тебе уже и так
надоела.
-Здрасте.
Кланялась вам, дяденька, мамаша
и велела передать это письмо.
-Проходи, душенька.
Сейчас, душенька, пойдем.
Извини, я оставлю тебя
на секундочку.
(голос актера: Ну, давай,
голубчик!)
(крик мальчика)
(голос мальчика: Ой! Больно!
Больно, ой! Больно, дяденька!
(плачет)
-Спасибо.
-Заходи.
-Что это сейчас было?
-Одна моя знакомая, вдова,
добрейшей души женщина,
просила в письме посечь
мальчишку,
двойку из греческого получил.
-А чем его порете?
-Ремнем, самое лучшее.
Так вот, о чем я говорил?
Сцена на меня действует
воспитывающе.
Откровенно говоря, кого
не трогает искусство?
Кого оно не облагораживает?
Кому, как не искусству мы обязаны
присутствием в нас
высоких чувств, каких не знают
дикари,
не знали наши предки!
У меня вот слезы на глазах.
Я не стыжусь их, это хорошие
слезы.
Да процветают гуманность
и искусство!
Дай Бог, чтоб наши дети так же
умели чувствовать,
как мы чувствуем.
(стучит)
(голоса за дверью)
(крик)
-Если бы не горькая нужда, послал
бы... Полтинник принес? -Принес.
Мальчишка, дилетант, убить
не может по-человечески! Хам!
-Пойдем.
-Проходи, мальчик.
(лай собаки)
(крик петуха)
(пение вдалеке)
(кашляет)
(стучит)
(голос: Быть или не быть?
-Быть или не быть?
(голос со сцены: Кем?)
-Быть или не быть?!
-Видал?
Быть или не быть, в конце концов.
Быть
или не быть -
таков вопрос.
Что благородней -
духом покоряться
Пращам и стрелам яростной судьбы
Иль, ополчась на море смут,
Сразить их противоборством?
Умереть, уснуть, и только.
И сказать, что сном кончаешь...
-Что? Что за люди?
-Тоску и тысячу природных мук,
наследье плоти.
Умереть, уснуть!
И видеть сны,
быть может? Вот в чем трудность!
-Продолжайте.
-Не твое дело! Не твое дело!
Не твое дело!
Твое дело быть суфлером!
Суфлером! Суфлером!
Так трусами нас делает раздумье,
И так решимости природный цвет
Хиреет под налетом мысли бледным.
И начинанья, взнесшиеся мощно,
Сворачивают в сторону свой ход.
Теряют имя действия.
-Офелия! О нимфа!
(крики в зале, свист)
(крики: Долой! Долой!
Безобразие!)
-Господа!
Я предлагаю выпить этот тост
за нашего юбиляра!
(Блистанов: Ну зачем, господа?)
-За Василиска Африканыча
Блистанова! Ура!
-Ура-а!
(крики: Ура!)
Ура нашему дорогому юбиляру!
Ура!
(Блистанов: Какая прелесть!)
Господа, прекрасно!
-Уважаемый товарищ!
Сегодня исполнилось ровно 35 лет
с того момента, когда ты вступил
на тернистую стезю искусства.
Да, ты удивленно, с некоторым
страхом
оглядываешься на пройденный тобою
путь.
Я вижу, как чело твое покрывается
морщинами.
Да, то был страшный путь.
-Но я не побоюсь сказать,
что даже самый посредственный
актер,
скромно подвизающийся где-то
в глуши,
приносит человечеству гораздо
больше пользы,
чем Струве, строящий мосты,
или Яблочков, выдумывающий
электрическое освещение!
Ведь не будь на земле искусства,
мир превратился бы в пустыню.
Мир погибает от материализма!
И на обязанности людей искусства
лежит "жечь сердца" служителей
золотого тельца!
(крики "браво", аплодисменты)
Браво! Браво! Браво!
Браво юбиляру!
Очарованье!
-Поздравляю!)=
(говорят все вместе)
Ура, господа! Ура!
Господа!
(юбиляр: Господа, я счастлив!)
-Борщов!
Говори, братец, говори.
-Тише!
-Да я, Вася, я ведь тебя люблю.
И всякий тебя любит и знает.
Вот даже из газеты сегодня...
Честное мое слово, Вася, накажи
меня Господь,
у тебя есть талант.
Всякий тебе скажет, что есть.
И ты далеко бы, брат, пошел.
Далеко пошел бы, если бы не вот
эта штука.
И если бы не твой сволочной
характер.
Ну что ты вечно лезешь во всякую
драку и ссору?
И суешься со своей честностью
куда даже и не нужно?
Ты извини меня, Вася,
я откровенно.
-Ну, ну, ну.
-Ей-богу, такой у тебя сволочной
характер,
что ни один черт с тобой, Вася,
не уживется.
В общем, душа моя, у тебя есть
талант.
(аплодисменты)
-Только, Вася, ты не налегай
на портвейн.
После водки этот сиволдай -
смерть.
(крики: За Блистанова, господа!
За Василия!)
-Ура!
-Молодец! Борщов молодец!
-Блистанову браво!
-Дорогие, милые друзья мои.
Позвольте мне в сей радостный
день
высказать все, что скопилось
здесь, в груди моей,
под сводами моего душевного
здания.
Перед вами старец, убеленный
сединами,
одной ногой стоящий в могиле.
Я плачу.
Но что такое слезы человеческие?
Попалась мне тут в руки
одна паршивая пьеска
из современных.
Всего-то в ней хорошего -
один монолог,
да и тот женский.
Актриса там, не помню уже сейчас,
что она говорит,
но только когда схватила ее
жизнь,
да голодать заставила,
да улыбаться, когда слезы
на глазах...
"Груба жизнь, попала я
в водоворот.
Жила весело, как ребенок,
мечтала о славе, любила.
А что теперь?
Завтра утром в Нижний ехать
в третьем классе.
А в Нижнем пьяные купцы будут
приставать за кулисами.
Как я устала!
Отдохнуть бы мне сейчас,
отдохнуть.
Я актриса.
Теперь я уже настоящая актриса.
Я играю с наслажденьем,
с восторгом,
я пьянею на сцене.
Только там я себя чувствую
прекрасно.
Без нее жить не могу.
Груба жизнь.
И только когда я думаю о своем
призвании,
я не боюсь жизни
и смеюсь над смертью".
-Браво! Браво!
-Перед вами, друзья мои,
актеришка Блистанов.
Тот самый, который заставлял
дрожать стены 36-ти театров.
Тот самый, который выражал образы
Отелло,
Велизария, Франца Моора.
36-ти городам известно имя мое.
-Душа моя, Василий Африканыч,
поздравляю тебя, голубчик.
Замучился я.
Ну, дай тебе Бог, понимаешь...
Я ведь тебя уже 15 лет знаю,
когда ты у Милославского служил.
Замучился я совсем.
Публика билеты обратно требует.
Скандал.
А где Никитка?
Здесь его нет? Ну, потом, потом.
Продолжай, Вася.
-Ежели, господа, кому-нибудь
мои слова не понравились,
тот пусть выходит.
Но я привык правду резать.
И никакого черта не боюсь.
И никто не посмеет мне запретить
говорить.
Да, что хочу, то и говорю.
Я свободен.
-Ну и говори.
-Вообще я желаю вам сказать,
что за последние годы
сценическое искусство пало.
А почему? Потому что оно попало
в руки...
попало в руки гнусных кулаков,
погрязших в копейках.
-Постой, совсем не то.
Искусство действительно пало,
а почему?
Потому что изменились взгляды.
Теперь принято требовать на сцене
жизненность.
Мамочка моя, для сцены не нужна
жизненность.
Пропади она, жизненность.
Ее увидишь везде: и в трактире,
и дома, и на базаре.
Для сцены подавай экспрессию.
-Нужно, чтобы жуликов
да проходимцев поменьше было.
-Вот видишь, какой ты.
Всегда ты норовишь мне колкость
сказать.
И зачем эти намеки, полуслова?
Говорил бы прямо в глаза.
Впрочем, мне некогда.
Я ведь на минуту забежал.
Я Никитку ищу, мне с Никиткой
поговорить надо.
Стыдитесь!
-Это подло с вашей стороны.
Почему вы меня не поддержали?
Я хотел этого собаку вдрызг
разбить.
(капает вода)
-Ой.
Матушки мои, а я ведь уснул.
Вот так фунт!
Когда же это я успел уснуть?
Когда же это я уснул?
Ах ты, старый хрен!
Старая ты собака!
Так, значит, налимонился,
что не заметил, где и заснул.
Хвалю!
Егорка, черт!
Петрушка!
Уснули, черти, в рот вам дышло!
Петрушка!
(звон упавшей монетки)
Во рту эскадрон ночует.
Не надо бы, старый дуралей, пить,
не надо бы.
И поясницу ломит, и башка трещит,
и знобит всего.
Старость.
Да, старость.
Сколько ни финти, сколько
ни храбрись,
сколько ни выламывай дурака,
а 58 лет уж тю-тю.
Жизнь-то ведь уж - мое почтение!
Да-с, Васенька.
Однако.
Служу я на сцене 35 лет,
а сцену вижу ночью, кажется,
только в первый раз.
Курьезная материя, ей-богу.
Да, в первый раз.
Тьма.
Черная бездонная яма.
Егорка!
Где вы, черти?
Господи, чего это я нечистого
поминаю?
Господи, помилуй, как жутко!
Ведь эдак ежели здесь просидеть
всю ночь,
так и со страху помереть можно.
Вот где самое настоящее место
духов вызывать.
Кто ты? Кто ты?
-Это я!
-Кто?
-Я это.
-Кто?
-Ну я, я.
Никитка.
-Боже мой! Ты, Никитушка?
Ну зачем ты здесь?
-Я здесь ночую, в литерной ложе.
Больше негде ночевать.
Только вы не говорите Алексею
Фомичу,
а то наш подлец бунт поднимет,
ежели узнает.
Впрочем, теперь уж все равно.
-Ты, Никитушка... Боже мой, Боже
мой.
Поздравляли, преподнесли три
венка и много вещей.
Все в восторге были.
Но ни один не разбудил пьяного
старика и не свез его домой!
Один, как ветер в поле.
Помру, и некому помянуть будет.
Страшно мне одному, Никитушка.
Некому меня приласкать-утешить,
пьяного в постель уложить.
Чей я?
Кому я нужен?
Кто меня любит?
Никто меня не любит, Никитушка.
-Тебя, Васечка, публика любит.
-Публика? Публика ушла и спит.
Нет, Никитушка, никто меня
не любит.
Нет у меня ни жены, ни детей.
Никому я не нужен.
А ведь я человек живой,
Никитушка.
Я дворянин из хорошего рода.
Пока в эту яму не попал,
на военной служил, в артиллерии.
Молодец какой был!
Молодой, красавец, горячий,
смелый!
А потом артист какой я был,
Боже мой!
И куда все это девалось?
Какие роли играл, пока
не начал...
Не пей, Никитка.
Упаси тебя Боже.
Эх, раньше бы!
Время какое было!
Гляжу на эту яму, вспомнил все.
Яма-то эта съела у меня 35 лет
жизни.
И какой жизни, Никитушка!
Гляжу на нее сейчас и вижу все
до последней черточки,
вот как твое лицо.
Помню, когда еще молодым актером
был,
когда еще начинал только в самый
пыл входить,
полюбила меня одна за мою игру.
Изящна, стройна, как тополь,
молода, невинна, умна,
пламенна, как летняя заря!
Я верил, что не будь на небе
солнца,
то на земле все-таки было бы
светло,
так как перед красотой ее
не могла бы устоять никакая ночь.
Она меня любила. И что же?
Помню, стою перед ней, вот как
сейчас перед тобой...
Прекрасна была в тот раз,
как никогда,
глядела на меня так, что
не забыть мне этих глаз
в самой могиле!
Ласка, бархат, блеск молодости,
глубина!
Упоенный, счастливый, падаю перед
ней на колени,
прошу счастья.
А она говорит: "Оставьте сцену".
Ты понимаешь, она могла любить
актера,
но быть его женой - никогда!
Помню, в тот день играл я...
Роль была подлая, шутовская.
Я играю, а у самого на душе
кошки, змеи.
Сцены не бросил, нет, но тогда
уже глаза открылись.
Понял я, что я раб, игрушка чужой
праздности,
что никакого святого искусства
нет, что все бред и обман.
Понял я публику.
С тех пор уже не верил я
ни венкам, ни аплодисментам,
ни восторгам!
-Домой, Васечка, домой!
-Понимаю я их отлично
и тогда уже понял.
Еще молодым прозрел и увидел
истину.
И дорого мне истина эта стоила,
Никитушка.
Стал я после этой истории,
после этой девицы-то,
стал я зря жить, без толку
шататься, не глядя вперед.
Развращал умы, опошлил, изломал
свой язык,
потерял облик и подобие!
Эх, сожрала меня эта яма!
Раньше не замечал, но сегодня,
когда проснулся,
поглядел назад...
(капает вода)
(стук в дверь)
-Ну, ты чего, шут Иваныч,
на репетицию-то не приходил?
Ты где был-то?
Ой, ой. И рожу-то не мыл. Стыдно
смотреть.
Ты что, уже натрескался?
Или ты болен, что ли? Ну чего
ты молчишь-то?
Я же тебя спрашиваю.
Ты что, болен?
Ты знаешь, Васенька, а ведь ты
болен.
Это ты простудился.
Ишь ты, рука-то какая горячая.
А чего у тебя болит?
-Домой хочу.
-А нешто ты сейчас не дома?
-Нет. В Вязьму.
-Э, куда захотел.
Так до твоей Вязьмы-то три года
скачи - не доскачешь.
Ну что, к папеньке и маменьке
захотелось?
Так они, я чай, сгнили давно.
Могилки-то их не сыщешь.
-У меня там родина.
-Ну нечего, нечего меланхолию-то
распускать.
Вот эта психопатия чувств, брат,
последнее дело.
Ну, выздоравливай.
-Завтра тебе в "Князе Серебряном"
Митьку играть.
Больше ведь некому.
Ты выпей чего-нибудь горячего
или касторку прими.
У тебя есть деньги на касторку?
Или нет, ладно, я сейчас сбегаю
и куплю.
Пей, прямо из горла.
Вот, разом.
Вот так.
А теперь огурчиком закуси,
чтоб душа этой дрянью
не провоняла.
-Ты, я слышал, заболел?
Что с тобой?
-Ей-богу, что?
Что ж ты молчишь?
Ну что, дурнота в голове, что ли?
Ну ладно, молчи.
Не стану приставать.
Молчи, молчи.
-Домой надо.
-Это куда же "домой"?
-В Вязьму, на родину.
-Фу, до Вязьмы, брат, тысяча
пятьсот верст.
А зачем тебе в Вязьму?
-Там бы помереть.
-Ну вот еще, выдумал! Помереть!
Заболел первый раз в жизни
и уж воображает, что смерть
пришла.
Нет, Васенька, такого буйвола,
как ты,
никакая холера не возьмет,
до 100 лет проживешь.
А что у тебя болит?
-Ничего.
-Ну так что же?!
-Но я чувствую...
-"Чувствую"!
Ничего ты не чувствуешь!
А все это у тебя
от лишнего здоровья. Силы в тебе
бушуют.
Помнишь, как ты в Ростове-на-Дону
газовый фонарь с корнем вырвал?
Помнишь?
Тогда ты еще ходил греков бить.
-А помнишь, как я антрепренера
Савойкина бил? -Помню.
-Да что говорить!
Бивал я на своем веку 33-х
антрепренеров.
А что мелкой братии -
так и не упомню.
Двух знаменитых писателей бил,
одного художника.
-Ну так чего же ты, дурила,
плачешь?
-В Таганроге лошадь кулаком убил!
-Помню.
-А вот теперь шабаш, чувствую.
-Васенька, Вася, ну чего ты так
раскис, а?
-В Вязьму бы уехать.
-Вася...
-Прощай.
-Вася!
Поеду в Вязьму.
-А деньги на дорогу?
-А я пешком пойду.
-Вася, ты ошалел.
Нет, ты, я вижу, спятил.
Вот что, брат, первым делом
ложись,
выпей чай с малиной, чтоб в пот
ударило,
ну и касторки, конечно.
-Послали бы за мной.
Послали бы за мной,
я бы и пришел.
А вот теперь извольте.
Вот, капелек этих принять.
Вкусные.
Вот так.
А вот теперь маслица выпить.
Касторка, самая настоящая.
(паровозный гудок)
В Вязьму...
-Ну вот...
вот это мне уже и не нравится.
Вот, вот это вот...
Нехорошо.
Извини меня, но это даже глупо.
Съешь супчику.
Не ожидал от тебя.
Ну, черт знает, чего
расквасился-то?
Нехорошо.
-Не надо бы идти в актеры,
а в Вязьме бы жить.
-Ну вот ты посмотри: ты ведь нас
подводишь.
А мы порешили тебя в Ниццу
направить.
Да, на общий счет.
(Василий: В Вязьму!)
-А что Вязьма? Хороший город.
Отличный, брат, город!
Пряниками прославился.
А какие женщины в Вязьме, Вася!
Ну, ты помнишь?
А я в Вязьме-то в Потаповских
номерах жил
на площади, недалеко от театра.
Представь себе, иду я после
спектакля.
Ночь, грязь, весна, коты орут:
"Мяу!"
А в театр-то я ходил переулком,
мимо дома вдовы.
А у нее здоровенная черная собака
была.
-Кобель.
-Кобель.
(крики)
(мужской голос: И старухи!
И гробовщики! И филантропы!
(крики, детский голос: Спасибо.
Ай, больно!)
(голос: И двойка, и греческий!
Черт бы вас всех драл!)
-Позвольте.
-Сюда, пожалуйста.
-Позвольте.
-Пожалуйста.
-Опять!
Опять Блистанова хоронят.
Не нравится им Блистанов!
Семь раз хоронили, хороните
в восьмой!
Кто тебя прислал? Говори,
касторка!
А то умрешь плохой смертью,
без покаяния!
-Браво Блистанову!
-Блистанов - ура!
(кричат, бьют в барабан)
-Браво Блистанову!
-Блистанов сотрясает умы!
-У тебя талант есть! Побей меня
Бог, есть.
У меня, брат, на это дело нюх,
чутье.
Ты далеко пойдешь.
-Вот-вот.
-Помяни мое слово! Только
экспрессии побольше!
Не жалей ее, экспрессию!
Ты стоишь, а перед тобой
сверкание, слезы, грохот.
Цветов по колено!
И ни одна собака не знает,
что у тебя в душе!
Ты повелитель!
-"Так что, пожалуйста, не
откажите еще раз в любезности.
Мой изверг опять двойку
из греческого принес,
а я женщина слабая, одинокая.
Ведь он вас так уважает, Василиск
*Африканович.
Даже афишку вашу где-то достал".
(звон колокола)
 

////////////////////////////