Римский диалог (1982 год). Цитаты и фразы из фильма

Marguerite Duras Il dialogo di Roma (1982).

Диалог в фильме должен сложиться между парой из римского прошлого, Береникой и Титом, и парой современной. Все происходит в Риме, местами в совершенных потемках. Порой в кадре блистает нечто волшебно узнаваемое типа фонтана Треви.

Все фразы и цитаты

 РИМСКИЙ ДИАЛОГ
– Съемки уже закончены?
– Да.
– Диалоги готовы?
– Почти.
– Действие начинается прямо здесь?
– Оно начинается с того момента,
как вы задали этот вопрос.
– Мы снимали 27 апреля 1982 года
в 11 часов вечера.
– Кажется, прошел дождь...
– Нет, дождя не было.
Просто отблески на асфальте.
– Ветер. Холодно.
– Рим расположен около моря.
Холодно из-за ветра,
а ветер дует со стороны моря.
– Уже что-то различимо...
– Да...
Кто-то играет на гитаре...
Слышится песня...
И шум фонтана...
– Шум воды...
– Рек.
– Да. Нила.
– Дуная.
– Вислы.
– Да.
А потом все снова стихает.
Ничего не слышно.
Ничего нет...
Все путается...
– Взгляните на большой фонтан
на пьяцце Навона.
Только черно-белые краски.
Как ярко освещает его
электрический свет.
Как будто сейчас лето,
кажется, он сияет средь холодной воды,
смотрите,
какое мертвенное свечение,
словно это лед.
Вы видите в его изгибах
очертания рек
восточной части
Центральной Европы.
А перед фонтаном – люди.
– О чем будет рассказываться в фильме?
– В фильме будет наш разговор.
Я не могу расслышать никого,
кроме нас с вами.
Будь то в Риме или где-то еще.
– Это будет наш диалог? А зачем?
Чтобы вдохнуть в этот город
свежего воздуха,
вдохнуть в него нашу любовь,
удалиться и позабыть о нем?
– Можно сказать и так, да.
А еще я бы сказала:
чтобы сохранить его для себя,
для нас двоих,
словно это какая-то комната.
И границы комнаты определяем мы сами.
Рим будет нашей спальней.
Рим.
Эта совершенная метаморфоза бессмертия.
– Вы говорите о смерти?
– Думаю, да.
Я говорю о нас.
Говоря о Риме, я представляю себе
лишь его иллюзорные очертания,
окраины, холмы,
отдельные детали,
в которых сам город теряется.
Мне нравятся окружающие его деревни,
в упоминании которых проглядывает
сам город: римские деревни.
Я люблю вас
и не люблю Рим.
Вы этого не понимаете,
но любовь моя настолько невинна,
что невозможно уяснить, как в одно
и то же время можно любить и вас, и Рим.
– Когда мы снимали стелы
с изображенными на них людьми,
ничего другого снимать
уже не хотелось.
Казалось, они двигаются,
смотрят на нас.
– О чем вы все время думаете?
Какая мысль заставляет вас так бледнеть,
сидеть целыми днями взаперти,
ничего не ожидая,
в гостиничном номере?
Расскажите мне о том, что вас отвлекает,
уводит вас от меня.
– Я сказала бы так...
Представьте,
мои мысли все чаще уходят от Рима
к тому, что происходило
в его былые времена,
но в иной области,
далеко от самого Рима,
на севере Европы.
– И от того, о чем вы думаете,
ничего не осталось?
– Ничего.
Только воспоминания.
– Вы именно в Риме
возвращаетесь к этим мыслям о севере?
– Да.
Здесь, в Риме, когда я с вами,
но я вспоминаю об этом,
словно об измене, совершенной во сне.
Иногда по вечерам, во время заката,
на виа Аппиа появляются
такие же оттенки, что бывают в Тоскане.
Я узнала об этой северной области,
когда была совсем юной.
В первый раз я прочитала о ней
в путеводителе.
Во второй раз –
услышала во время школьной экскурсии.
Речь шла об исчезнувшей культуре,
существовавшей в эпоху Рима.
Мне бы очень, очень хотелось суметь
рассказать вам о красоте того края,
где возникла эта культура и эти идеи,
столь восхитительно
и ненадолго совпавшие во времени,
рассказать о простоте форм,
о географии,
о том, какого цвета были
глаза у того народа,
о климате,
о земледелии, о пастбищах,
о простиравшихся поверх небесах.
Этот рассказ был бы похож
на рассказ о вашей улыбке,
когда вы уже перестали бы улыбаться.
На рассказ о вашем теле,
когда оно уже разложилось.
О нашей любви,
когда бы уже не существовало
ни вас, ни меня.
Как же такое сказать?
Я полагаю,
в самом Риме не было никаких идей.
Рим выказывал свою власть.
Идеи же рождались в других областях.
Идеи Рима появлялись в иных краях.
Риму же следовало быть местом,
где эти идеи провозглашают.
– А что было написано в книжке,
которую вы читали?
– Что в других краях
есть произведения искусства, скульптуры,
храмы, различные общественные здания,
термы, закрытые кварталы,
арены казни,
а там – в краях севера –
нет ничего.
Совсем ничего.
Я читала все это в детстве.
А потом забыла.
А потом однажды мы поехали
на школьном автобусе на прогулку.
И учительница принялась рассказывать.
Она сказала, что прежде на равнинах,
по которым мы проезжали,
существовала другая цивилизация.
В тот день шел дождь.
Смотреть было не на что.
А учительница рассказывала
о вересковых пустошах и ледяных полях.
– Это была ровная местность,
без каких-либо возвышений,
негде остановиться взгляду?
– Негде.
Кроме разве что линии моря
вдалеке за полями.
Я никогда не думала об этих равнинах.
– А о Риме?
– О Риме все знают.
Учительница сказала:
мы ничего не видим,
но прежде там была другая цивилизация.
Теперь остались лишь ямы,
пустоты внутри земли,
которых снаружи не разглядеть.
Известно, что это не захоронения.
Но мы не знаем, может,
раньше там стояли храмы.
Единственное,
о чем нам точно известно, –
что все это было сделано людьми,
что там были здания.
Говорят, некоторые ямы –
величиной с комнату,
есть пустоты, похожие на дворцы,
иногда там попадаются коридоры,
галереи, потайные помещения.
Я была очарована.
Под небом над ямами
появлялись иные культуры,
год от года они менялись
на протяжении веков,
пока не родилась я,
маленькая девочка.
Эти углубления находятся
возле самого океана,
идут вдоль песчаных насыпей,
пахотных равнинных земель.
На этих просторах нет ни одной деревни.
Лес исчез.
После того как все исчезло,
эту местность более никак не именовали.
Но о ландах известно,
потому что о них было известно всегда.
Эта местность располагается здесь
в пространстве и времени
с тех самых пор, как возникла,
об этом все знают.
Тысячи лет
детям, как только они подрастут,
говорили: «Смотри,
видишь вот эти ямы?
Их сделали люди,
пришедшие с севера».
Дети спрашивали:
«Откуда это известно?»
Им отвечали
и говорили, что о появлении
первых людей с севера
здесь тоже известно.
– Так говорят и в других местах.
Говорят: «Посмотри! Посмотри
на эти плоские ровные камни.
На них отдыхали матери
накануне распятия сыновей».
– Да. Посмотри, здесь точно так же,
дорога идет вниз.
По ней спускались к воде.
Шли из деревни к городскому рынку.
Воры шли из Иерусалима
к своим голгофам.
Это была единственная дорога.
По ней прошла и она,
она не могла ее обойти,
это была единственная,
единственная дорога.
Стало быть, это тот самый путь.
Та самая страна. Равно как и ланды.
Поскольку нет никаких иных равнин,
иных путей,
иной страны,
иной женщины,
иного ребенка.
Смотри, можно распознать и голгофы
по этим камням,
называемым камнями успения жен.
Эти камни римского милосердия
окружали голгофы.
Матери отдыхали здесь
накануне казни сыновей,
безумцев из Иудеи,
которых Рим осуждал
как преступников.
Стало быть, ошибиться нельзя.
– Вы знаете,
иногда я боюсь того, каким был Рим.
– Но Рим был таким.
Скажите, чего именно вы боитесь?
– Не знаю,
что это за страх,
что за ним прячется,
что он от меня скрывает,
куда ведет,
в какую тьму,
маскируясь иллюзией ясности.
– Вы словно боитесь видимой...
– ...стороны вещей?
– Да.
Мне страшно от того,
что я как будто больна,
изранена Римом.
– Думаете, жившие в этих пустотах
что-то знали о стремлениях Рима
воцариться над миром
мысли и плоти?
– На равнинах в то время обо всем знали.
Знали от беглецов из империи,
дезертиров, воров, вероотступников.
Они знали о стремлениях Рима
и присутствовали при растрате его души.
Пока Рим рассуждал о своем могуществе,
он терял суть,
саму кровь провозглашаемых им идей,
а жившие в ямах
оставались во тьме сознания.
Мыслить?
Могли ли те знать,
что способны мыслить? Вероятно, нет.
Вероятно, они не умели
ни читать, ни писать.
И так продолжалось очень долго,
века напролет.
Я не сказала вам самого главного.
Все, чем могли заниматься люди
из пустошей,
было связано с Богом.
Они были здесь, с пустыми руками,
с пустыми руками стояли и смотрели.
– Вы говорили о любви?
О любви, проживаемой ныне?
– Да.
– О любви живой, сегодняшней?
– Да.
– При чем же тут Рим?
– При том, что диалог написан о Риме.
Разговор о любви должен был
накрыть Рим пеленой свежести.
Слезы любовников должны были пролиться
там, где лежит массивное мертвое тело
римской истории.
– Кого же они оплакивают?
– Самих себя.
– Наверное, в этом случае вы говорите
о любви, кем-то уже воспетой?
– Да.
– А кто она? Кто говорит?
– Царица пустынь,
царица Самарии.
– А кто ей отвечает?
– Главнокомандующий римских легионов,
глава империи.
– О войне знали во всем Риме?
– Да.
И все трудности на пути этой любви
связаны как раз с оглаской,
с которой Рим рассуждал о войне.
– Да.
Как же они узнали,
что эта любовь столь велика?
– Точно так же, как они узнавали
число погибших
и пленных.
Точно так же они знали б о ней
без войны.
Они поняли это,
поскольку он не убил ее,
а взял в плен.
Молодая женщина из Самарии,
царица евреев,
царица пустыни,
с которой Рим не знает что делать,
с такими почестями приведенная в Рим
средь тысяч и тысяч убитых.
Как же не догадаться?
– Эта любовь столь велика,
как рассказывает история?
– Она еще больше. Да.
– Больше того, чем хотел бы он сам,
разрушитель храма?
– Да. Неведомая.
Он не знал, что любит ее,
за исключением, может быть, тех часов,
когда она оказывалась в его власти
в дворцовых покоях,
когда охрана засыпала перед рассветом.
– От храмовых любовников
не осталось ни слова,
никакого признания,
никакого изображения?
– Нет.
Она не говорила на том языке,
на котором говорят в Риме.
Он не говорил на языке Самарии.
И в этой адской тишине
возникло желание.
Оно было необратимым, безмерным.
А потом угасло.
– Говорят еще, что эта любовь
была какой-то животной,
сомнительной?
– Да.
Вероятно, речь шла именно об этом.
Это была любовь.
– Сенат совещается и отправляет его –
римского главу –
выполнить непосильную задачу –
объявить ей, что они расстаются.
– Он сам сообщает об этом?
– Да. Сам.
Эта сцена у меня перед глазами.
Вечер.
Все случается очень быстро.
Он приходит в ее покои
и c невероятной резкостью заявляет,
что через несколько дней
придет корабль.
Ее отправляют обратно в Кесарию.
Он не может поступить иначе,
ей возвращают свободу.
Он уходит
и больше не появляется.
– Она должна была умереть.
– Да.
Но она живет.
Не умирает.
Ее губит иллюзорная уверенность,
что она любит захватившего ее в плен.
И в то же самое время этот обман
поддерживает в ней жизнь.
– Да.
Она живет, веря,
что полюбила его случайно.
– Да.
Она плачет.
Ей кажется, она оплакивает
свое разоренное царство,
ту страшную пустоту,
что ждет ее впереди.
Слезы помогают ей выжить.
Она кормится ими.
Слезы ее ослепляют,
с их помощью она выживает,
продолжает его любить.
– Ее пленение стало причиной страсти?
– Да.
– А если бы ее войска захватили его
и он попал бы в плен к ней,
в нем бы возникла схожая страсть,
как вы считаете?
– Не думаю,
что он был на такое способен.
Закройте глаза.
Представьте ее.
Представьте эту беспомощность.
Она отдается
выпавшей ей судьбе.
В зависимости от жребия
готова стать рабой
точно так же, как быть царицей.
– Откуда у нее такой дар?
– Может, это связано
с ее царским долгом,
с ее заточением в собственном царстве.
И, быть может, с какими-то личными
качествами, внутренним мироустройством.
– А он, почему он
ничего об этом не знал?
– Он думал, у него будет все,
что он захочет.
Достаточно только этого пожелать.
Вокруг все время множество
смуглых имперских наставников,
диктующих предписания даже по поводу
того, какие чувства ему испытывать.
Он ничего не видит.
Он не видит истории,
которую сам проживает.
Он видит лишь ту историю,
которую он творит.
То, что остается в нем от черных ланд,
навсегда исчезает,
как только он покидает свои покои.
– Прошу, умоляю вас, допустите,
что он может испытывать боль.
– Я допускаю.
Боль бывает невыносимой,
когда он часто просыпается по ночам,
зная, что она еще здесь
то недолгое время,
оставшееся до прибытия корабля.
– Эта боль вызовет уважение.
Удовлетворенный своим владыкой,
Рим будет скорбеть вместе с ним.
– Да.
Люди будут испытывать эту боль
вместе с ним.
Он скорбит, и они тоже
будут оплакивать эту потерю.
– А ее страдания
кто-то будет оплакивать?
– Нет.
Достаточно чьей-нибудь одной боли.
Государству лучше всего
разделять боль со своим владыкой.
Дойдя до этой части истории,
я уже не могу представить,
что она с кем-то заговорит.
Как только ей возвращают свободу,
она впадает в оцепенение.
Из которого больше не выберется.
Только одно нескончаемое повторение
слов владыки:
«Придет корабль.
Вас отвезут назад в Кесарию».
– Может, он должен был ее убить?
– Почему бы и нет?
Но тогда бы мы столько о ней
не знали.
А так ее история до нас дошла.
– А что сталось с ним?
– Я очень ясно вижу,
как он выходит из покоев,
пораженный смертью.
После я его уже больше не вижу.
– Мы могли бы говорить
еще о множестве других вещей.
О происходившем после того,
как он сказал ей,
что через несколько дней придет корабль,
который ее увезет.
Могли бы говорить о том,
что бы стряслось,
если б сенат не стал ее выдворять.
О том, как она умерла бы на соломе
в каком-то крыле римского дворца.
Могли бы говорить обо всем.
Обо всем этом,
о нескончаемом умирании.
А еще –
об их прежней любви в Кесарии,
когда он впервые увидел ее
в двадцать лет
и забрал с собой, чтобы жениться.
Мы могли бы говорить о том,
как спустя века
в пыли римских руин
был найден женский скелет.
Вероятно,
по костям можно было б определить,
кто это
и когда все происходило.
Мы могли бы говорить еще
о многом другом.
О неотвратимости того, что она снова
предстанет перед людскими взорами,
что мы увидим ее спустя две тысячи лет.
Вот она. Она высокого роста.
У нее округлые груди.
Видны ее ноги, ступни.
Она идет.
Бедра слегка покачиваются,
их движение отзывается во всем теле.
Это тело прошло через пустыни, войны,
пекло пустынь, римское пекло,
смрад галер, галерное изгнание.
Она высокая. Рослая.
Худая. Стройная.
Волосы цвета воронова крыла.
Глаза зеленые,
как будто с крапинками
черной восточной пыли.
Глаза – мокрые от слез,
потонувшие в плаче.
Кожа смуглая и блестит,
словно шелк, словно песок.
Простая, обычная женщина.
Царица Самарии.
Не показывать никакой любви.
Не представлять себе ничего о любви.
Снимать лишь то, что есть,
что предстает здесь,
перед нами.
 

////////////////////////////