Свет солнца желтый (1971 год). Цитаты и фразы из фильма

Jaune le soleil (1971)

Рабочий по имени Дэвид обвиняется в убийстве еврея в обмен на собак, принадлежащих этому еврею.

Все фразы и цитаты

 СВЕТ СОЛНЦА
ЖЕЛТЫЙ
Ты что, не понимаешь?
Мы пришли тебя сторожить.
Бежать не пытайся,
ничего не получится.
Торговцы сегодня не ставят дозорных,
этой ночью командует Грингский.
Сейчас у них собрание,
он придет позже.
– Там кто-то есть!
– Нет-нет, он тут один.
Грингский – генеральный секретарь.
Если попытаешься бежать, я закричу.
Однажды ты ходил на стройку,
где работает Давид.
Давид сам к тебе подошел,
он спросил: «Что вы здесь делаете?»
Ты ответил:
«Я хочу с кем-нибудь поговорить».
Он спросил:
«Хотите поговорить со мной?»
Ты ответил: «Да».
Он спросил: «Почему именно со мной?»
Ты сказал:
«Потому что ты сам ко мне обратился».
Тогда всё и началось.
Помнишь?
Я с тобой говорю, рассказываю тебе,
ты что, не слышишь?!
Мы проходили мимо.
Знаем, в чем дело.
Знаем о них.
Что он делает?
Он плачет.
А тот вон, который спит?
Это Давид, каменщик.
Когда они должны прийти?
Утром.
– Еще до рассвета?
– Да.
– Кто именно?
– Генеральный секретарь.
– Еще ночью?
– До того, как рассветет.
– Это он?
– Да.
Этот человек...
Что?
Этот пес...
Да, это он.
Не думаю, что он плачет.
– Он плачет.
– Тебе хочется, чтобы он плакал.
Да.
И давно этот спит?
Да, давно.
– Вы что, тоже враги?
– Да.
Да.
– Ты нас впустила.
– Вы сами вошли.
– Ты ведь говоришь с нами...
– Мы же начали разговаривать...
Он не все время плачет.
Иногда встает.
Ходит по комнате.
Ничего не говорит.
Вы уже не можете отсюда уйти,
вы знаете?
Такие здесь правила.
Или все же попробуете?
Да, такие правила,
они везде одинаковые.
Здесь еще одна комната,
окна там выходят на парк.
За ней еще есть комнаты.
– А где все это находится?
– Город называется Штаадт.
А чья это территория?
Это территория того, кто сильнее.
Ночью это партия...
– А днем – торговцы?
– Да.
Ты появился здесь однажды вечером.
Ты шел по городу
всю ночь и все утро.
Навстречу тебе попадались люди,
они помнят об этом.
Ты снял здесь дом с мебелью.
И остался...
Он не искал работу.
Я слышала,
когда Жанна писала рапорт...
Грингский хотел, чтобы она написала,
будто его наняли влиятельные торговцы.
Но Жанна отказалась.
И написала то, что сочла нужным.
Написала вот эти слова:
«безумие»
и «свобода».
Жанна думает, препираться все время
нет смысла, и заявила, дескать,
он сумасшедший...
Еще его называют Жидом.
Кто называет его здесь Жидом?
Да все остальные.
– И еще Псом.
– И Жидом.
А там, откуда ты сам?
Все так же.
Ты – Сабана?
Да.
Здесь есть большой парк.
А в парке – эти собаки.
Это они скулят?
Да.
Да, думаю, они. Ты слышал?
– Это собаки Жида?
– Да.
Ты их видела?
Я нет, но Давид видел.
Чужие не имеют права
держать собак в Штаадте.
– А у Давида есть такое право?
– Да.
Это его собака?
Да.
Их там видно?
Нет, там никого.
Их спрятали. Вот опять.
Только послушай.
Они стоят целое состояние.
Это настоящий скандал.
Какая долгая ночь.
Грингский сказал, что придет ночью.
Перед тем как вы пришли,
он в какой-то момент начал вдруг петь.
Мы и сами не знаем, кто он.
Он пришел в Штаадт полгода назад.
Он тоже наш враг,
мы не знаем, откуда он здесь.
А торговцы тоже хотят
от него избавиться?
Да,
они сказали Грингскому:
«Оставь нам оружие,
и мы отдадим тебе все горючее».
– И Жида...
– Да.
Обычно их убивают быстрее.
И не дома, а где-нибудь на улице.
Здесь нет газовых камер,
так что расстреливают прямо на улице.
Так их больше нигде нет.
Да, их больше нет.
Нигде.
Нет.
Нет.
Говорят, он пришел сюда,
потому что
идти ему было некуда.
Что в конце концов он отыскал
это место.
Он уже несколько дней
ждал нас здесь.
Чего он хотел?
Он хотел захватить Штаадт.
Повести его за собой?
Да.
Куда?
В лес.
Но никто не знал, в какой именно.
Так что город закрыли.
И его убьют.
А, ясно.
Вы знали об этом?
Да.
Да.
Был еще один человек.
Он здесь, вместе с ним.
Ты ни о чем не подозреваешь.
– Грингский придет с этой стороны?
– Нет, вон оттуда.
А в какой стороне заводь?
Вон там.
А лес?
Сразу за ней.
А тут?
Граница.
Давид!..
Давид!
Ты хочешь что-то сказать?
Давид
его знал?
Да.
Они с Давидом были знакомы...
Да.
Они разговаривали.
Ходили в кафе.
Здесь.
Он буквально отравил Давида.
Теперь...
теперь Давид
забыл об этом.
Ты говоришь, Давид забыл.
Но другие-то не забыли.
Да. Грингский.
Однажды утром Грингский пришел
на стройку, где Давид работает.
Он сказал Давиду:
«Ты сам его отыскал,
так что теперь учись!»
Чему?
Жид говорил с ними?
Да.
Так, как если б те могли понять его?
Да. Так и было.
Вам кто-нибудь объяснил,
что именно значили слова Жида?
Да, потом.
– А Давиду? Давиду объяснили?
– Да.
Он говорил:
«Ничему больше не верьте!
Не верьте ни ему, ни мне!»
Нет.
Он говорил: «Знаете ли вы,
что больше никому и ничему не верите?»
Но он не говорил о том,
во что верили на площади.
И теперь его убьют.
Но он говорил с ними?
Нет.
Он задавал им вопросы.
Вопросы,
на которые сложно ответить.
Как если б на них
можно было ответить...
Да, все так.
Он говорил:
«Вы здесь, в Штаадте, сами все знаете.
Я пришел, чтобы сказать вам об этом».
Он говорил о том,
о чем никто не знал!
И теперь его убьют.
Это Диана.
Ей страшно.
Ей что-то снится?
Давид пересказывал Грингскому,
о чем Жид говорил в кафе?
Грингский просил повторить,
и он повторил.
Тогда Грингский сказал,
что в рапорте надо написать не то,
что Жид говорил в кафе,
а то, что он под этим подразумевал.
Потом Грингский объяснил Давиду,
кто такой этот Жид.
Что он пришел в Штаадт,
чтобы узнать имена
погибших здесь братьев.
Чтобы однажды отомстить за них.
Чтобы написать их имена
на камнях в лесу.
И отомстить однажды.
Что у него были деньги,
которые он получал из других стран,
где полно жидов,
пытаясь узнать имена
казненных здесь и там братьев.
Еще – что у него были собаки.
Очень красивые.
Чтобы охотиться
в капиталистических странах.
Так продолжалось долго.
Так продолжалось долго.
Недели, месяцы,
всю осень.
С одной стороны был Жид,
с другой – его собаки,
с третьей был Грингский, говоривший,
что время идет, надо писать рапорт.
И еще был Давид.
И еще был Давид.
Да.
И вот однажды Давид
сказал Грингскому: «Я придумал.
Напишем в рапорте, что Жид
предложил мне забрать собак в обмен
на то, что я сообщу ему
имена его казненных братьев».
Грингский рассмеялся,
сказал Давиду, чтобы тот
перестал вести себя как ребенок.
Что у Давида не может быть таких собак.
Таких роскошных и прочее.
Что их убьют, как и Жида,
что деньги и собаки –
это одно и то же,
они стоили очень дорого,
так что это было одно и тоже.
Было сложно объяснить Давиду,
что это одно и то же.
Тогда Грингский постановил,
что жидам, живущим в Штаадте,
запрещено держать у себя собак.
Теперь их можно было убить.
Но Давид ничего не хотел слышать.
Иногда Давид не хочет ничего понимать.
Он хотел спасти этих собак,
когда будут убивать Жида,
и взять с собой в лес.
Было сложно объяснить Давиду,
что Грингский говорил про собак
только затем,
чтобы он понял,
кто такой этот Жид.
Давид был им отравлен.
Он уже ничего не мог уяснить.
Жид говорил ему,
что в лесу горит свет.
Грингский же втолковывал,
что под этим подразумевается сам Жид,
а лес – это ворота Штаадта.
Но Давид понимал все наоборот.
Что Жид – это солнце,
а лес...
Тогда я однажды сказала Давиду:
«Не волнуйся,
собаки Жида будут твоими.
Я сама, Сабана, отдам их тебе».
Я думала, такое возможно.
И Давид перестал говорить о собаках,
он ни о чем больше не говорил.
Он стал ждать.
Жанна составила рапорт,
Давид подписал.
Кто такая Жанна?
Мы вместе живем.
Жанна и я – мы жены Давида.
Ты тоже жид?
Да.
– Ты тоже?
– Да, тоже.
Вас всех невозможно убить.
Вы все это увидите,
обо всем расскажете,
все объясните...
Тут нечего объяснять.
Все продолжится дальше...
Тут нечему продолжаться.
Вы – те, кто не работает...
Оно не имеет смысла.
Значит, вы – те,
кто все время уходит прочь...
на Родину,
кто вечно бродит...
Оставшихся в живых они отправляют
на соляные рудники на севере,
убитых закапывают здесь, в долине.
Земля там голая,
невозделанная,
торговцы отдали ее Грингскому
после войны,
чтобы он мог там
устраивать свои празднества...
Что же вы замолчали?
Слушаем твой голос.
Теперь больше нет празднеств?
Нет.
Они остановили воду в реке,
остановили ветер,
перегородили дороги,
остановили заводы,
больше ничего не должно случаться...
разве что...
Что?
Ничего.
Вы пришли,
чтобы нарушить наше единство...
Да.
Привнести в сложившееся единство
хаос...
Да.
– Чтобы разделить все на части...
– Да.
– Вызвать тревогу.
– Да.
– Чтобы разделить нас.
– Да.
– Все поломать.
– Да.
– И чем заменить?
– Ничем.
– Вы хотите, чтобы настал конец света.
– Да!
И он тоже этого хочет.
А!..
Быть может.
– Вы пришли из столицы мира?
– Отовсюду.
Столица повсюду.
Да.
– И в Штаадте?
– Да.
Не стоит лгать.
Вы явились из леса.
Отовсюду.
– Лес – повсюду.
– Да.
Он тут, в теле Жида.
В его собаках.
В его плоти.
В голове у Давида.
Столица безумия...
Вы пришли вырвать с корнем,
– забрать.
– Да.
– Кого?
– Мы не выбираем.
– Вы – мор!
– Да.
Вас убьют. Боитесь?
В Штаадте есть подвалы.
Там вы заговорите.
Есть электричество, ванны.
Как и везде.
Вас заставят заговорить.
Он молод.
Да, совсем молод.
Ты его жена?
Мать?
О чем ты думаешь?
Ты здесь не для того, чтобы думать.
Это страх?
Тебе страшно?
Тебе страшно?
Это не страх.
Это страдание.
Жуткое.
Нет.
Всеохватывающее.
Да.
Кто ты?
Он работает
в строительной компании Штаадта?
А ты?
У него нет квалификации.
Он работает вместе с португальцами.
Португальцы повсюду.
Они тоже, да.
Ты сказала, он хотел быть в лесу,
вместе с собаками.
Да. Собаки нужны, чтобы пойти в лес.
Но так было еще до меня,
до Жида.
Не было еще никаких собак,
не было леса, а ему уже хотелось туда.
Желание это было очень сильным.
Он думал, что умирает.
Однажды он обокрал городской склад.
А потом отовсюду ушел:
ушел из технического училища,
ушел со стройки.
Как-то его отыскали,
спустя только три дня.
А потом как-то
он решил уйти и из Штаадта.
Бился об стену,
хотел размозжить себе голову.
А потом все стало как обычно.
Грингский помог ему записаться
в строительную компанию,
во Всемирную конфедерацию труда,
в жилищную комиссию для рабочих,
в спортивный кружок молодежи,
в молодежную марксистскую группу
ускоренного обучения.
Он об этом не вспоминает,
это я все помню.
Потом появился Жид.
Получилось так, как если б
ничего не было, все началось заново.
Потом вроде все опять успокоилось.
Теперь, говорят,
он добропорядочный?
Трудолюбивый?
Ну так...
Теперь он обо всем забыл.
Забыл?
Ему что-то снится.
Это Жанна составила рапорт?
Да. Он сам бы не смог.
Какой рапорт?
Рапорт против Жида.
А другой?
– Какой?
– Против Давида.
– Вы пытаетесь меня напугать.
– Мы пытаемся все испробовать.
Мы попытаемся все испробовать.
Слышишь?
Оповещение центрального комитета.
В нем говорится, что Грингский –
главный в Штаадте.
Жида убьют, тогда вы увидите,
что Грингский – главный в Штаадте.
– Он представляет Партию.
– Да, он идеолог.
По ночам ведут прямые трансляции.
– Ты понимаешь?
– Да.
– А днем – торговцы.
– Да.
Те говорят:
«Покупайте! Покупайте! Покупайте!»
– Ты слышишь?
– Да.
Грингский очень силен здесь.
Он посреди торговцев.
У него там свои бюро,
свои приемные,
свое оружие, свои школы,
своя полиция, своя политика.
Его боятся и торговцы,
и все остальные.
Торговцы в Штаадте Грингского
не боятся.
– Кого же они боятся?
– Торговцы боятся жидов.
– А Грингский?
– Жидов.
Как и торговцы.
Жидов больше не существует.
Вы лжете.
Здесь расистов расстреливают.
Что ж, значит,
теперь жидов не существует...
– Стало быть, мы расисты...
– Да.
Который час?
Четыре утра.
Вам меня видно?
Вы можете спать вот так, на полу?..
Если бы он сбежал,
то куда бы отправился?
Если б двери раскрылись?
Если б оружие было изъято?
Там, дальше, по-прежнему Штаадт.
Другие разновидности Иудеи,
они следуют одна за другой
вдоль границ.
До каких пределов?
Вплоть до свободных земель.
Тех земель, что скрывает море.
– Там живут люди?
– Нас – миллиарды.
О каком времени вы говорите?
О будущем.
О временах далеких.
Что же, это где-то на востоке?
Это где-то в ночи.
– Может, на западе?
– Где-то во тьме.
– Что это за тьма такая?
– Тьма политики.
Куда же он тогда бы пошел?
Ты говоришь о Давиде?
Давид!
Давид!
Который час?
– Ты спал.
– Да.
– Ты очень устал.
– Да.
Он не пытался бежать?
Нет.
А что Грингский?
Как там собрание?
Не знаю.
Он сказал, что придет ночью.
А это кто?!
Другие жиды.
Они пришли, пока ты спал.
– Зачем?
– Чтобы ждать вместе с ним.
Они не мешают.
Что с ней такое?..
Ей холодно?
Она боится?
– Эта собака больна.
– Нет! Не волнуйся.
– Они знали друг друга?
– Они все знают друг друга.
Откуда они пришли?
Говорят, из леса.
Ах да...
– Ты был в этом лесу?
– Да.
А где он?
После заводи.
Тебе об этом рассказывали?
Да.
Когда ты меня будила,
ты спросила меня: «Жид, о чем ты?»
Нет.
– Стало быть, мне приснилось.
– Да.
Это он говорил мне о лесе.
Обо всем этом. Об этой белиберде.
О лете...
О лете, когда Давид...
– Кто ты такой?
– Я уже отвечал тебе.
Грингский сказал,
что ему жаль. Что Жид мог стать
настоящим вожаком...
Смотри, он смеется!
Да смотри же, он смеется!
Клянусь тебе, я вижу, как он смеется.
Может быть, у него просто такое лицо.
Ему страшно?
Что ж, ему наплевать?
Он что-нибудь говорил?
Он сказал:
«Хочу жить и хочу умереть».
Вон как...
Ты слышал?
Мда.
Я слы... Я слышал, как кто-то говорит
об этом, но не знал, кто именно.
Люди говорят,
что Грингский – сумасшедший.
– А что ты?
– Я – нет.
У него тяжелый шаг, слышишь...
Ты права, наверное, он не боится.
Он как будто чего-то ищет...
Он ведь нигде не работал?
Нет.
Торговцы заберут дом себе,
Грингскому отойдет парк.
Они сожгут всю мебель,
одежду, бумаги.
Да.
Говорят, Жид вел дневник,
и там написано, сколько он
получал денег от иностранных властей.
Но зачем?
Он хотел узнать имена остальных жидов,
погибших в Штаадте.
Словно здесь есть...
Словно их здесь убивают,
потому что они...
И так далее...
Вся эта мерзость...
Парк – в той стороне,
откуда доносятся крики.
Кто он?
Мы на самом деле не знаем.
Когда он пришел сюда,
мы о нем ничего не знали.
Ничего.
Говорят, когда-то давно
у него был свой дом.
У него была жена, дети?
Он имел право жить там, где он жил,
он имел право жить там и умереть.
Потом он оставил свой дом,
бросил жену и детей.
С вами говорят,
вы что, не слышите?!
Тебе все здесь, в Штаадте,
обо всем известно.
Тебе не нужно спрашивать.
Да...
У него ведь была профессия?
Об этом известно.
Так говорят...
Он говорил: «Я начинаю забывать
о работе, которую делал прежде...»
– Что это была за работа?
– Реши сама...
«Реши сама»...
Работа была
всегда одна и та же,
так какая разница,
как именно ее называть?
Нет, все не так.
Ты говоришь неправду,
работа не всегда была одна и та же...
Что значит «одна и та же»?..
Он был рабочим?
Рабочим.
Отказавшимся от работы.
Это одно и то же!
В некотором роде...
Ты учился?
Да, говорят,
что он подолгу учился
в разных столицах,
что учился он уже поздно...
А ты учился?
Нет.
– Ты тоже изменник?
– Да, тоже.
– И ты?
– Да.
Кто идет?
Который час?
– Боишься, что кто-то придет?
– И боишься, что не придет?
Где он?
Взаперти вместе с тобой.
Вы не можете это понять.
Да, это так.
Да.
Он все бросал
и уходил.
И потом вновь уходил,
уходил отовсюду.
Всегда уходил отовсюду, где был.
Шел опять по дороге.
По дороге,
которой ходят все люди.
По дороге?..
Так называют местность,
по которой можно идти.
И она повсюду.
И идти по этой дороге некуда.
Это зависит от того,
когда возникает подобный вопрос.
Если ничего не видно,
ничего не понятно,
ничего не известно...
Кто же там ходит?
– Дети.
– Сумасшедшие.
– Все сумасшедшие.
– Этой дорогой следует музыка.
Всякая музыка.
По ней идет иногда
какая-нибудь женщина.
Иногда – ребенок.
– А если они того не хотят?
– Всегда оказывается слишком поздно.
– Думаете, вы сильные?
– Мы ничего не говорим остальным.
Мы говорим лишь то,
чего вы от нас ждете.
Ты сам говоришь нам о том,
что мы должны ответить.
Вы пытаетесь нас обдурить.
Да.
Тебя это тревожит?
А что с вами самими?
– Мы безумны.
– Свободны.
Помнишь... Днем и ночью
он ничего не делал...
Помнишь?..
Он ходил на стройку.
Смотрел.
Смеялся.
Кричал:
«Бросайте все это!»
Бросайте все это!
Да.
Он говорил:
«Бросайте! Вы строите на гнилье!»
Вы строите на гнилье!
Да.
Все могли его слышать.
И Грингский тоже.
Он кричал:
«Бросьте вы свой цемент!»
– Бросьте вы свой цемент!
«Оставьте все к чертовой матери!»
Да.
«Идите охотиться!»
– Идите охотиться!
– На охоту!
Да.
Он искал Грингского, я уверен.
Никто в этом не виноват.
Только он сам.
Когда он возвращался домой,
он писал.
И точно так же все могли видеть
за окнами, как он пишет.
– Он никогда не закрывал ставни.
– По вечерам.
Да.
А утром
потом спал.
Все видели, что он спит.
Говорят, что еще по ночам
он играл со своими собаками.
Говорят, да.
Словно бы он игр...
Вот так вот играл...
Не знаю даже...
Не знаю...
Не начинай...
Главное, что он не работал,
он ничего не делал...
– Понимаешь, ведь это бессмысленно.
– Да. Так и есть.
Ругал цемент,
насмехался над нами,
не хотел, чтобы рабочие
там работали...
Он воровал народные деньги!
Это известно!
Когда человек не работает,
у него нет своих денег!
Он обворовывал рабочий народ!
Он был здесь и ничего не делал,
только говорил нам:
«Покончите с этим!
Покончите!»
Покончите с этим!
Он говорил это вам, рабочим...
– И часто...
– Да.
– Зачем?
– Зачем?
Отвяжи собак.
Уходи.
Я не знаю дороги.
Я уже даже не помню,
как он выглядит.
А что ты помнишь?
То, что он говорил.
То, что он тебе говорил?
Кто же ты?
Я уверен, ты сказала мне:
«Жид хочет поговорить с тобой».
Нет.
Однажды –
об этом я помню –
я засыпал,
а он продолжал говорить...
что-то о лесе,
об охоте...
и еще об отчаянии...
– О чьем отчаянии?
– Не знаю.
Грингский сказал: «Забудь это слово.
Это мерзкое слово "Жид"».
С ним много всего случалось.
С вами – другими –
много всего происходит.
Да, много.
Но когда он пришел сюда,
с прошлым было покончено?
Да.
Он покончил со всеми партиями,
со всеми историями.
Был один на один
с историей своей собственной.
И, вероятно, больше не мог жить
один на один с самим собою.
Тогда
он опять начал все заново.
Его охватило полное забвение,
забвение обо всем,
поэтому оно оказалось возможным:
стать новым человеком на новом месте.
Например,
человеком из Штаадта.
– Он много скитался.
– Да, без конца.
Говорят,
в других краях, в Иудеях сожженных,
в Иудеях, отравленных газом...
Как если бы...
Иудея – тут, здесь!
А что говорил он
о Штаадте?
Он говорил,
это цементная каторга на дороге,
ведущей в столицу всех Иудей.
Что идти нужно сюда.
– Чтобы все сломать?
– Да.
С собаками, которые стоят
целое состояние,
чтобы на каторге все завидовали!..
Он отпускал их на стройке,
собаки подбегали ко всем,
все что-нибудь говорили...
этим собакам...
Говорили друг с другом,
потому что там были эти собаки.
Ты сам их видел?
Я сам – нет, но мои приятели видели.
– И что это за собаки?
– Они белые.
Это одна из них.
По кличке Диана.
Слышите?!
Это лают собаки долины смерти.
Так случается на рассвете.
Вот они снова заснули.
Это городские собаки.
Они принадлежат хозяевам Штаадта.
Они охраняют входы.
Иногда их запрягают в повозки.
Берут с собой в колонии.
Только что их брали в Прагу.
– В Прагу.
– Да.
Зачем вы пришли?
А что, троих тебе убить сложнее?
Что ж остальные? Остальные ничего?
Может, и ничего.
Ночь длинная.
Зачем же мне убивать вас?
Мы знаем все,
что связано с этой историей.
Вы – свидетели, так получается?
Да, это верное слово.
– Может быть, он пытался...
– Что?
Остаться?
Нет,
наоборот...
Уйти?
Да,
уйти...
Мне послышалось, кто-то стучится...
Дверь открылась...
Нет.
Дверь закрыта.
Мы не понимаем, о чем вы...
Нам все равно.
Вы все понимаете.
Да объясни же!
Нет.
Он не хотел работать,
он сам не работал.
Это так?
Он хотел уйти и собирался уйти.
С этим ясно.
Он хотел уйти. И хотел остаться.
Он говорил: «Долой всякую правду!»
Так он говорил.
Он говорил: «Тогда вы поймете!»
Он говорил: «Да здравствует будущее!»
Нес всякую чушь.
«Да здравствует наше будущее!»
А потом говорил:
«Долой будущее! На помойку его!»
Он говорил: «Будьте счастливы,
несмотря ни на что!» –
и говорил: «Плачьте!»
Говорил:
«Коммунизм невозможен!» –
и говорил: «Это начало,
начало настоящего коммунизма!»
Пруды разлились.
Никто не подумал об этом.
Именно там можно пройти зимой.
Город оцеплен.
Повсюду преграды.
Никогда не бывает преград повсюду.
Даже в Штаадте.
Всегда есть тропинка.
Это там, после заводи.
Кто об этом сказал?
Давид.
Возможно, мы ошибаемся.
Ошибка вполне вероятна –
это единственное,
что можно сказать с уверенностью.
Надо, чтобы это всегда
было возможным.
Надо все же попытаться
прийти к коммунизму.
Надо все же попытаться его не строить.
Грингский придет?
– Сколько тебе лет?
– Двадцать два.
Это со стороны стройки. Что это?
Шум из-за мороза.
– Он больше ни во что не верил.
– Ни во что.
Ни во что...
А Грингский?
Кем он был для него?
Никем.
Никем...
Он верил, что победа –
самое страшное поражение.
Ни во что другое он больше не верил.
– Мы обо всем знали, у нас были письма!
– Нет никаких писем.
Мы наводили справки.
Нет никаких справок.
Справки о ком?
Там, где он сейчас, он носит имя,
которое ему дали другие.
А зовут его Псом или Жидом.
– Арабом или Черномазым.
– Предателем.
Или Слишком молодым.
Или Сумасшедшим.
Или Коммунистом.
Я слышал, как кто-то говорил,
пока выли собаки.
Я тоже слышала.
Слышала, говорили
«Давид» и «предательство».
«Давид предал жидов».
Нет! Никто не говорил!
Никто не кричал!
Никто!
Все тихо.
Сказали: «Бедный Давид!»
Бедный...
Я хочу в газовую камеру.
Я хочу умереть.
Уведите меня отсюда.
Я хочу отсюда уйти.
Не слушайте ее,
когда она так говорит!
Это как будто просто поток,
поток слов...
– Да.
– Да.
Да.
Все еще темно.
Который час?
– Уже не знаю.
– И я не знаю.
– И я не знаю.
– Неизвестно.
Кто-то идет со стороны заводи.
– Это жиды?
– Быть может.
Нужно понять зачем.
Зачем?!
Скажите правду!
Кажется, еще осталось
немного времени...
Мы ничего не понимаем,
но мы хотим понять!
О его жизни ничего не известно,
равно как и о жизни Давида.
Это лишь горы безумия.
Горы цемента.
Невидимые, неизвестные.
Никто не видит целиком все горы.
А он, он сам видел,
как появляется перед взором лес.
– Как лес растет.
– Да.
– Как рушатся постройки.
– Да.
На площади он видел деревья.
А что видел ты?
Огонь.
Пожар.
Думаю, да.
До этого.
А теперь?
– Что ты видишь?
– Ничего.
Лес.
И пламя.
В лесу – их Бог! О, я знаю!
Не слушайте, когда с ней такое!
А Жид однажды уже умирал, я знаю!
– Перестань!
– Да, его невозможно убить!
Смотри, сколько в нем силы!
Посмотри на него!
Хватит уже!
Она принимает его за...
Кстати, по воскресеньям Его едят.
Людям дают кусочки тела, и они едят.
Когда с ней такое, она все путает.
Когда такое творится,
она ни о чем не помнит.
Не помнит, как ее зовут,
сколько ей лет.
Не умеет читать,
не знает, есть ли у нее ребенок,
не знает, откуда она сама.
Откуда ты?
Видите?
А что говорит Грингский?
– Он говорит, с ней непросто.
– А ты сам?
Мне было с ней весело.
– Говорят, что она жидовка.
– Нет, это неправда. Все это сплетни.
А откуда она могла прийти?
Издалека.
Из Иудеи германской.
Из Аусштаадта.
– А где это?
– Это здесь.
Это повсюду.
– А когда это было?
– Это было всегда.
И теперь это тоже так.
У него на теле,
на руке...
у него на руке что-то написано...
на руке...
там же, где у меня...
Синими чернилами.
Что это?
Тут написано слово
«НЕТ».
Тут написано, откуда ты.
Когда это было написано?
В течение всей жизни.
– Написано слово «НЕТ».
– Это отказ Жида.
И отказ от Жида.
Жид отказывается,
и от самого Жида
тоже отказываются.
Да, именно так.
Замолчите!
Там что-то виднеется.
Светает?
Не знаю.
Вы унесете его тело подальше от нас?
Светает...
Он крепко уснул, скоро рассвет.
Едва брезжит заря.
Очень похоже.
Но с уверенностью пока не скажешь.
– Вы унесете его подальше от нас?
– Да.
– Куда?
– Никто не знает.
Они унесут его в лес.
У них так принято.
Тела оставляют у входа в Штаадт,
другие их забирают.
Так у них принято.
А потом все ходят по могилам
и даже не замечают.
Это в тех местах...
где-то очень высоко...
– Не помню, как называется...
– Замолкни!
В лесу наступает рассвет.
Этот вот – он не плачет.
Ты уже на стройке.
Дом стоит пустой,
окна распахнуты.
Позже уже ничего не происходит,
даже в лесу.
А что с собаками?
У Дианы распорот живот.
А ты плачешь над жидовскими псами.
Ворота Штаадта снова закрылись.
В Штаадте нет больше ни одного жида.
Ни одного! Ни одного!
Ты сумасшедшая!
Грингский был прав!
Да.
А как все это будет происходить?
– Никак, мы не будем ничего делать.
– Мы уже все себе представили.
– Что?
– То, о чем рассказывала Сабана.
Да, теперь уже слишком поздно.
Мы уже все себе представили.
Он сказал что-то еще.
Он сказал: «Я забыл!»
О чем это?
Теперь настала
последняя фаза забвения.
Забвения полного.
– Всего, что еще оставалось.
– Чего именно?
Его имени,
всей его жизни.
Что же, вы ничего не ставите
над могилой?
Ничего.
Даже никакого знака?
Ничего.
– Где-то в лесу?
– Да.
Зачем вы так говорите?!
Люди хранят пряди волос,
ставят могильные камни,
далеко отсюда, повсюду! Повсюду!
Так что же?!
Остаются знаки:
потухшие очаги, расколотые гитары,
игрушки погибших детей,
цветастые девичьи платья!
И что же?!
Зачем?! Зачем?! Зачем?!
Он пришел в Штаадт, но точно так же
он мог прийти куда-нибудь еще.
И там точно так же
торговцы или Грингские
пытались бы его уничтожить.
Так какая разница,
здесь или там,
тот или этот.
Никогда не стоит ни о чем сожалеть.
Дело не в его
конкретном случае.
А в чем же?
В количестве таких случаев.
Кто-то плачет.
Там кто-то плачет.
Это собаки? Жиды?
Откуда эти звуки?
Никто не плачет.
Вы не хотите больше ни о чем говорить?
Мы все еще здесь.
Он сказал еще что-то,
он сказал: «Я забыл!»
О чем?
О собственном имени,
о собственной жизни.
Продолжайте...
Он сказал:
«Собаки принадлежат Давиду.
Я отдаю их Давиду».
После моей смерти собаки
будут принадлежать Давиду.
Он сказал, им будет хорошо.
Тебе нужно объяснить Грингскому,
Давид хотел только одного:
чтобы собаки Жида принадлежали ему.
Что желание Давида было
сильнее жизни,
сильнее смерти.
Что желание это Грингский не замечал,
но жиды и ты о нем знали, Сабана.
Что Давид – ребенок.
Что такое бывает.
Что этим именем –
Давид –
звали лишь маленького мальчика.
Там, вон там появился свет!
Я видел!
Кто-то смеялся.
Что это было?
Мы... сами не знаем...
Это были жиды?
Нет, они бы вошли...
Нет, показалось.
Ничего не было.
Было темно...
Сабана!
Никакого собрания не было!
Грингский это придумал,
чтобы мы остались наедине,
один на один с оружием и Жидом.
Я не могу вас убить.
Приняться за дело...
Не могу...
Даже не знаю...
куда стрелять...
Вы можете идти...
Заберите собак...
Уходите...
Мне наплевать...
Он в любом случае меня прикончит...
Я хочу спать...
Рано или поздно меня застрелят...
Так какая разница?..
Он не уходит!..
Нет.
Смотри-ка...
А я...
я...
Рассвет?
Уже можно сказать, что светает...
– Еще долго ждать?
– Несколько минут.
Он только что вышел
из здания федерации.
Он его убьет?
Маловероятно,
но мы можем и ошибаться.
– Как всегда.
– Да.
– Он рассержен?
– Да.
Должно быть, он уже близко.
Да.
Он один:
стреляют все время из того же ружья.
Он стреляет, потому что боится.
Боится Давида.
Да.
Теперь он его боится.
Вон он.
Он поворачивает.
Он идет с женщиной.
Это Жанна.
Уже не стреляет.
Да, уже не стреляет.
Он на дороге?
Да.
Смотрит по сторонам.
Ничего больше не слышно.
Они приближаются.
Ну вот.
Он нас увидел.
Он уже не будет стрелять.
Он пытается их увидеть,
но пока не видит.
Пусть он их увидит.
Мы больше ничем не рискуем.
Ничем.
Мы выбрали лучший способ.
Нас оказалось много.
И опять это лучший способ.
Как всегда.
Отпусти Давида!
Прятаться бесполезно, вас видели!
Говорю от имени нашей Партии!
Давид должен выйти!
Он ушел.
Она – нет.
Она подходит ближе.
Сабана!
Жанна, это вы?
Да.
Давиду нельзя возвращаться.
Сабане тоже.
Заберите их с собой.
– Вы больше не вернетесь...
– Нет.
Я принадлежу Грингскому.
Я его жена.
Но я бесплодна.
У меня не будет детей.
Ясно.
Дождитесь рассвета, чтобы уйти.
И главное – будьте вместе.
Не бросайте больше друг друга.
Уведите с собой все живое,
заберите собак.
Никаких собак нет.
Как так? Собаки Давида?
Он еще об этом не знает.
А лес?
Лес. Где же лес?
– Какой лес?
– Где же лес?
Не понимаю!
Так пойми же.
Не понимаю.
Ничего?
Да. Ничего больше нет.
– А где это?
– За Штаадтом.
Там пустынно.
Что это?
Какое-то место.
– И что?
– Давида еще нет.
Это лес?
Тут никого.
Появляется какой-то цвет.
Это за Штаадтом, после всех заводей.
– Это смерть?
– Нет.
Вдали идут люди.
Проходят мимо.
Вот и прошли.
Куда они шли?
Куда-то шли.
Здесь меньше деревьев.
Какой-то яркий свет!
– Желтый?
– Да.
– Это солнце?
– Да.
Потухший костер.
– Они прошли мимо.
– Куда они шли?
Куда-то шли.
Какой яркий свет!
– Желтый?
– Да.
– Это солнце?
– Да.
– Потухший костер.
– Сколько оно продолжается?
Тысячи лет.
Они прошли мимо.
– Куда они шли?
– Куда-то шли.
Какой яркий свет!
– Желтый?
– Да.
– Солнце?
– Да.
– Потухший костер.
– Сколько оно продолжается?
Тысячи лет.
Они прошли мимо.
– Куда они шли?
– Куда-то шли.
Яркий свет!
– Желтый?
– Да.
– Солнце?
– Да.
– Потухший костер.
– Сколько оно продолжается?
Тысячи лет.
Они прошли мимо.
– Куда они шли?
– Сколько оно продолжается?
Тысячи лет.
– Желтый?
– Да.
– Солнце?
– Куда они шли?
– Куда-то шли.
– Тысячи лет.
– Куда они шли?
– Куда-то шли.
Сколько это продолжается?
Тысячи лет.
– Желтый?
– Да.
– Куда они шли?
– Куда-то шли.
– Сколько это продолжается?
– Тысячи лет.
– Куда они шли?
– Куда-то шли.
– Солнце?
– Да.
Потухший костер.
– Куда они шли?
Куда-то шли.
– Желтый?
– Да.
– Куда они шли?
– Куда-то шли.
– Тысячи лет.
– Да.
– Куда они шли?
– Куда-то шли.
– Тысячи лет.
– Куда они шли?
Вот прошли мимо.
– Желтый? – Солнце?
– Да.
– Сколько оно продолжается?
– Тысячи лет.
– Солнце?
– Да.
– Куда они шли?
– Куда-то шли.
– Сколько оно продолжается?
– Да.
– Куда они шли? – Желтый?
– Тысячи лет. – Да.
– Куда они шли? – Солнце.
– Куда они шли? – Тысячи лет.
– Прошли мимо.
– Желтый. – Да.
– Сколько это продолжается?
– Тысячи лет.
– Куда они шли?
– Прошли мимо.
– Желтый. – Куда-то шли.
– Да. – Солнце...
 

////////////////////////////