Антон Иванович сердится (1941 год). Цитаты и фразы из фильма

«Анто́н Ива́нович се́рдится» — советский чёрно-белый художественный полнометражный музыкальный комедийный фильм, поставленный на киностудии «Ленфильм» в 1941 году режиссёром Александром Ивановским. Премьера фильма в СССР состоялась 29 августа 1941 года.

Все фразы и цитаты

 АНТОН ИВАНОВИЧ СЕРДИТСЯ
- Гражданин, ваш билет?
- Вот.
- Сейчас в зрительный зал пустить не могу.
- Из всех произведений Баха
я больше всего люблю
играть астакаиру и фуккато.
- Замечательно! Замечательно!
Боже мой, весь измок аж.
Вот так.
- Вот так.
- Папочка, у тебя сегодня очень хорошо
звучал финал.
- Сима.
Вот, скоро кончает консерваторию,
да и она нам всем
покажет. Это моя гордость.
- Да что ты, папочка, это ты наша гордость.
- Ну, идите, идите.
- Профессор, я пришел...
То есть, мы пришли,
чтобы выразить, так сказать,
поблагодарить.
- Профессор, это такая
музыка - все забываешь.
Ах, она успокаивает,
куда-то уносит,
убаюкивает.
- Профессор, я дал себе
слово с сегодняшнего дня
писать только фуги.
- А почему же
именно только... Хе.
Но, вы правы, друзья мои, Бах
божественный.
- А что, Сима уже встала?
- Одевается. Витя! Витя!
- Надо сказать: "Здравствуй!"
- Доброе утро.
- Папочка, газета.
- Ну что же с ним, мы вечно опаздываем.
Она, конечно, причесывается.
- Ты же знаешь, какое
для нее это важное занятие.
- С добрым утром.
Здравствуй, мамочка.
Здравствуй.
- Здравствуй, деточка, здравствуй.
- Витя, отнеси завтрак Керосину.
-Он, видно, опять всю ночь работал.
- Гениальный Керосин.
- Да, гениальный,
но если ты это не понимаешь...
- Ай-яй-яй.
- Керосинов, завтрак. Керосинов!
- 9 лет человек пышет свою, как ее
- зоологическую симфонию.
- Физиологическую.
- Ну, все равно, ты слышала хоть
один факт из этой самой
физиологической симфонии.
- Ты рассуждаешь, как дикарь.
- Почему?
- Не ссорьтесь, девочки.
- Ты пойми, Сима, это очень тонкий,
очень сложный процесс
- сочинять музыку.
- Да-да, конечно.
- Вообще, к талантам нельзя
подходить с обычными мерками.
- Я верю в Керосина.
- Знаю, знаю.
Вы мне скажете, что он
несчастный, скромный,
гордый, изысканный.
Что он написал четыре тысячи фрагментов,
а потом сжег эти фрагменты.
А кстати, где он их сжег?
В комнатах у нас центральное
отопление, в кухне - газ.
- Ох, что-то не верю я в эти фрагменты.
- Дура!
- Сима, этот опять здесь.
И на том самом месте, честное пионерское.
- Это что-то невозможное.
Совершенно незнакомый человек
является к нам под окна каждое утро.
- Знаешь, Серафима, я
бы на твоем месте так его
- отбрила.
- Слушай, оставь меня в покое.
- Он уже с нашим дворником познакомился.
- А ну-ка, ну-ка.
- Если бы ко мне кто-нибудь пристал на улице
я бы ему сказала:
"Если вы не перестанете меня преследовать,
я буду вынуждена позвать милицию".
- Просто хулиганство какое-то.
- Слушай,
никакого здесь нет хулиганства.
Если ты хочешь знать, то он
даже ни разу не пытался со мной заговорить.
Просто идет до самой
консерватории и молчит.
- А тебе бы, конечно же,
хотелось чтобы он заговорил?
- Как тебе не стыдно?
- Черт, как долго нет автобуса.
- Простите, вы не знаете который час?
- Не знаю.
- Простите, а вы на какой номер?
- На седьмой.
- На седьмой.
А разве седьмой номер
здесь останавливается?
- Слушайте, если вы не
перестанете меня преследовать
я буду вынуждена ходить в
консерваторию другой дорогой.
Ну, поймите сами, ну в какое положение
вы меня ставите? Каждый день.
Каждый день вы стоите под окнами.
Надо мной уже все смеются.
Ну, не ходите вы за мной.
Неужели вы могли подумать, что
со мной можно, вот так вот, взять
и просто заговорить на улице.
- Ну так что? Что-что?
Ну, он приехал сам?
- Откуда я знаю.
- Из этого ничего не выйдет.
И, вообще, мне надоело ждать.
- Если бы Кальман знал,
в каких местах вы заставляете петь,
он бы перевернулся в гробу.
- Яденька, Кальман жив.
- Значит, он перевернется
когда умрет и не перебивай
меня. Мне кажется я
ясно выражаюсь.
Ничего смешного нет.
И теперь мы ждем мальчишку,
который там что-то такое насочинял.
И опять я должна петь
то я на льдине, в валенках, в тулупе.
И стрелять в белых медведей.
- Но публике-то это нравится.
- Публике?
Публике нравится вот что:
В первом акте.
И во втором акте.
Вот что такое оперетта.
А не какая-то там
- белиберда.
- Он идет.
- Алексей Петрович, здравствуйте.
Товарищи, познакомьтесь,
- это наш композитор - товарищ Мухин.
- Здрасте.
- Здрасте. Вы меня
простите, что я опоздал.
Дело в том, что... Ядвига
Валентиновна Холодецкая.
- Очень приятно, Мухин.
- Я очень рада вас видеть.
- Мы ждем с нетерпением вашу оперетту.
- Пожалуйста.
- Товарищи, присаживайтесь.
- Вот.
Сейчас я вам проиграю увертюру,
а потом... А потом, вы
меня извините, товарищи,
я буду петь.
- Ну вот.
- Интересно.
- Вот теперь совсем хорошо,
Симочка. На экзамене
- вы положите всех на обе лопатки.
- Ой, да что вы.
- А мы хорошо с вами сделали, что выбрали
- именно эту арию. - Да.
- Но движения, жест -
ведь это же вальс.
Это же вальс, здесь одно движение.
- Я готовлю-то вас для сцены.
- Ой, вы знаете,
Андрей Аполлонович, я думала об этом,
потому что там вообще Джульетта,
ну ее же нельзя петь без движения, правда?
- Ну, конечно-конечно.
- Можно я скажу, как я думаю?
- Разумеется.
- Верюсенька, дайте-ка нам, пожалуйста...
- Понимаете, профессор,
ночью я проснулся,
вдруг меня
осенило
и я написал фугу.
- Ночью, голубчик, надо спать.
А фуга,
что-то не получилась.
Нет, не получилась.
- До свидания.
- Всего доброго.
- До свиданья.
- До свиданья.
- Ты пойдешь домой без
меня, я хочу переговорить
- с Андреем Аполлоновичем.
- Хорошо.
- До свидания, Андрей Аполлонович.
- До свидания, Сима.
- Присядьте, Антон.
Ваша дочь будущая примадонна. Звезда.
- Андрей Аполлонович,
вы разрешите сказать вам
- несколько слов?
- Пожалуйста.
- Андрей Аполлонович,
вы сделали мою дочь
певицей. Думаю, хорошей
певицей. Может быть даже
очень хорошей.
Но, то что я увидел
и услышал сегодня...
Вы разрешите говорить с вами откровенно?
- Пожалуйста, прошу вас.
- То, что я увидел и услышал
сегодня - меня глубоко огорчило.
Андрей Аполлонович,
мы с вами каждый в своей области,
делаем одно и тоже большое дело.
Мы готовим учеников к
великой миссии вести музыку
народной массе.
И должны воспитывать в наших учениках
- строгий вкус...
- Очень правильно.
- Как же вы могли
дать моей дочери
петь на выпускном экзамене? Я даже
не знаю, как это назвать.
Какой-то шансонет.
- Позвольте, профессор.
- Нет, вы позвольте, профессор,
когда я слушаю серьезную музыку,
мне хочется встать
и снять шляпу.
А эту... Эту можно слушать
развалясь на диване.
Это не музыка,
это какие-то танцы.
- Знаете, профессор...
- Позвольте, Иоганн Себастьян Бах...
Иоганн Себастьян Бах был веселым
и толстый человек. -Иоганн Себастьян Бах
писал хоралы.
А вы знаете, что такое хорал?
- Это молитва.
- Иоганн Себастьян Бах
писал танцевальные
сюиты. Писал танцевальные
сюиты.
- Это что по вашему? А?
- Что это?! Шутка гения. -Бах. -Вот где Бах.
- А Бетховен?
Этот гениальный безумец
непонятый человечеством,
это что же, тоже был
толстый, веселый человек?
Что это по вашему?
Бетховен писал и самые
веселые и застольные песни.
- А? Это что по вашему,
тоже? Тоже шутка гения?
- Этот Бетховен писал по заказу.
- По заказу? - Да.
- А Верди написал,
"Аиду" тоже по заказу.
- Вы можете себе представить,
ко дню открытия Суэцкого канала. -Верди!
- Этот шарманщик.
- Как вы смеете, профессор?
- Смею.
- Вы опасный сектант. - Что?
А вы...
Вы несерьезный музыкант.
- Знаете, профессор,
если бы вы не были отцом
моей любимой ученицы...
- А если бы вы не были учителем
моей любимой дочери.
- Ну, хорошо, оставим.
- Оставим. - Оставим.
- Оставим.
- Что вам, собственно, от меня угодно?
- Мне угодно сказать вам, профессор,
что я хочу сделать из моей дочери
- камерную...
- Боже мой... - Да-да,
камерную певицу с очень строгим
и серьезным репертуаром.
Бах - гений. Люк Гайдон.
- Да поймите вы, изувер,
вы погубите вашу дочь.
У Симочки легкий,
грациозный, веселый талант.
А вы хотите сделать
из нее воблу. Поймите,
призвание Симочки
- это легкий жанр.
Слышите: легкий жанр.
- Не говорите при мне
этого слова: "Легкий жанр".
Его не существует в природе.
А в природе существует ложная, плохая... музыка.
Глупости все это...
- Профессор Воронов,
мне вас жаль.
- Ну, спасибо, Алексей Петрович.
От всей группы спасибо.
- Дай я тебя поцелую, Алешенька.
Ты сам не понимаешь,
что ты написал.
- Прелестно. Прелестно.
- Товарищи, сейчас будет обсуждение.
Членов художественного
совета прошу остаться.
Товарищи, занимайте места.
- А Холодецкая говорит: «ферды ферда».
- Ну, что товарищи?
По-моему все ясно.
- Ну, конечно ясно.
- Ты позволишь мне, Степанович?
- Замечательная музыка.
Ты знаешь, Алеш, ты написал
просто гениальнейшую вещь.
Браво! Браво!
Да, но вот только спеть
ее в таком виде нельзя.
- Почему, не понимаю?
- Очень просто.
Ты, Леша, написал партию героини так,
что ее не сможет спеть
ни одна певица в нашем театре.
Я уже не говорю о такой выдающейся...
Вы извините, товарищи,
что я говорю о своей жене.
Даже такая выдающееся
вокалистка, как Яденька.
- Совершенно верно.
- Да-да-да.
- Да нет, это просто невозможно,
такая адская тесситура.
Четыре раза верхние си-бемоль.
Быть может, товарищи,
автор предполагал, что
эту партию будет петь
Галли-Курчи или Соси дель Мунто.
Четыре раза верхние си-бемоль.
- А у Яди самая высокая нота - фа.
- Положим,
у меня самая высокая нота - соль.
Мне кажется, что здесь говорить не о чем,
тут и так все ясно.
- Позволь-позвольте, ничего не ясно.
Ну, высокая партия, подумаешь горе какое,
сделаем ниже. На сколько
там выше, чем нужно?
- На четыре тона.
- Конечно, это можно транспонировать,
но...
Ну, и прекрасно, Алексей
Петрович нам сделает
- это в одну минуту.
- Нет, я не согласен.
Я не буду транспонировать эту партию.
- Алеш, ты с ума сошел?
- Так все так делают.
- И очень печально, что делают,
я это делать не буду и не хочу.
- Та пойми ты, пойми,
ведь это же легкий жанр.
- А я ведь не для этого
пишу, Яков Григорьевич.
И вообще я терпеть не могу этого выражения:
"Легкий жанр".
По-моему это пристанище для халтурщиков.
А моя точка зрения такова, что
написать серьезно все, решительно все,
в каком бы ты жанре это не написал.
Музыка, есть музыка.
- Совершенно правильно.
- Кто это говорит, а?
Бетховен? Римский-Корсаков?
- Штраус.
- Если хотите, это говорит его ученик.
И вот я не хочу, чтоб мои учителя краснели.
- Понятно?
- Но опомнись, голубчик, опомнись.
Ведь Ядя не сможет
выступать в твоей оперетте.
- Ну, что же делать -
выступит кто-то другой.
- Ах, так?
- Геша, за мной. -Ядвига Валентиновна.
- Та бросьте.
- Теперь мне все ясно, ты с ними заодно.
- Ну, Ядичка.
- Ты думаешь, что я не
понимаю, что тебе нравится
роль, которую написал
тебе этот уголовный тип.
- Яденька, ну какой же он уголовный?
- Ах, ты его еще и защищаешь?
- Хорошо-хорошо. Уголовный. Уголовный.
- Вот так вот знай,
завтра весь ваш студсовет
будет ползать у моих ног
и умолять, чтобы я сыграла эту роль.
- И я... - И ты согласишься?
- Никогда.
- Я никак не подумал о том, что могут найти
- другую певицу.
- Что? Так вот знай,
ты член худсовета,
если эта пачкотня пойдет в нашем театре,
можешь домой не приходить.
- Ну, Ядечка, Ядечка. Ну, успокойся.
Я ведь ничего не сказал.
Ну, надо же об этом подумать.
Ядечка!
- Алексей Павлович,
ничего не придумаешь,
придется поклониться в
ножки Ядвиге Валентиновне.
- Вы имейте ввиду, Степан
Степанович, что я не изменю
ни одной ноты в партитуре.
- Ну, голубчик мой, нам всем
очень нравится ваша оперетта.
- А нравится, так найдите другую певицу.
Попробуйте, наконец, поискать
среди молодежи, чем вы рискуете?
- Что я могу сделать,
не идет молодежь в ОТФ.
Всех их в оперу тянет.
Попробуем, конечно.
- Витя,
- ты уже кормил своих рыбок?
- Да, кормил.
- А почему ты так интересуешься
Витиными рыбками?
- Слушаю.
Алё.
Алё.
- Алё,
а, здрасте.
- Нет, не могу. Занят.
- Ну, почему же, Алексей Петрович?
- Я нашел прекрасную
певицу - голос, внешность.
- Прекрасно, значит, мы вас ждем.
- Ладно, тогда приду.
Ладно.
- Простите меня, пожалуйста.
- Деточка, давайте мы с вами договоримся,
- не будем наступать друг другу на ноги.
- Хорошо.
- Маэстро, давайте еще раз. И.
Я не могу, она меня гробит.
- Дорогой, она танцует очень мило.
- Для тебя мило, а для меня плохо.
Деточка, вы вообще
понимаете, что такое каскад?
- Я конечно понимаю.
- Ну? - Нет, я не понимаю.
- Вот, пожалуйста, я
ничего не могу сделать.
- Нет, погодите. Я,
собственно, не улавливаю,
что ты хочешь?
- Я хочу, чтобы моя партнерша понимала,
что такое каскад?
- Ну и прекрасно, и
покажи ей, что такое каскад.
В конце концов надо помогать молодежи.
Ну, как же я могу один показать?
- Вот, если бы Ядя была.
- Ядя? - Да. - Пожалуйста.
- Ядя. Ядвига Валентиновна.
Может вы нам поможете?
- Меня здесь нет.
- Прекрасно.
- Вот детка, вот это настоящий каскад.
- Это замечательно. Но, только я...
Наверное, никогда не смогу этого сделать.
- Ну, что вы, милочка,
ведь это же так просто.
- Нет, я не смогу.
- Не надо.
Вы понимаете, девоньки?
Вот это: Пам-пам-пам-парам.
Это очень хорошо,
но это из другой оперы.
То есть, из новой
оперетты. Здесь надо другое.
Здесь надо что-то такое, м-м-м...
Как бы вам сказать, ммм...
Принципиально новое.
Вы улавливаете мою мысль?
- Вот это "м-м-м", вы называете мыслью?
- Ну, поймите меня голубка,
если мы будем так трактовать музыку,
автор нас просто растерзает.
- Не знаю.
И знать не хочу. Яша, за мной.
- Степа, ты растоптал душу артистки.
- Как растоптал?
- Растоптал.
- Нет, честно говоря,
как-то неудобно получилось.
- Ну, дорогуша, пройдем
мы сейчас с вами арию.
- Хорошо.
- Ну-с, начали.
- Очень хорошо.
Кто это такая? Она наша.
- Да, но где вы ее разыскали?
- В консерватории.
- Очень хорошо. Очень хорошо.
- Ну, идемте я вас познакомлю.
- Нет, Степан Степанович,
я вас очень прошу - не надо.
- Не понравилась?
- Нет, просто, Степан
Степанович, я вас очень прошу.
- Она вам понравилась,
так идемте. А, да ну вас.
- Серафима Антоновна, идите
сюда, я вас с автором познакомлю.
- А он здесь, да?
- Здесь.
- Он в восторге от вашего голоса.
- Хорошо, я сейчас приду.
- Познакомьтесь,
Алексей Петрович Мухин.
Некоторым образом автор.
- Серафима Антоновна Воронова.
- Здрасте.
- Здрасте.
- Здрасте. - Здравствуйте.
- Мухин. - Да.
- Здрасте. - Вот, как ваше здоровье?
- Спасибо, я
- здорова.
- Вы знаете,
простите, я вас как-то
сразу не узнал, когда
вы были на сцене, а потом
вы повернулись и
я сразу узнал. -Да.
- Ну, конечно же,
здесь же темно.
- Нет, там было светло.
- А, ой да, вы знаете,
как-то сразу не сообразила.
- Ой, вы знаете, я очень люблю, когда идут
репетиции в театре, когда
пустой зал, слышишь обрывки музыки.
- Знаете, мне тоже очень нравится,
когда зал пустой, темный -
это так торжественно, да?
Ой, а так страшно стоять на сцене,
смотреть в пустой зрительный зал - ужас.
- Или вы знаете, когда сидишь
и слушаешь свою музыку.
Простите, я вас перебил, да?
- Нет-нет-нет, это очень интересно.
- Вот, когда сидишь и слушаешь свою музыку,
она звучит, как чужая. Сидишь и думаешь.
- Ядвига Валентиновна, к вам композитор.
- Обрати внимание, Яша,
он всегда приходит, либо
к завтраку, либо к обеду.
Антракт.
Керосинов,
сколько раз я вам говорила,
чтобы вы снимали пальто
в передней.
Ну, что? Принесли ноты?
- Да, но...
- Никаких "но". - Да, но...
- Никаких "но". Давайте сюда.
- Вы обещали аванс.
- Сначала покажите.
- Только в моих руках.
Именно то, что вы просили.
Номер на три минуты: "Станция".
Публика будет визжать
и плакать. - Керосинов,
- давайте.
- Сначала сто рублей.
- Сначала я проиграю.
- Когда вы проиграете,
вы отдадите все триста.
Ну, не скупитесь.
Я знаю, как вы не любите открывать сумочку.
- Что такое?
Мне кажется, вы мне не доверяете.
- Успокойтесь, Ядь,
успокойтесь. Успокойтесь.
Наконец, мы с вами знакомы не первый год.
И каждый раз, когда нужно
платить деньги вы начинаете
- рыдать. - Пятьдесят.
- Ядя, ты обещала сто.
Неудобно, он все-таки композитор.
- Все, абсолютно все против меня.
"Надюша, вспомни вечер
и радость первой встречи.
Она, она, волнует без звена."
- Очень мило.
- Не дурно.
- Что это?
- Что это такое?
- А что? - Как что?
Так ведь это же:
"По улице ходила большая крокодила".
Что это такое? А почему
же вы просто не написали:
"Во рту она держала кусочек одеяла".
- Какой кусочек одеяла?
Кто держал? Послушайте,
- Керосинов, ну что вы
прикидываетесь овечкой?
Ведь это прямое заимствование.
- Какое заимствование?
Просто взял и украл.
- Мишаня.
- Вы слышали когда-нибудь слово "фольклор"?
Композитор имеет полное право
пользоваться песенным материалом.
Преломляя его в своем творчестве.
- Вы знаете, мой дорогой,
вы все это расскажите
- в Союзе композиторов.
- А сейчас
- отдавайте деньги обратно.
- Хорошо, я исправлю.
Тут надо только исправить два такта
и тогда никто не догадается.
Публика будет визжать и плакать.
- Не два такта, не два такта.
А все с начала и до конца!
- Пожалуйста.
- Здрасте.
- Здравствуйте.
- Черт знает что за погода.
- Боже мой, Алексей Петрович, весь мокрый.
- Да.
- Боже мой, Алексей Петрович, весь мокрый.
- Да. - Ну, раздевайтесь.
- Скорей. - Сейчас.
- Вот несчастная, а.
- А я не рано?
- Нет, что вы.
Я сейчас вас познакомлю со своими.
- Алексей Петрович?
- Да. - Да. Вы знаете,
имейте ввиду, что папа
ничего не знает о том,
что я пою в оперетте.
- Так, Симочка, рано или поздно он...
- Нет.
Лучше поздно.
Мне кажется... Страшно
подумать о том, что будет,
- когда папа узнает. Ну, пойдемте.
- Да, Симочка,
можно вас на секундочку?
Я давно хотел спросить у вас,
помните, когда я
стоял, ну, под окном?
- Вы меня видели?
- Ну, а как вы думаете? Конечно.
Каждое утро мой братик
Витёк ставал и кричал:
- "Сима, этот опять пришел".
- Серьезно? - Да.
- Тогда я не пойду.
- Да что вы, Алексей Петрович, они добрые.
- Сколько раз вы обещали
называть меня просто
- по имени.
- Ну, хорошо. Алёша.
Вы меня любите?
- Очень.
Да,
Симочка, я совсем забыл вас
- поздравить с днем рождения.
- Спасибо.
- Папочка, вот это тот самый
Алексей Петрович Мухин.
- А, таинственный незнакомец.
- Ну-те, ну-те.
- Здрасте.
- Вы мне казались более полным
и как будто ниже ростом.
- Мама это потому что мы на него смотрели
- с третьего этажа.
- Витя.
- Я кажется, рано пришел?
- Нет, нет.
Пожалуйста, в самое время.
- Керосинов,
а почему вы называете части
своей симфонии парафидными?
Физиологическая симфония
в четырех пароксизмах.
Почему не назвать просто:
"Часть первая. Часть вторая"?
- Чтобы понять, надо услышать.
И не один раз, а тридцать.
- Только мне хотелось бы послушать.
- Года через два
я может быть сыграю вам первый вариант.
- Керосинов, вы человек
не обыкновенный.
- Да.
Конечно. Я мог бы
писать и на заказ.
Я мог быть богатым или
как это там называется,
знаменитым.
А теперь я всем в тягость, никому не нужен.
- Маленький человечек.
- Разве вам плохо у нас?
- Да. Мне плохо у вас.
- Но почему?
- Потому что я ем
чужой хлеб. А вы знаете,
как горек чужой для артиста?
- Вы не чужой, Керосинов.
Мы любим вас, как родного.
Вы же знаете, как папа вас любит?
Последний раз, когда вы хотели уйти,
- он чуть не заболел.
- Конечно.
Антон Иванович любит меня,
но вот ваша сестричка - Симочка.
Вы думаете, я не знаю, что она зовет меня.
Керосин-бензин.
А мою семью у нее -
"зоологической".
- Керосинов, ну подумайте, что вы говорите?
Все мы легкомысленные девочки,
и потом, она просто
шутит. - Ну, что же шутить?
Смеетесь над Керосином?
Топчите его ногами.
- Успокойтесь,
не будем об этом говорить.
- Что здесь?
Опять концертик,
опять эти Глюки, Бахи.
- Всяко закоснелая отжившая дребедень.
- Ну, хорошо,
вы не любите классику,
но вы же не любите новых композиторов?
- Музыку надо не
сочинять, а изобретать.
- Вы прекрасно
аккомпанировали, в строгом стиле.
- Вы знаете, я осень люблю Венделя,
- и мне кажется, я его понимаю.
- Я рад
- видеть вас в нашем доме.
- Спасибо.
- Вы, кажется, тоже сочиняете?
- Да, я
- композитор.
- И сочиняете в строгом стиле?
- Видите ли...
- Я был в этом уверен.
Может быть, вы нам
сыграете что-нибудь свое?
- Пожалуйста, если это
вам доставит удовольствия.
- Просим, пожалуйста.
- Тогда я вам сыграю
из своей новой музыкальной
комедии, у меня там есть
- фокстрот. - Как вы сказали?
- Фокстрот.
- Очень хорошо.
- Что с тобой, папочка?
- Выпей.
- Ну, объясни же, наконец, что с тобой?
- Я хочу, чтобы этот
человек ушел из моего дома.
- Антоша, что подумают?
- Я хочу, чтобы этот
человек ушел из моего дома.
- Да-да-да, слышал.
Все эти: Шопен, Чайковский, Григ,
с их вальсиками, полечками и мазурочками.
Эта музыкальная карамель должна быть
- выметена поганой метлой.
- Молчите, вы...
Ну, хорошо, когда вы
ругали меня - я молчал,
но вы же предлагаете
вымести поганой метлой
Шопена, Чайковского.
Ну, что же останется?
Вы же, я слышал, свою
физиологическую симфонию не закончили?
- Остается Бах и от части, Гайдн.
- А Глинка?
- Ну, это на помойку.
- Ну, хорошо, а Бетховен?
- Туда же, туда же.
- Ну, а.
- Берлиоз, Бородин, Россини...
- Всех, всех на помойку.
- Ну, хорошо, а вот это?
- Галиматья, на помойку.
- Нет, вы слышали что-нибудь подобное?
Так ведь к вашему
сведению это был Бах.
- А вы болтун и невежда.
- Проходимец. Гнать таких надо.
- Алеша, милый, не сердись.
- Не расстраивайтесь,
Симочка, все будет хорошо.
- Откуда вы выкопали этого типа?
- Я запрещаю вам так
говорить о моих друзьях.
- О, походил месяц под окнами - уже друзья.
Быстро, быстро.
- Молодой человек, это безобразие.
- Я слишком горд,
чтобы обращать внимание на пощечину.
- Куда же вы?
Посидели бы еще, повеселились.
- Может быть, все-таки скажете зачем, а?
Знаешь, возьмем
его с собой в театр.
Вдруг ему понравится, Симочка?
- Что ты, мамочка, ну как ему
может понравится оперетта?
И потом, знаешь мама,
если папа будет сидеть в зале,
я не спою ни одного захода.
- Ну, мне пора. - Да-да.
- Да-да-да, мамочка.
- Иди, детка, иди.
- Васька, не очень короткий нос?
- Да куда же длиннее, Яков Григорьевич?
- Василий Иванович, вы скоро, наконец?
- Иду-иду.
- Иди-иди.
- Яша,
ты сейчас пойдешь в
оркестр к Самуилу Сановичу
и скажешь ему, что эта
ваша, как ее, Симочка,
просила ему, чтобы он в Самуила Сановича
транспонировать ее вальс на три тона.
- Ниже?
- Выше.
- Выше? - Да.
- Сама просила? На три тона? - Да.
- Так она же сорвется.
- А тебе какое дело?
- Она сама просила.
- Ну, раз просила, то конечно,
я схожу, мне не трудно.
- Я не понимаю, как это...
- Ты пойдешь или нет?
- Хорошо, я пойду,
только не кричи на меня, пожалуйста.
- Здравствуй, Самуил.
- Здравствуй, голубчик.
- Слушай, Самуил,
Воронова, ну Симочка,
просила тебе передать, чтобы ты ее вальс
во втором акте
транспонировал на три тона.
- Ниже? - Выше. - Выше?
- Ну да, выше.
- Дорогой мой, будет ми-бемоль?
- Я не знаю, что там будет.
Мое дело передать тебе.
Послушай Самуил, почему ты такой бледный?
- А чего у тебя глаза бегают?
- Неужели бегают, сейчас
пойду посмотрю в зеркало.
- Степан Степанович.
- Да.
- Степан Степанович, я
вас очень прошу, сегодня
придет ее брат, мать и сестра.
- Я уже распорядился, их
посадят в ложу дирекции.
- Спасибо.
- Да вы не волнуйтесь,
я вам ручаюсь, все будет в порядке.
- Откуда вы знаете, что я волнуюсь?
- Почему у вас никогда нет в графине воды?
- Потому, что вы за
последние пол часа выпили
два графина воды.
- Да?
- Да.
- Да не волнуйтесь вы,
душенька, все будет хорошо.
- Так страшно, ужас.
- Не волнуйтесь.
- Алексей Петрович,
дорогой мой, на одну минутку.
- Вас Сирафима Антоновна просила
транспонировать ей конец арии
второго акта на три тона.
- Ниже?
- В тот то и дело, что выше.
- Ничего себе дебютантка.
- А кто ее нашел, я!
- Вы, вы.
- Так, раз она просила,
то пожалуйста. Да?
- Керосинов, закройте
за мной дверь,
я не хочу, чтобы папа услыхал, как я уйду.
- Почему такие тайны
мадридского двора?
- Дайте честное слово, что не скажите папе?
- Слово Керосинова не
может быть не честным.
- Сима, сегодня
дебютирует в оперетте.
- В оперетке?
- Докатилась Симочка, я говорил-говорил.
- Ваша Симочка,
дочь знаменитого профессора Воронова,
выступает в эту минуту в оперетте.
- Симочка, поздравляю.
- Ой, спасибо.
- Очень хорошо. Ну как вам, страшно?
- Ой, вы знаете, я в первом акте пела, как
под водой.
Ничего не понимала, ничего не соображала.
- А вам страшно?
- Вы знаете, очень.
Чем дальше, тем больше.
- А у меня впереди
планы арии. Я ничего.
- Серафима Антоновна, ваш выход.
- Ой, иду.
- Симочка, я сделал
то, что вы просили.
- Что я просила, не понимаю?
- Я транспонировал саму арию.
- Я ничего не просила, тут какая-та ошибка.
Нет-нет, я ничего не просила.
- Иоганн Себастьян Бах?
- К вашим услугам маэстро.
- Как же вы сюда...
- Какой глупый вопрос.
А у вас очень мило.
Это квартира при церкви?
- То есть как при церкви?
- Так вы же маэстро,
насколько я знаю органист?
- А органисты...
- А, я вас понял.
- Нет, я даю концерты.
- В церкви? - Нет.
- В консерватории.
- Кто же вас слушает? - Публика.
- И платят деньги?
- Конечно.
- Как вы должны быть счастливы, маэстро,
что вы не играете в церкви.
И не сочиняется каждый день хоралы.
- Маэстро, но, ведь, у вас же есть
- гениальные хоралы.
- Да,
но я всегда мечтал о другом.
Всю жизнь я хотел сочинить,
- ну как бы вы думали что?
- Неужели оперу?
- Оперетку, так оно у вас называется?
У меня был чудный
сюжет. Понимаете ли,
один герцог проезжая мимо,
видел прелестную пастушку.
Но, я не помню, что у них там вышло,
но это было очень смешно.
Очень-очень смешно.
- Маэстро, конечно,
если бы это сочинили вы,
то это было бы гениально.
Но, то что у нас пишут в
этом жанре - это ужасно.
- Вы знаете, сердце кровью обливается.
Ну, вы знаете, ну что это?
- А не дурно, не дурно, не дурно.
- Это так хорошо, даже талантливо.
- Да, но ведь
- это же нельзя назвать музыкой?
- Почему нельзя?
Это музыка. Легкая музыка.
- Нет, я не признаю легкой музыки.
Когда я слушаю серьезную
музыку, мне хочется встать
- и снять шляпу.
- Вот вы какой?
- Да, перед музыкой
надо плак... благовестить.
- Это вы, батенька, сектант.
Дай волю таким, как вы,
от музыки останутся
только одни сонные хоралы.
Вздор какой - снять
шляпу, ну, вы сектант.
Ну, неужели вы не можете понять,
что людям нужна всякая музыка.
Та, от которой плачут,
та, от которой все люди смеются.
Только неприменно талантливая.
Обязательно, талантливая...
- Маэстро, у меня просто
голова кругом идет,
- честное слово.
- А вы не будьте таким нетерпимым.
Не создавайте в музыке
идолов, не упрямьтесь.
- А неужели я упрямый?
- Как осел.
- Так вот вы какой,
Иоанн Себастьян Бах -
веселый, толстый человек.
"Как осел".
Так,
так. Вы, конечно, думаете,
что старый упрямец
начнет сейчас стучать ногами,
кричать: вон из моего дома
и пить лекарства?
Ничего этого не будет.
И не ждите.
Дочь профессора
Воронова поет в оперетте.
Ну, пойди сюда, ну
пойди. Пойди, примадонна.
А этого я тоже должен поцеловать?
- Ну, конечно, папа.
- Поздравляю вас.
- Спасибо.
- А вы что же коллега, только оперетки
- и сочиняете?
- Нет, почему же?
Антон Иванович, я хотел
вами посоветоваться.
Я сейчас пишу
симфоническую поэму,
если ее так можно назвать.
И там у меня придумана партия
для органа - очень серьезная,
ответственная партия.
- Очень интересно.
- Вот, пожалуйста.
- А ну-ка, ну-ка.
 

////////////////////////////