Жизнь и судьба (1 сезон, 2012 год). Фразы и цитаты из сериала

Сюжет разворачивается в 1942–1943 годы, в период обороны Сталинграда. Еврей Виктор Штрум – талантливый физик-ядерщик, работающий в одном из институтов

Все фразы и цитаты

Серия 1

Теперь их называют героями.
И это правильно, конечно.
Но тогда никто - ни военные, ни
гражданские, героями себя не считали.
Просто воевали и просто жили.
Конец 1942-го, начало 1943-го года.
Пожалуй, самый важный,
поворотный этап той войны.
Все тогда чувствовали
себя сталинградцами.
Все знали, что именно
там, в Сталинграде
решается жизнь каждого
и судьба всей страны.
И все, казалось, были
связаны невидимыми нитями:
и на фронте, и в тылу, в Сталинграде,
Москве, Казани, Куйбышеве, везде.
Поэтому в нашем рассказе
вы не найдете главного героя.
Все были главными, и все были героями.
И военные, и гражданские,
и город Сталинград.
До войны такой красивый и уютный,
а в 1942-м превращенный
в груду дымящихся развалин.
Все были героями, и у
каждого была своя жизнь.
И у всех была общая судьба.
ЖИЗНЬ И СУДЬБА
Осенью 1942 года Сталинград был разорван
наступающим противником на части,
которые соединялись между собой
тонкими линиями нашей обороны.
Каша была несусветная.
Здесь немцы, а рядом русские.
На первом этаже немцы, а на
третьем и четвертом русские.
И по этому городу разведчик
Климов ввел радиста Осокина в дом,
который оборонял
рота капитана Грекова.
- Слышь, может, налево в обход пойдем?
- Хоть лево, хоть право.
Баста, браток, отрезали нас,
закупорили, как в бутылку.
За мной.
- Ахтунг!
- Ну что, Осокин, живой?
(свист)
Связь между нашими подразделениями
осуществлялась либо
посыльными, либо по рации.
И сейчас Климов понял, что
радист убит, и связи снова не будет.
- Осокин убит. И рацию
осколками насквозь прошило.
Такие дела, командир.
- Я не понял, Осокина убили?
- Про что и докладываем. И еще со
стороны завода фрицы пробились.
Отрезали они нас от
Березкина. В общем,
хреновые дела.
Слушай, дай попить.
Во етить, опять без
связи. А как теперь.
Батраков будет артиллерию
корректировать?
- Что будем делать, товарищ командир?
- Связных посылать.
Пусть еще шлют радиста с рацией.
А пока будем жить в этом доме.
Как он там?
Номер шесть?
А, вот и буду я
управдом дома номер шесть.
- Мало я бывал в окружениях,
еще одного не хватало.
- А чего ты трусишься, Климов?
Сто фрицев в землю
положил, всё трусишься.
Смешно смотреть.
Березкин первый
всполошится, связных вышлют.
Не боись, Климов, родная Красная
армия не оставит своих бойцов в беде.
- Передать по цепи, приготовиться.
- Приготовиться.
- Ладно, сейчас опять попрут.
В переулке накапливаются.
А вон каски мелькают.
Понятия «передовая» и «тыл» в
Сталинграде были
весьма относительными.
Иной раз от передовой до штаба
полка было не более 150 метров.
А до штаба дивизии всего-то 200.
- Стреляют и стреляют.
И как им только не надоест.
Глушков, царь природы,
умываться давай.
- Холодненькая, как приказали.
- Давай, давай.
На Урале уже, наверное, снежок
выпал, а от жены ни строчки.
Вот понимаешь, Глушков, нет писем.
Может, дочка чем заболела,
или с женой какой непорядок.
- Напишут, товарищ майор,
обязательно напишут.
- Доброе утро, товарищ полковник.
- А, сосед, и тебя с добрым утром.
Хочешь фокус?
Огонь!
- Рассказывали, в штабе дивизии
днём в уборную выйти страшное дело.
Воентех один сбегал в сортир.
Мины ухают без передышки.
Он обратно в штаб
дивизии влетает радостный:
«Ура, ребята, я посрал».
Пригляделся, а в
уголке докторша сидит,
в которую он влюблен.
- Давай, Глушков, что ты все, за
мной, ты за мной, беги первый.
- Снайпер по первому
не стреляет, он
только по второму
успевает прицелиться.
- Ишь ты заботливый какой.
Рви вперед, я сказал.
- Не-не-не, товарищ
майор, никак не можно.
- Да ну черт с тобой.
- Ага, немчура. Держи карман шире.
Чуть не срезал, вражина.
Я думал, подгадать.
Он вас пропустил и с
досады закуривать станет.
А он, видать, не курящий.
- Подранило тебя, что
ли, товарищ Глушков?
- Вон где каблук - отгрыз вражина.
О, гляньте.
- Хороший снайпер. Ладно, пошли.
- Здравия желаю, товарищ майор.
- Садитесь, товарищи.
Продолжайте.
А где судак на 10 кг?
У нас в бригаде о нем все знают.
- Повар,
покажите командиру полка рыбу.
- Товарищ капитан просил
нафаршировать эту рыбку по-еврейски.
Лавровый лист есть, перец есть,
а вот хлеба белого нет. Хрена нет.
- Фаршированную рыбу я в
Бобруйске ел, у одной Фераронны.
По правде сказать, не понравилось.
- Понял.
- Сколько тебя раз ночью
атаковали, Пучефаров?
- Четыре атаки отбили, товарищ майор.
- Потери?
- Семеро убитых, двенадцать раненых.
Двое тяжелых.
Я их два часа назад на тот берег
отправил. Не доедут, наверное.
- Четыре атаки?
Ну что ж ты водку-то прячешь?
Гляди, гранаты взорвутся. Давай сюда.
Павшович, будь другом.
Подкорректируй мне схему
минирования наших участков.
- А у вас тут спокойно.
Никакого начальства.
Чем от начальства дальше,
тем солдат тут спокойнее.
Нас никто не беспокоит, товарищ майор.
Кроме немцев.
- Ну немцы. Немцы дело привычное.
- Вы, хватальники, к
всем делам начальники.
- «Почему не атакуешь,
почему не занял высоты,
почему потери, почему нет потерь?
- Почему спишь,
почему судака кушаешь,
почему судака в штаб
бригады не доставил»?
- Товарищ майор, а давайте я
вам эту рыбку просто так поджарю.
Вкусно будет. Головой ручаюсь.
- Жарь давай.
- Есть.
- А я вот, товарищ Почепаров,
письма от жены не получаю.
Нашел ее в дороге, а
теперь опять нет письма.
Знаю только, что на
Урал с дочкой поехали.
- Напишут, товарищ майор,
обязательно напишут.
Война, неразбериха, всякая
путаница, сплошь и рядом случается.
- Ладно, пошли.
Мы пока твою оборону посмотрим.
Пошли, пошли, комбат.
- Вот этот дом ночью
немец отобрал.
Такой хороший дом был.
Окна на юго-запад, а теперь весь
Мой левый край под огнем держит.
- Здравия желаю.
- Он кто?
- Политрук старший, Сошкин.
- Хорош политрук, орел.
- Вот хорошо, что я вас
вижу, товарищ капитан.
Я как ночью сказал, так и есть.
Они рыпнулись на дом 6, дробь 1.
Ровно в девять начали.
- Здесь командир полка майор Березкин.
Ему и докладывай.
- Виноват, товарищ майор, не признал.
- Ну что тут у вас?
- Все как обычно.
Противник силами до полка пехоты
при поддержке
артиллерии и бронетехники
непрерывно атакует
позиции батальона.
Отрезали они нас в полтора
квартала и жуют один дом за другим.
Но один дом держится. Строение
капитальное, кирпичное выдерживает.
А в доме наши держатся.
- Ну и кто наши?
- Остатки первой роты моего батальона.
Так, Кравцов?
- И так, и не так, товарищ капитан.
Там из разных частей остатки сбились.
из нашего полка, из ополчения,
из курсантского батальона.
Командует капитан Греков.
Кто он, откуда, пока не знаем.
- Формально-то они мои?
- Ну формально ваши.
- А связь с ними есть?
До вчерашнего вечера была, а
вчера немцы их от нас отрезали.
Но мы пробовали прорваться, не вышло.
- Может, Греков связных пришлёт?
Подождём.
- Одна подождала семерых, родила.
Так, к ним немедленно послать радиста.
И корректировщика огня немедленно.
- Есть.
- Ложись!
- Вот это казёнка!
- А я думал, всё, накрылись.
- Подарок, наверное.
- Зато начальство не ходит.
(взрывы)
- Земля лучше всего по ней
приспособлена. Привыкла.
- Разрешите доложить, рота ведет огонь
по немцам с целью помешать их атаке.
Командир роты убит. Ротой командует
старший политрук Сошкин. Я, то есть.
- Иди, иди, слышишь? Иди.
Может, в подвал
вернемся, товарищ майор?
- Немцы же атакуют!
- Ну и че?
Дело привычное.
Не переживайте.
Сейчас они назад повернут.
Пойдемте в подвал, товарищ майор.
А то вас убьют, а мне отвечать.
Все! Назад повернули!
А в роте у Дыркина один
боец к противотанковому ружью
снайперский прицел приспособил.
За день три пулемета сшиб.
- Дыркину хорошо, он в цехах сидит.
Может, зайдете? Еще чекушечка есть.
- Да нет, спасибо.
Все из головы не идет.
И что она не пишет?
Я им посылочку собрал очень хорошую.
Я вот, понимаешь, не пишет жена.
Нет ответа и нет.
Ой, даже не знаю, дошла
до них посылка или нет.
Может, заболели.
Долго ли в эвакуации до беды?
- Да какая там беда может быть,
товарищ майор? Не на фронте же.
- Не на фронте, не на фронте.
Значит так, дому номер шесть
организуйте всю возможную поддержку.
Обеспечить
поставку продовольствия и боеприпасов.
Радиста с рацией я пришлю.
Так, теперь так.
Не нравится мне ваше
отношение к раненым.
У вас на КП вон диваны, а раненый
в подвале на полу. Нехорошо.
Сошкин в дымину пьяный,
а на него бойцы смотрят.
У двух красноармейцев
почему-то штаны немецкие.
Что, мода что ли пошла?
А у вашего лейтенанта две
пары часов на одной руке.
Тоже, что ли, модно? Опять нехорошо.
Прекратить немедленно.
- Ясно, товарищ комполка.
А радиста с рацией я могу
прислать, товарищ майор.
Только девка молодая,
недавно с пополнения пришла.
Венгрова Катерина.
- Венгрова?
А почему я про нее не знаю?
- Доложить не успел.
- Ну значит, эту Венгрову и пошлете.
С рацией, уразумели?
- Есть, товарищ майор.
- Судачка-то мне жареного пришлите.
Как никак и я начальство.
- Товарищ командир? Простите, не
знаю вашего звания.
- Управдом.
- Как?
- Управдом. Управляющий домом.
Шо, не нравится такое воинское звание.
- Почему? Просто раньше не слышала.
- Потому что я его придумал.
Кормили?
- Да.
Доложилась.
Разрешите идти, товарищ управдом?
- Можно просто дядя Ваня.
А куда вы собрались идти, девушка?
Взяли б сейчас свой аппарат, может,
тут что-нибудь вместе накрутили.
Вы с Москвы, девушка?
- Да.
- Да вы садитесь, садитесь.
У нас тут все просто, по-деревенски.
- Ничего, что я на чью-то
шинель уселась?
- Они терь ничьи, это с убитых шинели.
Что, испугалась?
Прям как школьница.
Как звать-то?
- Венгрова Катя. Радистка.
- На фронте-то приходилось бывать?
Или в первый раз?
- Была уже. Под Котлубанью.
- Так и знал.
Етить твою мать, боёк сбит.
- Ромов! На! Ты что же, тут наша
девушка, ты аккуратней с выражениями.
Отец воюет?
- Его в 37-м арестовали.
- Понятно дело.
Так, ты давай сиди здесь.
Ляхов, зови-ка мне Коломейцева,
Зубарева, Батракова, Анциферова.
- Коломейцев, Зубарев, Батраков
и Анциферов к управдому!
В Куйбышеве в 1942-м набилось
все, что было эвакуировано из Москвы.
Наркоматы, учреждения,
редакции московских газет,
дипломаты многих стран,
знаменитые писатели и журналисты,
и даже артисты Большого театра.
Город физически не
мог вместить это в себя,
и поэтому была страшная теснотища.
Женя Шапошникова радовалась,
что попала в Куйбышев.
Ну не может же ей быть плохо в городе,
где даже улица названа в
честь ее знаменитого отца.
- Евгения Николаевна, дорогая,
У меня проверка со
дня на день намечается.
Вы же обещали прописку оформить.
Берите справку о зачислении
на работу и топайте в милицию.
С работы вас отпускаю.
- Шапошникова Евгения Николаевна.
- Вам отказано.
- А где у меня найти
начальника паспортного стола?
- Двенадцатая комната.
- Вам же отказано, чего же вы хотите?
- Товарищ старший
лейтенант, подумайте сами.
В Куйбышеве есть улица
Шапошникова, это мой отец.
Он один из зачинателей
революционного движения в Самаре.
А вы его дочери
отказываете в прописке.
- Вызов нужен. Без вызова не пропишу.
- Но я же работаю
в военном учреждении.
- По вашим справкам этого не видно.
- А вызов поможет?
- Возможно.
- А я не сплю.
Вас жду, Евгения Николаевна.
Оформили прописку?
- Я не успела, но я сделаю.
Там очереди
сумасшедшие, я обязательно сделаю.
- Законы нарушаете,
Евгения Николаевна.
А отвечать старшей
по квартире придется?
Я давно уже должна была дать
сведения о вас в паспортный стол.
А вдруг проверка нагрянет?
Мне за вас отвечать?
- Я сделаю, Глафира
Дмитриевна, обязательно сделаю.
- Никакой ответственности у людей!
Безобразие какое!
- Ну иди, иди, иди, не броди до ночи.
- Люд, подлей кипяточку.
- Что это у вас такой радостный
вид, Клара Генриховна?
- Разве у меня радостный вид?
- Ну да, радио послушаете и радуетесь.
- Чего мне радоваться?
- Что немцы наступают.
- С ума сошли?
Как вы можете подумать такое?
- Могу, Клара Генриховна, могу.
Вы вообще как к Гитлеру-то относитесь?
- Я антифашистка, а ваш Гитлер -
людоед.
- Ваш, Клара Генриховна, ваш.
Ваш немецкий Гитлер.
- Евгения Николаевна, пожалуйста,
очень вас прошу, посмотрите мою кашу.
Я боюсь туда выходить.
И Мурзика боюсь
выпускать. Они все
время его обижают.
- Умоляю вас, милая Клара Генриховна,
ну не рассказывайте вы на
кухне про ваших воспитанников,
про генерала Корнилова
и вообще, осторожно,
Про все ваше прошлое.
- Почему? Это было так давно.
- Милая Клара Генриховна, классная
борьба срока давности не имеет.
- Я ничего в этом не понимаю.
А ваши родственники
тоже в эвакуации, Евгения
Николаевна, или в Москве остались?
- Кто где. Сестра с мужем с
дочкой в Казани. Племянник воюет.
- И муж тоже?
- И муж тоже. Правда,
я от него ушла перед самой войной.
Везде немцы, вон, на заводе.
Они в одном цеху, мы в другом.
И так сами всё увидите.
Но вы не отставайте, не отставайте,
товарищ старший батальонный комиссар.
За мной!
- Вот и гость пожаловал
в наши глинобитные палаты.
Милости просим.
Водочки сто грамм и
печеное яичко на закуску.
- Вы что, лейтенант, с ума сошли?
Уберите.
Виноват, о вашем приходе предупредили.
Чем могу быть полезен, товарищ
старший батальонный комиссар?
Велели вас далеко не отпускать.
- Это почему так?
- Стреляют, убить могут.
- Ну уж как-нибудь.
Это что, и есть передовая?
- Самая-самая передовая.
Метров через 30-40 немец.
- Если не ошибаюсь, старший
батальонный комиссар Крымов?
- Так точно, товарищ полковник.
- Мне звонили, предупредили.
Чего сюда полезли?
Шли б в мой штабной
блиндаж, там поговорили бы.
- Хотел позицию посмотреть.
Чего смотреть, стреляют,
убивают, чего и делов.
А вот сто грамм махнуть для
храбрости не помешало бы.
Кто шинком заведует?
- Тут я, товарищ полковник.
- Ну что, народ у нас в
общем веселый, хороший.
Батюк Николай Филиппович, мужик умный.
Сосед справа, полковник
Соколов, мой старинный друг.
На баррикадах рядом с Людниковым.
308-я дивизия полковника Гуртьева.
Я Гурьев, а он Гуртьев.
Тоже славный человек.
Но уж очень монах.
Совсем от водки отказался.
И это, конечно, неправильно.
- Я тоже, пожалуй, откажусь.
- Как? Совсем, что ли?
Не уважаете, значит?
- Нет, вас уважаю.
- Да я не про себя, я про водочку.
- А водку нет.
Считаю, воевать надо на
трезвую голову, товарищ полковник.
- На трезвую?
- Водка еще никого не спасала.
- Ну не выливать же
обратно, честное слово.
Да и не получится.
- Пока я у вас здесь был, слышал
о страшной нехватке людей.
Хуже, чем у соседей. Большие потери?
- Тут потери у всех большие.
Ко мне попасть трудно.
Высылают подкрепление -
а мы с катеров третью часть
ранеными снимаем. Вот так.
- И сколько у вас в роте
активных штыков?
- Шесть-восемь.
Тут всем достаётся.
И Горукову в рынке, и...
Да...
Уаа! Ой! А вчера вызвал Чуйков
моего начальника штаба.
Не сошлось у них чего-то там при
уточнении линии переднего края.
Так мой начштаба
совсем больной вернулся.
- Почему?
- Почему, вы думаете,
Чуйков его матом крыл?
Матом я его и сам каждый день крою.
Зубы выбил, весь передний край.
(смеётся)
Скажите,
почему писатели так
плохо пишут о войне?
Отсиживаются, сукины дети, за
Волгой в голубом тылу и пишут.
Кто его лучше угостит,
про того и напишет.
Вот Лев Толстой написал «Войну и мир».
Сто лет люди читают, еще
двести лет читать будут.
А почему?
Потому что сам участвовал, сам воевал.
И знает, про кого и как надо писать.
- Лев Толстой
в отечественной не воевал.
- Не воевал?
То есть как это не воевал?
- А вот так.
Толстой тогда еще не родился.
- Не родился?
То есть как это не родился?
А кто ж тогда вместо него все
это писал, если он не родился, а?
Все-то у вас там через
шиворот навыворот.
- Где? У кого это?
- У лекторов, писателей.
Короче, собираемся, топаем в штаб.
Там я вам начштаба представлю.
Он мастер с вашим
братом разговаривать.
Он все знает. Грамотный.
А может мы вас прямо сейчас
на завод баррикад проводим?
Там 308-я сибирская
стрелковая дивизия.
Там куда как спокойнее.
- Я должен выступить
перед бойцами с лекцией.
Это указание политуправления фронта.
- Некому здесь лекции читать.
Я ни одного бойца с
позицией снять не могу.
- Ну что ж, пойду в стрелковую.
- Вот и ладненько. Вы с Гуртьевым
оба трезвенники, общий язык найдете.
Сафонов, соедини со штабом.
- Никому-то не нужны мои лекции.
Слушают из вежливости и
страха перед начальством.
- Чинкарёв!
- А сейчас вот прямо
сказали, не хотим слушать.
Выпить, пожалуйста. По душам,
за жизнь поговорить. Всегда рады.
А лектор?
Никому здесь не нужен.
Бумажный человек.
Лектор с истрёпанным портфелем.
Ваше время истекло, герой
революции, товарищ Крымов.
В шкафу посмотри.
На выход.
- Это правда, что нашу немку увели?
Ну и чё, бабы, думаете,
это я на неё написал?
- А так кто же.
Сильно она тебе мешала, старуха?
- Да не писал я на неё.
- Ну я написала, и чё?
Жалко вам эту немецкую сучку?
Она одна на двадцати метрах
жила, ещё жиличку взяла.
А я на десяти, да с тремя детьми
малыми, с отцом-инвалидом. Да!
А вам и её жалко!
- Да-да.
- Здравствуйте, Евгения Николаевна.
Вы за котом будете
присматривать, вам же некогда?
- А вы будете?
- А куда ему ещё деваться?
Я, конечно, подшучивал над старухой.
Иногда грубовато, но чтобы
писать на неё, избави Бог.
А комнату эту Верка
Глухарева хочет, она и написала.
Тесно им в одной комнате впятером.
Так что, может, вам лучше
уехать к родственникам?
Вы говорили, они в Казани в эвакуации.
От Советского информбюро...
- Прибавьте громкости.
Сводку же передают.
Совсем ничего не слышно.
- Радио мешает папе думать.
- Думать надо на работе.
- Бабушка, ученый, да еще и физик,
думает, когда вдохновение приходит.
Мам, а у всех физиков такой
дурацкий вид, когда они думают?
- Ты становишься невыносимой.
- Я же сказала, прибавьте громкости.
- Мам, не надо.
Мы действительно мешаем ему.
- Вообще-то наоборот.
Когда громко, он не обращает внимания.
Если шепотом, он тут же
спросит, о чем мы шепчемся.
- Ты действительно
становишься невыносимой.
- Бабушка права.
Хотя старческий эгоизм
намного несноснее младенческого.
- Бабушка не эгоистка, она народница.
Народники хорошие
люди, но не очень умные.
- Ты действительно слишком
много стала говорить.
- Пусть говорит.
От взрослых все равно
ничего не услышишь.
- Спасибо, папуля.
Хоть ты заступился за бедное дитя.
- Как дела, бедное дитя?
- Плохо.
- Что такое?
- Дружить со мной никто не хочет.
Замуж меня никто не возьмет.
Вот закончу аптекарские
курсы и уеду в глухую деревню.
- В глухих деревнях аптек нету.
- В неглухих тоже нет.
А что касается замужества,
твой прогноз чрезмерно мрачен.
Ты похорошела за последнее время.
- Завтра после школы
зайди в распределитель.
- Ненавижу.
- Что же ты ненавидишь, дитя моё?
- Люди, и я в том
числе, сволочи и
подлецы, пользуются
этим распределителем.
И ты, папуля, подло обмениваешь
талант ученого на сливочное масло.
Как будто больным, малообразованным
людям нужно жить впроголодь от того,
что они не знают
атомной физики или не
могут выполнить на
заводе 300% плана.
То есть, получается, лопать
масло могут только избранные.
- Мамочка, а дай-ка мне еще меда.
Я свою порцию утром не ела.
- Да, однако.
- От Толика по-прежнему ничего?
- Ничего.
- А он где воюет? В каких войсках?
- Господи, ты каждый раз
об этом спрашиваешь.
Он же пехотное училище
закончил, значит, в пехоте воюет.
(мысленно) Что бы он ни спросил, я все
равно каждую секунду чувствую,
что Толя не родной ему человек,
отчим. Поэтому такое равнодушие.
Ты слабительное выпил?
- Что?
- Слабительное, спрашиваю, выпил?
На-ка, а то будешь потом на
толчке сидеть, на жизнь жаловаться.
- Гадость какая.
(мысленно) Как хорошо, я его знаю.
Сейчас он скажет,
не отрываясь от книги:
«Налей мне, пожалуйста, погорячее».
- Налей, если можно, погорячее.
- Я знаю о нем все. Какие книги
он читал в детстве перед сном.
И какое у него лицо,
когда он идет чистить зубы.
Я знаю, что он любит
украинский борщ с фасолью.
И быстро снашивает каблук левого
ботинка и грязнит рукава сорочек.
Я знаю, что он любит
спать на двух подушках.
Боится переходить городские площади.
Знаю запах его кожи и
форму дырок на носках.
И все-таки что-то изменилось.
Он перестал говорить
со мной о своей работе.
Не о делах в институте,
а о внутренней работе,
о которой раньше он говорил
только со мной. Он перестал говорить.
- Ты вечером почту смотрела?
- Днем смотрела.
- У меня предчувствие.
Не волнуйся, я быстренько.
- Давай я схожу.
- Нет, нет, я сам.
(рассказчик) Виктор Павлович знал, что
мама не успела эвакуироваться
и теперь находится где-то под немцами.
И потому он не ждал
никаких известий, но все же,
все же какая-то тихая настойчивая
сила толкала его каждый вечер,
и он надевал валенки и
шел к почтовым ящикам.
- Предчувствие обмануло.
Сколько раз зарекался.
- Вытри нос, капля висит.
- Ну вытри, русским языком же говорят.
- Кого это принесло?
Кого принесло на ночь глядя?
- Может, это пришли нас арестовывать?
- Надя.
- Я открою.
- Толя!
Толечка приехал!
Толечка!
Ешь, сыночек, ешь.
- Все, больше не могу, спасибо.
- Чай выпьешь?
- И как на фронте?
Ты, как я понимаю, проездом.
Откуда и куда?
- Я не с фронта.
Из батальона резерва,
начальствующего состава.
Сейчас получил назначение - 102-я
стрелковая бригада 62-й армии.
Сталинградский фронт.
- Почему из батальона резерва?
Ты же после училища на фронте был.
- Был.
Попали в окружение.
От моего стрелкового полка, в котором
я был, рожки до ножки остались.
Почти всех людей потеряли.
Я к другой части прибился.
С ними из окружения вышел.
А к своим вышли. Спецпроверку
в особом отделе. И в резерв.
- Уж моя спецпроверка.
- Людмила, перестань стонать.
Это война.
- Да нет, на войну это не похоже.
А что проверяли-то?
- Где в окружение попал.
По какой причине.
С кем из окружения выходил.
Кто как себя вел.
Был ли в плену.
Ну и прочее.
- А чего искали-то?
Вернее, кого?
- Предателей.
Засланных диверсантов.
- И находили?
- Находили.
Да ладно, все хорошо.
- Завтра на фронт еду.
В два часа поезд.
- Главное, ты живой.
Ишь, какое счастье.
- Не надо, мам, разобьется,
все перепачкает.
- В поезде поедешь, с хлебом съешь.
Знаешь, как вкусно?
Который час? Мы не опоздаем?
- А ты что, со мной на
вокзал хочешь идти?
- Да. Кто-то должен тебя проводить.
Надюша в школе, Виктор
Павлович на работе. Я и провожу.
И не спорь, пожалуйста.
- Я не спорю, мам.
Не спорю.
- Толик, ты главное пиши. Почаще пиши.
А сразу сообщи адрес
своей полевой почты.
Пиши, ладно? Хорошо?
- Ладно.
Толя!
Сыночек мой, храни тебя Господь.
Ничего не бойся.
Смерти не бойся.
Врагов не бойся.
Я с тобой.


Серия 2

- Ну, кажись, все собрались.
Давайте-ка побалуйтесь чайком.
Вот пирог для вас испекли.
С пылу, с жару, с мясцом.
Не стесняйся, налегай.
Вот лучшие снайперы нашей дивизии.
Булатов.
- Здравия желаю.
- Зайцев, Солодкий, Токарев.
Лейтенант Шуклин.
Лучший артиллерист. А это?
Да. Наш снайпер-минометчик Бездидько.
Ну как ваши дела, Бездидько?
- Вчера я зробив немцу большой
сабантуй, товарищ полковник.
Це вы вже чули. А завтра вбив
пять фрицев и стратив четыре мины.
- Он немцам бардачок разбил.
- Я его записал як
обыкновенный блиндаж.
- Да-да, блиндаж.
Сегодня мне мины и дверь вышибло.
А я подумал, вот сукин
сын Бездидько, что делает.
Ну хиба же я его
вот так учил стрелять.
- Хорошее тесто, товарищ полковник.
- Вот что, товарищи снайперы,
давайте всерьез говорите.
Рассказывайте.
Токарев, что вчера было?
- Видел немца.
Шел вчера с бабой в обнимку.
Мой счет 78 на сегодняшний день.
- А я вчера 7 немцев вбив.
Огнеметчику в ранец попал.
- Сем, а ты откуда?
- Я сам румынский колхозник.
Фашисты натворили
великих чудасив в моем селе.
Я сам трохи крови потерял.
Три раза був раненый.
Вот и зминыв колхозника на снайпера.
- Токарев, тебе жена пишет?
- Пишет.
Сына у меня убили за то, что
Владимиром Ильичем назвал.
Я вчера семерых немцев оприходовал.
Одного упустил, поторопился.
- Тут все дело выдержки.
Я с немецким снайпером двое
суток состязался, кто кого пересидит.
Немец за мной следил, а я за немцем.
Вот прошли трое автоматчиков
по дороге, а я их не тронул.
Потом еще один с ведрами
пробежал и опять не тронул.
И вот наши ребята двое
передо мной прошли.
Снайпер их положил одного за другим.
Пощелкал, гад, как курей.
Я опять сдержался, не ответил.
Но он решил, что я место
сменил и высунулся в проеме.
Тут я его и оприходовал.
На сегодняшний день положил 97
нациков.
- Чемпион.
- Ну как, интересно вам?
- Здорово. Спасибо, товарищи бойцы.
- Добре хлопцы.
Чай весь выпили, пирог съели.
Даже мне малого кусочка не оставили.
С товарищем комиссаром покемарили.
Пора и на службу, товарищи снайперы.
Давайте.
Время втекает в человека,
живёт в нём, а потом исчезает.
Человек остаётся.
Человек остался, а его время ушло.
Человек есть, а время его исчезло.
Самое трудное - быть пасынком времени.
Время любит лишь
тех, кого оно породило.
Своих детей, своих
героев, своих тружеников.
Никогда, никогда не полюбит
оно детей ушедшего времени.
Все остается, а время уходит.
Вчера еще я был так весел,
уверен, силен, сын своего времени.
А сегодня пришло другое время.
Просто я еще не понял этого.
- Мы здесь как в деревне живем.
Стихнет вечером, ну и начинаем
с соседями перезваниваться.
Ты что обедал, да кто у
тебя был, да к кому пойдешь,
да что тебе начальство сказало,
у кого баня лучше?
Да и о ком в газете написали.
Пишут, правда, все больше о Родимцеве.
Получается, он один
в Сталинграде и воюет.
Вы ешьте студень, ешьте.
Или не нравится?
Очень вкусно, спасибо.
Как вам доклад? Не скучно было?
Интересно. Бойцы слушали.
Правда, конечно,
Интернационал, международные
отношения, как-то
далеко все это от нас.
- Неужели бойцам не интересно
международное положение?
- Нет, интересно, конечно.
Как не интересно?
Но больше свои дела
здешние интересуют.
Что с боеприпасом, как с
харчами, с одежкой, обувкой.
И отношения свои.
Здешние.
- У меня, кроме всего прочего,
поручение
от начальника политуправления
разобраться в конфликте
между командиром
целого полка и комиссаром.
Было такое дело?
- Было у нас такое дело.
Вчера его разобрали.
На командный пункт полка попала бомба.
Убито 18 человек.
В том числе командир полка
и комиссар.
- Это Брункев у Горохова.
Что он там делает?
- А что он делает?
Наверное, в подкидного играет.
Чай будете?
- Да, не откажусь.
- Женаты вы, товарищ старший
батальонный комиссар?
Детишки есть?
- Был женат, но жена ушла.
Стыдно мужчине так
говорить, но правда есть правда.
- Бывает, что ж поделаешь.
Небось, характерами не сошлись.
Вижу, до сих пор переживаете.
- Отпереживал я свое.
Война, не до переживаний.
- И меня война тревожит.
Вот на северном
участке немец накапливается скрытно.
Все больше по ночам.
Если танками попрет,
плакала наша оборона.
- Не пройдёт.
Я жить, конечно, люблю.
- Да я же вижу по вас, товарищ
батальонный комиссар.
Когда жена от тебя уйдет,
ох, тяжкое это дело.
- А что, от вас тоже уходила?
- Да было дело. Чё таить.
- Вот и она. Все время дома.
- Начальник паспортного стола отказал.
Он сказал, что если будет справка,
что я работаю в военном учреждении,
тогда пропишут.
- Вот же, неужели не понимают,
что для нас необходима работа,
чтобы выполнять работу
оборонного характера?
- Вот-вот. Он сказал, что
справку нужна именно об этом,
что наше учреждение
подведомственное у Наркомата обороны.
Напишите справку, а я
завтра пойду с ней в милицию.
Здравствуйте, девушки.
Женечка, такую справку
мы вам дать не можем.
Надо, чтобы органы или
милиция сделали запрос.
А без запроса мне запрещено
писать подобную справку.
- Никаких запросов я
никуда писать не буду.
- Ну как же мне быть?
- Не знаю.
Не задерживайте, пожалуйста,
там много людей ждет.
- Чтоб его черти съели.
Мы не от немецких танков погибнем.
Мы погибнем от нашего
российского чиновника.
Вот самый страшный враг России.
Крапивное семя, чтоб их...
Послушайте, Жень.
Попросите его, может, меня
хотя бы по телефону запросит.
Сходите еще раз. Ну что же делать?
- Присядьте, присядьте, присядьте.
Воды! Дайте кто-нибудь воды!
- Никому я звонить не буду и
никаких запросов делать не буду.
- Ну почему?
- Не положено.
А военный инженер
первого ранга Ризин
говорит, что без
запроса хотя бы усного
он не имеет права давать справки.
- Раз не имеет права, пусть не пишет.
Ну как же мне быть?
- А я почем знаю?
- Помогите мне достать билет на
пароход до Казани, я к родным уеду.
А то вероятнее всего меня арестуют
и отправят на торфоразработки
за нарушение паспортного режима.
- Идите работайте, Евгения Николаевна.
Билет до Казани я вам достану.
- Честное слово, мне
все это осточертело.
- Здравствуйте, девушки.
Возьмите эту чертову справку.
Чудом вдруг получил
санкцию начальника.
- Может зайдете, товарищ начальник?
- Дневную сводку слышали?
У меня радио в кабинете
что-то испортилось.
Никак не могу починить.
Вы, кстати, не разбираетесь?
- Не разбираюсь. А сводку слышала.
На фронтах значительных
перемен не произошло.
В Сталинграде ожесточенные бои.
Немцы рвутся к Волге.
- Да. Сейчас там
решается судьба России.
В революцию там решали
судьбу всего мира. Теперь опять…
- А у меня под Сталинградом племянник.
И бывший муж.
Извините, я опять о своем?
- Да Господь с вами, Женя.
Что сейчас может быть
серьезнее племянника
под Сталинградом и мужа,
пусть даже и бывшего?
И давно вы разошлись?
- Перед войной.
- Встретили другого?
- Нет.
Сначала разошлись, потом встретила.
- И кто же он этот новый счастливец?
- Счастливец? Ну не знаю, не знаю.
А зовут его Новиков.
Полковник, танкист.
- Младший лейтенант Рождественский,
образование 10 классов,
чистил автомат, ранил
случайным выстрелом в
живот товарища младшего
лейтенанта Фатова.
После чего младший лейтенант
Рождественский сделал самоубийство.
- Это все?
- Это последнее.
Эй, друг, выходи на передний край.
Ну кого же нам славить?
- Давайте, товарищ комиссар
корпуса, за товарища Сталина.
За то, чтобы оправдать его доверие.
Что ж, ладно, за
старичка, за батьку нашего,
доплыли до Волжской
воды под его водительством.
Пришла сегодня сводка
генштабовская жуткая.
Немец подходит к Эльбрусу, в
Сталинграде спихивают наших в воду.
Я прямо скажу, в этих
делах есть доля нашей вины.
По своим стреляли, перемолотили кадры.
- Да уж, ребята,
натворили бед в армии.
- Ну нельзя обижаться
на партию большевиков.
Она ведь добра народу хочет.
Ну наломали дров.
Ну народ нам простит. Простит.
Мы ведь хорошие ребята.
Не злые по существу, верно?
- Как нам быть, товарищ полковник, с
начальником штаба во второй бригаде?
Михалёв вернётся только
через полтора месяца.
Я получил письменное
заключение из окружного госпиталя.
- Какой начальника штаба
без кишки и без куска желудка?
Выпейте, товарищ генерал.
Пока кишки на месте.
- Прошу, товарищ генерал.
Прошу, спасибо.
Ух!
- Пожалуй, майора Басангова
временно назначим.
Командир он толковый.
У бригадного комиссара возражений нет.
- Возражений нет, соображения есть.
Замкомандира второй бригады армянин,
начальником штаба у него будет калмык.
В третьей бригаде
начальником штаба вообще Рижец.
Может обойдемся без калмыка?
- Да, по-житейски все это
верно, от сердца говоря.
Но марксизм дал нам другой
подход к данному вопросу.
- Важно, как данный
гражданин немца воевать будет.
Вот и весь мой марксизм.
А то, куда его дед
ходил Богу молиться, в
синагогу, в храм или в
мечеть, мне все равно.
На войне самое главное
стрелять, я считаю.
- Вот, вот именно.
Наций, я вам прямо
скажу, хватит, тошнит прямо.
Во имя дружбы народов всегда
мы жертвуем русскими людьми.
Нацмен, еле в азбуке разбирается,
мы его в наркомы выдвигаем,
а нашему Ивану,
будь он семи пядей во
лбу, по шапке,
уступай дорогу нацмену.
Я за дружбу народов,
ну значит, не за такую.
- Я что ли зажимаю русских людей из
особой симпатии к калмыцкой нации?
Ну что же, давайте приказ.
Майора Сазонова врио
начштаба 2-й бригады.
- Отличный командир Сазонов.
- Стало быть, так и порешим.
- Почему я всегда чувствую
свою слабость рядом с ними?
До войны казалось, что это от того,
что в них больше воли, больше веры.
Но война же показала, что это не так.
Почему же они, не
знающие военного дела,
калибров артиллерии,
путающиеся в карте,
всегда руководят мной?
Может, их сила в малограмотности, в
привычке к власти, жратве и орденам?
Вот эти два человека,
они у меня в подчинении.
Они не имеют права командовать мной.
Почему же я подчиняюсь
какой-то силе, а понять ее не могу?
Может, потому что они
выразители этой силы?
Ладно, мое дело немцев
бить, а там посмотрим.
Я еще к связистам зайти должен.
- Ну что ж, оставляйте
справку. Через три
дня получите документы
в регистратуре.
- А этот начальник паспортного стола
ничего, Денечка, даже улыбнулся.
Его тоже можно понять.
Такие жуткие очереди, с ума сойти.
Сколько терпения надо иметь.
- Пожалела кобыла волка.
- Когда за паспортом, Жень?
- Завтра.
- Это хорошо.
Все хорошо, что и хорошо кончается.
- Шапошникова Евгения Николаевна.
- Следующий.
- «В прописке отказать как не имеющей
отношения к данной жилплощади».
- Сукин сын!
Издеватель! Бездушный мучитель!
- Гражданка! Перестаньте скандалить!
Не вынуждайте на десять лет!
- Не трогайте меня!
- Ну ладно, ладно.
Успокойтесь, Женя. Не ревите.
О, Господи, какая дурацкая
история получается.
А знаете, меня на
завтра в обком вызывают.
Буду докладывать первому
секретарю о деятельности нашего КБ.
Попробую за вас попросить.
Ну это же действительно
идиотизм какой-то.
У папы собственная улица в Куйбышеве.
А дочке прописку не дают.
- Думаете, он поможет?
(звонок)
- Жень, тебя.
- Я слушаю.
- Вам надо явиться в
городской отдел милиции
в паспортный стол и
оформить прописку.
Ваш вопрос решен положительно.
- Спасибо, сегодня приду.
Шапошникова Евгения Николаевна.
- Куда прешься без очереди?
Я пять часов сижу!
- Что это такое?
- Надо было бы тебе
этим паспортом по морде
съездить, но я не
так плохо воспитана.
Сволочь ты! Дерьмо собачье! Дерьмо!
Гадина, враг народа!
- Ничем не могу помочь.
- Ось, бачу, немецкий
офицер гуляет с собачкой.
Собачка маленька, рыжа.
А вот бачу, две
девочки городски,
балакают с фрицевскими
солдатами, регочут.
Немцы курят цигарки.
Один з них приглашает девку.
Одна посмехается,
берет. А другая мотает
головой, отмолвляется,
говорит, что я не курящая.
Какие девки?
Нахрен мне дались твои девки-то?
- Слухай, я что бачу, про те и
росповидаю, а ты мне не указ.
- А что я артиллеристам
передавать буду?
Як офицер с собачкой гуляет?
- Це твое дило, шо
ты будешь передавать,
а мое дило - росповидать про
то, что с фрицами сбывается.
Зрозумив?
- Срозумил.
- Слушай дальше.
О, слушай, а где эти
падлюки верблюда украли?
Семь немцев
фотографируются с верблюдом.
Один вылез на верблюда,
шось выкрикует.
Поруч с ними проходят
где-то 15 солдатив.
Те продолжают трогать,
фотографоватыся.
Верблюд дуреет.
- Сиди, сиди. Так, ну что, все ясно?
А где это? Как это? Штурм?
- Да не Штурм, Штрум. Вот он.
- Разрешите доложить, товарищ капитан.
- Давай знакомимся, лейтенант.
Как звать-то?
- Анатолий. Анатолий Штрум.
- А ты когда сюда шел, дорогу
хорошо запомнил, Толька?
- Запомнил.
- Ну вот, отлично.
Я тебя в разведку определю.
Старший сержант
Климов тебе все расскажет.
Сейчас давай иди спать.
- Есть.
- Утречком раненьким
на баррикады сходите.
Там волки, фрицы опять что-то затеяли.
- Сходим, сходим.
Ну как тут радисточка
наша, обживается?
- Толком еще не успел познакомиться.
- Птица вроде хорошая.
- Хорошая девчонка.
- А хорошо бы сейчас в парке.
На веранде музыка играет.
- Ты не вздумай с ней кобелировать.
- А то что?
- Убью.
- Толя варёную картошку
любит больше, чем жареную.
Он её с молоком любит.
Завтра у него день рождения.
- Девятнадцать стукнет.
До сих пор ни одного письма.
- Будут письма, мамочка.
Будут.
- Надя права. Людмила, ну
чего ты нервы себе треплешь?
Времени прошло еще немного. А
ведь это Сталинград, ну какие письма?
А у нас сегодня было собрание.
Господи, сколько говорят ерунды и
всякой пафосной
чуши, можно сойти с ума.
Война идет, а у них ни
одного человеческого
слова для людей, одни лозунги.
- Может, во время войны лозунги и
есть самые человеческие слова?
- Да-да. Чем свирепее
время, тем громче лозунги.
- "Мне на плечи кидается век
волкодав, но не волк я по крови своей.
- Пропадай, моя телега,
все четыре колеса."
- Я надеюсь, ты больше
нигде не читаешь эти стихи?
- А что, думаешь,
мне будут завидовать?
- Не строй из себя дурочку, Надежда.
Ты знаешь, что произошло с
Мандельштамом, я не хочу…
- Он великий поэт, и ты
прекрасно это знаешь, Людмила.
Люда, Людочка, ну нельзя же так!
Ну что, обязательно надо было
вспоминать Мандельштама?
Неужели не знаешь других поэтов, не
посаженных в тюрьму?
Пупкина какого-нибудь.
- Я не думала,
что мама так испугается.
- Завтра у Толи день рождения.
А вам всем наплевать.
- Почему наплевать?
Что за глупость, Людочка?
Сегодня и вчера о Толе вспоминали.
Но нельзя так жить, Людмила.
Ты этими переживаниями себя губишь.
Кто тебе сказал, что я живу?
Я готовлю вам обед и ужин, стираю
белье, провожаю в школу, на работу.
Я существую.
- Люда, поверь, другим
тоже совсем нелегко.
- Ты просто никогда не любил Толю.
Поэтому так спокойно об этом говоришь.
- Ну не надо, Людмила, ну прошу тебя.
И так работа встала, как…
А тут еще это…
Ну прости, пожалуйста,
я, наверное, виноват.


Серия 3

- Порядок, Толян.
Чисто сработали. Пошли.
- А вот теперь,
Толян, поедим и покурим.
- Эй, вы че расселись?
Климов, тебя управдом ищет.
Ну-ка, давай к нему побыстрее.
- Ты кто такой?
- Я? Рязанский житель.
Рыболов-любитель.
Вот и пошел нахер рыболов-любитель.
- Я ж говорю, управдом ищет.
- Ну иди отсюда.
Кому сказал, пока по ушам не получил.
Как знаешь.
- Ешь, ешь, Толян.
Не обращай внимания.
- Подойдет затвор?
- Родной затвор встанет как влитой.
- Молодец.
За часы тоже спасибо.
Наградим кого-нибудь за храбрость.
Тебе, кстати, Штрум, тоже благодарность.
Хорошо сходил, с почином тебя.
А вот тебе, кстати, награда.
За образцовое выполнение задания.
- Бери, бери, Толян. Че ты? Заслужил.
- Спасибо.
- Тебе Перфилиев
говорил, что я тебя зову?
- Рыболов-любитель? Сказал.
- А чего не пошел?
- Пожрать надо.
- Слышь, Климов, когда
я зову, надо идти сразу.
- О, вы живы?
Идите, мы вас чайком побалуем.
- Кружку дайте.
- Держи, лейтенант.
- Вот дюже мне интересно,
долго мы так воевать будем?
- Что? Что?
- Нет, мне нравится.
Тепло, крыша над головой.
Всегда жратву раздобыть можно.
Ой, и вообще приятная компания.
- Анциферов!
- Что?
- Надо ходок пробить из нашего
подвала к заводскому тоннелю.
Где-то недалеко. Сможешь?
- Взрывчатка есть.
Сделаем.
- Вот, держи, дочка. Так слаще будет.
- Спасибо.
- Зараз бачу фрицевский плац.
На нему построена пехота.
Литерою П.
До них ще подходят солдаты.
Напротив пехоты стоят три офицера.
Сбираются поднять прапор.
- Шо це таке?
- Прапор? Це флаг.
Так. Шось робеют.
Мабуть думают, что Сталинград взяли.
(смех)
- Что ты смеешься?
- Товарищ лейтенант,
давайте по ним шандарахнем.
- Радист, срочно передай Волге.
Цель - 120.
Квадрат 15, 34.
По улице 6.
Ориентир 3.
Право 0, 0, 2.
Батареи, четыре снаряда беглым. Огонь!
Поправка.
Восемь снарядов на ствол. Огонь!
- Муран.
Мы идем неправильным путем.
Я иду неправильным путем.
- Схему-то мы подправили.
Но тут письмо от Кравчука.
Пишет, что завод завален
военными заказами.
Работу по отливке и отточке нашей
аппаратуры временно откладывают.
Я заметил, Петр Лаврентьевич,
у меня портится настроение,
когда вечерами Людмила
Николаевна штопают чулки.
Мне это напоминает нас с вами.
Подштопали мы с вами, грубая работа.
Нитки другого цвета.
В общем, мура собачья.
Думаю, надо временно прекратить
все опыты. Надо подумать.
Крепко подумать.
- Нельзя останавливаться.
Придет новая
аппаратура, мы же готовы должны быть.
Месяца через два, а то и все три.
Даст Бог, раньше.
- Вы верите в Бога?
- Не знаю.
Иногда хочется верить.
- И если даже иногда
хочется, значит верите.
Закис я что-то.
- А вы не кисните, Виктор Павлович.
Водка, продукт выдержанный, не киснет.
Вы лучше к нам вечером приходите.
Интересно будет, гости будут.
- А водка?
- И водка будет.
- Кто сводку последнюю слышал?
Говорят, бои идут
в самом городе, и во
многих местах немцы
уже вышли к Волге.
Об этом не сообщали. Сказали, что
идут упорные, кровопролитные бои.
И вообще по всему фронту
существенных изменений не произошло.
- Не произошло.
А немцы уже к Грозному вышли.
- Командиров не хватает.
Обучение сократили до полугода.
- Зато в 41-м всю кадровую
армию в границу положили.
А сейчас бы они на фронтах дрались.
- А у нас на заводе
вчера майор лейтенанта
избил. При всем честном народе.
- Вы это к чему?
- Почему вдруг вспомнил?
- Так я убедительно и настоятельно
прошу прекратить подобные разговоры.
Вот Федор Лаврентьевич и
ликвидировал свободу слова.
- Может быть чай пора пить?
- Да, конечно, Машенька, давай чай.
- Да, чайку сейчас не мешало бы.
Я месяц был
прикомандирован к одному
оборудованному объекту особой важности.
Сам Сталин руководил пуском цехов.
Звонил директору.
Оборудование, детали, запчасти, сырье.
Все как по щучьему велению.
И самое главное, никакой бюрократии.
- Сталин строит то, что важно
государству, а не человеку.
- Ну да, да, конечно.
Конечно, каждому конкретному человеку
тяжелая промышленность не нужна.
Она нужна народу.
Вот Сталин и строит то,
что нужно всему народу.
Следовательно, государству.
Но не отдельному человеку.
И эти два полюса никогда не соединить.
- Здесь что-то у вас не сходится.
Концы с концами не сходятся.
Неужели интересы
человека не совпадают
сегодня полностью с
интересами государства?
Мне кажется, что
танки, пушки и самолеты,
которыми вооружены
наши дети и братья,
нужны каждому из нас.
И каждому человеку. И государству.
- Ну а что же вы чай
не пьете, товарищи?
Остынет, невкусный будет.
- Золотой напиток. Только
ваша Мария Ивановна
умеет заваривать так
чай, Петр Лаврентьевич.
- Для вас старается.
- Нет, ну чай действительно хороший.
Танковый корпус полковника
Новикова шел к фронту.
По дороге была остановка в Куйбышеве.
Необходимо было осветить ряд
вопросов, интересующих Ставку.
Но самое главное, он хотел увидеть
Женю, Евгению Николаевну Шапошникову.
- Здравствуй, Жень.
- Здравствуйте.
Вы устали? Вы с дороги? Голодны?
- Да, я еду на фронт.
Я искал вас, а мне
сказали, вдруг узнают,
что вы в Куйбышеве.
Я на один день. Я так…
- Я так много думала о вас.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
- Когда война началась, я был под
Брестом в одном авиационном полку.
Летчики кинулись на
аэродром, и я услышал,
какая-то полька крикнула: кто это?
А мальчишка, полячонок,
ответил: русский жалунишь.
И тогда я вдруг особенно сильно
почувствовал, что я русский.
Ведь, понимаешь, всю
жизнь знаю, что не турок.
А здесь вдруг душа загудела.
Я русский, я русский.
Сегодня, вот прямо сейчас,
самый лучший мой день.
Смотрю на тебя и снова.
Вот как тогда.
Русское горе, русское счастье.
- Что-то очень путано, Новиков.
- Это твое мнение, Жень.
- Я думала, ты сделан из железа.
Ты ж танкист.
- Да.
Когда я в танке, я ничего не боюсь.
- Знаешь, если с Климом что-то
случится, его покалечат или посадят,
я к нему вернусь.
- Имей это ввиду.
- Да за что его сажать?
- Ну, он старый коминтерновец.
С Троцким был знаком.
Троцкий даже сказал
про его статью - мраморно.
- Из жалости хочешь к нему вернуться.
Последнее дело.
К какому мужику из
жалости возвращаться?
- Что ты об этом знаешь?
А? Ты мне лучше расскажи,
как танки стреляют.
- Я знаю только одно. От танкистов
женщины ни к кому не уходят.
- А что ты еще знаешь,
танкист мой дорогой?
- Что еще?
Что ты будешь хозяйкой большого дома.
У нас будет очень красивый дом.
При доме сад.
- Когда это будет?
- После войны.
- Знаешь, вот я именно сейчас
поняла, что я тебя совершенно не знаю.
Дом, этот сад, а зачем это все?
- А хочешь, после
войны я демобилизуюсь
и уеду десятником на стройку?
Ну куда-нибудь в Восточную Сибирь,
будем жить в семейном бараке. Хочешь?
- Обязательно в семейном?
- Совершенно обязательно.
- С ума сошел ты. Зачем это?
- Ну как же зачем?
Ты, Евгения Николаевна Новикова,
значит обязательно должна
жить в семейном бараке.
Ты же будешь командирской женой.
- Была жена революционера,
буду женой командира.
- Ничего не было. Ничего.
До меня никого и ничего не было.
Есть ты и я.
- Пора бежать к общей дружине, а
меня бросить в набежавшую волну?
Я тебе столько хотела
сказать, ничего не сказала.
- Я люблю тебя.
Я тебя очень люблю.
- Здравия желаю.
- Из Ставки, товарищ полковник.
- О, мы уж хотели нового
атамана себе выбирать.
Думали, бросил Стенька
Разин свою дружину.
Теперь моя очередь в город съездить.
Возражений нет, командир?
- Да, пожалуйста, скучать не будем.
- Это точно. Вы, товарищ комкор,
в Куйбышеве вообще не скучаете.
Как Евгения Николаевна себя чувствует?
- Спасибо. Хорошо. Работает много.
- Подтвердили маршрут?
- Да.
- Привет вам,
генерал-лейтенант Рютин.
- Товарищ полковник, разрешите доложить.
Повар замучил, второй
час кушанье под парами.
- Давайте, давайте,
только поживее, поживее.
- Плохо сделано.
Холодные будут, трогаем.
Вот у меня на даче.
Я сам спланировал всю
отопительную систему.
За окном 28, а у меня в домике
жарко и дров сжег совсем немного.
Главное, с умом спланировать.
А мне бутылочку пива.
- Есть, товарищ генерал.
- А может, это сознательное
вредительство какое?
Надо бы выяснить, кто
эти вагоны проектировал.
- Так. Расследовать и доложить
мне об этом безобразии.
- Есть.
- Расстрелять надо мерзавца.
- Пришло утверждение Сазонова на должность
начальника штаба во второй бригаде.
- Вот это моя вина. Отдал в жертву
воинское умение анкетным данным.
- Анкета для человека многое значит.
- Да ничего она не значит.
У меня был знакомый, Митька Евсеев.
Тот все время кричал, я
русский, это превыше всего.
И с анкетой у него было все в порядке.
А упрятали на червонец.
- В наше время большевик
прежде всего русский патриот.
- Разрешите доложить.
Наводчик Рудаков Николай,
1-го батальона бригады Белова.
Мать здесь проживает.
С матерью прощался, перебрал немного.
Ни в чем плохом ранее замечен не был.
- Ну вот пьянство, это хорошо ли?
Под трибунал сукина сына.
Передайте в особый отдел, чтобы
дело завели на этого наводчика.
Письменный приказ я передам позже.
Дезорганизатор.
- Есть.
- Не надо ничего передавать.
Наводчику Рудакову я
объявлю строгий выговор.
И забыли об этом. Свободен.
- Есть.
- Напрасно потакаете, Петр Павлович.
На фронте малейшая поблажка
может обернуться большой бедой.
- Я был на фронте и знаю.
- Женя, Женя, непристойная ты баба.
- Петр Павлович, а у меня тут с
Михаилом Петровичем спор вышел.
Я человек прямодушный,
хочу вам прямо сказать.
Зашел разговор о вашей
знакомой, товарищ Шапошниковой.
Брат у нее в 37-м нырнул, ну, а я
ее по первому мужу знал, Крымову.
Тот, как говорится, чудом уцелел.
- Извините, мне в туалет приспичило.
- Вот мне Удобнов и говорит.
Напрасно товарищ
Новиков, которому советские
народ и товарищ Сталин
оказали высокое доверие,
связывает свою личную жизнь с
человеком неясной политической среды.
- А ему какое дело?
Это моя личная жизнь.
- Вот именно.
Это же энтузиаст
тридцать седьмого года.
Неудобно, он замечательный человек.
Честный коммунист сталинской складки,
но есть грех.
Чему жизнь учит - не видит.
- Да плевать мне.
Что мне был брат Евгении Николаевны
враг или не был, я его знать не знаю.
А тому самому Крымову Троцкий за
его статью сказал мраморно написано.
Да какое мне дело?
Мраморно, так мраморно.
- Ну любил его Троцкий больше жизни.
Моя-то жизнь тут при чем?
А Евгения Николаевна тут причем?
Она что ли до 37-го в
Коминтерне работала?
Так, ребята, все, хватит.
Надоело.
- Петр Павлович, дай я тебя обниму.
Настоящий мужик.
Вершков!
- Я!
- Дай нам коньяку. Командир корпуса
с комиссаром горе топить будут.
- Новиков! Новиков! Я тебя вижу!
- Когда мы в степи
стояли, как шарахнет на меня в яму,
я думал, снаряд на излете, а это заяц.
Просидел со мной до
вечера, а потом тихо ушел.
Заяц дурачок. Он ничего не разбирает.
Он гаубицы от миномета не различит.
Немцы навесят ракет, он трясутся.
Разве ему объяснишь?
Поэтому их и жалко.
- А собака, например,
разбирается в авиации.
Когда мы в деревне стояли, у
нас там был один Кирзон, дворняга.
Идут наши Илы, он лежит,
даже головы не поднимает.
А чуть юнкерс заноет, так тот
Кирзон сразу в щель прятаться бежит.
Без пол-литра разбирался.
- Радистка, там тебя Греков ищет.
- О, ну как живет молодой
человек с хвостом?
Да, брат, видно здорово тебя
напугали, как и твою хозяйку.
Катюха больше жизни.
- Климов, котенка ты притащил?
- Ну я. А кому помешал?
- Да пришибите его и все.
Нахера он здесь нужен-то?
- Слышь, Тимцов, ты
б с него блох обобрал.
- Ага, чтобы они на меня перескочили?
- Ну так они на радистку перескочат.
- По всем признакам,
немцы готовят наступление
в направлении тракторного завода.
Успеваешь?
- Да. Сейчас.
Сейчас.
- Что?
- Жду.
Должны сейчас ответить.
- Котёнок вроде окреп, поправился.
- Какой там поправился?
«Приказываю вам
ежедневно
в 19:00 подробно»...
- Осколок мины
попал в радиопередатчик.
Связь наладится,
когда мне будет нужно.
Прости, Катюш.
Да не бойся, не трону.
Греков!
Понял.
Сиди здесь и не высовывайся.
Приказ к бою!
Они в штыковую хотят, ребята!
Дадим им штыковую!
Кто, чем будет - нож, граната, лопата!


Серия 4

- Как тут наша Катя?
Ты жива, Катерина?
- Да жива. Чего ты разорался?
- А ухажер с хвостом живой?
Он тут просто не привычный.
- Ну а ты, Климов, к ней
сразу с котенком подкатил.
- А через душу
ребёнка к сердцу матери?
Юр, дай покурить.
- Сдается мне, на нее сам наш
управдом глаз положил. Так что
наша тут не пляшет.
Мели, Емеля.
Хотя при наших условиях
и такая Катька сойдет.
Летом она и Катька пратька.
- Ой, сзади пусто.
Глаза большие, как у коровы.
Что за девка?
- У дамочки бюст для
меня самое главное.
А у нее где это все, а?
Я вас спрашиваю.
- Парень, у тебе голос
несчастный, глумисся.
Ты пойми, это отживший
дореволюционный взгляд.
- Девочки в форме.
Не особый, по-моему.
Мне нравятся маленькие,
армяночки или евреечки.
Чтобы быстрые, шустрые и стриженные.
- Нет, но все-таки интересно,
как это у них все сложится.
- Кому даст? Грекову это точно.
- Нет, не точно.
- Чем ты ее прельстишь, Лютиков?
Красотой?
- Ну почему красотой? Культурой.
Знаешь, сколько у меня поклонниц было?
- Ну давай, стучи.
Отбили четыре атаки противника.
Много раненых.
Посылаю разведку через
подземную трубу к Красному Октябрю.
Если по трубе можно пройти,
начну переправку раненых.
Прошу определить
порядок и сроки отправки.
Командир подразделения дома
номер шесть дробь один, Греков.
- Все.
- Молодец, Катюш.
- К встрече ваших разведчиков готовы.
Раненых примут в
расположении полка Березкина.
Приказываю вам
немедленно представить отчет.
- Все.
Прием окончен. Извини.
- А почему вы не хотите
проставлять отчеты?
- Война идет.
У них одно на уме - канцелярия.
Сволочи.
За бумажками ни
человека, ни страны не видят.
Ветераны спросили у нас,
нужны нам боеприпасы?
А продовольствие? А медикаменты?
Может, там теплая
одежка, обувка нужна?
Может, мы тута раздеты разуты воюем?
Это им отчеты подавай.
Сколько членов партии, кандидатов,
какие мероприятия проводишь?
Бумажной душонки, паскуды!
Кто там стреляет все время?
- Ребята раненых фрицев добивают.
- Понял.
- Наши ребята добивают фрицев раненых.
- Петрофимов?
- Да?
- А ну-ка, позови их.
- Всех, что ли?
- Всех.
- Товарищ командир, может,
чайку зробим?
- Давай.
- Ну вот, це добре.
- Мужики, заканчивайте.
Пошли в другое место.
- Вот, привел.
- Автоматы положите.
Чего в мешках-то?
- Патроны.
Магазины автоматные, полные.
Гранаты.
- А какого хрена стреляли?
- А что с ними делать-то, дядя Вань?
Кричат, стонут.
Да ну их нахрен.
- Да мы из жалости
стреляли, чтобы не мучились.
- У вас что, патронов много?
Чего бестолку переводите?
А немец попрет, чем стрелять будете.
- Нельзя не добить. Глядишь,
какой очухается и в тебя пальнет.
А потом уж дуба даст. Это чё, лучше?
- Чтобы добивать, штык
для этого существует.
Не заслужил немец легкой смерти.
Вопросы?
- Нету.
- Свободны.
- Есть.
- Климов, Штрум!
- Здесь мы, здесь, дядя Ваня.
Там Циферов ходок к трубе пробил.
Пойдете первыми.
Дойдете до конца. Если можно носить
раненых, ребята начнут переправлять.
Задача ясна?
- Яснее ясного.
- Так точно.
- Ну тогда готовьтесь и с
Божьей помощью в дорожку.
Забыли у нас Достоевского.
В библиотеке не допросишься,
издательство не переиздают.
- Не надо было ему Бесов писать.
- А вы уверены, Петр
Лаврентьевич, что не надо было?
- Гениев не причёсывают.
Достоевский не лезет в нашу идеологию.
- Если так рассуждать,
то вообще вся
литература 19-го века в
нашу идеологию не лезет.
- Легче всего Чехова было. Его
признают и прошлой эпохой, и нашей.
Вот это сказанул.
- Да если хочешь знать, Чехов у
нас по недоразумению признан.
Так, Чехова не обижать.
Я люблю его больше всех писателей.
Ты правильное делаешь, Машенька.
Дело в том, что как
раз между Чеховым и
современностью и
лежит великая бездна.
Ведь именно Чехов поднял на свои плечи
несостоявшуюся русскую демократию.
Чехов ввел в наше сознание всю громаду
России, все классы, все сословия.
Он сказал, все мы прежде
всего люди, люди, люди.
- Леонид Сергеевич, как
увязать страстную речь
о чеховской человечности
с любовью к Достоевскому?
Для Достоевского не
все люди одинаковы.
Я сам татарин, я родился в России.
И я не прощаю русскому
писателю его ненависти к
полячишкам, жидишкам
и другим инородцам.
В России у великого писателя
нет права травить инородцев.
Вы читали «Кавказский
пленник» Толстого?
А Хаджи Мурата читали?
- Конечно, читал.
- Так вот, пока будут живы татары,
они за Толстого молиться будут.
Ахмед Русманович, я глубоко
уважаю вашу любовь к своему народу.
Но позвольте мне тоже
гордиться тем, что я русский.
И Толстого позвольте
любить не только
за то, что он хорошо
о татарах написал.
- Если вспомнить, как еще
в двадцатых выжигали тех,
кем гордился татарский народ, всех
больших наших культурных людей.
Ну не только ваших били,
наших побольше били.
- У нас уничтожали не только людей.
У нас уничтожали культуру.
- Ну позвольте, позвольте.
У вас же есть своё государство.
И культура есть, и театр есть,
и музыка, и газеты татарские.
- Правильно. Есть и государственная
опера, и оперное государство.
А урожай наш собирает Москва.
И сажает нас Москва.
- Ну знаете, если бы вас
сажал татарин, а не русский,
вам от этого было бы не легче.
А если бы вообще не сажали?
- Ну Машенька, что захотела?
- О, времечко, товарищи.
А еще до дома походу топать.
Почаёвничали, пора и честь знать.
- Да.
- Спасибо за приют. До свидания.
- Знаешь что, Леонид
Сергеевич, ты не учи ты меня.
А кроме того, я тебя
прошу, ты в моем
присутствии подобных
разговоров не веди.
- Знаешь, Петр Лаврентьевич,
и ты меня не учи жизни.
Я сам отвечаю за свои
разговоры, как и ты за свои.
- Ну вот, теперь всю
ночь будет мучиться.
В тридцать седьмого так
часто вызывали на допрос,
его так часто вызывали
на допрос, что он потом
почти четыре месяца
провел в нервной клинике.
- Знаешь, Машенька, не только
одного вашего Петрушу вызывали.
Меня на Лубянке продержали
одиннадцать месяцев.
- Никто. Никто не знает,
как мне это все больно.
- Ну пойду я.
- Смотрите, ребята, в подвале
в соседнем доме нашли.
Поешь вкусные.
- Да не надо мне.
Раненому лучше дай.
- Да раненым даже пить нельзя.
Не то, что яблоки есть. Ешь, сладкие.
Правда сладкие?
- Правда сладкие.
А я в разведку ухожу.
- Когда?
- Завтра.
С Климом на Красный Октябрь пойдем.
Раненых переправлять надо.
Ты чего?
- Я очень боюсь, Толя.
- Чего боишься?
- Что тебя убьют.
- Здесь раненых смогут пронести?
- Смогут, смогут. Все смогут.
- Климов, ты что ли?
- Я, я. Кто еще?
- Товарищ майор.
- Живой лейтенант.
Как дошли?
- Нормально дошли.
Мне обратно надо.
Скажу, что раненых можно выносить.
А то ребята ждут.
И раненых, наверное, подготовили.
- А почему это мне приказано
вас доставить в штаб армии?
- Ого. Зачем так высоко -
дай дернуть - в штаб армии?
С ума сойти. И за что такая честь?
- Не знаю. Приказано и все.
- Ну вот пусть штаб армии
идет, а я обратно потопал.
- Да куда ты, постой ты. Давай сюда.
Вот тут медикаменты,
боеприпасы и немного продуктов.
Ну давай, давай, топай.
А ты, лейтенант, с ним пойдешь.
- Есть идти с ним.
- У нас там с водой плохо.
Мы ее из котла парового
отопления брали.
Кипятили, а животы все равно болели.
- Ладно, пошли.
- Сиди.
- Товарищ генерал,
товарищ командующий,
там лейтенанта доставили из
дома номер шесть, дробь один.
- Давай сюда.
- Слушаюсь.
Давай, заходи.
- Здравия желаю, товарищ
генерал-лейтенант.
- Проходи, лейтенант. Как зовут?
- Штрум Анатолий.
- Проходи.
Присаживайся, Анатолий.
Сазонов!
- Я.
- Чайку организуй.
- Слушаюсь.
- Ну что, лейтенант,
слух о вашем доме номер 6
дошел аж до командующего фронта.
Сидят какие-то люди в окружении.
То ли военные, то ли анархисты.
И командиром у вас
как вы его называете?
Домуправ?
- Управдом. Иван Иванович Греков.
- Иван Иванович Греков.
Присаживайся, Кузьма Акимович.
Мы вот тут с лейтенантом
интересную беседу беседуем.
Про дом номер шесть.
- Говорят, этот ваш капитан Греков
не любит, когда к нему обращаются
как положено по званию.
- Точно так, не любит.
- А как вы его называете?
- Дядя Ваня.
Или управдом.
- А почему этот ваш дядя Ваня
отчеты писать не хочет?
Почему боевую обстановку
ежедневно не докладывает?
Что говорит?
- Говорит, что некогда, воевать надо.
- Он член партии?
- Не знаю.
- А ты член партии, комсомолец?
- Комсомолец.
- Ты-то сам как там оказался?
- Я командовал взводом в
полку майору Березкина.
По его приказу был
направлен в дом номер 6.
Они тогда не совсем в окружении были.
А назад идти приказа не было.
Там много окруженцев из разных частей.
- Сколько?
- Точно сказать не могу, но
около тридцати, может, меньше.
Только раненых много.
Тяжелые помирают через пару часов.
Мучаются очень.
- Ну а немцы?
- Да мы их больше батальона положили.
Танк сожгли.
Управдом... Греков говорит,
что мы у них как кость в горле.
Они даже парламентера присылали,
чтобы мы их на завод пустили.
- Так, ну ладно.
С тобой все ясно, а вот с управдомом
вашим надо еще разбираться.
- Товарищ генерал-лейтенант,
мне обратно
надо раненых выносить
и дорогу показывать.
- Куда его?
Куда, куда?
К начальнику особого отдела.
Пусть он ему об этом
Грекове рассказывает.
- Тебя кормили?
- Сегодня нет еще.
- Сазонов!
- Я.
Накормить, а потом к
полковому комиссару Забелину.
- Слушаюсь, товарищ генерал.
- Товарищ генерал-лейтенант,
мне вернуться надо.
- Ничего, успеешь.
- Пошли, лейтенант.
- Вольно.
Пожрать лейтенанту быстро.
- Че варим?
- Гуляш варим.
- С мясом?
Тушенки банок пять вбухали.
- Мм, то ли дела. А то у лейтенанта
брюхо к позвонкам прилипло.
Накормить досыта.
- Сделаем.
- Через полчаса
вернусь, дальше двинем.
- Ты откуда?
- Из дома номер шесть.
- А-а.
Что там, всех перебили, ты последний?
- Почему это? Сражаемся в окружении.
Через трубу на Красный
Октябрь пробрался. Для связи.
- Ну сейчас покормим. А дальше куда?
- Меня генерал-лейтенант
направил в особый отдел.
- Понятно.
- Куда ты? Возьми вон котелок.
Готово уже.
- По нужде мне.
- Всё. Моя башка породила теорию.
Новую теорию.
Она возникла сама по себе, это
поразительно. Из-за моей головы.
Моя голова полна показаний
приборов и счётчиков.
Пунктируя движения
частиц и ядерных взрывов.
Сплющивание и
растяжение времени и
пространства. Квантовых
взаимодействий,
силовых полей.
А еще в моей голове живет
шум листьев
и свет луны, и пшенная каша с молоком,
и обрывки мелодий, и собачий лай,
и гудение огня в печке,
и сводки Информбюро,
и ненависть к рабству,
и любовь к тыквенным семечкам.
И вот из всей этой каши
родилась новая теория.
Новая возникла не из
старого, а из моей головы.
Людмила!
Ты знаешь, что бы
со мной ни случилось,
я недаром прожил жизнь.
Не страшно умереть, вот сию минуту.
Вот оно, родилось, оно есть.
Это новый взгляд на природу
ядерных сил, новый принцип.
Я не преувеличиваю.
Это ключ ко многим запертым дверям.
Знаешь, это как в
детстве, когда из тёмной
тихой воды вдруг
всплывает кувшинка.
А ведь мне не хочется
говорить с ней о своей работе.
Раньше я верил, что она живёт
моей жизнью больше, чем своей.
А теперь этой Веры не стало.
Она не любит меня.
Или это я разлюбил её?
- Ты куда?
- Подышу. Я ненадолго.
Нагуляю аппетит и съем всю кашу.
А вот интересно, Господь знает,
как меня зовут по отчеству и имени?
Ведь должен знать, если
даёт мне такие идеи?
Да нет, вряд ли.
Да нет никакого господа,
тоже плод воображения.
- Виктор Павлович! Виктор Павлович!
- Как, это, это вы?
- Да.
- А как я здесь оказался?
Вот же ваш дом.
- Да.
- А я шел к себе.
- А я решила, что вы к нам.
- Ну значит, я потихоньку схожу с ума.
Здравствуйте, дорогая Марья Ивановна.
Я шел домой, а ноги привели к вам.
- Как Людмила Николаевна?
- Да все так же.
- У вас сегодня совсем особое лицо.
У вас случилось что-то хорошее.
- А почему вы так решили?
- А у вас глаза совсем
не такие, как всегда.
В ваших глазах всегда
страдания, а сегодня нет.
Сегодня они какие-то
детские, радостные.
- Правда?
Марья Ивановна, как странно все.
Я чувствую, я совершил сегодня
главное дело в своей жизни.
Ведь это случилось в
такое горькое трудное время.
Как странно, как все запутано в жизни.
- Если бы я могла остановить
горе у порога вашего дома…
- Марья Ивановна, вы…
Я…
Простите, сам не знаю,
что такое накатило.
- Так что ты ушел-то?
Особого отдела испугался?
- Испугался.
Да и вам обещал, что вернусь.
- Каши-то хоть поел?
- Если б поел, с вами
бы не разговаривал.
- Верно, Штрум. В корень смотришь.
А ты хоть понимаешь,
что ты дезертировал?
- Почему это?
- Потому что сам командарм приказал
тебе следовать в особый отдел армии,
а ты рванул когти. Значит, что?
Правильно, дезертировал.
- Я же…
- Ты не выполнил приказ командарма.
Теперь тебя от расстрела может
спасти только одно обстоятельство.
- Какое?
- Что ты дезертировал на тот свет.
- Ладно. Пусть будет, как будет.
- Хорошее мнение. Уважаю. Батраков!
- Как Катя, жива?
- Да жива, жива.
И, лейтенант, вот что ты сюда рванул.
- Да ладно, я просто так спросил.
- Здорово, мужики.
- Эх, здорова.
Медведица.
Это их не свиноматка небось.
- Мужики, чья рубашка?
Осторожно, сейчас загорится.
- Да ни хрена они не горят.
Они только румянее становятся и злее.
- Братцы загрызут меня,
с потрохами сожрут.
- Да, порошка бы раздобыть.
У фрицев порошок есть, любую
мошку сразу на повал бьет.
- Читала?
- Перечитывала.
- Нравится?
- Не очень. Я больше Диккенса люблю.
- Ну Диккенс - это высшая математика.
- А Пармская обитель тебе нравится?
- Не очень.
Он к тебе пристаёт?
- Кто?
- Греков.
- Нет.
Тогда зачем он тебя здесь держит?
Рация разбита.
Давно надо было тебя в полк
отправить или вообще на тот берег.
Нечего тебе здесь делать.
Невеста без места.
- Зато мы с тобой видимся.
Каждый день.
- Мне баба моя пишет, то того
у них нету, то этого у них нету.
То парень болеет, то девчонка болеет.
- Ну женщина, что с ней взять-то?
- Бабе, вон, она сидит
себе в тылу и понять не
может, что у нас тут
на передовой делается.
Она только твой паёк видит.
Керосина не достала и всё, думает -
конец света.
- Во-во.
А моя прямо пишет -
вам-то на фронте что?
У вас пайки, едите от пуза.
А мы тут совсем пропадаем
от военных трудностей.
- Да не, это понятно.
В очереди-то труднее
простоять час лишний,
чем от танков-то
бутылками отбиваться, а?
- Они так не от вредности пишут.
Просто не понимают.
- Катюха, бываем! На мобильный!
- Вы ранены?
- Зарабина! В подвал быстро!
Сувалев! Сувалев!
Смотри наверх! Климов, держать двери!
Бегом в подвал, я сказал!


Серия 5

- Давно не был у вас на посиделках.
Сидел затворником.
Вы все так же собираетесь?
- Да, собираемся.
И все приходят?
Да, все, все.
- А Марья Ивановна?
Она сейчас дома?
- Послушайте, вы дадите читать?
- Да, все, молчу.
- Ну вот и все.
Вы хорошо молчите, Петр Лаврентьевич.
Молчите и дальше.
- Прелесть.
Чудо, какая изящная и прелестная.
Я сердечно, я от души вас поздравляю.
Такая удивительная
сила, изящество, логика.
Ваш вывод эстетический совершенно.
- Правда? Вы правда так думаете?
- Ваша работа сулит
блестящие результаты...
- Ах, не то. Не то он говорит.
Что за глупое слово «сулит»?
Почему сулит результаты?
Работа есть результат.
Эта работа и есть результат.
Вы применили
оригинальный метод решения.
- Да не в оригинальности тут
дело, это хлеб. Черный хлеб.
- Вчера сообщили, выполнение
нашего заказа опять задерживается.
Ну в этом есть и положительный момент.
- Умиляюсь вашей способностью в любом
говне находить положительный момент.
- Но он есть. Приедет новая
аппаратура, а мы будем уже в Москве.
Вчера руководству звонил весьма важный
человек, сам Лаврентий Павлович.
Он сказал, чтобы
готовились возвращаться.
Вы понимаете что это значит?
- Что?
- Что наши дела на
фронте идут так, как надо.
Я боюсь сказать
хорошо, но так, как надо.
- Тут интересно, мне кажется,
изменение взгляда на природу микросил.
Это может кое-кого обрадовать.
Избавить от слепого топтания.
Да, да, обрадует.
Как спортсмены радуются, если кто-то
другой, а не они, установили рекорд.
- А вы, Пётр Лаврентьевич,
неужели не радуетесь?
Раз не вы установили рекорд.
Нет в нем искренности,
хотя он чистый человек.
Может быть поэтому в нем
сразу видна неискренность.
Ну хватит об этом.
А может быть водочки
организуем по такому случаю?
- Давайте.
- Товарищи,
прошу смотреть внимательно.
Бутылка одна и на все
это может не хватить.
- Вы соображаете, что говорите?
Тут закуски на двоих.
- Кто талоны не сдал,
вместо водки получит
хороший крепкий чай.
- Неужели одна бутылка?
Зачем туда тогда пить,
если одна бутылка?
- В корень смотрите, Виктор
Павлович, в самый корень.
Ну мы тебе запомним,
Ноздрин, попросишь нас
тебе ещё колбочку
выдуть, мы тебе выдуем.
- Товарищи, какое событие мы отмечаем?
Что-то на фронте произошло?
- Товарищи, товарищи,
мы здесь собрались
для того, чтобы отметить
окончание работы,
которую делал наш руководитель
Виктор Павлович Штрум.
Отличная работа, надо
сказать, получилась.
С чем я поздравляю всю
советскую науку и вас в частности.
- Нас, значит, в частности.
- Вот вас конкретно в частности.
- Виктор Павлович, о чем суть работы,
Виктор Павлович? Хотя бы два слова.
Да о чем говорить?
Я здесь всего одна пол-литра.
Ну ты понял, что ты натворил? Ноздрин!
- Ну да ладно.
Прошу смотреть внимательно, товарищи.
- Это ж надо так брюхо тянуть.
Совсем глупо!
- Товарищ Садырь, вы
все равно получаете
выговор за издевательство
над коллективом.
- Товарищи, я предлагаю
выпить за Виктора Павловича.
Ваше здоровье, Виктор Павлович!
- Ура! Ура! Ура!
- Ну вот, глаза открыла, это хорошо.
В ушах звенит?
- Звенит.
Куда меня ранило?
- Да никуда ты не ранена.
Контузило тебя сильно.
Всю ночь без сознания была.
Эх, Кать, Катерина, нарисована картина.
Есть хочешь?
- А котенок мой где?
- Прибило твою животину.
Балкой насмерть.
- Пить хочется.
- Вот.
Эх, Катя, Катерина.
Я таких девушек, как
ты, не встречал никогда.
Встретил бы до войны,
женился бы обязательно.
- Это если бы я пошла.
- Ну что, не пошла бы?
- Не, Зарян.
Разговорами тут делу
не поможешь.
Разговоры - это все
фу-фу.
Баба, она
на мужскую силу клюет.
Она ее ухом чует.
- И чью она силу чует? Твою, что ли?
- Ну не твою, Толян, уж точно.
- Девчонку всегда к
опытному мужику тянет.
По себе знаю.
- В теории смотрю, Коломейский знаток.
А вот на практике как тебя проверить?
- Як-як.
Вин же цеплявся до цией радисточки.
Так вона его лимонкой
по голови вдарила.
- Хорошо не взорвались.
- Да будет вам уже, ухари-бабники.
Вот уж правду говорят, что у
кого болит, тот о том и говорит.
Вы лучше подумайте, куда
теперь раненых девать будем.
Труба-то накрылась.
- Как накрылась?
- Как, как! Снарядом
угодило, ну и засыпало.
- Была ниточка и оборвалась.
- Я, конечно, извиняюсь, управдом,
но там разведчики приползли.
Поговорить не хочешь?
- Ну ты лежи, воду пей.
Я через часок тебе поесть принесу.
Что-нибудь горяченького
тебе придумаем.
Что тебе тут надо?
Иди работай.
Ну что, квартирант?
Плохи наши дела?
- Да вроде того.
- Ну рассказывайте, че выведали?
- Тут такое дело.
Зараз знову на нас полизуть.
Из усих будынкив пехоту стягивають.
Поставили шесть пушек прямою наводкою.
Все дуже добре спрятаны в укрытии.
- Танки еще.
- Много?
- Да штук двенадцать насчитал.
Завалены, в развалинах домов прячутся.
- Похоже, клин фрицевский в
нас упёрся, товарищ Греков.
- Е в мене така думка,
шо уси тут и полягнемо.
- Надо будет полягнем.
Только загодя хоронить не надо.
- Да я ж ничего...
- Климов, а на "Октябрь" пути
смотрели или не пробиться?
- Не, не пробиться.
Там все дома фрицами заняты.
- Просочиться можно,
дырка всегда найдётся.
(бормочет)
- Чего?
- Покушал, всё равно холодно.
- Покури, брат. Согреешься.
- Думаешь, можно просочиться?
- Как бы нас не отрезали, ночью
просочиться всегда можно.
- Одиннадцатую вошь раздавил.
Злые, собаки.
- Это вы вид нервив.
- Это все нервные на него напали.
- Значит так.
Останемся здесь - они тут
нас всех с землей заравняют.
Отбиваться нечем.
Повоевать еще надо.
Значит, будем прорываться.
- Как? Да и куда, мы ж в колечке.
- Напролом пойдем.
Врукопашную.
На Красный Октябрь будем прорываться.
Ну, а не прорвемся,
значит, все поляжем.
В бою оно легшее.
Ну, а прорвемся, значит, еще повоюем.
Надо глянуть, где на прорыв пойдем.
Коломенцев.
Зубрев. Гончук.
Раков.
Пошли со мной.
Фромов, ну и ты, заодно
вшей своих растрясёшь.
Лейтенант за старшего.
Климов.
- Толь, это ты?
- Как ты узнала, что это я?
- Больше сюда целый
день никто не заглядывал.
- А Греков?
- У него шаги другие.
- Как ты? Оклемалась?
- В голове все время шумит.
И слабость.
- Скоро на прорыв пойдем.
К Красному Октябрю прорываться будем.
- Я боюсь, Толя.
- Чего боишься?
- У меня никогда никого не
было, понимаешь? Никогда.
- Катя, я не жду... Ничего.
Просто голос твой хотел услышать.
Ты почему на меня не смотришь?
- А ты разве видишь?
- Тебя вижу.
Ты не бойся.
Это на всю жизнь.
Если завтра будет жизнь,
я люблю тебя, Катя.
- Добрый вечер.
- Здрасте.
- Добрый вечер.
- А где Александра Владимировна?
- На работе.
Вить, я сегодня встретила человека,
который освободился из лагеря.
- Был в плену?
- Как из немецкого лагеря
можно освободиться?
- Бежать, наверное.
- Он из нашего лагеря освободился.
- Что ты говоришь?
- А вдруг это подосланный провокатор?
- Кому нужно? Чушь собачья?
- Прекрати так разговаривать.
- Как разговаривать?
Чушь собачья она и есть - чушь собачья.
Я спросила у него, что значит
приговор 10 лет без права переписки,
который получил мой брат в 37-м году.
Он сказал, что он не встречал ни
одного человека с таким приговором,
а он побывал в десятках лагерей.
Тогда где же эти люди?
Он сказал, что он не знает.
В лагерях таких людей нет.
Хотела бы я знать, знает
ли об этом ужасе Сталин.
- Боже мой.
Неужели ты не понимаешь?
Сталин их сам приказал убить.
- Надя, прекрати!
- Как мы испугались.
- Сталин - верховный
главнокомандующий нашей армии,
борющийся с фашизмом.
Ты научись раньше
сама себе нос вытирать,
а уж потом будешь
опровергать товарища Сталина.
- Сталин сидит в Москве и
от фашистов нас спасает
ты сам знаешь кто.
И раньше ты говорил то же самое.
- Я никогда не говорил ничего подобного.
- Конечно, ты ничего не
говорил, когда у тебя такой успех!
А немца остановили в Сталинграде!
- Ты меня подозреваешь в нечестности?
- А чему ты удивляешься?
Она ведет себя точно так же, как и ты!
Тебе рассказываешь
о судьбе моего брата,
а ты говоришь, что это чушь собачья!
Для тебя судьба всех моих
родственников - это чушь собачья!
- Да вы все тут с ума сошли,
черт возьми! Я в чем виноват?
Это я твоего первого мужа посадил!
И брата Витю я тоже посадил!
- Что ты мелешь, Витя?
- Хватит! Я заранее знаю все, что
ты мне хочешь сказать! Хватит!
- Главное, чтобы патронов хватило.
- Прорвемся, командир.
- Товарищ командир, як настрий?
- Добрый.
- Вставай, лейтенант.
Собирайся.
- Куда?
- Пока тихо, проберись в штаб полка.
Дорогу помнишь?
- Помню. Там же кругом немцы.
- Большая группа не пройдет, а два-три
человека просочиться всегда смогут.
Ты уже ходил, значит, сможешь.
- Я никуда не пойду.
- Слушай приказ.
Ты командируешься в штаб
132-го стрелкового полка.
Это передашь майору Березкину.
Там координаты и время,
когда мы пойдем на прорыв.
Ну и про тебя написал, что ты, кто ты.
Ну вот и все.
С тобой наша радисточка пойдет.
Что же тут без передатчика-то делать?
Доведешь до штаба, ну а там
уж вы сами свою дорогу найдете.
Если живыми останетесь.
Ну давай пять, лейтенант.
Ничего, Толян.
Придет время, будешь сыт, одет.
- Впервые встречаю на войне человека,
который просто заболел от простуды.
Какая температура, говорите?
- Тридцать восемь и семь.
- Ну бы сейчас банки поставить,
да где их теперь возьмешь?
- Лужков!
- Я!
- Банки срочно достань.
- Какие банки?
- Медицинские, из-под земли
достань, а то на передовую пойдешь.
- Есть достать банки.
- На приеме.
Товарищ комиссар, вас
командарм требуют.
- Комиссар полка Пивоваров слушает.
- Ну что там твой командир, оклемался?
- Никак нет, товарищ
генерал-лейтенант.
Температура высокая, жар у него.
Пробовали водку
давать, но не помогает.
- Ну если водка не помогает...
Даже совсем плохо.
- Не понял, товарищ генерал-лейтенант.
- Я говорю, если водка не
помогает, значит плохо.
- Доктор говорит,
банки надо поставить.
Да где их взять, я
просто ума не приложу.
- Банки есть у моего доктора.
Третьего дня ставил начальнику штаба.
Ты вот что, в пятнадцать
ноль ноль будь у меня.
- Слушаюсь, товарищ генерал-лейтенант.
- Все, конец связи.
- Ну что, придется
в штаб армии топать.
Чуйков вызывает зачем-то.
К вечеру приду, принесу банки и будем
тебя на ноги поднимать, Березкин.
- Давай, давай.
Удивительное дело, как меня скрутило.
- Ладно, пошел.
- Не нашел пока, товарищ комиссар.
- Да ладно, не мучайся.
Вечером сам принесу.
- Бубликов, кликни двух бойцов.
В штаб бригады.
- Тимохин, Горохов.
- Комиссар 132-го стрелкового
пивоваров по вашему приказанию прибыл,
товарищ генерал-лейтенант.
- Садись.
Как там Березкин?
- Хреново.
Доктор боится воспаления легких.
Банки надо поставить.
Вы сказали, у вашего доктора есть.
- Да есть. Что с окруженным домом?
- Фрицы их там долбят.
Ну голову не поднять.
- Дошло до штаба фронта.
Я не знаю, что ответить.
Вот прислали старшего
батальонного комиссара. Знакомься.
- Крымов.
- Фивалат.
- Кури.
- Спасибо.
- Шифровка из политуправления
фронта: старший
батальонный комиссар Крымов
направляется в подразделение,
обороняющее дом по адресу.
Площадь 9 января, дом 6
с целью наведения дисциплины и
большевистского порядка.
В случае необходимости Крымов имеет
полномочия отстранить от должности
комначсостава подразделения и
принять командование на себя. Вот так.
- А как же они пройдут?
Там кругом фрицы.
- От Грекова же приходили.
Ну и эти пройдут.
Ну а поскольку дом
находится в подчинении полка,
то тебе и переправлять, товарищ Крымов.
Сережа!
- Я.
- Соедини меня с госпиталем.
- Есть связь с госпиталем,
товарищ командующий.
- Говорите, сложно пройти?
- Не сложно, а безнадежно.
- Надо добраться, товарищ Павлов.
У меня приказ.
- Товарищ старший
батальонный комиссар,
с такими ребятами иметь
дело... Ваш ли это профиль?
- Именно мой.
Летом 41-го выводил из
окружения 200 человек по Украине.
Партизанских настроений там хватало.
- Ну все, я договорился.
Зайдешь в госпиталь, получишь банки.
Ну что, товарищ Крымов, удачи вам.
- Спасибо, товарищ командующий.
- Может, отдохнем немного
и снова на прорыв пойдем?
- Нет, теперь точно сил не хватит.
Теперь держаться надо до последнего.
- Хлопцы, может, Толя Штрум с
радисткой уже до наших дошли?
Може, связь будет?
- Может, дошли.
А может, не дошли.
- Сандро.
(говорит по-грузински)
- Товарищ комиссар, давайте-ка
рванём вон до той воронки.
- Давай.
- Немцы!
- Устала.
- Тихо, тихо.
- Ноги дрожат.
- Катюша, чуть-чуть осталось.
Метров сто. Давай.
Давайте-ка за мной.
- Давай, давай,
Катюш, ползком, ползком.
Катя!
Катя!
- Стой! Свои! Отставить! Свои!
Горохов я из штаба
32-го Стрелкового.
Димонкин и Петров со мной.
Начальника вам привели.
- Ух ты, как же прошли, ну и дела.
- Во етить, нам только здесь
начальника не хватало.
Так-то у нас все есть, и жратва,
и патроны, и людей завались.
Вот начальника…
- Попрошу оставить шуточки.
Проводите меня к вашему командиру.
В один момент, товарищ старший
батальонный комиссар. Это мигом.
- Сколько лет тебе, отец?
- Шестой десяток стукнул.
Я из рабочего ополчения.
- Ну вот дом номер шесть дробь
один держится, не сдается.
Весь мир, миллион
людей радуется этому.
- Отведайте оладушка, а?
А потом напишите, какие вкусные
оладушки ополченец Поляков печет.
- Объеденье. Обязательно напишу.
А что там слышно насчет второго
фронта? Не открыли еще, а?
- Пока нет.
- Когда на переправе
артиллерия нас
накрыла, Коломейцева
волной с ног сбило.
Он встаёт и говорит, ну
мужики, второй фронт открылся.
- Да, если бы не артиллерия,
сожрал бы нас позавчера немец.
- А чё ж ты в штаны-то наложил, а?
Когда артобстрел-то начался?
- Натурально обосрался.
- Весело вам, ханурики?
Спал я, когда грохнуло-то.
Ну и спросонья-то живот подвело.
Ну и понеслось.
Понеслось же, товарищ
старший батальонный комиссар.
Вы думаете, я здесь один обосрался?
- Не, я например, мне без разницы.
- Да обосрался.
- Зато все постирали.
Во всем чистом пойдём.
- Хорошо, командир, где однако?
- Там, на переднем крае.
- Товарищ Греков!
Товарищ Греков!
- Че все к нам да к нам.
Других улиц что ли нет?
Здравствуйте в нашей хате,
товарищ старший батальонный комиссар.
Разрешите представиться.
Управдом Греков.
- Где можем поговорить?
- Да вообще-то у меня от
красноармейцев секретов нету.
Ну если хотите, можем поговорить.
Климов, смотри тут.
- Ну и сколько бойцов в вашем отряде?
- Семнадцать человек осталось.
Двадцать семь раненых.
- Вы чего не отвечали на связь?
- Так ведь рация разбита.
- Значит, хотите, чтобы вас
сменили, этого добиваетесь, так?
- Да нет.
- Значит, уходить не собираетесь?
- А зачем?
У вас, конечно, тут с
куревом хреновато.
Ну, мин, гранат после
вчерашнего боя тоже в обрез.
Если не жалко, вы бы нам сюда
лодочки-шамовки подбросили.
- Журнал боевых действий ведете?
- Бумаги нет, чернила кончились.
Писать не на чем.
Нас тут когда отрезало,
людей собрал, оружие,
30 атак отбили, 8 танков сожгли, на
журнал боевого действия руки не дошли.
- Наличный состав на сегодняшний
день точно знаете, проверяете?
- Я ж отвечал, повторить?
- Повторите.
- Не, не проверяю.
Я ж троих записок не представляю.
Ни в Ахоне, ни в ДОПе не снабжаюсь.
Чего у немцев отбиваем, тем живем.
- Женщины в доме есть?
- Товарищ старший
батальонный комиссар,
вы мне вроде как допрос учинили?
- Кто-нибудь из ваших
людей в плен попадал?
- Такого случая не припомню.
- Не припомните или не попадал?
- Не попадал.
- А где же ваша радистка?
- А, радистка?
Девушка оказалась немецкой шпионкой.
Она меня сначала завербовала, потом
я ее изнасиловал, а потом пристрелил.
Вы от меня такого ответа ждете?
- Греков, Греков, голова
у вас закружилась.
Я в окружении был, мне
тоже вопросы задавали.
- Не дергайтесь, товарищ комиссар.
Обстановка незнакомая,
сразу убить могут.
- У меня есть указания
в случае необходимости
отстранить вас от командования,
переподчинить ваших людей себе.
Вы чего на рожон-то лезете?
- Вроде успокоился немец.
- Успокоился, хорошо.
Тогда мы здесь с вами посидим
вдвоем, дальнейшее обсудим.
- А чего нам тут вдвоем сидеть?
Мы тут все вместе воюем.
Вот все вместе дальнейшее обсудим.
Что ж, можно и все вместе.
- Ну пока немец успокоился.
Давайте послушаем товарища
старшего батальонного комиссара.
- Смотрю я на вас всех,
товарищи, и в голове крутится -
русские прусских всегда били.
- Это точно.
- Воевать учить я вас не
стану, это вы любого научите.
Но вот почему командование нашло
нужным все-таки послать меня к вам?
Для чего, собственно,
я к вам пришел-то?
- Так оладушка вы решили поесть?
Вот ради оладьи вы и пришли. (смех)
- Смешного, товарищ, здесь мало.
Хотя оладушки действительно вкусные.
Нет, послали меня сюда
совсем по другой причине.
- А я давно хотел спросить,
только не знал у кого.
А вот у вас, как у
партийного человека,
как раз в самый раз и спросить.
- Да?
- Говорят, товарищ комиссар, что при
коммунизме все по потребности будет.
А это что ж тогда
будет, если с самого утра
и по потребностям
всем, так сопьются же все.
- Товарищ комиссар, а
в мене такой вопрос.
Скажить, а эти колхозы
после войны можно розпустыти?
- Неплохо бы докладик на
эту тему, товарищ комиссар.
А то тут многие к колхозам
большую любовь имеют.
- Я не лекции пришел здесь
читать, я военный комиссар.
А я здесь для того, чтобы преодолеть
вашу недопустимую партизанщину.
- Ну преодолевайте.
А кто немцев преодолевать будет?
- Найдутся, не беспокойтесь.
Не для оладьев я здесь,
как вы это называете.
А чтобы большевистскую кашу сварить.
И вас, Греков, с этой кашей
съедят, если понадобится.
- Известное дело. За вами не станет.
- Не время тут
для лекций, докладов, война идет.
- Спасибо, что напомнили, товарищ
старший батальонный комиссар.
А то мы как-то забыли.
- Греков, пойдемте поговорим.
- Что, напугались,
товарищ комиссар?
- Эй!
Тута наших двое.
- Живые?
- Девка мертвая.
Парень вроде живой.
- Живой. Снимай палатку.
Давай быстрей.
Давай подальше.
- Берите его.
- Осторожно.
- Ну-ка, держись, парень.
Уж, коль на нас наткнулся,
так поживёшь ещё.
Держись.
Держись, браток.


Серия 6

- Товарищ Греков, давайте начистоту,
чего вы хотите?
- Да свободы хочу.
За неё и воюю.
- Все её хотят.
- Да бросьте вы.
На кой она вам?
Вам бы только с немцами справиться.
- Товарищ Греков, почему вы
меня преследуете?
Неверные, даже враждебные
высказывания ваших бойцов,
вот эти высказывания насчет
колхозов, зачем поддержали?
Я, между прочим, комиссаром
еще в гражданскую был.
И таких партизанских
командиров немало насмотрелся.
Я с ними не церемонился, предупреждаю.
- Много постреляли?
- Достаточно.
- Верю. Другому бы не
поверил, а вам сразу верю.
В коллективизацию комиссарили?
Раскулачивали.
- И что? Что? Перегибы были, да.
Жесткость была.
В большом деле без
жестокости не бывает.
- Да слышал. Лес рубят, щепки летят.
Вот вы под этими щепками
всю Россию похоронили.
- Капитан, как враг рассуждаете.
За эти слова придется ответить.
- А я тебя сейчас в расход пущу, и
никто из моих бойцов меня не выдаст.
И будет у нас как в пословице -
лес рубят, щепки летят.
Да ладно, не дёргайтесь, пошутил я.
Хорошие у вас глаза, товарищ комиссар.
Тоскуете, вижу.
У меня у самого тоска.
Но это ерунда. Личное.
В рапорте не напишешь.
- У-у, етить. Опять полезли.
- К бою! Немцы попёрли!
- Держи, начальник!
Своей пукалкой много не настреляешь!
- Как из него стрелять-то?
- Дымовка!
Жми на крючок и целься!
- Греков где?
- В гнезде!
Уж не домой!
Ты давай стреляй, чего рот разеваешь?
- Левый фланг держи!
За руку возьми!
Давай, давай!
- Помогите, тошнит.
(кашляет)
- Не повезло вам, товарищ комиссар.
Постараюсь переправить
вас на большую землю,
пока нас опять атаковать не начали.
- Может, обойдется.
- Да черт его знает,
что у вас с башкой.
Помрете, а с меня
потом семь шкур сдерут.
На мне грехов и так
достаточно. Сколько
нам здесь продержаться осталось,
одному Богу известно.
- Греков, я хотел сказать,
что же я хотел сказать.
Вы не правы, Греков.
Революция может и делает ошибки,
но впереди великая, великая цель.
Так и ради цели этой, Греков.
Понятно?
- Ну чего ж тут непонятного?
А радистку-то эту я на большую землю
отправил. С лейтенантом Штрумом.
- С кем?
- С лейтенантом Штрумом.
Знакомый, что ли?
- А я был женат на сестре его матери.
Они вот аккурат перед
вашим приходом ушли.
Сейчас, наверное, в полку Березкина.
- Запомни, что я сказал
тебе, Греков, прощай.
- Прощай, комиссар.
Ну что, взяли?
Да, Батраков, аккуратно там.
- Четыре боевых единицы потеряли.
Да нехрен ему тут делать.
Только народ смущать.
Ребята, я думаю, вернутся.
- Не вернутся.
Я им сказал не возвращаться.
- Да и вдруг, значит, с неба
доносит такой грозный голос.
Слышь, хренов, что ты плошки не зажег?
- Так, разговаривал что-нибудь?
- Какой там разговор,
товарищ комиссар?
Письмо вот от жены пришло.
А он и не смотрит.
Столько ждал,
извелся весь, а
теперь вот и не смотрит.
- Да не может быть.
Иван Леонтьевич,
вам письмо от супруги.
Вань, письмо от жены,
ну неужто не понимаешь.
Дай-ка сюда.
Здравствуй, дорогой мой Ваня.
Здравствуй, ненаглядный мой.
Здравствуй, мой хороший.
Ваня, тут очень красиво.
Ваня, такая тоска по тебе.
Люба все время спрашивает,
почему нет с нами папы.
Мы живем на берегу
озера, и в доме тепло.
А у хозяйки корова, и молоко есть.
И деньги есть, которые ты прислал.
Я утром выхожу, и по холодной воде
плавают желтые и
красные листья кленов.
А вокруг уже лежит снег.
И от этого вода необыкновенно
синяя, и небо синее,
и листья невероятно
желтые и невероятно красные.
- Олег, об одном тебя прошу,
ты думай про нас почаще.
И тогда верно останешься живой.
И мы с Витенькой и Славочкой
про тебя все время думаем.
Я даже в церковь ходила
и свечку за тебя ставила.
Святой Никола говорил,
убереги ты нашу Олежку.
Ну что тебе стоит?
Пусть он вернется живой, ведь у
него пацанов двое, и жена его ждет.
Если он там есть, это не веково.
- Мы тут, сынуля, живем, ничего
себе, работаем и работаем.
И все думаем, как ты
там, наш дорогой сыночек.
...Наш дорогой сыночек.
Верка твоя все время со
мной скандалит, огрызается.
Ты напиши ей, негоже
так со свекровью собачиться.
Игорек подрос, на месте
ни секунды не посидит,
все время норовит
чего-нибудь нашкодить.
А я стала ходить на
курсы медсестер. Через
пару месяцев закончу и
тоже попрошусь на фронт.
Может, и с тобой
встретимся. Я так тебя
люблю, так по тебе
скучаю, сил моих нет.
Помнишь, как мы в
горсад на танцы ходили?
Помнишь?
К твоим захожу часто.
Матушка твоя здоровая,
сестренка здоровая.
Они со мной на одном заводе.
Только в разные смены.
- Николаич!
- Здравствуй, дорогая
и любимая моя семья.
Дорогая супруга Мотя
и дорогие мои дети.
Кланяюсь я вам крепко
и несчетно раз вас целую.
Дорогая моя семья, я пока
жив и здоров, слава Богу.
Но должен сообщить, что
нахожусь сейчас в окопах.
Дорогая моя семья, ради
Бога, не расстраивайтесь.
Мне тоже в настоящее время нелегко,
так как знаю то, что я не один,
знаю, что у меня есть дорогая семья.
Дорогая моя супруга Мотя, нам с
тобой обижаться в прошлой нашей жизни
друг на друга не следует.
Вам, дорогие дети, по-моему, на
своего отца обижаться тоже не следует.
Желаю всем в будущей вашей
жизни первое здоровье, счастье.
Всем родным привет, а также прощаюсь.
Прощай, дорогая семья.
А наше направление - Сталинград.
- Ваня, дорогой мой Ваня.
Ненаглядный мой.
Ты мне все время снишься.
И я так счастлива.
Это хорошие сны.
Это значит, что ты жив и здоров.
- Чего остановился?
Да что ты, читай дальше.
- Огнестрельная, сквозная, рана
чистая, поток крови незначительный.
Первичная обработка санроты.
Сыворотка водяная.
Рассечение входящего и выходящего.
Рванул.
- А Крымов где?
Старший батальонный комиссар Крымов.
Его из окруженного дома принесли.
Ах, этот, так его сразу
на тот берег понесли.
Я ему только обезболивающее вколол.
Контузия у него.
- Выживет?
- А куда он денется?
К Волге всех раненых отправили.
Извини, комиссар, мне некогда.
- Как же это его сразу ранило?
То ли ему не повезло, то ли повезло.
- Глушков?
- Я.
- Меня здоровить надо.
Как там кипятильник работает?
- Кипятильник-то работает,
только как же его
здоровить-то в один день?
У вас жары 40 градусов,
как в пол-литре.
Разве можно сразу?
Меня надо здоровить, Глушков.
Это приказ.
- Вот сюда.
- Уж очень горячая, товарищ майор.
Сваритесь еще.
Я тут товарища комиссара
звал, а он у командира бригады
на совещании.
Лучше подождем, товарищ комиссар.
- Чего ждать-то?
- Если с вами что случится,
я сам себя застрелю.
А если не посмею, меня
товарищ комиссар застрелит.
- Давай, помоги мне.
Разрешите, я хоть
начальника штаба позову, а?
- А ну!
- Куда!
Товарищ майор, вытяните!
Ваня!
Тихо!
(кашляет)
- Надо бы пол протереть.
- Чего?
Товарищ майор.
- Глушко.
- Что?
- Кипяточку подай.
Кипяточку.
Пристрелит меня товарищ
комиссар, как пить дать.
Пристрелит.
- Ну как он?
- Лечится.
- Ты вот что,
не пускай к нему никого.
Слабый он пока.
А я по ребятам сбегаю.
Ну может, молока где-нибудь найду.
- Погоди, а этот, телефонист придет?
- Я сказал, никого. Я мигом.
- Аккуратнее надо.
С горки не поскользнись.
- Сил нет уже.
Руки отрываются.
- Такие тяжелые.
Много их там еще?
- До петухов еще сделают.
- Браток, подсоби.
- Витя, я уверена, мое
письмо дойдет до тебя.
Хотя теперь я за колючей
проволокой еврейского гетто.
Твой ответ я никогда не получу.
Меня не будет.
Я хочу, чтобы ты знал
о моих последних днях.
С этой мыслью мне легче уйти из жизни.
7 июля немцы ворвались в город.
В то утро мне напомнили забытые за
годы советской власти, что я еврейка.
Немцы ехали на грузовике
и кричали «Юды капут!»
Простилась я с домом, с садом.
Тронула меня собачонка, дворняжка.
В последний вечер она как-то
особенно ласкалась ко мне.
Если приедешь, ты ее покорми.
Как печален был мой путь,
сыночек, в средневековое гетто.
Я шла по городу, в
котором прожила 20 лет.
Шли по мостовой, а на
тротуарах стояли люди и смотрели.
Видела много знакомых лиц.
Одни слегка кивали мне,
прощаясь, другие отворачивались.
Когда-то ребенком ты
прибегал ко мне, ища защиты.
И теперь в минуты
слабости мне хочется
спрятать свою голову
на твоих коленях.
Чтобы ты умный,
сильный, прикрыл, защитил.
Не думай, что твоя мама
сильный человек, я слабая.
Я боюсь боли.
В детстве я боялась
грома, боялась темноты.
Старухой я боялась
болезней, одиночества.
Боялась, что заболев, не стану
работать, сделаюсь обузой для тебя.
И ты мне дашь это почувствовать.
Я боялась войны.
А теперь по ночам, видите,
меня охватывает ужас
от которого леденеет сердце.
Меня ждет гибель,
мне хочется
звать тебя на помощь.
Витя, я всегда была одинока.
В бессонной ночи я плакала от тоски.
Моим утешением была мысль о том,
что я расскажу тебе о своей жизни.
Расскажу, почему мы
разошлись с твоим папой,
почему такие долгие годы я жила одна.
Я часто думал, как ты удивишься,
узнав, что твоя мама делала ошибки.
Безумствовала,
ревновала, что ее ревновали.
была такой, как все молодые.
Но моя судьба закончить
эту жизнь одиноко,
не увидевшись с тобой.
Иногда мне казалось, что я
не должна жить вдали от тебя.
Слишком я тебя любила.
Иногда мне казалось, что я
не должна жить вместе с тобой.
Слишком я тебя любила.
Ну вот и все.
Будь всегда счастлив
с теми, кого ты любишь.
Кто окружает тебя.
Кто стал для тебя ближе матери.
Прости меня.
Как закончить мне письмо?
Где взять силы?
Есть ли человеческие слова,
способные выразить мою любовь к тебе?
Целую тебя, твои
глаза, твой лоб, волосы.
Помни, что всегда в
несчастье и в день горя
материнская любовь с тобой.
Ее никто не в силах убить.
Живи.
Живи. Живи вечно.
Мама.
- Письмо.
От мамы письмо.
Она видела его уже однажды плачущим.
Она видела, как он в
бешенстве порвал на себе рубаху
и, запутавшись в кальсонах,
на одной ноге проскакал к ней,
подняв кулак, готовый ударить,
Она видела его жесткую
и смелую прямоту, его
вдохновение, видела
его декламирующим стихи.
Но она никогда не
видела его сломленным и
убитым, каким бывает
ребенок в безутешном горе.
- Николай Григорьевич.
- Толя,
ты давно здесь?
- Не помню. А вы?
- Меня вынесли из дома номер шесть.
- Я там тоже был.
- Разминулись.
- Николай Григорьевич,
позовите сестру.
Пить хочется.
Я громко не могу.
- Сестра!
Сестра!
- Что, миленький?
Что тебе?
- Молодому человеку вот пить надо.
- Я быстренько.
Молодец.
Вот, молодец.
Еще.
(звонок)
- На проводе командарм Чуйков.
С кем я разговариваю?
- Майор… Майор Березкин.
Слушаю вас, товарищ генерал-лейтенант.
- Как там у вас? Кто командует полком?
- Я командую, майор Березкин,
товарищ генерал-лейтенант.
- Мне твой комиссар сказал, что у
командира полка воспаление легких.
- Было немного, простыл.
А теперь все в порядке.
- Да я уж слышу. Ты осип.
Ничего, скоро немец даст тебе попить.
Горячего молока
по самые ноздри зальет.
Все на тебя попрут. Будь готов.
- Понял. Слушаюсь, товарищ генерал.
Лейтенант всегда готов.
- Имей ввиду, если
надумаешь отступать,
я тебе такой когель-богель дам.
Не хуже немецкого молока. Все.
Мамочка, здравствуй.
Извини, что долго не писала.
Не было никакой
возможности. Я сейчас в
госпитале, меня
ранило, но теперь лучше.
- Здравствуйте. Вы Штрума не видели?
- Виктор Павлович у себя.
- Спасибо.
- Здравствуйте.
- У себя?
- Виктор Павлович у себя.
- Здравствуйте.
- Людмила Николаевна, да, да.
- Людочка, что случилось?
Ты не простыла?
- Ой, а у нас как раз чай есть с
шиповником от простуды, очень хорошо.
- Да, нас тут обнадёживают,
скоро едем в Москву.
- Э, друзья мои, прошу вас, покиньте
помещение. У нас тут дела семейные.
- Людмила Николаевна, я тогда
оставлю здесь, вы пейте, хорошо?
- Пейте чай, пока не остыло,
там ещё пирожки горят.
- Да, там ещё пирожки есть.
Что же делать, боже мой?
- Как полевую почту расшифровать?
Кого попросить?
- Я сегодня уже не приду.
Мы хотели составлять
список московских работников.
- Не беспокойтесь, мы возьмем на себя.
Всего доброго.
- Да. До свидания.
- Вот госпиталь, в котором я работала.
- Люда, так ты зайди в госпиталь. Они
сразу расшифруют почту. Они же знают.
- Витя! Витя! Это в Саратове.
Заместитель главврача
госпиталя был там недавно.
Он записал мне улицу, номер дома.
Значит, надо узнать, когда идет
пароход из Казани в Саратов.
Одолжить денег, собрать
вещи, продукты, достать билет.
Организовать какую-нибудь
командировку. Ты сможешь помочь?
- Конечно, Юлечка, я все сделаю.
- Значит так,
когда дойдете, там
оставайтесь, возвращаться не надо.
- Ну почему же?
- Я думаю, живыми нас не застанете,
так что не надо возвращаться.
Мне вот одно интересно, радистка
с этим Штрумом, дошли они или нет?
- Дошли, конечно. Штрум
сколько раз обходил. Дорогу знает.
- Думаешь?
Вы поняли, что передать-то надо?
- Направление главного удара
немцев - Красный Октябрь.
- Ну хорошо. Ладно, топайте.
- Ну бывай, Управдом.
Давай, Саша.
(напевает)
Согласен.
Крымов, сохранили?


Серия 7

- Пусть Толя останется жив.
Пусть Толя останется жив...
Илья Петров, Господи, помоги ему.
Пусть он останется живой.
- Очередь. Соблюдаем очередь.
- Гражданочка. Извините, гражданочка.
Да?
- Поешьте.
Поешьте, а то стоите на ветру.
- Нет, нет, спасибо. Вы сами.
- Я говорю, поешьте. Вкусное. С мясом.
- Спасибо.
- Ну что, хорош гуляш, а?
Разве не хорош?
- Хорош! Хорош, хорош!
- Ну вот, вы из-за меня
теперь голодным остались.
- Ой, вы только не
волнуйтесь, мне сейчас дадут.
Принеси.
А вы в Куйбышеве сходите?
- Нет, в Саратове. У меня там
сын лежит в госпитале. Лейтенант.
Да, я знаю. Большой госпиталь.
В бывшей школе располагается.
Спасибо. Там сейчас очень много
народу. Почти все сталинградцы.
Я тоже там лежал.
- Долго?
- Три месяца.
Вот теперь снова в строю, как видите.
Скажите, а сын тяжело ранен?
- Много осколков.
Передовик же.
- Ничего, ничего.
Поправится.
Знаете, там врачи хорошие.
Я вот, например, совсем плохой был.
Выходили.
И ваш поправится.
(песня по радио)
Давай помогу.
Так.
- Руки у вас сильные.
Спасибо.
- Простите, вы не подскажете,
как до госпиталя доехать?
Простите, вы не подскажете,
как до госпиталя доехать?
Мне в госпиталь нужно. Где сходить?
- Я уже объявляла. Оглохла что ли?
- Так, так, Штрум Анатолий Николаевич?
Так, сейчас посмотрим.
Так, Штрум Анатолий Николаевич.
Посмотрим, сейчас найдем.
А как-то вы сюда вообще
в пальто-то прошли?
- Благодарю вас, я не хочу пить.
От чего он умер?
От ран?
По сути, да, от ран.
В нем сидело более
30 осколков, некоторые
в смертельной близости
к сердцу, печени,
три осколка в позвоночнике.
Пока мы вытаскивали
осколки, не выдержало сердце.
Это была уже третья операция.
Вы можете ознакомиться с
заключением патологоанатома.
А это была уже третья операция.
Мы собирали консилиум, так надеялись.
Его оперировал самый лучший
наш хирург, доктор Майзель.
Но паралич сердца и ничего
невозможно было сделать, поверьте.
Мы сделали все, что смогли.
- Я верю. Просто я ехала.
Я надеялась.
Я мечтала увидеть его живым.
Хоть на секунду.
- Да, я понимаю.
Вы должны гордиться,
что воспитали такого сына.
Ведь он умер, защищая Родину.
- Да перестаньте вы.
Сейчас таких матерей знаете сколько.
- Знаю.
У вас есть просьба к
командованию в госпитале?
- Вы покажете место захоронения?
- Да, да, конечно.
Я дам вам машину, Людмила Николаевна.
- И с доктором Мазелем
я могла бы встретиться?
Вы сказали, он делал операцию.
- Доктор Мазель знает о вашем приезде
и сам бы хотел с вами встретиться.
- И с сестрой, которая за
ним ухаживала, Терентьевой.
- Конечно, конечно.
- Я тут привезла гостинцы сыну.
Нельзя ли их передать раненым?
- Мы обязательно раздадим.
Спасибо вам большое.
После операции хороший
был, не жаловался.
Пить просил, но ему нельзя было.
Пульс хороший был, я
каждые 15 минут проверяла.
А потом заснул, и
что-то говорил во сне.
- Что говорил?
- «Хорошо, что ты меня
не видишь в таком виде».
- Что?
- «Хорошо, что ты меня
не видишь в таком виде».
- Я с ним разговаривал перед
операцией, он был абсолютно спокоен.
Даже улыбался.
Рассказывал о вашей семье.
- Он был в таком сознании?
Он умел терпеть, держался
большим молодцом.
Я много вижу раненых и
могу сказать это ответственно.
Вы знаете, у меня к лейтенанту Толе
родилось какое-то отцовское чувство.
Не верите?
- Верю.
- Я сделал все возможное,
но получилось,
что мои руки приблизили его
смерть, а не побороли ее. Простите.
- Комиссар приказал отвезти к месту
захоронения на легковой машине.
Вещи вашего сына мы уже уложили.
Их удобнее будет взять после
возвращения на склад.
- Спасибо.
- Поаккуратней, поаккуратней здесь!
- Все, о чем просила
Людмила Николаевна,
было выполнено
по-военному четко и точно.
Но в отношении к ней
комиссара, медсестры,
коменданта, врачей чувствовалось,
что и эти люди хотят получить
от нее какое-то успокоение,
прощение, утешение.
Комиссар чувствовал себя виноватым
перед матерью умершего лейтенанта
за то, что вчера умерло трое
больных, а он принимал душ,
заказал повару свой любимый
бигос из тушеной кислой капусты,
выпил бидончик пива,
добытый в саратовском горторге.
Сестра Терентьева была виновата перед
матерью умершего лейтенанта в том,
что муж ее, военный инженер, служил
в штабе армии, на передовой не бывал,
а сын, который был всего на
год моложе лейтенанта Толи,
работал на авиационном
заводе в конструкторском бюро.
И комендант госпиталя знал свою вину.
Он, кадровый военный,
служил в военном госпитале.
Он послал домой хороший
габардиновый материал.
И фетровые валенки.
А от убитого лейтенанта осталось
матери бумажное обмундирование.
И старшина, ведавший захоронением
умерших больных,
чувствовал свою вину перед
женщиной, с которой ехал на кладбище.
Он успел хлебнуть спиртишка
в коптерке приятеля-снабженца,
и теперь боялся, что
женщина учует запах спиртного,
и все время отворачивал в
сторону свое красноносое лицо.
Гробы сколачивались
из тонких бракованных
досок, умершие клались
в гробы в нижнем белье,
рядовых клали тесно,
в братские могилы.
Надписи на могилах делались некрасивым
почерком, на неотесанных дощечках,
писались непрочной краской.
Правда, умерших в дивизионных
медсанбатах закапывали
в ямы без гробов,
А надписи делали чернильным
карандашом до первого дождя.
А были те, кто погибли в бою, в лесах,
болотах, овражьях, в чистом поле.
Но старшина все же чувствовал свою
вину за низкое качество лесоматериалов
перед женщиной, сидевшей
рядом с ним в машине.
- Перекур.
- Ну перекур так перекур.
- Надо старшине сказать, пусть лом
даст. А то земля-то уже стылая.
А нам завтра новую яму готовить.
Разве лопатой возьмешь?
- Кажется, машина идет.
- Это не наша, легковушка.
- Сколько людей хороним,
а никто не провожает.
Раньше-то один гроб несут, за
ним толпа народу идет. И все плачут.
- По этим тоже плачут.
Только мы слез этих не видим.
- Все курим, ребята?
Все, курим, ребята?
А кто ж за вас поработает?
- Покуришь тут.
Вот я пришла, Толечка.
Ты, наверное, думал,
что это маманя идет.
Все-таки так хорошо, мы с тобой
вдвоем, нам никто не мешает.
Ты, главное, никому ничего не говори.
Еще ничего неизвестно.
Все будет хорошо.
Ну нельзя же так. Одеяло не дали.
Нечем ноги закрыть.
Она говорила с сыном, вспоминала
подробности его прошедшей жизни.
Эти воспоминания,
существовавшие лишь в ее сознании,
заполняли пространство
детским голосом, слезами,
шелестом книг с картинками,
стуком ложечки о край белой тарелки,
скрипом лыж и скрипом лодочных
уключин на дачных прудах.
Она закрыла глаза, живая вода
хлынула поверх льда и вынесла
из тьмы туалет, ту воду,
исчезла и вновь отодвинула тот мир.
В эти прошедшие
часы он один жил на
свете, и благодаря
ему было все остальное.
Она думала, как хорошо, что
они вдвоем, и никто не мешает им.
Ведь ее никто не
любил, он один любил ее.
И теперь на кладбище он один любил ее.
Он никогда не оставит ее.
И когда она будет никому
не нужной старухой,
он все равно будет любить ее.
- Людмила Николаевна не вернулась?
- Нет еще, ждем.
- Беда.
Беда, беда.
В каждом доме такая беда.
- В вашем доме такой беды нет.
Петр Лаврентьевич.
Начинайте, Петр Лаврентьевич.
Дел на два слова, а уже часы теряем.
Так, товарищи, товарищи.
Я попрошу минуту внимания.
У меня был важный разговор
с директором института.
Из Москвы пришел приказ
о реэвакуации, товарищи.
- Ну надо же!
- Да, конечно, товарищи!
- Мы все верили, что
обязательно вернемся домой.
Верили, надеялись и много работали.
Ну не скажу, что у нас
условия были слишком тяжелые.
На фронте солдатам труднее,
но все же мы старались.
Списки будем составлять мы.
Кто поедет в первую
очередь, кто во вторую?
- Конечно, начальство.
- Так, товарищи, кто поедет в первую,
в вторую очередь, кто в третью?
Нельзя, нельзя оставлять
лабораторию, в которой
проходит опыт и идет
такая важная работа.
Кроме того, мы должны...
- Виктор Павлович, меня
не включили в реэвакуацию.
Я только что у секретаря видела
список по нашей лаборатории.
- Не спешите. Эвакуация будет
производиться по двум спискам.
Вы поедете во вторую очередь
всего на три недели позже.
- Почему-то я одна из всей лаборатории
не попала в первую очередь.
О, Господи. Я, по-моему, с ума сойду.
- Да, да, действительно.
Вы не волнуйтесь об этом.
Черт знает, каким местом они думают.
Включили в список ненужных людей,
а вас, которая с первых дней
понадобится при монтаже, забыли.
Идиотизм какой-то.
- Меня не забыли.
Скажите, Виктор
Павлович, почему из списка
повычеркивали одни
еврейские фамилии?
А секретарша Рима из
отдела кадров мне сказала,
что из списка
Украинской академии
вообще повычеркивали
почти всех евреев.
Одних докторов наук оставили.
- Да что вы. Мы, слава богу,
не в царской России живем.
Но что это у вас за местечковые
комплексы неполноценности?
Выкиньте эту чушь из
головы, честное слово.
Вы поедете во вторую очередь
всего на три недели позже нас.
Ну не будьте ребенком, Аида Наумовна.
- Добрый вечер.
Все нормально. Все хорошо.
Просто я побывала на могиле сына.
- Ты ему привет от меня передала?
- Конечно, Надечка.
- Леночка, ты голодна? Мы картошку
жареную ели. Много осталось.
Еще баранки к чаю.
- Сядь, пожалуйста. Я сама все сделаю.
А то посуду перебьёшь.
Сядь, пожалуйста. Сядь.
- Как ты?
- Я хорошо. Я хорошо съездила.
Сначала на поезде, потом на пароходе.
В госпитале такие внимательные люди.
Мне комиссар в госпитале машину
дал, чтоб я до кладбища доехала.
Я и Толины вещи забрала.
Там очень большое кладбище.
Где все время грузовики
приезжают и все хоронят, хоронят.
Столько могил, прям лес целый.
А грузовики все привозят.
Сколько можно?
И машины, вот же,
все гудят, гудят.
Все новых покойников везут, везут.
Все хорошо.
Все хорошо.
Все хорошо.
- Ложись!
- Товарищ майор! Вы живы?
- Живой, живой.
- Связь есть?
- Телефоны засыпало,
молчат, товарищ майор.
- Чини давай!
- Товарищ майор, у вас
Кравцов на проводе.
- Давай, Кравцов! Кравцов!
- Разрешите положить, товарищ
командир полка, докладывает
лейтенант Кравцов,
командую мертвым батальоном!
- Почему мертвым? Ведь ты
живой, вот сам собой и командуй.
Держись, Кравцов, а
то я с тебя строго спрошу.
- Комиссар, не зацепило?
- Нормально.
- Так, сиди здесь,
будешь за командира.
Пойдем, Глушков, Кравцова навестим.
- Ага.
- Мы держимся, товарищ майор!
Мы держимся! Мы не уйдем отсюда!
Что вы говорите? Я не слышу!
- Успокойся, говорю!
Успокойся, Кравцов!
- Дяденьки, пошли!
Дадим им, гадам, от души!
За мной! Ура!
- Во даёт пацан, а!
- Иван Иванов где?
- В батальоне под
Чуфарово, товарищ майор.
- Вот ты черт!
- На приеме!
Товарищ майор, ваш штаб
армии вызывает. Сам Чуйков.
- Колокольчик, подсоби-ка!
- Березкин! Ты слышишь меня, Березкин?
- Слушаю, товарищ генерал-лейтенант.
- Командир бригады ранен.
Начальник штаба и комиссар убиты.
Приказываю тебе принять
командование бригадой.
- Служу трудовому народу,
товарищ генерал-лейтенант.
- Да, как там дом номер шесть?
- Нету его больше,
товарищ генерал-лейтенант.
Разведчики ходили, в живых никого.
- Ладно, держись, Березкин.
Когда примешь командование,
доложи, сколько у тебя народу.
Обнимаю тебя, дорогой.
- Как там под Чуфарово?
- Держат.
С ними атаку отбили.
Немцы дом номер шесть заняли.
Хреново.
- А в доме номер шесть и вправду
никого живых не осталось?
- Никого. Все полегли.
Раскатали их, как говорится.
Жалко.
А я Чуйкову докладываю,
а сам все еще надеюсь.
- Ты с Чуйковым говорил?
- Только что.
Меня Чуйков на бригаду поставил.
Так что я теперь комбриг.
А ты, Пивоваров,
полком командуешь.
Я теперь, значит, тебе
приказывать буду, а ты исполнять.
Ясно, товарищ комполка?
- Ясно.
Поздравляю с повышением по службе.
- И вас, товарищ комбриг, тем
же самым, по тому же месту.
- Ну и хорошо.
Служу трудовому народу.
- Вот и хорошо, хорошо.
Я сейчас в штаб
бригады отправлюсь,
приму командование,
а ты уж теперь тут.
Мужков, собирайся, пошли.
- Может, поужинали бы, товарищ майор.
Чи отдохнули маленько, тогда пошли бы.
Там генеральских харчей ужинать будем.
Пойдем, пойдем, хватит отлынивать.
Когда это я отлынивал, вот дела.
Всегда так.
Радеешь, надрываешься, а
начальство недовольно. Иду, иду.
- Шуклин, Гусев, за мной.
- Все, братцы, в печь!
- Товарищ майор! Товарищ майор!
Товарищ майор!
Товарищ майор! А?
- Майор Березкин Иван Леонтьич.
Командир 102-й стрелковой бригады.
Множественные осколочные ранения.
Раздроблено правое предплечье.
- А майор и командир
бригады фамилия хорошая.
Готовьте к операции.
- О, Абрам из эвакуации возвращается.
- Дегенераты, скоты.
- Что случилось?
- Нет, ничего.
А Соколовы в каком вагоне?
- В шестом, тоже спрашивала.
- Надо сходить проведать.
- Хорошо.
- Ты пойдешь?
- Нет, не пойду.
- Ну что бегаешь? Давай!
- Ноги!
- Мы скоро.
- Иди спать.
- В первый раз в жизни вижу,
чтобы муж заставлял жену,
лазить на верхнюю
полку, а сам спал внизу.
А мы всегда так, Петру Лаврентьевичу
наверху душно, а мне все равно.
- Добрый вечер.
- Ну как вы тут?
- Отсыпаемся в основном.
Марья накормит до отвалу и
на койку, так сладко спится.
- А я не могу. Все километры считаю.
Чем Москва ближе, тем
сердце сильнее колотится.
- Ну что ж, Марья Ивановна, чем
же гостей угощать-то будем, а?
Ты же вроде на
станции воблу покупала.
Так воблу к пиву полагается.
А можешь с чаем, с холодным
чаем, очень даже ничего.
- Да ну что ж ты в самом деле, а?
Под монастырь подвести нас хочешь?
- Что такое?
- Ну что, ну, ну, ну посмотри.
Давай другую.
- Лёш, а другой нету.
- Вот что ты дурочку из себя строишь?
Тряпку дай какую-нибудь.
- Мы за чаем.
- Я вот сейчас сплю и думаю, Марков-то
только через десять дней приедет,
а без него мы не можем
начать новую работу.
Ведь он новую установку во
всех деталях разрабатывал.
Да, Виктор Павлович
Халдеев, мы с тобой теоретики.
С безмозглыми слепыми руками.
Так, ну ты икру любишь. Так, держи.
- Спасибо.
- А вот и чай. Пейте.


Серия 8

- Что, мадемуазель, такую Москву ты
представляла в своих казанских мечтах?
- Нет, не такую.
- Человек не должен выпускать
из рук ружья, лопаты, метлы.
Сколько уже погибло великих
столиц от пыли, снега, бурьяна.
Гибель культуры.
- Просто дворники не чистят снег.
При чем тут гибель культуры?
Дура, ты посмотри, какие торосы.
- Людочка, тебе удобно?
- Возьми вещи, дай мне чёрную.
- Мы приехали!
Эй!
- Ты с ума сошел?
(свистит)
- Давай передохнем на площадке.
Ты задохнулась.
Отставь этот чертов чемодан.
- Господи, во что лестницу превратили.
Завтра же пойду в
домоуправление, скажу
Ивану Васильевичу
организовать уборку.
А ты уверена, что он есть?
Наверняка он на фронте.
Или в эвакуации.
Или еще где-нибудь, у черта, на рогах.
- Я отдохнула, пошли.
Вставай.
- Ну давай, открывай.
- Ты хозяин, ты открывай.
- А телефон-то работает, странно.
А газ выключен.
- Боже мой, боже мой.
Вот и все.
Мы вернулись в свой дом.
Словно вчера была
суббота, 21 июня 41 года.
- Да, все как было.
И как все изменилось.
- Это мы изменились.
Другие люди вошли в дом.
У них теперь другая
жизнь, другая судьба.
Я снова буду спать в своей
кровати, слушать знакомый бой часов.
- Куда вещи-то нести, хозяйка?
- Несите туда вещи.
В кабинет, направо.
- Хозяйка велела сюда принести.
- О, привет!
Нет, нет, мы только приехали.
- Всю площадь занимаете?
- Мы только дома.
- А нас шестеро на восьми метрах.
Бабка днем спит,
когда мы на работе.
Ночью на стуле сидит.
Вот раздолбаем немца,
понаедут с эвакуаций.
Еще хуже с площадью станет.
Спасибо за хлеб, за тушенку.
- Пап, ну ты где? Пойдем есть.
- Надя, а кто тебе звонил?
- Да мальчишка один, он
уже четвертый раз звонит.
- А мне хоть бы одна собака позвонила.
- Успокойся.
Скоро от звонков отбоя не будет.
Алло.
- Марья Ивановна, это Штрум.
Ну как устроились? Все хорошо?
- Все хорошо, Виктор Павлович.
Чистила, мыла.
Откуда столько пыли набралось?
Удивительно даже, ведь
все окна закрыты наглухо.
- Пётр Лаврентьевич доволен?
- Я его спать положила.
Он устал с дороги,
но если что-то
срочное, я разбужу.
- Нет-нет, просто хотел потрепаться.
Я так счастлива.
Мне все время плакать хочется.
- А вы приходите к нам плакать.
Как у вас, вечер свободен?
- Да нет, это невозможно, столько
дел и у Людмилы Николаевны, и у меня.
А у вас водопровод работает?
Кстати, скажите, пожалуйста, а
лимит на электричество будет?
Мне тут соседка сказала, что
лимит на электричество будет.
- Я сейчас Людмилу позову, она
продолжит разговор о водопроводе.
Жаль. Жаль, что не придете.
Марина, дорогая,
не поверите, но мне
вдруг страшно захотелось
обратно в Казань.
До чего, до чего, все-таки
странно устроен человек.
Если бы вы знали, как грустно.
- Ма, с кем ты?
- Я позвоню.
- Сережа, ну-ка давай
нам тулупы с комиссаром.
- Есть.
- Сегодня поздно будем.
Михаил Петрович,
если вдруг что случится,
вы звоните Карпову, а после
пятнадцати к Белову и к Макарову.
Так а что тут может случиться?
- Ну не знаю, командующий
может пожаловать, мало ли что.
- Эх, Петр Палыч, грешен чего таиться.
Полюбил нашу докторшу один паренек.
Хороша докторша, комиссар.
- Ой, не спрашивай,
любит, как сумасшедшая.
Ну что поделаешь,
большевики не монахи.
А ты не худеешь, Петр Палыч.
Попал в родную фронтовую обстановку.
Вот знаешь, я, например,
создан для партийной работы.
В обком попал в самый трудный год.
Другой бы чахотку
нажил, а мне хоть бы что.
Толстею, как на курорте.
Вот это и так.
- Да черт его знает,
для чего я создан.
Может, действительно для войны.
Но вот странно, что бы ни случилось,
всякий раз думаю, надо бы не забыть.
Евгении Николаевне рассказать.
- Политдонесения ей составляешь?
Ну да, что-то вроде этого.
- Ну да, ну да. Жена, ясно.
Жена ближе всех.
- Смирно! Командир бригады!
- Ладно, докладывать, Белов.
- Почему оборону не обеспечил?
Конь не валялся.
Что за беспечность такая?
- Да, как цыгане, табором стоят.
- Против авиации меры я
принял, товарищ полковник.
А наземный противник не страшен.
Мне кажется, такому тылу нереально.
Не обороны хочется, а в прорыв выйти.
Душа плачет, товарищ полковник.
- Молодец, молодец, Белов.
Советский Суворов.
А мне вот начальник политотдела
сообщил, что ты с сестрой
из медсанбата сошелся.
Это верно?
- Виноват, что сообщил?
Мужское дело, товарищ
комиссар, в полевых условиях.
- Ты женат, ребенок.
- Трое.
- Вот видишь, трое.
Какой пример ты починенным даешь, а?
Командир, отец твоих детей.
- Никому до этого нет дела, я
к ней насилие не применял.
А пример этот показательный до
вас, до меня и до вашего батька.
- Товарищ Белов, не забывайте
про свой партийный билет.
И стойте как следует, когда с вами
говорит ваш старший начальник.
- Виноват, товарищ комиссар.
- Ну то-то.
В твоих боевых успехах
мы с комкором уверены.
Не срамись по личной линии.
Петр Павлович, мне в штаб
надо, я к Макарову не поеду.
Я вот у Белова машину возьму.
Есть машина?
- Так точно есть, товарищ комиссар.
- По докторше соскучился?
- Окстись, комкор.
Я еду к члену Военного совета фронта.
- Виноват, товарищ бригадный комиссар.
- Здравия желаю.
Ну как тут у вас?
- Кадры, кадры, они все решают.
Неустанно изучать кадры.
Этому нас товарищ Сталин учит.
Гертунов уехал в штаб фронта.
- У комиссаров свои дела.
Может, пообедаем?
- Давайте. Я только умоюсь
и гимнастерку переодену.
- Давай.
- Кадры, кадры.
Вот они, наши кадры.
Почему мы всегда боимся
потери техники, боеприпасов,
боимся за машины, за горючее?
Почему никого не
наказывают за потери людей?
Мы посылаем их под огонь,
а потом разводим руками.
Ничего не смог поделать.
Половину людей
положил, а высоту не взял.
А бывает еще хуже.
Один мой знакомый генерал
пил по утрам свежее молоко.
И каждое утро под огнем противника
боец приносил ему
термос со свежим молоком.
А если бойца убивали,
генерал оставался без молока.
И на следующий день
другой боец бежал с термосом.
И сколько таких бойцов с молоком
подстрелил немецкий снайпер,
ни он, ни никто не считал.
- Дмитрий Петрович!
Чепыжин Дмитрий Петрович!
- Виктор Павлович! Вот ты какой!
Виктор Павлович!
Читал вашу работу. Интересно.
Очень значительная.
Даже значительнее, чем кажется.
- То есть?
- Интереснее, чем мы
можем себе представить.
От души поздравляю.
- Да что вы, пустое.
- Все же остановили немца на
Волге. Вот она, Волжская сила.
- Да, Сталинград, Сталинград.
В нем слились триумф нашей
стратегии и стойкость нашего народа.
- У меня удивительные чувства.
Мне кажется, что упорство
в нашем Сталинграде - это упорство
Ньютона, упорство Эйнштейна.
Победа на Волге знаменует
торжество идей Эйнштейна.
Словом, понимаете,
вот такое чувство.
Неужели не понимаете,
Алексей Алексеевич?
Да темна вода в образах.
Видимо, так называемая теория
относительности сможет соединить
русскую Волгу и Альберта Эйнштейна.
- Вы сказали так называемое?
- Не цепляйтесь к
словам, Виктор Павлович.
- Соедините в воображении все вместе.
Волга, Сталинград и первый гений
нашей эпохи Альберт Эйнштейн.
И самая темная деревушка.
И деревня-старуха-крестьянка.
И наши бойцы в Сталинграде.
И свобода, которая всем нужна.
- Мне кажется, Виктор Павлович, в
общем, панегирик у Эйнштейна есть.
Сильный перебор.
- Да, вообще, конечно, перебор есть.
Соединить Волгу и Эйнштейна...
- Стыдно недооценивать Эйнштейна.
- Виктор Павлович, однако,
агрессивен товарищ Штрум.
- Вы стояли рядом, все
слышали, ничего не сказали.
- Да.
Вы знаете, кто этот молодой человек?
Вот он с недавнего времени
работает в отделе науки ЦК партии.
Вы знаете, чей он родич?
- Понятия не имею.
Что вы говорите? Так вот оно что?
А я все время удивляюсь.
- Через несколько дней академика
Чепыжина пригласил к себе Берия
и предложил изменить
тематический план работы института,
исключив все разработки
по кибернетике.
Чепыжин менять план
работы отказался и
заявил о своем уходе
из института физики.
Через два дня он был освобожден
от поста директора института
и директором был
назначен академик Шишаков.
- Чепыжина словно мальчишку
ссаживают с трамвая.
Физике что до того, марксист
Чепыжин буддист или ламаист?
Чепыжин школу создал.
Чепыжин друг Резерфорда.
Уравнение Чепыжина
каждый дворник знает.
- Ну насчет дворников ты хватил, пап.
- Не лезь в разговоры
взрослых, Надежда.
Академика Чепыжина уволили из
института. И всем на это наплевать.
- По-моему, он сам заявил
о своем желании уйти.
- Ты что, не понимаешь, что
его заставили это сделать?
Ты дождешься. Тебя
с твоим языком скоро
отстранят от
руководства лабораторий.
- Мне это меня волнует.
Я понять не могу,
почему именно Шишакова
назначили директором.
Он же законченная дубина.
Севастьянова назначить, и все поймут.
Так от Соколова.
- Или тебя.
- А что? Думаешь не справился бы?
- Зачем тебе становиться
директором, папа?
- Я в принципе говорю.
Тут Шишаков интересно сказал.
«Самое главное, что
мы с вами русские люди».
- Это он тебе сказал?
- Ты что с ума сошла? Соколову.
Но ведь трудно быть более русским,
чем Дмитрий Петрович Чепыжин.
- Надоело мне слушать ваши разговоры,
я спать пошла. Спокойной ночи.
- Спокойной ночи.
- Спокойной ночи.
- Осторожно, товарищи, осторожно.
Виктор Павлович, новая
аппаратура из Казани пришла.
Замечательно.
- Ну вот видите, Виктор Павлович.
- Конечно вижу.
- Через час рабочие придут.
- Хозяйское место.
- Сидите, сидите.
- Начинаем монтаж оборудования.
А Чепыжина нет в институте.
- Зато новый шеф института уже здесь.
- Кстати, человек большой энергии.
Мы за товарищем Шишаковым не пропадем.
Он у товарища Жданова дома чай пил.
И не только чай.
- Да, человек он, в общем, неплохой.
А, кстати, знаете, чем хороший
человек от плохого отличается?
Хороший человек
подлости делает неохотно.
- Виктор Павлович,
партбюро просит вас выступить на
собрании в связи с новыми задачами.
- Какими это новыми?
- Ну вы же понимаете.
Понимаю, понимаю.
Ошибки прежнего руководства, да?
Проработка академика Чепыжина, да?
Угадал?
Я не знаю, хороший я или плохой,
но подлости я делаю очень неохотно.
Вы, товарищи, согласны
с уходом Чепыжина?
- Старым стал, плохим стал.
- А что же было делать?
Вот мне, как члену
партбюро института,
что было делать?
Резерфорд в свое время дал
клятву не работать с нейтронами,
опасаясь, что с их помощью можно будет
добраться до огромных взрывных сил.
И Дмитрий Петрович
Чепыжин, так рассказывают,
вел разговор в подобном
баптистском духе.
Господи, ну откуда?
Откуда вы все узнаете?
Ну что же, Пётр Лаврентьевич,
выходит, мы с вами не в большинстве.
- Не знаю, не знаю, Виктор Павлович.
Мне кажется, что индивидуализм и
строптивость в наше
время неприемлемы.
Война идет. Кроме
того, не о себе, а о
своих товарищах он должен
был думать, когда с ним говорили.
- Ах, вот как.
И ты, Брут? Вот уж не предполагал,
что ты можешь выступить
подобным образом.
- А теперь и вы должны выступить.
- А если я позволю себе заявить,
что Дмитрий Петрович
Чепыжин для меня
больший авторитет,
чем товарищ Жданов,
и завотделом науки ЦК,
и даже...
Не дождетесь. Ладно, пошли.
Сейчас аппаратуру будут распаковывать.
- Хомо лакеус.
- Ты о ком?
- Да о Соколове. Лакее.
Почему в Москве его
прежде всего волнуют
мещанские интересы
и служебные интриги?
Почему в Казанской глуши его душевная
жизнь была глубже, значительней?
Вот Шишаков сказал - самое
главное, что мы с вами русские люди.
К чему он это сказал?
Почему именно ему?
- Ты дождешься, что тебя
выставят из института.
И ты туда же. Словно сговорились.
- Раздражительный стал,
как мартышка в клетке.
Всех поучаешь, со всеми перессорился.
Я вижу, что и с Соколовым
хочешь поссориться.
- Люда,
милая, не надо, прошу, не надо.
Снова тот же довоенный
страх за каждое слово.
Та же беспомощность.
Люда, ну чего ты молчишь?
Ты же видишь, как мне плохо.
Ты понимаешь меня, Люда?
Не притворяйся, ты не спишь, я знаю.
- Сплю.
- Ну так всегда.
Счастливо.
- Поручение по дому 6
дробь 1 не выполнилось
заранее, товарищ
бригадный комиссар.
Извини, товарищ генерал-майор.
Теперь снова готов отправиться туда.
- Не надо. Напишите на мое
имя подробную докладную.
И больше я вас не задерживаю,
товарищ старший батальонный комиссар.
- Готов получить новое
назначение товарищ генерал-майор.
- Не беспокойтесь. Устраивайтесь пока.
- Степан Федорович.
- Николай. Николай Григорьевич.
Что война наделала. Погубила
мою жизнь. Погибла моя Маруся.
А что с Евгенией Николаевной?
- Она жива.
То ли в Куйбышеве, то ли в Казани.
- Это ведь самое главное. Жива.
- Да, конечно, это самое главное.
Хорошо ей и спокойно.
Ирина страдает и переживает беду.
Все мне одинаково плохо. Все
причиняет боль, которая не проходит.
- Повезло этому вашему орлу Грекову.
Вчера нам сообщил начальник
политуправления 62-й армии,
что Греков убит во время
наступления немцев на Тракторной.
Погиб вместе со всем своим отрядом.
Этот дом номер 6 немцы
буквально с землей сравняли.
Его командующий армией представил
к званию Героя Советского Союза.
Посмертно. Садитесь.
Ну насчет героя, мне
думается, чересчур.
Хотя человек он геройский,
дрался отчаянно.
Партизанщиной был пробит насквозь.
Я таких насмотрелся в гражданскую.
- Да читал я в вашем отчете, читал.
Ну а теперь ясно, что нам
дело это придется прикрыть.
А вот начальник особого отдела
считает, что Греков, возможно, жив.
И мог перейти на сторону противника.
А вот вы-то как считаете,
Николай Григорьевич?
- Категорически считаю. Он на это не
способен, не мог так поступить, нет.
- Вам придется снова съездить на
правый берег, товарищ Крымов.
На этот раз в 64-ю
армию к генералу Шумилову.
Секретарь обкома
поедут на празднование
октябрьской
революции в Бикетовку.
- Как же с докладом? По вашему
поручению, Октябрьский доклад...
- Делайте, что вам
говорят, товарищ Крымов.
- Вам в штаб фронта?
- Да, к члену военсовета.
- Зря вы сегодня едете.
Праздник.
Он с утра лыка не вяжет.
- Василий Иванович -
солдат и друг.
Что ты нам напечатала?
- Я напечатала
«Василий Иванович - солдат и друг».
- Солдат и друг!
Что напечатала?
- Я напечатала,
Василий Иванович - солдат и друг.
- Солдат и друг!
Василий Иванович, солдат и друг.
Что напечатала?
- Василий Иваныч, солдат и друг.
- Солдат и друг!
- Почему предчувствие? Когда ты
верил в предчувствие? Дичь все это.
- Товарищ старший батальонный
комиссар, одну минуту.
Прошу вас сесть в нашу машину.
- Простите?
- Сдайте личное оружие и документы.
- По какому же праву?
Ваши документы раньше.
Покажите, прежде чем требовать мои.
- Сдайте оружие. И давайте без сцен.
- Дичь какая-то, ничего не понимаю.
Это недоразумение.
- Прошу.


Серия 9

- Да что ты тут дурака строишь?
Отвечай.
Кем был завербован
в период пребывания в окружении?
- Никем. Нигде не был завербован.
В пятый раз говорю.
Другого ответа от меня не ждите.
Что это?
Это кровь. Это он меня ударил.
Он мне врезал кулаком по морде.
Мне, знатоку рабочего движения
в странах колониального востока.
Мне, человеку в военной форме
с комиссарской звездой на рукаве.
Мне, рожденному доброй милой
матерью, дали кулаком по морде.
Красноармеец видел,
как били коммуниста.
Хорошо бы, чтобы сейчас
сюда упала немецкая бомба.
Чтобы никто и никогда не узнал,
как коммунист бьет коммуниста.
- Часовой.
Будь парнем, своди отправиться.
- А, сейчас. Иди вон в угол сходи.
- Часовой, своди отправиться, а?
- Отстань!
- Слышь, не могу больше.
- Здравия желаю, товарищ лейтенант!
- Где батальонный комиссар Крымов?
- Батальонный комиссар?
Тут в общей сидит.
- Я же тебе говорил,
ты зачем его в общий засунул?
- Слышь, товарищ.
- Чё рот разяпил?
Че, на пяток захотел?
Так, кто тут Крымов?
На выход!
С вещами.
Лицом к стене!
Пошел!
Вот всегда так.
Сам же приказал держать в одиночке
тех, которые на расстрел назначены.
Если вас сюда, то его куда же?
- Расстреляли?
- Расстреляли.
- За что же?
За что?
- Выходи!
Уведите нахер
этого комиссара, пускай
в караулке посидит.
Да, ЧП.
Это ЧП.
- Шагай вперед.
- Давай, пошел.
- Передовой меня пугают.
Да тут хуже, чем на передке.
Тут скорее все нервы растеряешь.
Повели вон самострела на расстрел.
Он стрельнул себе через
буханку хлеба в левую руку.
Ну расстреляли,
землей присыпали, все чин чинарем.
А он ночью ожил и
обратно к нам пришел.
О, дела! Они халтурят, дармоеды.
Земля мерзлая, они
бурьян разгребут,
кое-как присыпят и пошли.
Конечно, он вылез.
А вот если бы по
инструкции его закопать,
ну тогда бы он никогда не вылез.
Еще он старшина.
Говорит, надо ему дать хлеб
и чай, пока снова оформят.
А начхоз злой, скандалит.
Как это его чаем поить,
когда он в расход списан?
- Два раза не расстреливают,
помиловать должны были.
- Так это, дорогой товарищ,
при Царе Горохе миловали.
- А у нас приговор должен
быть приведен в исполнение.
Хоть один раз, а хоть три.
- До войны-то вы кем работали?
- Да я в госхозе пчелами заведовал.
- Понятно.
- Так, Крымов, на выход.
- Залезай.
Поехали.
- Куда, милый?
- В Москву.
Слушаю, Штрум.
- А Севастьянов это, Виктор Павлович.
Я только что с ученого совета.
Очень жаль, что вас не было.
Гуревич сказал такую мощную,
такую яркую речь.
- Спасибо Гуревичу.
- Да, сказал, что вашу
работу можно поставить
в один ряд с трудами основателя
атомной физики, Планка, Бора, Фермы.
Молодчина, Гуревич.
- Да, молодчина.
- Ну все, Виктор Павлович, я больше
не буду вашего времени отнимать.
Я просто очень хотел позвонить.
- Счастливо.
Слушаю, Штрум.
- Виктор Павлович, здравствуйте.
Соколов тревожит.
- Тревожит?
Это ж надо какие китайские церемонии?
- Ну да, к вам сегодня не пробиться.
- Да, звонят. Поздравляют.
- Так есть чем. Только профессор
Гавринов против вас голосовал.
Это даже хорошо, что
Гавринов голосовал против.
- Ну да. Он считает, что
ваша работа вытекает
из воззрений западных
идеалистов-физиков.
А по его мнению, все современные
достижения связаны с русскими именами.
Умова, Яковлева, Петрова.
Я неоднократно это слышал.
- Ну да, да. Видите, Москва тоже
признала значение вашей работы.
Скоро у вас пировать будем.
- Да непременно. Это уж как водится.
- Здесь Мария Ивановна
хотела вам что-то сказать.
Алло. Виктор Павлович, поздравляю вас.
И Людмилу Николаевну поздравьте.
Я очень рада и за вас, и за нее.
- Все суета сует.
Людмила! Людмила!
Можешь поздравить, меня
выдвинули на сталинскую премию.
- Витя.
- Благодарю. Весь этот
официальный успех чушь, конечно.
Но знаешь, как меня осточертел
вечный комплекс неполноценности.
- Что это за комплекс,
хотелось бы знать.
- Ну вот заходишь в зал
заседания, первый ряд свободен,
а я не решаюсь сесть,
а иду на "камчатку".
А Шашаков и Постоев не
колеблясь идут в президиум.
- Витя, уже двенадцатый
час, Нади до сих пор нет.
Вчера она пришла в одиннадцать.
- И что тут такого?
- Ну она говорит, что она у
подруги, но меня это тревожит.
Она говорит, что у Майкиного
отца есть ночной пропуск на машину,
и он ее подвозит до угла.
- Чего ты тревожишься-то?
Все, все, все, все.
На сегодня впечатлений хватит, спать.
Спать, спать, спать,
спать, спать, спать, спать.
Слушаю, Штрум.
- Добрый вечер, Виктор
Павлович, Марков на проводе.
Поздравляю и, как
говорится, всего желаю.
- Спасибо, спасибо, товарищ Марков.
Вы что-то рано позвонили.
Лучше бы я так часиков четыре ночи.
- Замотался, извините.
Вы, конечно, уже все
знаете про научный совет.
- Да уж порассказали.
- А про выступление
Ковченко ничего не сказали?
- Нет.
А что он учудил?
- А он после выступления
Гуревича сказал,
вот в институте математики
ударили в колокола.
Шумят по поводу работы
Виктора Павловича.
Крестного хода пока еще не
было, но хоругви уже поднимали.
Смеетесь?
А мне в этой шуточке слышатся
отдаленные раскаты грома.
Шишаков ведь тоже ничего не
высказал по поводу вашей работы.
Только отмалчивался и головой кивал.
- Кивал же.
И все же за меня проголосовал.
Но он все же за меня проголосовал.
Ну ладно, не будем портить праздник.
Еще раз поздравляю.
- Здравствуйте, товарищи.
- Добрый день.
- Петр Лаврентьевич, зайдите ко мне.
Петр Лаврентьевич, вы ведь не всё
рассказали мне о вчерашнем заседании.
Меня интересует, что они
говорили о моей работе.
- Такое впечатление, Виктор Павлович,
что ваши поклонники и хвалители
оказывают вам медвежью услугу.
Начальство раздражается.
- Ну и что же?
Ну что вы молчите?
- Что? Ну Гавринов снова
заговорил о том, что работа Штрума
противоречит ленинским
взглядам на природу материи.
- И что же?
- Его поддержал зав. отделом ЦК Бадин.
Что-то вроде того, что ваша работа
при всей ее талантливости
противоречит установкам Политбюро ЦК.
- И что?
Этому Бадину никто не возражал?
- Ну пожалуй, что нет.
- А вы,
Пётр Лаврентьевич?
- Я посчитал бессмысленным
вступать в спор.
Нет смысла опровергать демагогию.
- Да-да, конечно.
Вы правы.
Что случилось, Анна Степановна?
Дорогая!
- Виктор Павлович, ну что же это?
Вот так вот за моей спиной.
- Что случилось? Вы можете сказать?
- Меня попросили
зайти в отдел кадров и
предложили написать
заявление об уходе.
Начальник отдела кадров
сказал, что получено распоряжение
директора об увольнении лаборантов,
не имеющих высшего образования.
- Брехня! Я понятия об этом не имею.
Идите работайте, не берите в голову.
- Дубенков сказал, что он лично
против меня ничего не имеет.
Что против меня можно иметь?
Ой, вы меня простите,
ради бога, я помешала вам.
- Я сказал, идите работайте.
- Да, интересные дела начинаются.
- Это черт знает что.
- А я собирался вам звонить.
- По поводу Анны Степановны?
- Нет, зачем? В
связи с некоторыми
обстоятельствами, ведущим
сотрудников института
надо заполнить вот эту вот анкету.
- Но это на неделю работы.
- Только, пожалуйста,
не проставляйте в
случае отрицательного
ответа черточку.
Пишите нет. Не был, нет.
Не состоял, нет.
И так далее.
- Вот что, дорогой, надо отменить
нелепый приказ об увольнении
нашего старшего лаборанта
Анны Степановны Лошаковой.
- Виктор Павлович, как же
я отменю приказ дирекции?
- Это черт знает что такое. Она
институт спасала, под бомбами
имущество охраняла, а ее
увольняют по формальным основаниям!
- Без формального основания
у нас никто никого не уволит.
Но если она действительно незаменима,
обратитесь к Касьян Терентьичу.
Кстати, согласуйтесь с ним, еще один
вопрос по поводу замещения должности
научного сотрудника по конкурсу,
этот Ландесман Эмилий Пинхунцевич.
- Пинхунцевича? Это я писал.
- А вот и резолюция
Касьян Терентьевича -
отказать ввиду
несоответствия требованиям.
- Как это несоответствия?
Уж я-то знаю, что он соответствует.
Откуда Ковченко знает, что мне
соответствует, а что не соответствует?
- Вот и утрясите с Касьян Терентьичем.
- Прошу, прошу, Виктор
Павлович, в мою хату. Прошу.
- Я по поводу
Анны Степановны Лошаковой.
Вы же знаете, человек под бомбами
имущество института охранял.
Не убежал. Рисковал жизнью.
А тут? Да что это в конце концов?
- Ну что делать?
Не мы все это придумали.
Под бомбами было. Но теперь это
не считают заслугой, Виктор Павлович.
Ведь каждый советский
гражданин идет под
бомбы, если только
ему прикажет Родина.
Что же вы считаете? Что у
советского государства должны
быть одни законы, а в
лаборатории Штрума другие?
Наоборот. Я хочу,
чтобы к моей лаборатории
применялись именно
советские законы.
А по советским законам
Лошакову нельзя увольнять.
И если уж говорить о законах,
Касьян Терентьевич, почему вы
не утвердили в мою лабораторию
талантливого юношу Ландесмана?
Виктор Павлович, но
есть еще обстоятельства, и
с ними должны считаться
руководство института.
- А! Очень хорошо! Очень хорошо!
Анкета, да?
Родственники за границей, да? Хорошо.
А почему вы тормозите
возвращение из Казани моего
сотрудника Аиды Наумовны Вайс-Папир,
между прочим, кандидата наук?
- Виктор Павлович, ну что
вы меня допрашиваете?
Я отвечаю за кадры, поймите вы это.
- Вот что, уважаемый, я так
больше работать не могу.
Наука существует не для
Дубенкова и не для вас.
Я здесь тоже ради науки, а не для
неясных мне интересов отдела кадров.
Я напишу дирекции.
Пусть назначат
Дубенкова заведовать
ядерной лабораторией.
- Успокойтесь, успокойтесь,
Виктор Павлович, успокойтесь.
Я так работать больше не буду.
- Виктор Павлович, вы
себе не представляете,
как руководство института
ценит вашу работу.
В частности, я.
- А мне плевать,
цените вы меня или нет.
- Виктор Павлович, вы
действительно считаете, что советская
наука не может обойтись
без Ландесмана и Вайс-Папир?
- Алексей Алексеевич, я тщетно
прошу вызвать из Казани Вайс-Папир.
Она незаменимый специалист
по ядерной фотографии.
Я категорически против
увольнения Лошаковой.
Замечательный работник,
замечательный специалист.
Я прошу утвердить подавшего на
конкурс кандидата наук Ландесмана.
Он талантливый парень.
Почему я столько времени
трачу на подобные разговоры?
- Ну я ведь тоже трачу
время на эти разговоры.
- Мне очень неприятно,
Алексей Алексеевич,
что конфликты эти возникают в основном
вокруг людей с еврейскими фамилиями.
- Ах, вот оно что?
Я думаю, вам не
нужно напоминать, какие
серьезные задачи стоят
перед нашим институтом.
Вчера со мной подробно говорили
на эту тему и было высказано мнение.
Я думаю, что вам следует задуматься
о ваших собственных выводах,
которые противоречат материалистическому
представлению о природе вещества,
и самому выступить по этому вопросу.
А вы приходите ко мне по
поводу некой Лошаковой.
Простите, но я никогда не думал,
что Лошакова - это еврейская фамилия.
- Я не только физик, я и человек.
Так работать я не могу.
В случае отказа в моих просьбах
я буду вынужден уйти из института.
- Я думаю, нам не следует продолжать
разговор на языке ультиматумов.
- Мне стыдно перед
людьми, которые ждут
от меня защиты от несправедливости.
Видимо, Людмила, мне
придется уйти из института.
- Ты что, спятил?
Ты кто, Ломоносов? Менделеев?
Ну будет вместо тебя
Соколов или Марков.
Пусть Валентин Исман на фронт идет.
А то действительно
получается, евреи
устраивают евреев в
оборонный институт.
- Не рассуждай, Люда, а пожалей.
- Ты не обедал? Ты что такой бледный?
- Я не хочу.
- Съешь пока хлеба с маслом.
Обед уже греется.
Пей. Пей.
Дай пульс.
- Как странно дико -
государство и человек.
То вознесет его высоко, то
в бездну бросит без труда.
- Витя, я хочу с тобой
поговорить о Наде.
Почти каждый день она приходит
после комендантского часа.
- Ты это уже мне говорила.
- А вчера я подошла к окну и вижу,
она идет под руку с каким-то военным.
Подошла к магазину "Молоко"
и стала с ним целоваться.
- Вот так-так.
- Родители, ваша дочь пришла из школы.
- Поговори с ней.
- Сама поговори.
- Здрасьте.
- Здрасьте.
- С кем это ты целуешься
перед парадной дверью?
- Андрюша Ломов.
Он сейчас в школе лейтенантов.
- Ты что, уже замуж за него собралась?
- Замуж?
- Возможно, собралась.
А может быть, нет.
Я еще окончательно не решила.
- Следовательно, вы еще не решили,
Надежда Викторовна, идете вы замуж
или станете наложницей
молодого полковника?
- Еще не решила, и он не полковник.
- Где этот болван служит?
Вот я поговорю с его командиром.
Что ты взираешь на меня,
как на вошь портошную?
- Я есть не хочу.
- Ну и поговорил.
Ты просила меня с ней
поговорить, вот я и поговорил.
- В институт больше не пойдешь?
- Почему это?
Обязательно пойду.
Вот анкета, так
анкета, анкета, анкета.
Царь-анкета. Так.
Фамилия, имя, отчество.
Штрум Виктор Павлович.
Павлович. По-моему, в бумагах
отца стояло имя Пинхус, а не Павел.
Тогда почему я
Павлович? А если я не
Павлович, то, может
быть, я и не Штрум,
а Гольдман или Сагайдачный?
Ладно, пропустим.
Второе. Дата рождения,
укажите новый и старый стиль.
А кто может подтвердить, что я
действительно родился в декабре?
Может написать со слов матери?
Ладно, дальше.
Третье - пол. Ну тут все ясно.
Мужчина.
Хотя какой мужчина?
Мужчина не молчал бы, когда
творится несправедливость.
Четвертое - место рождения.
Ну Харьков.
Хотя мама говорила,
что я родился в Бахмуте.
Может, сделать оговорку?
Ладно. Пятый пункт,
такой простой, еще
совсем недавно, а
сегодня уже чуть особенный.
Да, конечно, но ничего не попишешь.
Ладно, дальше. Седьмое -
социальное положение. Служащий.
Служащий Штрум математически обосновал
механизм распада атомных ядер. Бред.
29. Привлекались ли
вы или ваши ближайшие
родственники к
суду, к следствию,
были ли арестованы,
подвергались ли наказаниям
в судебном и
административном порядке,
когда, где и за что именно,
если судимость снята, то когда?
То же в отношении мужа и жены.
Вот это уже не шутки.
Брат жены был членом партии.
Мы встречались редко.
Кажется, десять лет без права
переписки. Мы не переписывались.
Первый муж моей жены
был арестован за что не знаю.
Его сын, мой пасынок,
погиб в Сталинграде.
Поразительно.
Я одновременно думаю о том, что
мало помогал без вины пострадавшему,
и о том, как хорошо, что
я не поддерживал с ними связь.
Тридцатое. Родственники за границей.
Ай, какая тоска. Тетка.
Но ведь и Ленин жил в
Лондоне, и в Цюрихе, и в Париже.
Раньше говорили, голод не
тетка, а теперь тетка - это голод.
- Как странно
идти по прямому коридору.
Жизнь путанная,
тропки, овраги, болотца.
А судьба прямая, как струночка.
Коридоры, коридоры, двери в коридорах.
Жизнь и судьба.
- Повернитесь.
Нагнитесь.
Отставьте ногу.
Хорошо.
- Все вдруг стало безразлично.
Как моя фамилия?
Крымов. Фамилия отца.
Была ли у меня мама?
Может быть, мамы не было?
Голова шумит.
Меня контузило, меня ранили.
Может, это Греков ранил меня?
Греков ранил меня, особист врезал
мне в зубы, немцы стреляли в меня.
Клянусь, я ни в чем не виноват.
Неужели меня расстреляют?
- От имени общественности позволю
себе приветствовать вооруженные силы.
Откуда вы, дорогой товарищ?
- Из Сталинграда.
- Приятно видеть участника
героической обороны.
Милости просим.
- Вы курите?
- Курю.
- А я подвел товарища.
Объявил, что не курю, и
теперь на меня табаку не дают.
А вы давно из Сталинграда?
- Утром был там.
- Ух ты! Дугласом?
- Так точно.
- Ну расскажите, как там Сталинград?
А то мы не успели
подписаться на газеты.
- Проголодались, наверное.
А мы уж поужинали.
- Нет, я здесь не хочу, а
немцам Сталинград не взять.
Теперь это очевидно.
- В этом я всегда был уверен.
Синагога стояла и стоять будет.
- Вы, очевидно, член
коммунистической партии.
- Да, коммунист.
- Кто на К?
- Я на К.
- Кацин Элленбоген.
- На выход.
- На допрос.
- А почему на К?
- Порядок у них такой.
- Все мы в камере стали
зайцами, зайками.
Это как в сказке.
Волшебник прикоснулся к
людям, и они стали ушастыми.
Меня зовут Багалеев.
Я искусствовед,
работник музейного фонда.
Я тут, впрочем, пишу стихи.
Но не созвучные эпохе.
Но это все исчезло.
И стал из меня братец кролик.
А вам передача положена?
- Меня оставила жена.
Передачу ждать не от кого.
- Я жил совсем один.
Ни жены, ни детей, ни друзей.
- Ни жены, ни детей, ни друзей.
- Чайку?
- Пора ехать, Петр Палыч,
немцы, надо воевать.
- Бешков!
- Да, товарищ полковник!
- Ну-ка, распорядись, чтоб мне велик
подали на НП. Он мне понадобится.
- Есть, товарищ полковник.
- Какао не забудь в машину положить.
- Да, товарищ полковник.
Здравия желаю, товарищ генерал.
- Только что звонил
генерал-майор Туруханов,
спрашивал, не выехал
ли комкор на НП.
- Выехал.
- Наступление войск
Юго-Западного и Донского
фронтов развивается
успешно, товарищ Сталин.
На Сталинградском фронте заканчивается
артиллерийская подготовка.
Свадьба будет. Ох и свадьба.
- Давай сигнал, комкор. Кто задержал
наступление, с нас головы снимут.
- Машин много потеряем.
- Перед смертью не надышишься, Петр
Павлович. Пора, я тебе говорю, пора.
- Посылая людей на смерть,
я имею право подумать.
- Нет у тебя такого права, Петр
Павлович. За тебя уже подумали.
- Ну что там у тебя? Пошли танки?
Танки в прорыв еще не вошли.
- Почему?
Ты знаешь, что с тобой будет?
- Почему танки еще не пошли?
Вы что там, с ума спятили?
- По намеченной оси
движения танков остались
неподавленные артиллерийские
батареи противника.
- Немедленно пускайте танки!
- Слушаюсь!
- Что дышишь так тяжело? Болен?
- Нет, я здоров. Я позавтракал.
- Ты у меня баландой завтракать
будешь перед расстрелом.
Выполнять приказ!
- Слушаюсь!
- Командарм на проводе,
товарищ полковник.
- Немедленно танки в прорыв!
Ты слышишь меня, полковник Ройков?
- Слушаюсь, товарищ генерал-майор.
Пострелять еще нужно. Будет
исполнено, товарищ генерал-майор.
- Лободина мне, быстро! Лободин!
Жарь еще четыре минуты!
Понял меня, дорогой? Вот так.
Силен, наш командир.
- Командарм на проводе,
товарищ полковник.
- Слушаю.
- Почему продолжаете
артиллерийскую стрельбу?
Ты что, хочешь наступление сорвать?
Выполняй приказ, под трибунал пойдешь!
Лично расстреляю!
Что ты молчишь? Оглох, что ли?
Немедленно танки вперед!
- Слушаюсь, товарищ генерал-майор.
Танки идут в прорыв.
Бригаду мне.
Карпов, Белов, Макаров,
как слышно меня?
Вперед, соколики! Пошли коробочки!
- Чудеса могут творить наши люди,
когда нет среди них
внутренних врагов и диверсантов.
- Спасибо, Петр Павлович.
Русское, советское спасибо.
Все подготовил, изучил людей
до самой глубины, все предвидел.
Теперь, пожал
плоды огромной работы.
- Да чего я там предвидел?
- Ладно.
Скромность украшает, это мы знаем.
Нас великий Сталин учит скромности.
Вот чего я никогда не забуду, как
ты задержал атаку на восемь минут.
Ведь командарм жмёт,
командующий фронтом требует.
Сам Сталин звонил Василевскому.
Понимаешь? Товарища
Сталина заставил ждать.
Ведь вошли в прорыв, не
потеряв ни одной машины.
Герой.
- Я на Калач, готовьте штаб к
перебазированию. Все. Догоняйте.
- Товарищ генерал, я написал
докладную записку в Военный совет
армии о том, что командир корпуса
полковник Новиков
самочинно задержал на 8 минут
начало решающей операции
величайшего значения.
Операция, определяющая судьбу
Великой Отечественной войны.
Познакомьтесь, пожалуйста,
с этим документом.


Серия 10

- На институт напала какая-то
эпидемия близорукости.
Они же видят меня, почти сталкиваются.
И проходят мимо, не здороваются.
Вот Гуревич, неужели
тоже мимо пройдет?
- Извините, Виктор
Павлович, было не заперто.
Наверное, вчера забыл закрыть.
- Я вас ждал, Виктор Павлович.
Я вас прошу, все мы вас очень просим.
Напишите письмо.
Покайтесь, уверяю вас, это поможет.
Подумайте, вам предстоит
огромнейшая работа,
и вдруг так все взять
и пустить под откос.
Напишите письмо,
признайте свои ошибки.
- В чем мне каяться?
В чем мои ошибки?
- Да не все равно?
Ведь так все делают.
И в науке, и в литературе,
и партийные вожди.
И ваш любимый Шостакович
тоже признает свои ошибки.
Пишет покаянное письмо.
И как с гуся вода продолжайте работать.
Мне-то в чем каяться? Перед кем?
- Напишите дирекции, ЦК.
Это не суть важно.
Напишите куда-нибудь.
Важно, что покаялись.
- Спасибо.
Тронут.
Спасибо.
- Виктор Павлович, мы
вас очень-очень просим.
- Тронут.
Думаю, она должна хорошо сработать.
Лишь бы монтаж не подвел.
О, Господи, надежды юношей питают.
- Ну да, да.
Виктор Павлович,
на будущей неделе будет
расширенное заседание ученого совета.
Я считаю, вы обязаны выступить.
- А может действительно
письмо написать?
Все-таки легче, чем на людях
самому себе в кашу плевать.
- Я думаю, лучше выступить.
Я вчера говорил со Свечиным,
он дал понять,
что там хотели бы,
чтобы вы выступили,
а не писали письмо.
- Не выступлю. И письмо
писать не буду. Пусть сажают.
- Виктор Павлович!
Виктор Павлович! Виктор Павлович!
- Удивительно. Как вы здесь оказались?
Это не случайность.
Я просто хотела с вами
встретиться, потому
и оказалась здесь.
- Зачем? У вас что-то случилось?
Петр Владимирович мне все рассказал.
- А?
А мы были в замечательных успехах.
- Да.
- Хотите пирожок? С пылу с жару.
- Спасибо.
- Людмила меня ругает за эту историю.
Вы тоже?
- Нет. Петр Лаврентьевич
не хотел вам говорить.
Но ему рассказали, что
против вас ополчилась
и дирекция, и
партийная организация.
Он слышал, как Бадин сказал,
что это не просто истерика.
Это политическая
антисоветская истерика.
- Вот какая у меня истерика?
А я ведь чувствовал,
Петр Лаврентьевич
не хочет мне рассказать
о том, что знает.
- Не хотел.
- Боится?
- Да, боится.
Но он считает, что вы
принципиально неправы.
- Вот даже как?
- Петр Лаврентьевич
очень хороший человек.
Он просто очень много пережил.
- Да, да.
Это и больно.
Такой смелый ученый,
такая несмелая душа.
- Он очень пережил.
- Да, да.
А я решил звонить директору
электромеханического
института. Буду предлагаться.
Не возьмут, уеду в
Новосибирск или в Красноярск.
- И что? И что же делать?
Ну видно, так надо.
Вы же не могли поступить по-другому?
Другой мог бы, а вы не могли.
А я вам рассказала, ну,
просто, просто потому,
что мне кажется, что
всегда лучше знать правду.
Ну, до свидания.
- Вот тебе и сталинская премия.
Людочка, такие статьи пишут,
когда хотят человека посадить.
- Ты сам себя довел до этого ужаса.
- Люда, мне нужна не критика,
а сердечное понимание.
Критики мне хватает в институте.
- У нас с тобой одна судьба, Витя.
Пригласят тебя в Сорбонну читать
почетный курс, я поеду с тобой.
Пошлют тебя в лагерь на
Колыму, я поеду за тобой.
- Я знаю.
- Мама, папа, Сталинград, огромная
победа, немцев добивают, не знаете?
Пойдем, пойдем,
скорей, я покажу. Картик,
той линукопт, быстрей
пойдем, смотрите.
Вот здесь окружили,
здесь 300 тысяч окружили.
Говорит Москва. Последний час.
Наши войска полностью закончили
ликвидацию немецко-фашистских войск,
окруженных в районе Сталинграда.
Наши войска сломили сопротивление
противника, окруженного
севернее Сталинграда.
И вынудили его сложить оружие.
Раздавлен последний очаг сопротивления
противника в районе Сталинграда.
За последние два дня количество
пленных увеличилось на 45 тысяч.
А всего за время боев с
10 января по 2 февраля
наши войска взяли в плен 91
тысячу немецких солдат и офицеров.
2 февраля 1943 года
историческое сражение под
Сталинградом закончилось
полной победой наших войск.
Таков исход одного из самых
крупных сражений в истории войны.
- Слышал сводку в последний час?
- Подавился немец.
Теперь вперед идем.
- Да уж, дал он нам.
А все ж мы осилили.
Кажись, окончилась
Сталинградская апупея.
- Простите, как вы сказали?
- Апупея, говорю,
Сталинградская, закончилась.
- А я вот так вот.
- Комбриг, Гитлер у тебя.
- У меня, у меня, а что?
- А то - ходи, не то отрубит.
- Нет, ну это все.
Ну эта игра... шельмование сплошное.
- Да ладно, Пашка,
продулся, а на нас сваливает.
- Шиш с маслом, рыба.
Гитлеров предать.
Так, давай еще раз
крутанем, посмотрим кто кого.
- Мне пора к начальнику госпиталя.
Может выпишет.
- А когда это будет?
- Ну если выпишут,
что-нибудь придумаем.
- Комбриг, оно конечно
хорошо, что здоровым уходишь,
но все-таки как-то жалко.
- Сколько я раз тебя просил,
не называйте меня комбригом.
- Да ты что, да я всем
буду рассказывать,
с комбригом в одном госпитале лежал.
- Ой, да какой я тебе комбриг, а?
Только назначили, а тут продырявили.
- Небось, обидно?
- Да ничуть. А то еще неизвестно,
чего бы я там накомандовал.
- Вот предписание вам, товарищ майор.
- Предлагаю вам управление
кадров Южного фронта.
А что это за Южный фронт?
Я же на Сталинградском был.
- Расформировали Сталинградский.
Немцев в Сталинграде теперь Донской
фронт добивает, а Южный в наступление.
- Ух ты.
Теперь и вправду комбригом быть.
- Вообще-то вам по
ранению отпуск положен.
- Да обидно, товарищ майор.
Оборонялся, оборонялся.
Перед наступлением в
госпиталь, а теперь в отпуск?
- Ну раз положено, значит, отгуляете.
- Товарищ майор, а может быть,
сначала назначение, а потом отпуск?
- Может быть.
- Ну, ваши слова да Господу в уши.
- Ну как самочувствие, майор?
- Да ничего, поправился.
Плечо левое, но это малость.
- Малость что? Говори смелее.
Смелее, смелее, майор.
Слушается плоховато, но в
процессе жизни разработается.
- В процессе жизни говоришь?
Ну тогда в отпуск поедешь.
- А почему не на фронт?
- Если на фронт, то это уже
будет в процессе смерти, майор.
У тебя ж семья, неужели
повидаться не хочешь?
- Хочу, конечно.
- Вот и езжай. А вернешься,
тогда и назначение получишь.
Езжай в штаб 51-й армии, оформляйся.
- Есть.
- Это вам по основному пайку,
а это вот по дополнительному.
- А это чего?
Конфеты?
- Вам как некурящему положено.
А вы что, разве в
госпитале не получали?
- Нам сахар давали.
Ух ты.
"Золотой ключик".
Я уже забыл, как выглядит.
- Обедали?
- Нет еще, не успел.
Все по кадрам бегал.
- Ну вот вам.
Талон на обед.
А вот это вот возьмите на ужин.
Мало ли задержитесь.
- Э, дом,
где можно погонами разжиться?
- Решим.
- Вчера мне никто не звонил?
- Нет, никто.
- А позавчера?
- Ты уже спрашивал, никто.
- Я один у окошка, ни
друга, ни гостя не жду.
(звонок)
- Жень! Жень!
Толя! Толя Никитич!
- О, здравствуй,
здравствуй, заблудшее дитя.
- Здравствуй, Витенька.
- Ты, между прочим, неважно выглядишь.
Прости, еврейский комплимент.
- Ну как ты там?
- Блаженствую!
- Следи за газом, а то он тухнет.
Что ты молчишь?
Уснула что ли?
- Два дня тряслась в общем вагоне.
Теперь даже не верится,
что я лежу в горячей ванне.
- Что тебя в Москву привело?
Что-то очень плохое?
- Потом, Люд, потом.
Люда, знаешь, зачем
я в Москву приехала?
Крымов арестован, сидит на Лубянке.
- Господи, да за что же?
Такой стопроцентный большевик.
- А ты думаешь, тридцать
седьмой год кончился?
Был бы донос, человек найдется.
- А ведь он жестокий был, твой Крымов.
Я помню, когда с
колхозами началось, я
у него спросила,
что же это делается.
А он мне, да черт с ним,
с кулачьём проклятым.
- Ой, Люда,
ты всегда вспоминаешь плохое о людях,
когда это совершенно не надо делать.
- Что делать, я прямая, как оглобля.
- Люда,
меня вызывали, взяли с меня подписку,
допрашивали, как жену Крымова.
- Вы же не были расписаны.
- Что с того, что не были?
Велели иметь при себе паспорт.
Я всех знакомых
перебрала, а тут бац и Крымов.
Вам известно о
контрреволюционной
деятельности Николая
Григорьевича Крымова?
Начал, начал из меня жилы тянуть.
И сказать тебе, в чем главный ужас?
Этот следователь спросил меня,
как же вы не знаете о
троцкизме вашего мужа,
когда он сам сказал вам слова Троцкого
о его статье - мраморно написано.
И когда я уже шла домой, я вспомнила,
что действительно Крымов говорил мне,
ты одна знаешь эти слова.
И потом уже ночью меня вдруг поразило,
когда Новиков приезжал ко мне в
Куйбышев, я ему это рассказала.
Мне показалось, что я схожу
с ума, так вдруг страшно стало.
- Несчастная ты, Женька.
Именно тебе суждено
переживать подобные дела.
- Почему? Ведь с тобой могло
что-нибудь подобное произойти.
- Ну нет. С одним ты
сошлась, с другим разошлась.
Одному рассказываешь про другого.
- Ну ведь ты тоже
расходилась с Толиным отцом.
И ты, наверное, Виктору
Павловичу много рассказывала.
- Это несравнимая вещь.
- И что?
Глупости ты говоришь, Люда, и все.
- Может и глупости.
- У тебя часы есть?
- А что?
- Мне на Кузнецкий надо.
Тяжелый у тебя характер, Люда.
Именно поэтому ты живешь
одна в четырехкомнатной квартире,
а мама предпочитает
мотаться бездомной в Казани.
Прости меня, Людочка,
я не хотела тебя обидеть.
- Придешь, я тебя накормлю.
- А где на передачу записаться?
- В первый раз, что ли?
Во второе окошко.
- Если его во внутренней нет,
надо поехать на Лубянку,
потом в Лефортовскую,
потом снова вернуться сюда.
Я сына полтора месяца искала.
- Ответ один. Передача не принимается.
- До свидания.
- Ну что вы.
- Я хочу узнать об арестованном
Крымове Николае Григорьевиче.
- Когда арестован?
- В ноябре.
- Заполните, сдадите мне без очереди.
За ответом придете завтра.
- Хотите, я вам почитаю стихи?
Из чего твой панцирь, черепаха?
Я спросил и получил ответ.
Он из мной накопленного страха.
Ничего прочнее в мире нет.
- А ваши стишки?
- Боится старик.
Накопил страх.
- Скажите, Крымов.
Кажется, в царское
время вы тоже сидели?
Сидела.
Сперва в Бутырках, потом сослали.
- И когда ж легче сиделось?
Тогда или сейчас?
Я не подшучиваю, серьезно спрашиваю.
- Тогда легче.
- Неужто при царях гуманнее обращение?
- Нет, просто тогда
понимал, за что сижу.
- Я поеду за Крымовым.
Пусть он не простит, не
заслужила, но я нужна ему.
Я уеду с Крымовым и буду думать, что
когда-нибудь буду вместе с Новиковым.
По-моему, я просто
интеллектуальная психопатка.
Знаешь, кто я?
- Кто?
- Маленькая собачонка женского пола.
- Сучка?
- Надь.
- А знаете, Женечка, у
нас принято высмеивать
интеллигентов за
кантовскую раздвоенность.
За сомнения, нерешительность.
А я считаю, что нерешительным
и сомневающимся
люди обязаны и
великими открытиями,
и великими книгами.
Они и на костер пойдут, и под пули.
Не хуже волевых и прямолинейных.
- Спасибо, Викинг.
- Погодите, по-моему,
кто-то позвонил в дверь.
- Вот так развивается
мания преследования.
В 37-м психушках таких было полно.
- Показалось.
- Хорошо. В ваших картинах,
Женечка, есть чувства.
А у многих лишь
смелость да новаторство.
А Бога нет.
- Какие чувства, Витя?
Зеленые мужики да синие избы?
Ты бы лучше подумал, что на
ученом совете говорить будешь.
- Я на него не пойду.
- Как?
- Так.
- Что ж ты будешь делать?
- Буду работать над
теоретическими вопросами дома.
Устрою себе хату, лабораторию.
- А дачу отберут?
- Жили мы и без дачи.
Или пойду добровольцем. На фронт.
- У нас есть одна девочка, Таня
Коган, ее папа спец по Древней Греции.
Пошел добровольцем, попал в
запасный полк, где-то под Пензой.
Уборные чистил, подметал.
А тут недавно зашел командир роты,
а он сослепу мел мусор ему под ноги.
Так тот так дал ему в ухо, что у
него лопнула барабанная перепонка.
- Таня не девочка,
это какой-то член общества
бывших политкаторжан.
- Скорее не бывших, а будущих.
Ладно, поглядим.
- Ты когда на Кузнецкий?
- К четырём.
- Вернёшься, накормлю вас обедом.
- Даже Людмила осуждает меня.
И действительно, её сын
отдал жизнь за государство,
с которым я затеял спор.
Дорогие товарищи.
Собственно, почему дорогие?
После долгих и мучительных
раздумий я решил написать это письмо.
С какой стать мучительных?
Я осознаю, что совершил
поступок несовместимый...
Я не буду ничего писать.
Я просто приду и скажу им правду.
Я приду и скажу им правду.
Друзья мои, друзья мои,
я болью слушал вас, я
с болью думал, как я оказался один.
Я клянусь вам, весь мозг,
всю кровь, силы... Я еще успею.
Я знаю, я знаю, что я скажу.
Скорее, скорее, я успею.
Товарищи, товарищ
Сталин, я жил неверно.
Я дошел до края бездны, я
увидел во всей глубине свои ошибки.
Мой сын погиб в Сталинграде.
Я хочу сказать… Я хочу сказать…
- Не пойдешь?
- Нет.
- Что же будет?
- Я не знаю.
- Принимая такое
решение, может быть,
надо думать не только
о своих принципах.
- Люда!
- Хорошо.
Что будет, то будет.
- Ты знаешь, у меня удивительные
чувства легкости и чистоты.
Ты знаешь, я не верю в Бога.
Но мне почему-то кажется,
что Бог смотрит на меня.
И я счастлив.
- Я не понимаю.
Не понимаю, уже шесть часов.
Что мы здесь, мальчишки собрались?
- А что тут непонятного?
Товарищ Штрум решил проигнорировать
ученый совет, вот и все.
Он не придет.
- Ну как не придет? Ему звонили,
посылали официальное приглашение.
Секретарь два раза ходил
к нему в лабораторию.
Но это безобразие, в конце концов.
- Это не безобразие.
Это наглядный пример, как
товарищ Штрум относится
к коллективу института
и его ученому совету.
- Ему действительно
наплевать на нас всех.
- Предлагаю рассмотреть
вопрос о Штруме в его отсутствие.
- Кто за?
- Запрещены передачи.
- Да что же.
Вчера принимали передачи,
а сегодня отказались.
Значит, в другое место увезли.
Думайте.
- Так почему же они не говорят, куда?
Почему не говорят, куда?
Почему не говорят, куда?
- Вы можете приносить передачу.
- Да? Когда?
- Расписание на стене висит.
Как фамилия?
- Слушайте, товарищи
офицеры, на посошок?
- Дан приказ ему на запад,
ей в другую сторону.
- Не, я все, больше не буду.
Мне еще дорога длинная.
- Не, ну ты что, товарищ майор.
- Да не могу, здоровье не то.
- Надо домой ехать и ехать.
- Не, скучный ты стал, человек
Березкин, после госпиталя.
- А ты и до госпиталя скучный был.
А будешь неуважительно
разговаривать со старшими по званию,
я тебя по старой дружбе
и на гауптвахту упеку.
- Давай, товарищ майор.
- Ну нас-то не упечешь,
товарищ Березкин.
- Братцы, дорога-то и правда длинная.
- О, за дорогу.
Она у нас у всех длиннее.
- Ну дай бог, что подлиннее.
- Чего?
- А другой дороги нету,
товарищ капитан?
- Ты чего, моста испугался?
Я по нему каждые две
недели за имуществом езжу.
Двигай, сержант, а
то до темноты не успеем.


Серия 11

- Скажите, к какому времени относится
ваше знакомство с Фрицем Гаккеном?
- Очень давно это было.
- Ну постарайтесь вспомнить.
- Если не ошибаюсь, это было в ВЦСПС,
в кабинете Томского, весной 28-го.
- Ну таким путем коммунистический
интернационал Николай Крымов,
сотрудник Коминтерна, третий
коммунистический интернационал.
Бедовая была бабенка Муська Гринберг.
Было, гражданин Крымов?
- Было.
Только я не пойму, при чем здесь это?
- Ну как же.
Ведь именно ей вы впервые сказали, что
у товарища Сталина нет
никаких философских знаний.
- Нет, товарищ следователь.
- Гражданин следователь.
- Да, гражданин.
Да я,
я двадцать пять лет в партии.
В 17-м солдат в атаку поднял.
Четыре года в Китае, на Великой
Отечественной добровольцем пошел я.
- Вы что, почетную грамоту,
что ли, сюда пришли получать?
Вы лучше расскажите,
как фашист Гаккен
вовлек вас в диверсионную
шпионскую работу.
- Что это, серьезно, что ли?
- Послушайте, Крымов,
ну не надо валять дурака,
нам про вас все известно.
Так именно поэтому и...
- Вот что, Крымов, у нас
есть показания Гаккена,
раскаявшись в своем
преступлении, он рассказал всё.
- Дайте прочитать показания. Гаккен
не мог показать, что вербует меня.
- Почему это не мог?
- Потому что он коммунист,
революционный борец.
- Вы всегда так считали?
- Всегда.
- Прочитайте-ка вот это.
- Это "вата".
- Почему?
- У человека, который это написал,
не хватает смелости прямо заявить,
что Гаккен честный коммунист, не
хватает подлости, чтобы обвинить его.
Вот и выкручивается.
- Ну так это же вы написали.
Может быть, вас сбили,
поэтому вы дали такие показания?
- Нет, меня не били.
- Нам известно, что
будучи в окружении,
вы на два дня оставили свой отряд.
Вас отправили на военном самолете
в штаб группы немецких армий,
где вы передали данные и
получили новые инструкции.
- Это бред.
Бред сивой кобылы.
- Послушайте, если вы все еще
хоть немного любите партию,
ну помогите ей своим признанием.
Вы будете давать показания?
Ложных показаний давать не
буду, даже под пыткой не буду.
- Подумайте.
Ага, в распределителе?
Гуся? Это хорошо.
А по первому талону?
Ну Серёгина жена по первому
талону отоварила баранью ногу.
Нас с тобой позвали.
Газ сегодня горит?
А вообще? Не очень?
Скучаешь?
Во сне?
Чего ж?
Ладно, подгорает.
Беги, беги, беги.
Послушайте, чего вы все
время ногами стучите?
На физкультурном параде, что ли?
- Ноги затекают, товарищ
гражданин следователь.
- Вспомнили?
- Нет.
- Ладно.
- Прямо сидим. Чего спину гнёшь?
Вот бумага, ручка.
Я что ли за тебя писать буду?
Ранили тебя, гад. Контузили.
У дома тебя ранили.
Перед самым штурмом.
Бери ручку, пиши.
Да бежал, бежал гад из
подразделения перед немецким...
- Не могу понять.
Ведь троцкизм - это старое.
Что-то теперь произошло. Но что?
Да неужели вы не понимаете,
что Крымов ни в чем не виноват?
Просто другое поколение
мыслит не в той системе координат.
Женя, милая, вы живете по совести.
Поверьте, это лучшее,
что дано человеку.
Главная беда наша,
мы живем не по совести.
Говорим не то, что думаем.
Чувствуем одно, а делаем другое.
Мы молчали, когда в 37-м
казнили тысячи невинных людей.
Это лучшее молчание.
Лишать человека права
на совесть - величайшее зло.
И если он находит в себе
силы поступить по совести,
он испытывает такой прилив счастья…
- Витя, перестань проповедовать
как Будда, и сбивать эту дуру с толку.
Губит себя, мучит этого танкиста и не
верит в счастье с Крымовым.
- Да уж, какое тут счастье?
- Я открою.
- Я знала, что вы не пойдете.
- А я все время вас ждал.
Не верите?
- Не верю.
Здравствуйте, Людмила Николаевна.
- Здравствуйте, Мария Ивановна.
Здравствуйте.
Познакомьтесь, это моя сестра Женя.
- Очень приятно, Марья Ивановна.
Но можно просто Маша.
- Женя.
- Простите меня, Женя. Я и не думала,
что вы такая красивая женщина.
Людочка, а вы мне не
дадите волшебную гору мана?
- Конечно.
Пойдемте, поможете мне найти.
- Витька, а, Витька?
Барынька влюблена в вас, как кошка.
- Что за глупости? И почему барынька?
Меньше всего она барынька.
У Людмилы с Марьей
Ивановны настоящая дружба.
- А у тебя?
- Женя, идите к черту.
- Папочка.
Ты ходил каяться?
Ничего, мы тебя прокормим.
- Кто это мы? Ты со своим лейтенантом?
Ты с ним говоришь о политике?
- И что?
- И что? Лучше б целовались.
- Да, все безопасней.
- Не волнуйтесь, он другого поколения.
Поясни.
- Вашему поколению обязательно
нужно во что-то верить.
Крымову в Ленина, тебе в
свободу, бабушке в народ.
А мне кажется, что глупо верить.
Нужно просто жить.
- Это философия твоего лейтенанта?
- Через три дня он попадет на фронт.
Был - нет.
Вот и вся философия.
- Однако.
- Я пойду руки помою.
- Женя, а вам действительно не
понравилась Марья Ивановна?
- Не знаю. Я другая.
- Вот да. Вы другая.
Вы совсем другая, Женевьева.
- До свидания.
- Вить, Марья Ивановна уходит.
Проводи ее.
- До свидания.
- На штурм, товарищ Штрум.
- Вы не спешите?
- Мне надо поспеть
к приходу Петр Лаврентьевича.
Давайте посидим минутку,
а потом я сяду в трамвай.
Ой, мы с вами больше не увидимся.
- Почему?
- Я решила, что я больше
не буду встречаться с вами.
Это ужасно. Петр Лаврентьевич
в таком состоянии, он болен.
Я опасаюсь за его жизнь.
- Маша.
- Боже мой, ну вы же понимаете.
Вы же видите, да я не скрываю,
зачем говорить все эти слова.
Просто я не могу. Я не могу.
Петр Лаврентьевич столько перенес.
Вы же все это знаете.
Вы же знаете, какие страдания
выпали Людмиле Николаевне.
Это просто невозможно.
- Да-да. У нас нет права.
- Милый мой, хороший, бедный мой.
- Машенька, беда-то какая.
Нет у нас права.
- Простите.
Сейчас.
- Слушаю вас.
- Алло, Виктор Павлович, не узнали?
Севастьянов это.
Виктор Павлович, как чувствуете себя?
Людмила Николаевна здорова?
- Все хорошо. Так что там?
- Виктор Павлович, не хотелось бы
вас расстраивать, но Соколов оказался
ничтожеством много
большим, чем я предполагал.
- Соколов выступил против меня?
- Угу.
- А…
Резолюцию вынесли?
- Да, жестокую, считать несовместимым.
И просить дирекцию
рассмотреть вопрос о
вашем отстранении
от работы в институте.
- Кто-нибудь голосовал против?
- Нет, единогласно.
Виктор Павлович,
мне очень жаль, но вы
очень навредили себе
тем, что не пришли.
- Спасибо, что позвонили,
Севастьянов.
- Не спать, не спать,
не спать, не спать,
не спать, не спать,
не спать, не спать.
Ты что сюда спать пришел?
Тебя управление фронта отправило
в осажденный дом номер шесть.
В подразделение, которым
командовал капитан Греков.
- Что?
- Тебя послали стать комиссаром,
а ты стал агентом врага.
Ты вел работу разлагающую бойцов.
Ты предлагал Грекову предать родину,
перейти на сторону
врага, толкал его…
- Не спишь?
- Нет. Что случилось?
- Витю сняли с работы.
Исключили из института.
Господи, что же это делается?
- Пришла беда, отворяй ворота.
- Господи, за что? Почему?
- Я Крымову записку написала,
что я его люблю и жду.
- Ты с ума сошла? Как же твой танкист?
- Никак.
Ну пишу ему, чтобы не ждал,
что между нами все кончено.
Не могу я бросить Крымова в
таком положении, а то убьют его.
- Кушаешь ты как свинья.
- Сереж, ну-ка, притормози.
Здорово, майор! Куда путь держишь?
- Домой, в отпуск.
- Далеко?
- Горький, товарищ полковник. А
оттуда еще сто верст кочергой мерить.
- Ну садись подвезу,
чего пешком топать?
А ты че такой грязный-то весь, майор?
Весь свитер прожженный.
Случилось че?
- Случилось.
- Ну ясно, понятно.
А сам-то после ранения?
- После него самого.
- Ага. А воевал где? В самом городе?
- В самом. Обидно, товарищ полковник.
Столько оборонялся, все думал,
вот еще немного и наступать начнем.
И еще немного. Тут наступать,
а меня осколками, как решето.
Вот на бригаду поставили, так
ни одного дня и не покомандовал.
Вот такая вот невезуха.
А тут еще по аттестату
продукты получил,
а главное конфеты.
Дочка их с начала войны не видела.
Тут "золотой ключик".
Понимаете, товарищ полковник?
- Ну ничего, ничего.
Что-нибудь придумаем. Ничего.
- Начпрод у себя?
- Так точно, товарищ полковник,
они у себя.
- Кубышкин.
Кубышкин.
Кубышкин!
- Здесь, товарищ полковник.
- Ну-ка встань передо
мной, как лист перед травой.
Вот смотри, Кубышкин.
Вот он майор и ты
майор. Только он в
Сталинграде с фрицем
грудь в грудь бился,
а ты на складе жопу наедал.
- Так точно, товарищ полковник.
- А значит так. Выдай майору
Березкину конфет. Какие у тебя есть?
- А какие надо, товарищ полковник?
Есть "ключик", "мишка на севере",
шоколадные батончики, карамель.
Два дня назад завезли.
- Ну давай каждого сорта по полкило.
- Так ведь не положено
ж, товарищ полковник.
Будет сделано, товарищ полковник.
Все будет сделано.
- В жизни не поверю, чтобы
у него излишков не было.
Ну, давай, Березкин.
Может, где еще
и встретимся, на дорогах фронтовых.
- Обязательно встретимся.
- А мы вот теперь
наступаем, Березкин, с
той же скоростью,
как раньше драпали.
- Зима - хорошо, что лето покажет?
- Ничего.
Поднажмем.
- А вы женаты, товарищ полковник?
Детишки есть?
- Жду невесту молодую.
Скоро должна приехать.
- Пропал, казак.
От души поздравляю.
- Что же ты, Петр Павлович,
опять темп наступления снизили.
Корпус Родина вперед вырвался.
Вы, случаем, не сосед?
Нет, ясно вижу, старый фронтовой друг.
- Лучше сказать, что новый.
Имей в виду, Петр Павлович,
приедет твоя Евгения Николаевна.
Распишу вас только
на украинской земле.
Давайте за его русское сердце, майор.
- Хорошие слова сказали.
- Чую, в отпуск направляетесь, угадал?
- А воевали, небось, в
самом Сталинграде?
Батальоном командовали.
Или что, бери выше, полком?
- Полком, перед ранением
Чуйков на бригаду поставил.
Но осечка вышла.
- Майора? На бригаду?
Небось, отличились в боях?
- Да ничего особого.
Просто всех поубивало.
- Не скромничайте.
Не каждого майора
Чуйков на бригаду поставит.
Значит, воевали хорошо.
Да еще в самом Сталинграде.
И за это давайте еще по чарке.
И счастливо, майор.
Заслужено отдохнуть.
- Хороший у меня комиссар.
- Хороший.
- Неужели они все отвернулись от меня?
Неужели они так испугались?
Этого не может быть!
Этого не может быть!
Анна Степановна сердечная женщина.
Я ведь сколько раз заступался за нее.
Неужели тоже боится?
А Соколов?
Гуревич?
Марков?
Тоже ни разу никто не позвонил!
Людмила, это предательство!
- Это страх, Витя. Не ори, пожалуйста.
- Мясо. Молоко.
Яйца.
Крупа.
Масло.
Это все?
- Еще картошки пять кило.
Это на неделю.
Завтра в скупку
два платья отнесу.
Крепдешиновые. Могут
хорошие деньги дать.
- Да.
- Витя, ты не можешь без своих
многозначительных междометий.
Еще варенье есть, чай
есть, мука есть, яйца есть.
Мы проживем, Витя. Я буду шить.
Стану надомницей, пойду лаборанткой.
Я прокормлю тебя, Вить.
- Ну что ты, перестань.
- Не спать, кому
говорят, твою мать! Бери
ручку, пиши, потом в
камере будешь спать!
Пиши! Не спать, говорю, твою мать!
Бери ручку, пиши!
Ща как дам под дых.
Саблин, а ну иди сюда!
Ну привяжи-ка его к стулу, а!
Какой день пошел?
- Пятый.
- Ах, ты слабак, говно собачье, а!
Сидеть! А ну, бери ручку, пиши у меня!
- Ах, адмирал, сука,
адмиральская сука,
это ты здесь родину
на Лубянке защищал,
а я в Воронеже отдувался, когда
тебе, сука белый, крючок прострелили,
это я старый император.
- Саблин!
Быстро сюда!
- Людмила, звонят! Возьми трубку!
- А ты сам не можешь?
- Я прошу тебя, возьми трубку, я
ни с кем не хочу разговаривать.
- Алло.
- Позовите Виктора Павловича Штрума.
- Сейчас позову.
- Кто? Чепыжин? Соколов? Шишаков?
- Не знаю. Незнакомый голос. Возьми.
- Да, Штрум.
- Сейчас с вами будет говорить
Иосиф Виссарионович Сталин.
- Хорошо. Я подожду.
- Здравствуйте, товарищ Штрум.
- Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.
- Я прочитал вашу работу,
товарищ Штрум.
Я не специалист, но разговаривал с
хорошими специалистами в этой области.
Мне кажется, это очень важное
направление, в котором вы работаете.
И оно может привести к
интересным результатам.
- Спасибо за такую оценку моего
скромного труда, Иосиф Виссарионович.
Я верю в свою работу.
- Не испытываете ли вы
недостатка в иностранной
литературе в связи с
военным временем?
- Пока нет.
- Обеспечены ли вы
необходимой аппаратурой?
- Спасибо, Иосиф Виссарионович.
Условия работы нормальные, хорошие.
Мы как раз сейчас
смонтировали установку,
на которой должны провести
важные для всей работы опыты.
- До свидания, товарищ Штрум.
Желаю вам успехов в работе.
- До свидания, товарищ Сталин.
- Тихо, тихо.
Возьми сразу две. Вот так.
Потерпи. Сейчас пройдет.
Ложись. Ложись. Ноги.
- Люда, а я ведь не каялся.
Не писал ему письмо. Он сам.
Он сам позвонил.
Какой голос у меня был?
- Ты очень медленно говорил.
(смеются)
Я сама не понимаю,
почему я вдруг взяла.
- Родители, ваша дочь пришла из школы.
- Витя, а если это розыгрыши?
- Ты что, с ума сошла?
Кто решится?
За такие шутки лет десять дать могут.
- А что случилось?
- Все хорошо. Просто папе
Сталин позвонил по телефону.
Берегла для Надиного дня рождения.
Здрасьте.
Еще чего?
- Надо бы выпить по такому
случаю, но уж извините, вина нет.
Не набрасывайся, как голодный волк.
- Можно подумать, ты
видела голодного волка.
Пап, а ты попросил
товарища Сталина о Крымове?
- Надя, ну что ты такое говоришь?
Разве мыслимо?
- По-моему, мыслимо.
Бабушка бы сразу об этом спросила.
Я уверена.
- Не говори о глупостях.
- Хороши глупости,
судьба мужа твоей сестры.
- Витя, мне кажется, тебе
надо позвонить Шишакову.
- Ты, видимо, недооцениваешь,
что произошло.
Никому не нужно звонить.
Давайте пить чай.
- Наверное, опять товарищ Сталин
звонит. Забыл что-то сказать тебе.
- Здравствуйте.
- Я не могу не слышать вашего голоса.
Скажите мне что-нибудь.
- Маша?
Машенька.
- Виктор, милый, я не могла
лгать Петру Лаврентьевичу.
Я ему сказала, что я люблю вас.
Я ему поклялась никогда не видеть вас.
- Маша, Машенька.
- Позвольте мне хоть
иногда слышать ваш голос.
- Маша.
- Кто звонил?
- Да так, никто. Ошиблись номером.
- Вижу, крепко вам дали.
- Они поскупились.
- Подписали?
Теперь уверен, вы настоящий коммунист.
- Это не ваша шутка.
Тем более, зная, что вы бывший чекист.
- Бывших чекистов не бывает.
Даже когда их расстреливают,
они помирают чекистами.
- На том свете тоже чекистом будешь?
- С устройством того света досконально
не знаком, но сие вполне возможно.
- Как здесь?
- За семь суток вашего допроса
ничего существенного не произошло.
В сравнении с победой
под Сталинградом,
все наши события
ничто. Лагерная пыль.
- Жалею только, что не на фронте.
- Каждый из нас там, где нужен
партии и органам госбезопасности.
- Мне кажется, что при коммунизме
МГБ будет собирать от человека
только самые хорошие,
самые добрые слова,
связанные с верностью,
честностью, добротой.
Агенты будут прослушивать
телефон, изыскивать,
из-за разговоров доносить на
Лубянку, составлять досье...
Доброе. Тут будут крепить веру в
человека, не разрушать ее, как сейчас.
Я положил первый камень. Я верю.
Я победил, несмотря на доносы, ложь.
Верю, верю.
- Все верно, так и будет.
Надо лишь добавить,
собрав это лучезарное досье,
вас доставят сюда, в большой
дом, и все-таки непременно шлепнут.
- Кто это?
Надя сказала бы, товарищ Сталин
собственной персоной.
- Здравствуйте, Людмила Николаевна.
- Здравствуйте.
- Где наш затворник?
Можно ли лицезреть
его высокую персону?
- Завтракает, кашу с молоком ест.
Пожалуйста.
- Благодарю. А меня не
покормите, Людмила Николаевна?
А то я, знаете ли, позавтракать
не успел и в институт не заехал.
Сперва к нашему Виктору Павловичу.
- Он уже и ваш стал.
Как же вы уволили вашего?
- Ошибаетесь, Людмила Николаевна.
Виктора Павловича никто не увольнял.
Я такого приказа не подписывал.
- Разве?
- Клянусь вам, честное
слово джентльмена.
- Слова какие-то иностранные
употребляете, Алексей Алексеевич.
Но вас-то не похоже.
Это слово давно русское,
Людмила Николаевна.
- Ну проходите.
- Виктор Павлович, отшельник вы наш.
Если Магомед не идет к
горе, то гора идет к Магомеду.
- А Магомед вовсе и не звал эту гору.
Прошу, присаживайтесь.
- Спасибо.
- Завтрак, и вот, Алексей Алексеевич.
Каши гречневой с молоком не хотите ли?
- Ну что ж, не откажусь.
- Людочка, сделай еще каши
для Алексея Алексеевича.
- Откуда, Витя?
Я только для тебя и Нади приготовила.
- Ну дай-дай, Людмила.
- Я, собственно говоря, почему
в такую рань, Виктор Павлович?
Вчера звонили из секретариата ЦК.
- Из ЦК?
- Именно ЦК. Спасибо.
Я пришлю завтра за
вами машину в 10:00.
Ишь ты. Прямо по-военному.
- Да.
- Сперва очень бы хотелось узнать
о судьбе товарища Вайс-Папир,
которая до сих пор сидит в Казани,
о судьбе кандидата наук Ландесмана,
которого вы не захотели
принять на работу в институт,
и о судьбе старшего лаборанта
Анны Степановны Лошаковой.
Простите мое упрямство, но
без них я в институт не вернусь.
- Придется вернуться, Виктор Павлович,
потому что все ваши желания исполнены.
Ковченко вчера позвонил
Ландесману и сообщил ему,
что он взят на работу в институт,
причем в вашу лабораторию.
- Я хочу увидеть, когда его
официально оформят на работу.
- А все уже оформлено,
Виктор Павлович.
Вайс-Папир вчера была
отослана телеграмма.
И сегодня она возвращается
из Казани в Москву.
Что касается Анны
Степановны Лошаковой,
то она уволилась, а на предложение
вернуться ответила отказом.
- Конечно.
Наплевали человеку в лицо.
А теперь обратно зовете?
- Ну зачем вы так, Виктор Павлович?
Мы делали и будем делать
все возможное, чтобы
у вашей лаборатории
не было никаких забот.
И чтобы вы начали ваши опыты.
Ваше направление определяющее
в работе нашего института.
- О как!
Прям поймал старик золотую рыбку.
- Звонок товарища Сталина - это
не золотая рыбка, Виктор Павлович.
Это великая честь для
каждого советского гражданина
и его личная оценка вашей работы,
это руководство к действию
для всего нашего института,
для всей советской науки.
- О, комиссар Гетманов со своей
докторшей свежим воздухом дышит.
Надо фото его жене послать.
- Ты что, сдурел?
- Виноват, товарищ полковник.
- Здравия желаю.
- Почему не хочешь прочитать?
Будущая жена, а ты уже разлюбил.
- Успеется.
В общем так.
С людьми беда.
Засыпают в танках прямо во время боя.
Пятые сутки на ногах,
так механики-водители
спят на ходу от усталости.
Есть не могут уже.
- А как ты, Петр Павлович,
оцениваешь обстановку?
Ну как, немец не
активен, так что ожидать
контрудара на нашем
участке не приходится.
Тихо там все, пусто, пшик.
- Да, поновее.
Сдается мне, что мы
первыми в Ростов войдем.
А там и до ридной Украины недалеко.
Я сказал Никиту Сергеевичу,
танкисты осаждают командование.
Мечтают ребята называться
украинским корпусом.
Они мечтают об одном -
выспаться. Пятые
сутки люди не спят.
Понимаете вы это или нет?
- Значит, решено. Продолжаем
движение, рвем вперед, Петр Павлович.
- Нет, я принял другое
решение. Я дам им 10
часов поспать, пускай
силушки подтянут.
- Постой, постой, давай разберемся.
- Я уже разобрался.
- Дело какое - не выспались.
Успеют выспаться, из-за этого
останавливать всю махину на 10 часов?
Я против этого злодейства.
- Ну против и против.
Я что, возражаю?
- Петр Павлович, то ты
задержал вот корпуса прорыв,
то спать людей укладываешь,
когда каждая минута дорога.
Это уже превращается
в порочную систему.
Буду докладывать в
военного совета фронта.
Не яслями заведуешь.
- Постой, постой, постой.
Ты же меня целовал за то,
что я танки не пустил в прорыв,
пока я артиллерию врага не уничтожил.
Вот про это напиши в своей докладной.
- Я тебя за это целовал?
Ты бредишь, полковник?
Я тебе прямо скажу.
Меня, как коммуниста, тревожит, что
ты, человек чистых
пролетарских кровей,
все время находишься
под чуждым влиянием.
- Ах, вот как.
Ясно. Понятно.
Корпусом командую я.
Как я сказал, так и будет.
Пишите свои доклады,
истории и романы обо мне.
Пишите, товарищ Гетманов, хоть
самому Иосифу Сталину. Ясно?
- А не с врагом ли мы
имеем дело, генерал?
- Не перегибаешь ты, товарищ комиссар?
- Нет. Товарищ Гетманов
никогда не перегибает.
Товарищ Гетманов
всегда в корень смотрит.
Спутался с бабой.
У нее муж, враг народа.
А что он - сидит на Лубянке.
Может, оттуда ниточки и тянутся?
- Командир корпуса, он толковый.
- Ну пусть там и разберутся,
толковый он или еще какой.
- Я надеюсь, ты поймешь
и простишь меня. Он
сейчас в тюрьме, и его
наверняка осудят...
- Я надеюсь, ты поймешь и простишь
меня. Он сейчас в тюрьме.
Его наверняка осудят на много лет
и пошлют в лагеря. И я поеду за ним.
Я решила это твердо. Я ничего больше
не хочу. Я ни на что не надеюсь.
Я не могу предать человека,
который беззаветно любил меня.
Я никого никогда не предавала.
Бедный мой, милый, милый, хороший.
Я не могу поступить иначе и
ничего не могу с собой поделать.
Он муж мой и я его жена.
- «Он муж мой и я его жена».
- Товарищ полковник!
- Пошел вон.
Карпов!
Твою мать! Карпов! Ты где?
- Тут я, товарищ полковник, тут.
- Все, хватит дрыхнуть.
Поднимай бригаду.
- Не поднимутся, товарищ командир.
Люди пять суток без сна.
- А я сказал, поднимай бригаду.
Подъем! Через полчаса бригада
должна быть на марше. Все ясно?
- Ясно.
Майор Ухов из штаба фронта.
Здесь сейчас находится
командир корпуса полковник Новик?
Давай во вторую бригаду!


Серия 12

- Кто полковник Новиков?
- Ну я полковник Новиков.
- Майор Ухов.
Вам приказано срочно прибыть
в штаб фронта.
- Не понял?
- Мне приказано вас доставить.
Пожалуйста, садитесь в машину.
- Товарищ полковник, вам необходимо
отбыть в Москву. Вот, ознакомьтесь.
- Предлагаю вам отбыть в распоряжение
главного управления кадров НКВД СССР.
Срок прибытия, основания.
Приказ НКВД.
Ничего не понимаю. А как же корпус?
- Корпус выводится во фронтовой
резерв для переформирования.
Временно исполняющим
обязанности командира
корпуса назначен
генерал Неудобнов.
- Понятно.
- Извините, что оторвал вас от дела.
Исключительно для пользы
вашей важной работы.
Я попрошу вас
составить список всего необходимого
для дальнейшей работы оборудования.
- Прямо сейчас составить список?
- Прямо сейчас. И еще один
вопрос к вам, Виктор Павлович.
Можете ответить на него
сейчас, можете потом.
Не считаете ли вы целесообразным
создать на базе вашей лаборатории
отдельное самостоятельное
исследовательское учреждение?
Товарищ Сталин лично
интересовался этим вопросом.
- Самостоятельное?
Нет.
Создавать самостоятельное
исследовательское учреждение сейчас...
В этом нет необходимости.
- А в будущем?
- Будущее покажет.
- Сегодня химичка говорит мне:
«Штрум, Наденька,
тебя от окна не сквозит?
Может быть, пересядешь
на другое место?».
Представляете?
Вот и мне, папочка, кое-что
досталось от звонка товарища Сталина.
- Надежда, прекрати!
- Пап, не кричи на
меня. Ты теперь на
директора своего
института кричать можешь.
Тебе мало что ли?
- Он теперь и на управдома
кричать может.
- И ничего тебе за это не будет.
- Ох, какие мы теперь храбрые стали.
Видел я вас пару недель назад.
- Папочка, мы тебя тоже видели пару
недель назад. Мама, ты помнишь?
- Конечно. Я все помню.
- А где Женя?
Уже десять вечера, а ее нет.
Передачу повезла.
Наверное, в очереди стоит.
- Вот, вы об этом почаще вспоминайте.
Тогда не до смеха будет.
- Мама.
А как же возлюбленный тети Жени?
- Спроси что-нибудь полегче. Он воюет.
- Но она ему пишет?
- А вот у нее и спроси.
- Нехорошо, если она ему не пишет.
- Ну что она должна ему написать? Что?
- Что она вернулась к мужу.
Что решила ехать за ним в ссылку.
Ведь она поступила,
как настоящий человек.
- Она поступила как настоящий человек,
а его таким письмом просто убьет.
- Выходит, обманывать лучше?
- Бывает, что и так.
Знаешь, Надюш, у меня до
папы был муж, первый муж.
И вот сейчас он в лагере.
И я за всю зиму написала
ему только одно письмо.
А ведь он был отцом Толи.
- Почему?
- Потому что он там,
а я здесь, в тепле.
Сытая и свободная.
И что бы я ни написала, какие слова
сочувствия, все будет фальшиво.
Вот так.
- Я победил.
Это не высшая победа, но я победил.
А если бы не было этого звонка?
Не было этой случайности?
Случайности ли?
Сталин - это государство.
А у государства не
бывает случайностей.
Не бывает прихотей, капризов.
Моя работа значительна и интересна.
Почему бы и не похвалить?
Все справедливо.
Самое главное, я не стал другим.
Не изменился.
Не поменял взглядов,
привычек, привязанностей.
И начальники мои, как
выяснилось, не такие плохие люди.
В каждом есть что-то человеческое.
Странно.
Почему я стал так
добродушен к тем, кто
еще вчера преследовал
и гнобил меня?
Может быть, что-то меняется во мне?
Да, что-то меняется.
Или просто исчез постоянный страх.
Или этот страх стал иным.
Сидел один, всего боялся.
Не думал о жизни, правде, свободе.
А сейчас не могу
отделаться от пустых мыслей,
жалкой досады, ничтожных опасений.
Ушел страх, но появилась тревога.
Не обскачут ли? Не обштопают ли?
- Мария Ивановна вчера звонила.
- И что же?
- Что с тобой?
У тебя так изменилось лицо.
- Да ничего не изменилось. Что она
сказала? Что-нибудь с Соколовым?
- Я не совсем поняла.
Какая-то неприятная история.
Им кажется, звонил Ковченко.
Ну в общем, она
как всегда волнуется
за тебя, боится, что
ты себе навредишь.
- В чем же? Я не понял.
- И я не поняла.
- Ну повтори еще раз.
- Вот видишь, позвонить утром
Чепыжину у тебя нет времени.
- К чему ты мне это говоришь?
Почему я должен звонить Чепыжину?
Он что, сам не может мне позвонить?
- А слушать про Машеньку ты всегда
готов, хоть на работу опаздываешь.
- Я уже опоздал.
- Вот видишь, как стало
интересно и важно с Машенькой?
- Ты прости меня.
- Здравствуйте, Виктор Павлович.
- Здравствуйте, Алексей Сергеевич.
- Сразу с благодарностью.
Вы просто озолотили институт.
Столько вытребовали
приборов, материалов.
Просто нет слов, Виктор
Павлович, нет слов.
- Да перестаньте.
Что нужно было, то и
просил. Хорошо
будет, когда все дадут.
А то ведь это такие ребята,
надуют и глазом не моргнут.
- Какие ребята? Да нет,
ну, распоряжение
Берии вряд ли кто смеется зажать.
Так что вы молодец,
честное слово, молодец.
Да, Виктор Павлович, вы не могли
бы ко мне заглянуть часика в два?
- Что ж, к двум я буду свободен.
С удовольствием.
- Спасибо.
- У меня к вам особое
дело, Виктор Павлович.
Дело серьезное и не очень приятное.
Прошу.
- Ну что ж, не привыкать.
Давайте.
- Так вот, за границей,
главным образом в Англии,
поднята целая кампания.
Мы несем главную тяжесть
этой войны, а английские ученые,
вместо того, чтобы требовать
скорейшего открытия второго фронта,
разжигают враждебные
отношения к нашему государству.
- Какой у него
открытый честный взгляд.
Так всегда смотрят люди,
совершая плохие дела.
- А в чем, однако, эта кампания?
- Кампания клеветническая.
Опубликован список якобы расстрелянных
у нас ученых и писателей.
Говорится о каких-то
фантастических цифрах,
репрессированных за
политические преступления.
Опровергается доказанное
судом и следствием
преступление врачей Плетнева и Левина,
убивших Алексея Максимовича Горького.
Все это публикуется в газетах.
- Да-да.
А что же еще?
- Пишут о генетике Четверикове.
Даже создан комитет по его защите.
- Дорогой Алексей Алексеевич, но ведь
Четвериков действительно арестован.
- Ну если он действительно арестован,
очевидно, за совершенное преступление.
Нас же с вами не
арестовывают, Виктор Павлович?
Так вот, сие безобразие
перекочевало и в Америку.
Все это опубликовано на
страницах Нью-Йорк Таймс,
что вызвало бурю негодования
среди советской интеллигенции.
- Конечно. Иначе и быть не могло.
- А как же могла возмутиться
советская интеллигенция,
если она Нью-Йорк
Таймс в глаза не видела?
- Виктор Павлович, вы меня удивляете.
Вы же прекрасно читаете по-английски.
- Ну читать-то я читаю.
Но газеты Нью-Йорк
Таймс я тысячу лет не видел.
- Ну что вы цепляетесь к
мелочам, Виктор Павлович?
Ей-богу, дело намного серьезнее.
- Да, естественно, это
вызвало в наших кругах
желание дать отповедь
всей этой мерзости.
Вот мы подготовили документ
в виде письма.
- Хорошо написано, то, что нужно.
Писать его должны наиболее
крупные ученые нашей страны,
имеющие мировую,
европейскую известность.
- Виктор Павлович, надо сказать,
что эта кампания, она американская,
а на руку играет фашистам.
Ее инспирировали
мерзавцы с пятой колонны.
- К чему агитировать, Виктор
Павлович? У него сердце
русского, советского
патриота, как и у всех нас.
- Ну конечно, конечно.
- Кто же в этом сомневается?
- Так, беря под защиту
выродков и извергов
рода человеческого
Плетнева и Левина,
запятнавших высокое
звание советских врачей,
(бормочет)
человеческой идеологии фашизма.
- Мы вам не мешаем, Виктор Павлович?
- Нет.
- Мне говорили, что товарищ
Сталин знает об этом письме.
- Вот поэтому и подпись
Виктора Павловича.
- Не мешайте Виктору Павловичу читать.
- Советский народ один на один
ведет борьбу с германским фашизмом,
возродившим средневековый
процесс, ведьм, и еврейские погромы,
застенки, пытки.
Боже, как тут не сойти с
ума, вот еще похлеще.
«Кровь наших сыновей пролитая под
Сталинградом в войне.
С гитлеризмом, берущим под
защиту отщепенцев из пятой колонны...».
Господи, есть же
счастливцы, молча отшутиться.
Оказаться на даче,
заболеть в конце концов.
- Товарищ Сталин одобрил
инициативу наших ученых.
- Куда вы, Виктор Павлович?
- В туалет.
Господи, вот оно, ласковое
дыхание великого государства.
Это не страх, не это, другое.
Томящее покорное чувство.
Удивительно, я же нашел в
себе силы отказаться от жизни.
Но как тяжело отказаться
от пряников и леденцов.
Какая глупость.
Причем здесь пряники и
леденцы, я всегда был
безразличным к благам.
Мои мысли, работа,
самое дорогое в жизни.
Надо вернуться.
Товарищи, я болен, у меня
спазм коронарных сосудов.
- Чепуха. У вас отличный цвет лица.
- Нет, это не годится.
Товарищи, я физик, теоретик.
Некоторые вообще меня считают
шизофреником.
Я неполноценный, я
ничего в этом не понимаю.
Меня лучше оставить в покое.
- Бросьте, Виктор Павлович.
Вы прекрасно
разбираетесь и превосходно
остро говорите на
политические темы.
- Не годится.
Надо сказать честно и просто.
- У меня есть совесть.
Мне больно, мне тяжело.
Я прошу вас, товарищи, дайте
мне право на спокойную совесть.
А дальше опять одиночество,
опять страх, новое разорение жизни.
У меня нет сил.
Вот и все.
Слушаю.
- Вы узнаете?
Я из автомата говорю.
- Да-да, конечно.
- Петру Лаврентьевичу стало много лучше.
У меня теперь больше
свободного времени.
Давайте встретимся
в восемь, если можете.
- Да-да, конечно.
- Любимый мой, милый
мой, я очень за вас боюсь.
К Петру Лаврентьевичу
приходили по поводу письма.
Вы понимаете, о чем я говорю?
Так вот, я уверена, что именно
ваша сила помогла Петру Лаврентьевичу
отказаться подписать
это гадкое письмо.
И я представляю, как вы опять
навредили себе, отказавшись подписать.
Я вами горжусь.
Виктор, я очень вами горжусь.
Во если бы не этот полковник,
я бы ни с чем и приехал.
Такой хороший мужик.
Я вообще за полгода в Сталинграде
столько хороших мужиков встретил.
Почти всех переубивало. Вот беда.
- Это моя любовь тебя схоронила.
- Родная моя.
- Я так рада вас видеть,
Виктор Павлович.
- Я тоже.
Так что там с этим письмом?
Я слышал, его предлагали
Петру Лаврентьевичу подписать.
- Да, предлагали. Но он отказался.
Правда, с сердцем было плохо.
Он сказал такую фразу, я
не ожидала, но он сказал,
«Как я посмотрю
в глаза Виктору.
Павловичу, если
подпишу подобную дрянь?».
- Но я ведь её подписал.
Марья Ивановна, милая, я
подписал это подлое письмо.
Я струсил, я был раздавлен,
я устал от всех этих испытаний.
Я подлость совершил, Марья Ивановна.
Петр Лаврентьевич верил в меня,
Севастьянов и Марков -
все в меня верили.
А я оказался жалким и
ничтожным человеком.
- Это неправда, Виктор Павлович.
Это страшная неправда.
И праведники бывают слабыми.
Праведники, совершая хорошие дела,
не помнят о них, но годами
помнят совершенные им грехи.
И вы будете помнить. Вы хороший.
Я верю, вы найдете в
себе силы все исправить.
Это же была минута слабости. Минута.
Я так в вас верю.
Вы все исправите.
И будете помнить всю жизнь.
- Ужинать будете, тетя Жень?
- Спасибо, не хочу.
- Тогда чаю.
Передачу приняли?
- Приняли.
Опять просила свидания, не дают.
- Гражданин заключенный, просыпайтесь!
Вставайте, вставайте!
Вам посылка.
Распишитесь в получении.
- А это еще зачем?
- Ему теплые вещи нужны.
Где ты их в Куйбышеве достанешь?
По барахолкам будешь бегать?
Весь вопрос в том, сколько
ему до места отсидки добираться.
Рассказывали,
что многих по
пересылкам по
несколько месяцев мотают.
- Тем более, жила бы у нас.
Придет от него и
здесь, и сразу поедешь.
Что ты будешь одна в Куйбышеве делать?
- Нет, Люда, я поеду.
У меня там работа, мне
нужно пожить одной, подумать.
Буду жить там, ждать
письма от Крымова.
У меня, Люда, начинается новая жизнь.
- Ну а как же твой
танкист Новиков знает?
- Я же ему написала.
Просила прощения.
Что еще могу сделать?
Он сильный.
Выдержит.
Не надо было ему
влюбляться в такую дуру, как я.
- Куда это мы собрались, мадам?
- Женя уезжает в Куйбышев.
- Зачем?
- Будет ждать там известий от Крымова.
Хочет поехать за ним.
- Какая самоотверженная декабристка.
Какая сумасшедшая самоубийца.
Ну-ка, раздевайся.
- Кончайте, Виктор Павлович.
У меня поезд через два часа.
- Ну-ка без разговоров.
Без разговоров и без ломаний.
Я тебе покажу.
Собралась она.
Дура стоеросовая.
Я мужчина.
Об этом даже в анкете написано.
Мужчина, ты меня должна слушать.
Никуда не поедешь.
Я сказал.
- Ты домашний хулиган.
- А вы две домашних дуры.
Ты куда собралась?
Ты здесь письма ждать не можешь?
Тебе что, плохо у нас?
Или ты боишься
нашу репутацию замарать?
У меня и так репутация.
Все, хватит.
Дебаты отменяются.
Давайте ужинать, я
голоден, как собака.
Жрать хочу.
Надя, заводи патефон.
(музыка)
(песня)
Я не стану ее огорчать,
Пусть надолго останется тайной,
Что стал я все чаще скучать.
И думать о встрече случайной.
Хочу я о многом сказать,
Но грустное сердце далеко.
Я помню другие глаза.
И светлый, как солнышко,
локон, того незабвенного дня.
- Куда нас теперь?
- На Инту.
Хорошо, что дальше не везут.
На Инте места обсижены.
Да и кормишко хороший.
- Вы там были?
- Я везде был.
- Эта река была похожа
на реку времени,
так же спокойна и равнодушна,
уносящая в небытие
наши страдания, лишения,
победы и поражения,
нашу ненависть и нашу любовь.
И казалось, великое множество жизней
сливалось в ней в единый
поток судьбы нашего народа.
Все пройдет, все исчезнет,
и только память способна
удержать и вернуть прошлое,
наполнить смыслом нашу жизнь,
Все понять и все простить.
 

////////////////////////////