Я слышал колокола (2022 год). Фразы и цитаты из фильма

I Heard the Bells (2022)

Вдохновляющая история написания любимой рождественской песни и жизнь ее автора Генри Уодсворта Лонгфелло.

Все фразы и цитаты

«У каждого человека есть тайные печали,
которых не знает мир;
и часто мы называем человека холодным,
когда он только печален»
(Генри Уодсворт Лонгфелло).
ПО МОТИВАМ РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЙ
Раскаты пушечных выстрелов
звучали на юге,
и рождественские песнопения
тонули в этом грохоте.
В отчаянии
я склонил голову.
«Нет мира на Земле», – сказал я.
Ибо ненависть сильна,
она высмеивает песню
о мире на Земле,
восславляющую
человечество.
КАНУН РОЖДЕСТВА, ТРИ ГОДА НАЗАД
КЕМБРИДЖ, МАССАЧУСЕТС
Папа!
Вести ангельской внемли
Царь родился всей земли
Папа!
Папа, уже последнюю песню поют!
- Звоним в колокола.
- Да!
Я с этой стороны.
- Христос с вами.
- Томас.
У нас в гостях Генри Лонгфелло.
Да, я знаю.
Будь начеку.
Христос с вами.
И с вами.
Христос с вами, мистер Лонгфелло.
И с вами.
Вести ангельской внемли
Христос с вами.
- Он всегда так делает.
- Знаю.
- Он какой-то жуткий.
- Знаю, сама видела.
Прославлять Христа – наш долг
Царь Христос – предвечный Бог
Смотри, вон Мэри.
Вот к концу веков рожден
От Пречистой Девы Он!
Смерти упразднил державу
Колокол!
Сейчас уже Рождество, папа?
Еще нет, Энни.
А когда?
Когда мы отвяжемся от священника.
Вот тогда будет Рождество.
Вести ангельской внемли
Царь родился всей земли
С Рождеством, Кембридж!
С Рождеством, Кембридж!
С Рождеством, Бостон!
С Рождеством, Бостон!
Я УСЛЫШАЛ ЗВОН КОЛОКОЛА
С праздником, мистер Лонгфелло!
И вас с праздником, отец.
Чуть было не упустил
величайшего поэта Америки
и нашего
самого знаменитого прихожанина.
Может, в следующем году
все-таки выступите на Рождество?
Я отошел от публичных выступлений.
Тогда, может,
какие-нибудь стихи к Рождеству?
Может. Энни,
скажи «счастливого Рождества».
Но ты сказал, что Рождества не будет,
пока мы не отвяжемся от священника.
Энни, смотри, какой волшебный снег!
Отец, мы с Генри желаем вам
и вашей жене счастливого Рождества.
Фанни, всегда рад видеть
вашу семью в полном составе
на рождественской службе.
Боже мой...
Что ж, Чарльз Диккенс как-то сказал...
Я легок, как перышко!
«Хорошо иногда быть детьми,
особенно в праздник Рождества,
когда его могущественный основатель
сам был ребенком».
Возможно, Генри слишком активно
переписывается с мистером Диккенсом?
- Возможно.
- Всем счастливого Рождества!
Мир, с Новым годом тебя!
Генри!
Пусть все узнают:
я отговаривал сестру от брака с поэтом.
Да благословит нас Бог. Всех нас.
Попал ему прямо в лицо!
Знаете что? Пойдем домой.
Между днем и временем ночным,
когда темень сгущается,
промежуток есть небольшой –
«Детский час»
- называется.
- Называется.
Я слышу в комнате, что сверху,
шум угасающих шагов.
Эдит, иди туда.
Скрип открывающейся двери,
звук милых, нежных голосов.
И вот я вижу в свете лампы,
они на лестнице гурьбой:
крадутся Элис и Аллегра,
Эдит с копной волос златой.
Вот шепот,
а затем молчанье;
заметно по их блеску глаз: они готовили
все вместе сюрприз,
что сбудется сейчас.
И вниз по лестничным ступеням
несутся дети всё быстрей
Сквозь три распахнутые двери
на стены «крепости» моей.
Потом взбираются
на «башню» – уже на кресле, на моём.
Пытаюсь вырваться – напрасно,
мне кажется, они кругом.
Меня «съедают» в поцелуях,
Тьма рук над головой моей;
Епископ вспомнился из Бинген
и башня сказочных мышей.
Голубоглазые бандиты
теперь на стенах крепостных –
я с бородой своей седою
не гож уже для игр таких.
Нет.
Нет!
Вас допустил в свою я крепость –
не отпущу уж никого,
и вот теперь вас запираю
здесь, в башне сердца моего.
И буду здесь держать вас вечно,
вот в этих башенных стенах,
до дня, пока не рухнет крепость,
не превратится в мертвый прах.
Еще, папа! Еще!
Малышка Энни Аллегра
говорит: «Еще, папа!»
А мама говорит:
«Нет-нет, никаких "еще"».
Завтра, мои ангелочки.
Послушайте!
Рождественские колокола?
«Завтра» стало сегодняшним днем.
Пап, а теперь уже Рождество?
Я ничего не слышу.
Папа!
Часы бьют полночь,
но Рождество наступит тогда,
когда мы услышим колокола.
Я слышу их, папа, послушай!
Возможно, ты слышишь свист ветра.
Нет.
Или гудок корабля, плывущего в тумане.
Папа, ты нас дразнишь!
Может, лучше открыть окно?
- Нет!
- Стража, хватайте дев!
- Нет!
- Нет!
Пожалуйста, нет!
Да, чтобы узнать наверняка,
наступило ли Рождество...
Нет, папа!
Не надо.
Надо.
Нет!
- Стража, остановите их!
- Не так быстро, бандиты!
- Отведите их в подземелье!
- Что за выдумки?
Элис, я первая добежала до пианино.
Подвинься.
Наконец-то ты полностью моя.
Отпустите меня, мистер Лонгфелло.
Семь долгих лет
я убеждал тебя, что ты меня любишь.
Так что я никогда тебя не отпущу.
Нет, хотя бы плащ надень.
Знаешь, известный поэт однажды сказал:
«Любовь защищает от холода
лучше, чем плащ».
У поэтов есть сердце, но нет мозгов.
Я не верю, что у человека могут быть
совершенно здоровы и мозги, и сердце.
И я могу сказать это
на восьми разных языках.
Я видел, ты засмеялась.
Хватит.
Они переносят меня в святые места.
Они свирепые, дикие существа,
которые крадут нашу еду и мою жену.
Только не дети...
Колокола на Рождество.
Дающие надежду голоса церкви,
прославляющие мир на Земле.
Представь, какую надежду они дарили бы,
если бы были
единственными голосами церкви.
«Как приятно
наконец-то увидеть вас
на службе, мистер Лонгфелло.
И о поэме, которую вы обещали...»
Генри, помилуй!
Рождество само по себе
уже поэма, Фанни.
Ему не нужна моя помощь.
Священник – хороший человек,
несущий добро людям.
Знаю. Однако он...
Он знает, что среди его прихожан
есть талантливый поэт,
который может выразить то,
что мы все чувствуем
в это непростое время.
Все говорят, что война неизбежна.
Это правда?
Да.
Чарли хочет пойти служить.
Не выйдет. Возраст.
Ты же знаешь, в армию
пошли даже 15-летние мальчики.
Да, но с согласия их отцов.
Я не могу и помыслить
о потере еще одного ребенка.
Генри, пообещай,
что не позволишь войне
забрать наших сыновей.
Фанни, я обещаю тебе.
Что же касается Чарли...
«Как ветер волен паренек,
его желанья далеко...»
Знаю. «Далеко летят».
Мой поэт.
Моя поэзия.
Послушай.
Ну вот, видишь? Они воры.
Опять крадут тебя у меня.
Иди сюда!
Упади на колени
О, услышь
Ангельские голоса
О, ночь
Божественная
О, ночь
Когда родился Христос
О, ночь
Божественная
О, ночь
О, ночь божественная
Как ты можешь
думать только о творчестве,
если тебя больше интересует твоя почта?
Как я узнаю впечатление
от моего творчества, если не буду
читать писем от поклонников?
Тщеславие – не твой конек.
Думаю, тогда
мне лучше почитать твой дневник.
- Ни за что.
- Нет?
Чтобы оставаться скромным, я должен
остаться дома вместо того,
чтобы быть в центре внимания.
Покажи руки.
Генри!
Генри!
Этот ужин – хитрая уловка!
Они пытаются умаслить меня,
чтобы я написал
какую-нибудь патриотическую песню.
Так напиши.
Генри, чтобы изменить мир, нужны поэты,
а не политики.
В такие места я никогда не лезу.
Если не ты, то кто?
Кто будет писать гимны для наших детей?
- И для их детей?
- Я не пишу песни.
К тому же, ты намного талантливее меня.
Банкеты должны быть
в твою честь, не в мою.
Сядь.
Фрэнсис Эплтон Лонгфелло,
выдающаяся художница!
Мне нравится мое место в этом мире.
Завяжи галстук,
вымой руки,
исправь стихи.
Что?
Ты прекрасна.
Я голодна
и хочу, чтобы ты отвел меня
на милый банкет.
Лучше вы баллад и песен –
сочиненного всего.
Вы – поэзия живая,
Остальное всё мертво.
Ты очень милый, но мы опаздываем.
И плащ не забудь.
Карета ждет, о моя невеста!
- Плащ!
- Точно.
Ни за что. Он невыносим.
Сенатор, вы очаровали
все сердца Севера.
Теперь вы очаруете и мою жену?
Вашу жену?
Всё это время мне казалось,
что я говорю с героиней
великого романа.
«Гиперион», читали?
Да, она и есть та самая героиня.
И она простила мне
эту дерзкую попытку
завоевать ее сердце.
- Разве?
- Может, мне стоит попробовать?
Да, я напишу вымышленный рассказ
о реальной деве.
- Я бы не советовал.
- И мы поженимся.
Спасибо за вдохновение,
мистер Лонгфелло.
- Мисс Эшбертон.
- Да бросьте вы.
Самые уважаемые в обществе
дамы и господа,
спасибо, что украсили наш дом
своим присутствием.
Теперь, когда вы вернетесь
за стол, на свои места,
не окажете ли мне честь
поприветствовать тех,
кто организовал сегодняшний праздник?
Сегодня мы также чествуем
лучших из лучших в Массачусетсе.
В первую очередь человека,
который всего пять лет назад при смерти
лежал на полу в Сенате США.
Избитый тростью
конгрессмена-работорговца,
м-р Самнер в тот день
боролся за свою жизнь,
а также за жизнь беззащитных рабов
по всей стране,
которых ежедневно избивают
безнравственные люди.
Дамы и господа – сенатор Чарльз Самнер.
А теперь обратим внимание
на центральную фигуру вечера.
Всеми признанный американский поэт,
названный самым известным человеком
в Америке,
ведь его работы и правда
помогли сформировать
национальный характер
и его наследие.
Газета «Нью-Йорк ивнинг пост»
называет Лонгфелло
пророком нации.
Как и революционное творчество
Томаса Пейна,
последняя поэма Лонгфелло,
«Поездка Пола Ревира»,
становится всё более популярной
в набирающей силу армии патриотов!
Да!
Да!
Стало известно,
что свыше 10 000 экземпляров
его работ было продано в Лондоне
за один день.
День, который Чарльз Диккенс
назвал более страшным,
чем все призраки прошлого,
настоящего и будущего, вместе взятые.
Так кто же этот человек?
Он – «Песня о Гайавате».
Он – «Колокольня Брюгге».
Он – Генри Уодсворт Лонгфелло
из Новой Англии.
Подними глаза, Генри.
Поднимаю.
Улыбнись, кивни.
Улыбаюсь, киваю.
Молодец.
Веселись и не горюй,
не унывай от горьких слёз.
Но даже Генри Лонгфелло
не может сдержать горьких слёз,
когда речь заходит
о грехе рабства в нашей стране.
Стихи Лонгфелло о рабстве
помогли разжечь протесты внутри страны.
Одно из этих стихотворений
я попрошу прочитать человека,
который очень хорошо знаком
с бесчеловечным поведением тех,
кто относится к рабам
как к собственности.
Дамы и господа – мистер Джосайя Уилсон.
Стихотворение о рабстве,
написанное мистером
Генри Уодсвортом Лонгфелло.
Читал я твой правдивый труд,
и у меня порой
слова срывались сами с губ:
«Прекрасно, боже мой!»
Прекрасно!
Смел он и велик.
Казалось мне подчас – сам Лютер,
пламенный старик,
зовет к свободе нас.
Вперед,
пока не отменен
порядок вековой,
пока колодки
и ярем
позорят род людской.
Один твой голос прозвучал
пророчеством в тиши,
как глас,
что в Патмосе воззвал
к апостолу: «Пиши!»
Пиши! Чтоб в памяти людей
остался навсегда
день гнева,
воплей и скорбей,
день Страшного суда!
Дамы и господа –
мистер Генри Уодсворт Лонгфелло.
За Союз!
За Союз!
Ты хороший человек, Генри.
9 ИЮЛЯ 1861 ГОДА
Чарльз!
Ты обещал своему брату и сестрам,
что утром поможешь им
запустить бумажного змея
в парке.
Я не могу найти змея!
Я хочу его запустить.
Они уже понесли его в парк?
Я хочу в парк.
Нашел.
Мне, Чарли, мне!
Большое спасибо, Чарльз.
Мам, а мне можно?
Конечно.
Но сначала прочтем
одно из папиных стихотворений.
Да, о маленькой девочке.
Да, я начну.
Жила-была девчушка...
- Я.
- ...с забавной завитушкой.
С забавной кучеряшкой, спадающей...
на лоб!
Она была хорошей...
Девчушка с завитушкой.
- Но иногда бывала...
- Такой, что просто жуть!
Чарльз Эплтон Лонгфелло!
Что? Это стих такой.
Так написал отец. Сама спроси у него.
- Боже мой...
- Папа!
Я изменила для нее концовку.
- Папа!
- Боже мой...
Чарли сказал, что ты назвал меня
жуткой в своем стихе!
Что? Нет. О нет...
Маленькая девочка с кудряшками –
это не ты. Это другая девочка.
Но я думала, это обо мне стих.
О тебе. Всё, кроме концовки.
Чарли!
Пойдем в парк, малышка.
В парк! Чарли отведет меня в парк!
Я выросла, мамочка?
Давай посмотрим.
Думаю, да!
Мы же только вчера измерили твой рост.
А теперь иди, развлекись в парке.
- Люблю тебя!
- Пока, мамочка!
Новая стопка бумаги.
Надо было купить бумажную фабрику.
Может, «просто жуть» – это чересчур.
Поэтому я поменяла концовку.
Ты изменила мой стих?
Что здесь рифмуется лучше,
чем «просто жуть»?
Ты изменила мой стих...
Я Генри Лонгфелло.
Съезди на почту.
Моему отцу нравится, как у Энни
летом вьются волосы.
Кладу конверт на твой стол,
под бдительное око Иоганна.
Генри!
Нет!
Генри!
Генри!
Фанни!
О нет!
Помогите!
Пребудь со мной
Вечернею порой
Пусть тьма всё гуще
Ты пребудь со мной
Когда нет помощи...
Встаньте, пожалуйста,
к последнему куплету.
Можете отвести меня к Генри?
Сокровищ не расхитит
Враг и тать
Где яд твой, смерть?
Твоя победа, ад?
Христос с вами, Генри.
Служба закончилась.
Все передают вам соболезнования.
Мы можем
что-нибудь сказать от вашего имени?
Понимаю.
Сегодня 13 июля.
Да.
Восемнадцать лет назад
она стала моей невестой.
В ее волосах
были цветы апельсинового дерева...
Томас.
Да, Генри.
Она бы хотела, чтобы в ее волосах
были цветы апельсинового дерева.
Я прослежу за этим.
Спасибо, что пришли, сенатор.
ЭТИЛОВЫЙ ЭФИР
Рождество, 1862 год.
Вчера, когда я шел
по деревенской улице,
я увидел в витрине магазина
красивое апельсиновое дерево.
На нём было шесть апельсинов
и около сотни бутонов и цветов.
Теперь оно цветет на моём окне,
наполняя комнату ароматом.
Но этот аромат пробуждает
в моей душе горестные воспоминания.
Как невыразимо грустны
все эти праздники!
«Счастливого Рождества», –
говорят дети,
но для меня оно уже таким не будет.
Измерь меня, Эрнест!
Ты, наверно, уменьшилась.
- Нет!
- Отлично.
Что? Почему ты сказал «О!»?
Ты уменьшилась.
- Нет!
- Энн уменьшилась!
Элис, хватит!
Эрнест, измерь меня как следует!
Измерь себя сама!
Это книга о маме?
«ГИПЕРИОН» ЛОНГФЕЛЛО
Да.
Вот так...
Я что, правда уменьшилась?
Нет, Энни, ты выросла.
Причем намного.
Ты стоишь на цыпочках?
- Нет.
- Точно?
Пап, хватит!
Смотри, как ты выросла.
Я расту.
Держи, она твоя.
У меня есть еще одна.
Я не уменьшилась!
ЭДИТ
ЭННИ
ЭЛИС – ЭРНЕСТ – ЭННИ
ФРЭНСИС ЭЛИЗАБЕТ ЭПЛТОН
Если Бог даровал мне глас поэта,
то почему он забрал у меня мою поэзию?
Я больше никогда не буду писать.
Мой голос замолчит так же,
как молчат мертвые.
Пусть войны бушуют в моей душе.
Огонь!
Огонь!
Присоединяйтесь
к спасению нашего Союза!
Мы обращаемся
ко всем здоровым мужчинам!
Пора послужить своей стране!
- Вон они идут!
- Кто?
Полк номер 54, Массачусетс.
Смотри, там брат Мэри.
Дуглас!
Дуглас, я горжусь тобой, сынок!
- Сколько ему лет?
- Пятнадцать.
Привет, Чарли.
Привет, Мэри.
Хороший парад.
Да, хороший.
Ты был бы храбрым солдатом.
Думаешь?
Но я бы хотела,
чтобы ты остался в Кембридже,
со мной.
Значит, либо одно, либо второе.
Что?
- Ты же сказала.
- Сказала что?
Я не могу оставаться в Кембридже
и быть храбрым.
Чарли, я не это имела в виду.
Мэри, извини.
Сэр! Сюда!
Чарли.
Чарли!
Куда это Чарли?
Эрнест, что происходит?
Откройте рот. Покажите зубы.
Хорошо, проходите.
Следующий!
Распишитесь здесь и здесь.
Вы сын Лонгфелло?
Да.
ПОДПИСЬ ОТЦА
Вдруг стал мужчиной?
Следующий!
«Как ветер волен паренек».
И для нашей семьи.
Во имя Христа мы молимся, аминь.
- Аминь.
- Аминь.
Пап, ты смотрел сегодня парад?
Нет.
Парад я не смотрел.
Я смотрел, как ты смотрел парад.
Я единственный мужчина на Брэтл-стрит,
кто не записался в армию.
Мужчина?
Мне почти 18.
Ты написал стихи,
яростно осуждающие рабство.
Ты вдохновил Союз
поэмой «Поездка Пола Ревира».
Есть и другие способы служить обществу.
И в час тревоги, нарушившей мир,
народ весь, поднявшись,
слышит сквозь тьму,
как в полночь с призывом несется к нему
на скачущей лошади Пол Ревир.
Я хочу, чтобы мое перо
объединяло людей,
а не поднимало мечи.
Оно подняло целую армию мечей!
Прошу, Чарльз, сядь.
Не сяду!
Я буду стоять и буду сражаться!
Мы уже сражаемся!
Сражаемся каждый день, чтобы выжить!
- Мне нужно...
- Тебе?
Тебе нужно? А как же мы?
Ты вообще выходишь из дома
только ради этилового эфира!
Это обезболивающее.
Мы готовим еду. Мы убираем дом.
Твои братья и сестры ищут в тебе...
Что они ищут?
Замену отсутствующего отца
и умершей матери?
Надежду, Чарльз!
Надежду...
Надежду на что?
Чарли тоже умрет?
Нет.
Нет, Чарли не умрет.
Я не допущу больше смертей.
Это не повторится.
Не повторится!
Я знаю,
что ты обещал маме, но она умерла.
Пусть твое обещание тоже умрет.
Бог не желает тебе такой судьбы.
Бог? Не желает?
Ты всё еще веришь в это?
Как думаешь, что Он делал,
пока она горела заживо?
Он что, спал?
«В каждой жизни
должен пролиться дождь».
Это не стихотворение!
Я не стихотворение!
Война – не стихотворение!
Знаю!
Ты пишешь о надеждах молодости,
но у меня молодость украли!
А надежда?
Я не буду надеяться на Бога,
который спит!
Или который мертв.
Вот, я сказал это за нас обоих.
Ты же не серьезно, сынок...
Чарльз, не надо.
Чарли, прошу!
Чарли!
Сенатор Самнер,
Чарльз сбежал на войну
без моего согласия.
Возможно, вы сможете
позаботиться о его защите.
Умоляю вас,
сделайте то, что должны сделать.
Ваш вечно благодарный друг.
Генри.
Адъютант Кёртис.
Сэр!
В ваших рядах есть рядовой
по имени Чарльз Эплтон Лонгфелло.
Назначьте его
на должность помощника офицеров
и не допускайте,
чтобы он участвовал в боях.
Сенатор Чарльз Самнер.
Найдите Чарльза Лонгфелло,
пусть он лично ко мне явится.
Сэр.
Ты слишком благороден,
чтобы жевать галеты, как мы?
Вот почему вы, офицеры,
сохраняете блеск зубов?
Блестящие зубы, блестящие сапоги...
Блестящая карьера.
Заткнись, Ричард.
Как же ты выбился в подпоручики, а?
- Ты ведь даже из ружья не стрелял!
- Хватит.
Что сделаешь?
Бросишь в него серебряную ложку?
- Я сказал, хватит!
- Ладно!
Тогда продолжу читать.
Что ты делаешь с этим журналом?
Все знают: читать ты не умеешь.
Умею!
«Две, если сушей, а морем – одну».
Этой фразы нет на странице.
Потому что я быстро читаю!
Ты поверишь, если я скажу,
что у него зубов больше, чем мозгов?
Да, поверю.
Однако он смелый...
Я Эллиот. Эллиот Глисон.
Чарли.
Просто Чарли?
Просто Чарли.
Твой отец – известный писатель
или что-то в этом роде.
Он поэт.
А какая разница?
Он говорит, что один болтает,
а другой рифмует.
Ладно. Можешь прочитать его стихи?
Стихи твоего старикана.
Нет.
Да брось. Одно дело – слушать,
как ты читаешь стихи,
а другое – как этот урод грызет галеты.
«По лесенке...»
- Он.
- «...он
осторожно по...»
Полез.
«Полез».
Слушай, Чарли,
эти парни потратят
остаток своих жизней,
пытаясь забыть, что там сегодня было.
Отвлеки их чем-нибудь...
И меня тоже. Хоть ненадолго.
Ладно.
Слушайте! Это Чарли.
Просто Чарли.
- Он хочет кое-чем поделиться.
- Зарплатой?
Нет, не зарплатой.
Его отец – писатель.
- Поэт.
- Поэт. Его отец – поэт.
Тогда всё ясно.
Незнакомец у моего камина
не видит форм, которые я вижу,
не слышит звуков, которые я слышу.
Но он их осознает.
А для меня всё это
четко и ясно.
Я помню чувства, что владели мной
и уносили далеко:
то вызывали страх они и боль,
то весело звучали, звали в бой
и воспаряли высоко.
А Дирингз Вудз по-прежнему красив,
душа здесь рада очутиться.
Я снова слышу молодой мотив,
которым, юность всуе позабыв,
не мог я прежде насладиться.
Ну что за песня – чудеса творит!
Я на себя ее прикинуть мог:
«Как ветер волен паренек,
его желанья далеко летят».
Это твой отец написал?
И многие другие тоже.
Генерал.
Вольно.
«Не смотри скорбно в прошлое,
оно уже не вернется.
Мудро улучшай настоящее,
оно твое.
Иди навстречу призрачному будущему
без страха
и с мужественным сердцем».
Ты не просто Чарли. Кто ты?
- Лонгфелло.
- Да, сэр.
Я собираю офицеров на совещание.
Есть.
Он сказал «Лонгфелло»?
И, кстати, правильно так:
«Одну, если сушей, а морем – две».
Молодец.
Ты только что оскорбил
сына величайшего поэта Америки.
Его отец подпишет мне книгу?
А ты прочтешь его автограф?
Отвали!
Мой поэт.
Пообещай мне,
что не дашь этой войне
забрать наших сыновей.
Шагом марш!
Рота, стой!
Огонь!
- Хадсон!
- Есть.
Возьми моего коня!
Тебя убьют, если ты туда войдешь.
- Сэр.
- Опять он.
Простите, сэр...
Почему вы не охраняете
фургон с припасами?
Сэр, именно поэтому я и пришел.
Я подумал, что на передовой
принесу больше пользы.
Сражаясь.
А кто тогда будет охранять
фургон с припасами?
Прошу прощения, господа.
- Чарли, не делай этого.
- Сэр!
Чарли.
Сэр, почему я всегда
нахожусь за километры
от передовой?
Разве это не самое лучшее место?
Нет, сэр, не лучшее. Для меня – нет.
Ваш бинокль, сэр.
Сэр, это как-то связано с тем,
кто мой отец?
Спросите политиков.
Значит, это правда?
Правда? Ты жаждешь узнать ее?
Видишь вон те фургоны?
- Да, сэр.
- Они пустые.
- Знаешь, почему они пусты?
- Нет, сэр.
Потому что я приказал офицерам
отвести 200 человек на бойню!
К полудню эти фургоны будут переполнены
окровавленными трупами!
Трупами моих людей.
Таких же офицеров, как ты.
Так что скажи,
каким офицером хочешь быть ты.
Таким, как я?
Мертвым?
Или тем, кто охраняет фургон?
Похоже, твой отец
принял это решение за тебя.
Дорогой Чарльз,
надеюсь, это письмо найдет тебя
в добром здравии.
Наступило лето,
а от тебя до сих пор нет вестей.
Опасаясь, что мои письма теряются,
я планирую доставить их тебе в руки
через твоего адъютанта.
Надеюсь, эта идея тебя не расстроит.
Тут всё цветет.
Природа сообщает,
что скоро у тебя день рождения.
Как быстро пролетели годы!
Мой сын вдруг стал мужчиной.
Дядя Томас передает тебе привет.
Он нас здорово поддерживает,
постоянно уговаривая меня
выбираться из дома.
Мы с ним теперь как братья,
и я всегда помню,
что он скорбит о потере сестры так же,
как я скорблю о потере жены.
Прошлой осенью
он даже уговорил нас с Эрнестом
поехать охотиться на уток.
Может, ты удивишься,
но я позвал священника поехать с нами.
Твоя мать была права насчет священника.
Он хороший человек и несет людям добро.
Вот они!
Тот день доказал, что ему
лучше заботиться о своей пастве,
нежели охотиться на уток.
Тут два ствола...
Отец, дальше я сам.
Твой брат и сёстры
скучают по тебе, Чарли.
И я скучаю по тебе, сынок.
ФРЭНСИС ЭЛИЗАБЕТ ЭПЛТОН
Я скучаю по многим вещам.
Я мечтаю о том,
что раздастся стук в дверь,
и это будешь ты.
Как же я боюсь, что в дверь постучат
с новостями о тебе!
Все отцы, чьи сыновья на войне,
ждут не дождутся стука в дверь,
но при этом боятся его.
Но я прислушаюсь к совету
одного известного поэта,
который написал:
«Так давайте же за дело
примемся, презрев беду.
И учиться будем смело
мы терпенью и труду».
Я горжусь тобой, сынок.
Береги себя.
С любовью, твой отец.
Откройте глаза.
Мистер Лонгфелло, откройте глаза.
Благодарю.
«25 декабря 1841 года. Рождество.
Сегодня впервые я преклонила
колени перед алтарем
и причастилась.
Много раз до этого я отступала,
боясь, что недостаточно чиста
для столь священных ритуалов.
Но сегодня,
в этот священный день года,
в день рождения мира,
ибо Христос родился,
чтобы даровать истинную жизнь всем,
я не испытывала ни страха,
ни суеверного ужаса,
а лишь
непреодолимую нежность и радость.
Когда священник дал мне просвиру,
сказав: "Съешь ее в память о Христе",
я ощутила глубочайшее благоговение
и показалась сама себе
совершенно другим человеком.
Вино укрепило меня в вере
в мою собственную душу,
согрело, оживило, возродило ее.
Счастье, слишком глубокое,
чтобы выразить его словами
или мыслями, последовало
за благословенным умиротворением.
Любовь Отца окружает меня,
как атмосфера,
равномерно давящая на всё мое существо
подобно свету.
Я написала об этом событии,
потому что оно одно из немногих,
что делают жизнь незабываемой,
а смерть – счастливой».
ЦЕРКОВЬ «НОВАЯ НАДЕЖДА»
ВИРДЖИНИЯ, 1863 ГОД
И долго ты будешь
пялиться на эту церковь?
Пока мы не замерзнем?
Чарли.
Мама всегда любила слушать колокола.
Она называла их
обнадеживающими голосами церкви.
Похоже, эта церковь
потеряла свой голос.
Да...
Лонгфелло!
А вот адъютант – нет.
А вот и твой ангел-хранитель.
Глисон, докладывай.
Смотрю вот на тебя, лейтенант...
Почта. Очередное письмо от твоего отца.
Слова твоего отца утешили многих.
Возможно, они утешат и его сына.
Да, возможно.
Он пишет тебе каждую неделю,
а ты не отвечаешь.
Мне нечего писать.
Нечего писать?
Знаешь, сколько я видел
молодых людей, испускающих дух?
Знаешь, что каждый из них говорил
перед смертью?
«Передайте моим родителям,
что я их люблю».
Прочти его письма, Чарли.
И напиши ему.
Хватить убегать, ладно?
У меня приказ вернуть тебя живым,
и я не ослушаюсь его.
Беги, Чарли!
Двое мятежников!
Прорвались через лагерь!
Ловите их, ребята!
Назад!
Двое мятежников,
вероятно, часть большого отряда, –
вон за тем деревом.
Двое? И вы повернули назад?
Буду вами гордиться!
Что ты делаешь?
Мы их выманили.
Дай ружье.
Хочу занять церковь.
Они не просто так хотели
выманить нас в поле.
Если генерал Мид не справится,
это сделаю я.
Разобью их в пух и прах.
И не потащу раненых через этот лес.
- Они нас выманивают!
- Пошли разведчика.
Нет.
Я пойду, сэр!
Я проведу небольшой отряд
около деревьев, подальше от...
Ты останешься здесь!
Пойдет лейтенант Лонгфелло.
- Я поеду с ним.
- Я тоже, сэр.
Пойдет только один! Это приказ!
Чарли!
Уходите!
Возвращайтесь!
Кто там, Эрнест?
Письмо из Потомакской армии
для мистера Генри Лонгфелло.
Это я.
Он ранен.
Тяжело ранен.
Эрнест, он при смерти.
Может остаться парализованным.
Он в поезде 475, едет в Вашингтон.
Дядя Томас присмотрит за девочками.
Выезжаем вечером.
- Что с Чарли?
- Он ранен.
- А если Бог и его заберет?
- Отец, он жив.
Я соберу вещи. Мы найдем его.
Чарли выздоровеет, папочка?
Обязательно.
Дядя Томас поживет с вами,
пока нас не будет.
Отец, надо собираться!
Мы найдем его.
Проверь вагоны, Эрнест.
По вагонам!
Проверь здесь. Здесь.
- Вы профессор Лонгфелло?
- Да.
Я доктор Бабаев из Риги.
Доктор!
Дайте вашу руку.
Я хирург, служу в армии США,
директор полевой скорой помощи.
Мой сын, он жив?
Ваш сын?
Чарльз Лонгфелло. Он подпоручик...
Я не знаю Чарльза.
Всю жизнь я хотел увидеть троих.
Луи Агассиса, Эмерсона и Генри...
Я ищу своего сына.
Я тоже писатель
и перевел
вашего «Гайавата» на русский язык.
Перевод у меня с собой. Вот.
Ваша «Песня о Гайавате»
встретилась с автором.
Можете подписать для меня книгу?
Нет.
Нет.
Чарли.
Он выживет?
Я обещал его матери.
Отец...
Отец.
- Прости меня.
- Нет...
- Прости меня.
- Это ты меня прости, сынок.
Я хочу домой.
Я отвезу тебя домой, сынок.
Я отвезу тебя домой.
Я отвезу тебя домой.
Как самочувствие, сынок?
Лучше не бывает.
Не располагайся особо –
не хочу, чтобы ты тут освоился.
Хочу опять спать в своей кровати.
Блудный сын вернулся.
Всё, что мое, – твое.
Красивое дерево.
Это всё твои сёстры.
Не знаю, что им больше по душе:
искать подарки
или лазить здесь, пока ты спишь.
Вижу, ты учишь их чистописанию.
Нет, дерево – от твоих сестер.
А записка... Это записка Мэри.
С Рождеством, Чарли!
С возвращением домой!
Нет хуже горя, чем молчаливая скорбь.
Ты много писал?
Нет.
Во времена, пахнущие порохом,
литература теряет свой аромат.
С тех пор как умерла твоя мать,
я ни разу не сел
за письменный стол.
Колокол рухнул с колокольни.
Что, сынок?
Когда меня ранили, я был около церкви.
Не нужно об этом говорить.
Я сидел на коне,
а уже через минуту, обездвиженный,
лежал на земле.
Я мог только моргать
и решил закрыть глаза.
Чарли!
А когда открыл их в следующий раз,
то оказался в церкви.
Вперед.
Вон туда.
Всё хорошо, Чарли.
- Снимай пальто, давай.
- Есть, сэр. Вот.
- Присмотрите за ним.
- Ты поправишься.
Ты поправишься.
Эллиот! Эллиот, мы его поймали!
Поймали?
Ты поправишься.
Всё хорошо, Чарли.
Там были тысячи пулевых отверстий.
Повсюду валялись щепки,
искореженный металл...
Меня положили на скамью.
Надо мной, там,
где когда-то находилась колокольня,
было небо.
А рядом со мной лежал колокол.
Я лежал и смотрел на него.
Казалось, это какое-то издевательство.
«Голос церкви», как сказала бы матушка,
валялся на полу в разрушенной церкви,
словно бронзовый труп.
Пап, мне было холодно.
Мне было очень холодно.
Я боялся,
что мои слова окажутся правдой.
Какие слова, сынок?
Те, что я сказал, когда уезжал.
О Боге.
О том, что Бог мертв.
Потом стемнело.
Я чувствовал,
как смерть окутывает меня.
Я просто закрыл глаза
и ждал, когда это случится.
А потом я услышал его.
Колокол.
Когда я открыл глаза,
он очень ярко сиял.
И тогда я увидел это...
Увидел что, сынок?
То, что потерял.
Надежду.
НОВАЯ НАДЕЖДА
И несмотря на то,
что колокол валялся в куче щебня,
он звонил громче и ниже,
чем если бы его подняли
на вершину высокой колокольни.
Пап, тот колокол – это ты.
И ты еще не закончил звонить.
Мне нужно идти.
Сегодня сочельник, у меня много дел.
Пап...
Что?
Пиши.
Отдыхай.
«Я написала об этом событии,
потому что оно одно из немногих,
что делают жизнь незабываемой,
а смерть – счастливой».
Рождество, 1841 год.
Сначала она стала невестой Христа,
а потом – вашей.
Вы пришли только поэтому, Генри?
Я просто...
Я просто хотел,
чтобы вы знали: Фанни была
глубоко верующей.
Все знакомые Фанни
знали о ее глубокой вере и преданности.
Генри, что вас беспокоит?
Что бы это ни было,
оставьте это бремя здесь.
До встречи с Фанни я уже был женат.
Ее звали Мэри Поттер.
Мы дружили с самого детства.
Мы поженились летом 1831 года.
Я не знал.
Это было миллион веков назад.
И что же случилось?
Мы были молоды.
Я был честолюбив.
Мэри хотела дом, семью...
А я мечтал прославиться.
Мне предложили должность
профессора современных языков
в Гарварде
с тем условием, что я год
должен был проучиться в Европе.
Мэри была на седьмом месяце,
когда мои амбиции увлекли ее за океан.
В Голландии у нее случился выкидыш.
Ребенок прожил недолго,
он родился, чтобы быть погребенным.
Мэри умерла через пару дней.
Я никогда не винил Бога в их смерти.
Я винил только себя.
И даже когда мы с Фанни
потеряли нашу дочь из-за болезни,
вера Фанни поддерживала меня.
Но со смертью Фанни...
Во что теперь верить человеку?
Когда Фанни была жива,
моя вера тоже была жива.
Но со смертью Фанни она...
Спасибо, что выслушали, отец.
- Я отнял у вас много времени.
- Генри.
Да, Фанни больше нет с нами.
Но она всё еще говорит с этих страниц.
А Он – с этих.
Они живы. Оба.
Пап, сейчас уже Рождество?
Нет, пока не услышим звон колоколов.
Сладких снов, мой ангел.
Я слышал звон колоколов
в день Рождества.
Я слышал звон колоколов
в день Рождества.
Я слышал
звон колоколов
в день Рождества.
Я слышал звон колоколов
в день Рождества.
Так.
Мир призывал жить в мире
и хранить любовь.
Будила песнь колоколов...
Да.
Земля свой зачинала звукоряд...
Колоколов чудесный хор...
Мир призывал жить в мире
и хранить любовь
Мир слаб.
А ненависть сильна.
Я хочу, чтобы мое перо
объединяло людей, а не поднимало мечи.
Оно подняло целую армию мечей!
Генри!
Почему он забрал у меня мою поэзию?
Ярость.
Я больше никогда не буду писать.
Я пишу сказки?
Мир слаб. А ненависть сильна!
В отчаянии
промолвил я.
Мир слаб.
Мир слаб. А ненависть сильна!
Промолвил...
Насмешкой зла
звучит хвала
добру
и миру на Земле.
Ты долго будешь спать, мой поэт?
Моя поэзия... жива.
Бог жив!
Моя поэзия жива.
Тогда трезвон колоколов
вновь зазвучал:
«Нет!
Бог не мертв!»
Повергнув зло,
воспрянут вновь
с той песней истина,
любовь.
Я слышал
Звон колоколов
Когда их милый сердцу
Зов
В день Рождества
Мир призывал
Жить в мире
И хранить любовь
И каждый год
Всё в тот же день
Христианский мир
Будила песнь
Колоколов, что вновь и вновь
Мир
Восхваляли
И любовь
Тогда трезвон колоколов вновь зазвучал
Папа, открой глаза.
Бог не мертв
Повергнув зло
Воспрянут вновь
С той песней истина
Истина
Истина
«Рассвет недалек, и ночь не беззвездна.
Любовь вечна!
Бог – всё еще Бог,
и Его вера не подведет нас.
Христос вечен!»
Генри Уодсворт Лонгфелло
 

////////////////////////////