Фабиан - полет в пропасть (2021 год). Фразы и цитаты из фильма

Fabian, oder Der Gang vor die Hunde (2021)

- немецкий драматический фильм 2021 года, снятый Домиником Графом по сценарию, написанному им в соавторстве с Константином Либом, на основе романа Эриха Кестнера 1931 года « Фабиан» . Die Geschichte eines Moralisten.

Все фразы и цитаты

ФАБИАН
ПО РОМАНУ ЭРИХА КЕСТНЕРА
ПОЛЁТ В ПРОПАСТЬ
Переведено студией FOCS
Перевод и работа над субтитрами:
Анастасия Цюпер
«Берлинер Цайтунг», покупайте!
Утречко.
Что с тобой, товарищ?
Что с тобой, товарищ?
Будь проклята эта война!
Будь… она… проклята.
Вступительный взнос — 30 марок.
За каждый следующий визит
придётся доплатить.
Могу я сперва осмотреться?
Какие-либо пожелания относительно дам?
Вкус мой склоняется к блондинкам,
но опыт говорит против них.
Напитки входят в стоимость?
— Входят.
— Как чудесно.
Мы разве не встречались?
Добрый вечер.
Наш клуб служит установленью связей.
Дамы пользуются
теми же правами, что и мужчины.
Добрый вечер.
Пара, желающая уединиться,
должна покинуть заведение.
Давайте потанцуем.
Когда вы так близко ко мне…
Позвольте о вас позаботиться.
Не найдётся огоньку?
Тот мужик совсем с катушек съехал.
А всё от выпивки.
Возможно, тебе это приснилось.
Как говаривал отец,
«Каков нахал, благодарю».
Как тебя зовут?
Фабиан. Якоб Фабиан.
— Разве не перебор?
— В каком смысле?
— Двойное имя.
— Лучше, чем одно.
Нет, хватит.
Такое тут запрещено.
Ты мне очень нравишься.
А вы? Как вас зовут?
Меня? Молль.
Ирена Молль, если точнее.
Людям, окончившим гимназию,
есть над чем посмеяться.
Я не понимаю.
Да и не важно, к чему тебе образованье.
— Возможно, я уже успел себя испортить.
— Добровольно?
Значит… Ирена.
От латинского «миролюбивая». Так?
А что для тебя значит «Молль»?
(прим. созвучно с «бемоль»)
Разве «мажор» не подошёл бы лучше?
Да?
Пойдём. Такси поймаем.
Выключите свет!
Любовь — стихия, наваждение.
В ней скрыто столько наслаждения.
Да хватит тебе уже ломаться.
Прежде чем быть задушенным,
я бы хотел хоть написать записку.
Не будь таким ты недотрогой.
Чего хочет от него эта женщина?
Фабиану было 32.
Он и так знал, чем занять себя ночами.
И этот вечер уже начал его возбуждать.
ДОКТОР МОЛЛЬ
Я закрою дверь. Сейчас вернусь.
Никуда не уходи!
…сказала она и вышла из комнаты.
Томимый жаждой,
он хватался за стакан все эти ночи,
но пить уж было нечего,
ибо сосуд был пуст.
…без работы, без всякой надежды!
Сейчас расправимся с этим мальчишкой.
Простите, вынужден вас прервать.
Не хотелось бы вам мешать, но…
Пройдёмте ненадолго в мой кабинет?
— А вы кто?
— Молль.
Да.
Подпиши там быстренько.
Весьма рад познакомиться
с симпатичным молодым человеком.
В обстоятельствах
столь же привычных, сколь и непривычных.
Ты только до смерти его не заболтай.
Он мне ещё нужен.
После первого года нашего брака
мы составили контракт,
параграф четвёртый коего гласит:
«Одна из договаривающихся сторон
обязуется любого человека,
с коим она намерена вступить
в отношения интимного характера,
прежде всего представить
своему супругу, доктору Феликсу Моллю.
Если последний возражает
против данной кандидатуры,
фрау Молль должна тотчас же
отказаться от своих намерений».
Мне стало совершенно очевидно,
что чем дольше длится брак, тем больше
возрастают её сексуальные потребности.
Вожделение моей жены
превосходит мои возможности.
Ясно.
Останьтесь, вы не пожалеете!
Может, вы ещё гарантируете
мне помесячную оплату?
— Об этом мы договоримся, я не так уж беден.
— Нет. Нет-нет-нет.
— Какая жалость.
— Доброй ночи.
Возьмите этот ключ, чтобы наружу выйти.
В пять часов утра
Фабиан решил сбрить усы.
Затем он лёг обратно спать.
Был понедельник.
Два бесконечных
и пустых рабочих дня спустя
проснулся он в смятенье утром в среду.
Сердце колотилось будто бешеное.
Громко стучало под пижамой.
Билось в горле. Пульсировало в висках.
Будь проклята эта война! Будь проклята.
Отделаться от неё лишь
болезнью сердца — ещё вполне неплохо,
но Фабиан был
по горло сыт воспоминаниями.
— Доброе утро.
— Доброе.
Доброе утро.
Доброе утро. Вам от матушки посылка.
Доброе утро, фрау Хольфельд.
— Смогли ли вы уснуть в таком-то шуме?
— Не слышал ничего.
— Вы опаздываете.
— Да. Скажите… у нас новый постоялец?
Да, вчерашним днём.
Немного шумноват, но скоро обживётся.
Мы тут достойные все люди.
Да. К слову, про достоинство.
Читали ли вы свежий «Цайтунг»?
— Нет.
— Вас просветить?
Да, извольте.
«Берлин, третье июля 31-го года.
В Веддинге задержана 16-летняя девушка.
Организовала она банду юных вороваек,
причём спала со всеми десятью…»
Пустите!
«…и заразила всех десятерых.
На прошлой неделе местный часовщик
задушен был двумя её подельниками.
Ольга, 16-ти лет, лежала рядом, голая,
держа в руке мясницкий нож.
Мужчине было 50 лет.
Его знавали многие окрестные девицы.
Всех их укладывал в постель он
и фотографировал нагими.
Те снимки были конфискованы полицией.
Был найден также ящик
с подвязками и шёлковым бельём.
По заявлению полиции, к тому же
девица пяти месяцев беременна.
В содеянном признались все,
однако без раскаянья.
Отца же личность остаётся неизвестной».
М-да… И вот
такой вопрос, фрау Хольфельд:
Достоинству где в этом мире место есть?
Вы не забудете по ренте заплатить?
Непременно.
Так дальше продолжаться не могло.
Коль скоро он утратит всякую надежду,
скорее бы пришла Судьба
наполнить вновь его сосуд.
Скорее бы. Тогда…
Уж скоро… Но когда?
Он бросил взгляд на улицу внизу.
Почему он сидит здесь,
в чужой, богом забытой комнате?
За 80 марок в месяц,
отдельной платой — свет и кофе.
У вдовы Хольфельд, которой прежде
не было нужды пускать жильцов.
Почему он не в материнском доме?
ИЗЫСКАННОЕ МЫЛО ОТ ФАБИАНОВ
Что ищет он в этом городе,
в этом обезумевшем каменном мешке?
Писать витиеватую нелепицу,
чтоб человечество скурило больше сигарет?
Дождаться гибели Европы мог он,
и сидя в родном доме.
Доброе утро.
Ясное дело.
— Фройляйн Зюндерман?
— Момент, уже иду, иду!
Нет-нет-нет.
Доброго вам утра, герр Фишер.
Конечно же, в контору
Фабиан вновь опоздал.
Его коллега уже доедал
свой второй завтрак.
Ну что, приходит что-то в голову?
Ничто. Ничто.
Ничто. Ничто. Ничто не превзойдёт…
Не превзойдёт… Не больше…
Не больше, чем… Не выше…
Нет башен выше…
Башен выше нет… чем «Курмарк».
Нет сорта выше… чем «Курмарк».
А что с Юзером и Кнауффом?
Уволены. С концами.
Они дольше здесь, чем я.
Никто не проверял для конкурса мои идеи?
Могу их сам подать.
Мы всё равно встречаемся чуть позже.
Да, почему бы нет. Да. Спасибо.
ЛЕТО
Приветствую вас, дамы.
ВЕСНА
ЗИМА
ОСЕНЬ
Открыто.
И где тебя носило всю неделю?
«Да, спасибо, я в порядке».
Я ездил в Гамбург. Леда передаёт привет.
И там у невестушки дела?
Об этом позже.
Есть вести от советника?
Он прочитал?
— Я так и не подался.
— И почему же?
Я всё ещё колеблюсь.
Но почему? Ведь всё готово.
У старика на это нету времени.
Защиты диссертаций,
заседания Сената, лекции…
Но ведь готово всё. Довольно нервов.
Все осознают то,
что раньше о себе не понимали.
Пока ты не явился.
Ну да…
Психологически оценивать
логику покойного писателя.
Пять лет тебя я препарировал!
Я разобрал тебя по косточкам,
саксонец Готхольд Эфраим.
— Ты должен с ним расстаться.
— Лишь с твоей помощью удастся.
Покончим с этим вместе. Сейчас.
— Да!
— Да.
Чуешь запах? Как в клетке с обезьянами.
А эти олухи неплохо тут устроились.
Передай.
— Добрый день.
— Советник временно в отъезде.
Я знаю. Тем не менее.
Передавайте ему пламенный привет,
и пусть прочтёт вот это непременно.
Ах, герр Фабиан!
Уж не хотите ли в ряды наши вернуться?
Да ни в жизнь.
— Прошу прощенья.
— Векерлин!
Ой, дорогой, не мамочка ли
тебя так обкорнала?
С макушки всё прекрасно,
но перестаралась снизу.
Повсюду вижу я таких, как ты.
Это вас так в дурке?
А что, тебе подходит.
Я ем. Давай уже к делу.
Вечно ты что-то жуёшь.
Того и гляди мою работу
заляпаешь своими жирными ручонками.
Так ты подался?
Ещё как подался.
Только вот фройляйн Менассе
положила её в самый низ стопки.
— Можешь с этим сделать что-нибудь?
— Например?
Передвинуть её чуть выше?
С меня вечер у «Дядюшки Пеле».
— Я угощаю.
— Довольно.
— Уж я не поскуплюсь.
— Нет. Человеку…
нужна лишь Родина. И более ничто.
Весьма загадочное замечание
для столь ограниченного создания.
— В большом зале.
— Где?
В большом зале!
Пансион Хольфельд.
Да тише вы!
Шаперштрассе, дом четыре.
Ты что, домовой?
Лабуде был человеком нравственным.
Однако гамбургская невеста
слегка подпортила его нравы.
Разве «Эдем» не открыт ещё?
По-моему, теперь он зовётся «Адом».
Надо же, одни лишь корки.
Может, зайдём?
Вы сумасшедшие?
Расписание его души было под угрозой.
А личность его сходила с рельс.
Есть какие-нибудь предложения?
— Что вам ещё? Я дома неспроста. Устал.
— Устал?!
Ему хотелось научиться
жить столь спонтанно, как его друг.
Однако он оставил эту надежду.
Мы все сидим в одном вагоне
И едем времени навстречу
Выглядываем в окна
В них видели мы слишком много
Мы едем все в одном вагоне
Куда — никто не знает
Один попутчик спит
Другой скрипит зубами
А третий слишком много говорит
А ТРЕТИЙ СЛИШКОМ МНОГО ГОВОРИТ
Была бы к месту остановка
Но у вагона, что сквозь время мчит
Финальной точки быть не может.
В моём доме существуют правила!
Да, прошу прощенья.
— Спокойной же вам ночи.
— И вам также.
Герр Фабиан? Вы дома?
— Да, фрау Хольфельд.
— Вот и славно.
Ночь воскресенья.
«Пойдёмте в "Кабаре для анонимов"»,
сказал Лабуде по возвращении из Гамбурга.
«А что это такое?»
«Я сам пока не знаю.
Один ловкач открыл. Набрал безумцев
с улицы — пусть пляшут и поют.
За пару марок-то они и рады.
А публика приходит, чтоб их освистать.
Они так счастливы платить за вход,
чтобы увидеть, кто есть те,
кто сумасшедшей них самих».
Фройляйн! Вас там к телефону просят!
Мамаша, вам там сын звонит!
Дамочка, может, придёте
завтра мне ковры повыбивать?
Она сказала, что переезд
из Гамбурга в Берлин потребует
слишком уж много душевных сил.
И в сексуальном плане
у нас одно расстройство.
Когда она меня хотеть изволит,
то рядом меня нет.
Когда ж мы вместе,
то всё похоже на обед,
где ни один из нас не голоден.
И вроде злиться я не должен, но…
Пару недель назад она сходила на аборт.
Сказала, что тогда детей родит,
когда мы в браке будем.
Ни словом не обмолвилась об инциденте,
поскольку не хотела волновать.
Ну, ладно.
Но я спросил:
«И от кого же было несчастное дитя?
Кто тот мужик, с которым ты переспала?»
«Вот напридумывал, смешно».
Сказала, что мне стоило
с ней чаще спать, что у неё есть нужды.
— Тебе всё кажется!
— Мне-то кажется?!
Отвесил ей пощёчину и сразу же ушёл.
Штефан!
Такое ощущение,
как будто я смертельно болен.
По-прежнему горюешь?
Это потому что любишь.
Я был готов стать
совершенно другим человеком.
Вот так!
Рапсодия уж близилась к концу.
— Играйте дальше!
— В отличие от танца.
На пианистку девушка взглянула
недовольно и продолжила скакать.
Из-за кулис вдруг вышел человек,
увёл танцовщицу с эстрады…
и к рампе подошёл затем.
Браво!
Девичий пот.
— Довольно!
— Молчать, тупицы.
— Ну, это слишком.
— Ну-ка сесть!
Знаете, кто вы? Заправский идиот.
И я, замечу, не хочу вас оскорбить.
Фабиан пока не знал,
однако оставалось минут десять
до его встречи с истинной любовью.
— Как тут всё устроено?
— Вон там стаканы.
Налейте себе сами.
Читаете меню, стакан берёте.
У нас самообслуживание.
А вы тогда зачем сидите тут?
Я отвечаю за финансы.
Прошу вас поприветствовать
Пауля Мюллера.
Ведите!
Герр Мюллер декламирует стихи.
Узрите, Пауль Мюллер!
Это какой-то другой Мюллер.
Давай, Пауль!
Ну здравствуй, Мюллер.
Смотри не упади!
«Последний путь» Пауля Мюллера.
Некий грозный граф фон Шток
Запер дочку на замок…
Оставалось пять минут.
Потому что ей сверх мер
Полюбился офицер…
Из зала стали бросать сахар.
Народу было скучно.
В представленном шедевре
говорилось о дворянской драме.
Раздался слева крик…
Влюблённые поехали, чтоб встретиться,
в ночи одной дорогой.
Что вы себе удумали?
Ну-ка хватит.
«Тьфу, чёрт!», промолвил Фабиан.
«Внизу садисты, а сверху сумасшедшие».
Следующий артист!
Поцелуйте меня в задницу!
Браво!
СКОРО ВЕРНУСЬ.
РУКИ ПРОЧЬ!
Потом, потом от машины останется
Лишь только след
Никто, никто не спросит
Кто в той машине ехал…
Осталось две минуты.
Все слова, что мы говорим
Только листья потом прошелестят
А песню, которая звучит
На губной гармонике
Когда-то споёт ветер
И зовётся она просто «Ля-ля-ля»
И зовётся просто «Ля-ля-ля»
Кончай уже!
Есть тут кто?
ПОЛНЫЙ ХОД НАЗАД
Что-то потеряли?
А вы тут прячетесь?
Нет, я дистанцируюсь.
«И любовь не кончается никогда».
Я сижу за баром. Взяла вот перерыв.
Никто, никто не спросит…
— Простите. Извините.
— Это я могу.
Прошу прощения, всё в порядке.
И мне налейте.
Барышня из Бремена
избрала себе на этот вечер
свой самый волнующий сибирский акцент.
Заткни-ка пасть, пока из головы
опилки не посыпались!
Кто вы такая?
Звук выскочившей пробки
сподвиг его соседа
к той, с гипсом на носу,
немедля подкатить.
Лабуде уступать не захотел.
«Где вам сломали нос?»,
спросил он на бегу.
«В институте Жака Жозефа
по коррекции фигуры»,
ответила она. «Один женатик оплатил».
Оставь его!
Фабиан сказал:
«Такие вот на танцах потасовки —
что политические перестрелки».
Пожар! Пожар!
«Как то, так и другое суть германской
действительности гримасы порожденье».
Стоп, стоп! Неправильно играешь.
Германия, Франция, Фризия, Фландрия…
О нет! Снова эта!
Однажды споёт другой певец
Ласково на ушко любимой
Только нас уже не будет волновать
Кто кого увлёк
Эй, парень, да не будь ты рохлей.
Покажи хоть удостоверение.
Ещё мужчинами зовутся.
До них дотронешься —
глядишь, уже расклеились.
Дамы…
Нам нужны с мужчинами бордели.
Кто за — те поднимите руки!
Ну и штучка. Не из местных.
Является всегда в изысканном манто,
— под ним — нагая.
— Споёмте про рояль!
И выбирает молодых парней.
Человек — что дикий зверь
Хочешь верь или не верь
Пой правильно!
И на мне, как на рояле
Ты откажешься едва ли
Поиграть всю ночь
— Всё в порядке?
— Да.
За женский род! Захватим мир!
Чтоб больше я вас здесь не видел.
Вот это номер. Играйте!
— А тебя я знаю.
— И вправду знает?
У тебя мой ключ!
Фамилия Молль. Муж платит
деньги всякому, кто с ней спит.
Откуда у тебя ключи?
Входная дверь была закрыта.
Вот, держи. Прошу меня простить.
— Добрый вечер.
— Здравствуйте.
Фрау Молль, вы же ключи искали?
Вот они.
ВЫБИРАЙТЕ ТЕЛЬМАНА!
— Да-да, вот тут остановите.
— Здесь?
Стойте, стойте.
Благодарю.
— Добрый вечер.
— Добрый.
Куда вам?
Так тот драчун — ваш друг?
Совсем не знаете его вы.
Уж эгоцентрика узнаю я всегда.
Да… Но у Лабуде
просто несчастливая пора.
Поехал в Гамбург и там воочию увидел
предательство возлюбленной своей.
А ведь хотел жениться.
Во всём порядок любит.
Не будет сигаретки?
Уж было решено всё на семейном фронте.
Хуже всего, что он лишь
через пять лет заметил,
что предала она его не потому,
что слишком редко тот с ней бывал.
А потому, что никогда
она его и не любила.
Хотела б полюбить,
да только не в её он вкусе.
Случается, однако, и обратное.
Считаешь ты кого-нибудь красивым,
но находиться рядом с ним не можешь.
А не бывает так, чтоб всё и сразу?
Не стоит полагаться на такие совпаденья.
И так продолжили они свой путь.
Не мог помыслить Фабиан,
где именно она живёт.
Позволил ей себя вести,
хотя округу знал куда как лучше.
Что привело же вас в Берлин,
также известный как Гоморра и Содом?
— Я адвокат-стажёр.
— В какой же области?
Пишу я диссертацию
по авторскому праву в кинопроизводстве.
Работаю в отделе договоров
одной кинокомпании в Берлине.
120 марок в месяц.
Пока на испытательном.
Вам стоило б самой играть.
Вас камера полюбит.
А разве не могу я совмещать?
Вот-вот взойдёт звезда
недавней референтки-бармена.
Хорош уже.
Я вовсе не такой уж ангел.
Нынче быть ангелом весьма накладно.
Любовь к мужчине требует самоотдачи.
Мы отрекаемся
ото всего, что было прежде.
И, хохоча, выкрикиваем: «Я твоя!»
«Да уж, моя», он отвечает,
задумчиво почёсывая ухо.
И думает: «Господь,
вот только этого мне не хватало».
Мы дарим ему с лёгким сердцем
абсолютно всё.
А он лишь проклинает нас.
Подарки наши ему в тягость.
Проклятья посылает поначалу тихо,
но вскорости уж — в полный голос.
И вот мы одиноки более, чем прежде.
Мне двадцать пять.
Но уже двое меня оставили,
как забывают в парке зонтик.
— Вас не смущает откровенность?
— Ни в коем разе.
Подскажете, который час?
Десять минут первого.
Спасибо. Значит, мне пора бежать.
Не одолжите пару пфеннигов, быть может?
Да-да, конечно. Вот, держите.
Премного благодарствую. Теперь
мне не придётся спать в ночлежке.
Какой воспитанный товарищ.
Узнал, который час,
пред тем, как побираться.
Оказывается, и луна здесь светит.
…заметила специалистка
в вопросах международных киноправ.
Но вы заблуждаетесь.
Свет лунный, аромат цветов и тишина…
И робкий в подворотне поцелуй, ну да…
Вон в том кафе ночные бабочки
просиживают в ожидании клиентов.
Давно уж превратились местные
в психушки пациентов.
Преступности оплотом стал восток,
мошенничества — центр,
а север — нищеты.
На западе царит распутство.
Словом, всюду гибель.
— А что наступит вслед за гибелью?
— Боюсь, что глупость.
Мой родной город
давно уж ею оккупирован.
Что тут поделаешь?
Ой-ёй. Явился ниоткуда.
Итак…
— Сюда?
— Да.
— Не пристегнёте?
— Он не мой.
Ну, вот мы и пришли.
ШАПЕРШТРАССЕ
— Мы ещё хоть встретимся?
— А вы хотите?
Да. Лишь при условии, что вы хотите.
Вот и славно.
Вы только не поймите меня неправильно,
но, может, подниметесь ко мне на полчаса?
Я комнату ещё не обжила, А перед окнами
всю ночь качаются чёрные деревья.
— Я с удовольствием.
— Правда?
Да.
Боюсь, чтоб вы не поняли превратно.
Она открыла дверь.
На лестнице зажёг он свет.
Чуть не выдал он себя.
Но она не удивилась и пошла дальше,
открыла дверь в квартиру фрау Хольфельд.
Две девушки играли
воздушным шариком в футбол.
Внезапно открылась дверь уборной.
Оттуда вышел Трёгер, похотливый
коммивояжёр, в своей пижаме.
— Герр Фабиан?
— Доброй ночи.
— Ты где застрял?
— Тут так красиво.
Ну-ка внутрь!
Загнал девчонок Трёгер в свой сераль
и быстренько захлопнул дверь.
За месяц берут 80 марок.
И я в такую стоимость снимаю.
Соседи же достались мне бесплатно.
Нужно проделать в стене дырку
и взимать входную плату.
— Ну всё, с меня довольно.
— Нет!
Я так рада, что вы зашли.
Когда я тут одна, всё ещё более зловеще.
— Желаете взглянуть на страшные деревья?
— Да.
Хотя сегодня они выглядят подружелюбней.
Теперь ты думаешь, что я за этим
тебя подняться попросила.
Ну конечно. Просто тогда
ты ещё сама не знала.
Да. И в то же время нет.
— Как, собственно, тебя зовут?
— Корнелия.
Теперь придётся снова начинать. Погоди.
Ты не забыла, как сказала, что намерена…
наказывать мужчин за эгоизм?
Да?
Но для тебя я исключенье сделаю.
Мне почему-то кажется, что я тебя люблю.
— Чуть раньше я заплакала.
— Я знаю.
Потому что я в тебя влюбилась.
Но это лишь моё дело, ты тут ни при чём.
Так. Теперь я есть хочу.
Только еды у меня нет.
Я ведь не думала, что в этом городе
так скоро вдруг проголодаюсь.
Тогда…
нам остаётся со взломом кражу совершить.
Это моя отмычка.
— Да ладно?
— Ну.
— Фабиан. Заканчивай.
— А кто тут живёт?
Не знаю. Нет! Не надо!
— Пойдём.
— Не надо, хватит!
Ты где? Что затеял? Фабиан!
Герр Фабиан имеет честь приветствовать
в своих покоях фройляйн Баттенберг.
— «Нет», молвила она, «Быть не может!»
— И всё же.
Но наконец поверила и принялась
отплясывать чардаш.
Чардаш танцуют громко.
…сказала специалистка
в вопросах международных киноправ.
Будьте добры, меню.
Меню. Конечно.
Вот тут закуски.
Ну как, вкусно?
Итак…
А ты не хочешь есть? Давай же, налетай.
— Откуда это всё?
— Из дома.
— Хорошие, ведь правда?
— Хрустят.
Нет… Ты не могла.
К десерту закажу я поцелуи.
— Тройную порцию, пожалуй.
— Сейчас будет.
В конторе будут рады,
если хоть раз я вовремя приду.
— Иди сюда.
— Иду.
СИГАРЕТЫ
— Возьму одну.
— Пожалуйста.
Всего доброго.
ПОСТРОЕНО В ГОДЫ МИРОВОЙ ВОЙНЫ 1914-1915
«КУРМАРК»
ПРИЁМНАЯ ДИРЕКТОРА БРАЙТКОПФА
В каком он настроении?
Да-да, входите.
Стоит открыть газету, должно
тотчас в глаза бросаться.
Да. Отлично, так и порешили.
Хотели меня видеть?
ВЫИГРАЙТЕ ПРИЗ!
— Опять сегодня опоздали?
— Нет.
— Начистоту давайте.
— Семь минут.
Вы что же, совмещаете?
Такое требует согласования. Разве
вы не знаете условия контракта?
Да, да. Но… я и правда совмещаю.
Так и знал. И чем же занимаетесь?
Живу.
Кутить ночами в барах, на танцполах…
Вы это жизнью называете?
Боюсь, неведомо вам уваженье к жизни.
Ну, не к моей, уж точно.
Однако это вне вашего понятия,
как, впрочем, и вашей власти.
Ну всё, забыли.
От вас нужна мне другого рода помощь.
Слыхал, что пальцы у вас ловкие.
Врач раз в несколько часов
велел менять повязку.
Чего вы там не видели, а?
Рана вон там, внизу. Смотрите.
Да.
Намажьте там лекарством.
Похоже на партийный манифест.
Коричневые справа, слева — красные.
Посередине же — единый фронт.
— Неопределившиеся.
— Прекратите.
Смеяться больно мне.
Так, мазь на месте, теперь компресс.
— Аппендикс из социалистов. Угадаете?
— И почему же?
Всем лучше без него.
— Ой, аккуратнее же!
— Извините.
— Ладно.
— Благодарствую.
Обдумали ли вы
макет конкурса, быть может?
— Само собой, отличная идея.
— Прекрасно.
Представлю на собрании
правленья непременно.
Коллега ваш премного постарался.
Но нет… Нет-нет, идея ведь моя.
Однако же представил её Фишер. Разве нет?
Конечно же. Талантливый проныра.
И вы способностей не лишены.
Но я всё задаюсь вопросом:
зачем работаете тут?
— Боюсь, не понимаю…
— Вам явно в тягость здесь работать.
Вам бы в литераторы.
А нам нужны рвачи.
Нас не особо беспокоит,
как покрасивше предложение построить.
Но нет же, это моя идея…
— Кончайте нервы мне мотать.
— Моя идея!
И что вы от меня хотите?
Полтинник выпишу вам сверх оклада в 200.
Я что, уволен?
Для вас же будет лучше.
Что, прямо с этого момента?
Всего вам наилучшего.
Серьёзно.
Фабиан, Якоб. Доктор наук.
Работал тут три года,
живёт на Шаперштрассе, дом четыре.
Я правильно всё назвала?
Да, всё верно.
Начальник обещал ещё полтинник сверху.
Об этом ничего не знаю.
А вот многочисленные
отметки об опозданиях я вижу.
За это вынуждена с вас взыскать 15 марок.
Всего на выплату 185.
15 марок всего за пару опозданий
за все три года?
Я должен премию был получить,
а не выплачивать нелепый штраф.
Да что ж вы так орёте.
До конца месяца
считаетесь вы безработным.
Ну, а вопрос с полтинником
решится очень скоро.
Вот тут, прошу вас, подпись.
Куда же мне теперь идти?
Откуда же мне знать. В жестянщики?
Прошу прощенья.
ОБЕД
Прошу вас, отойдите. Благодарствую.
Извините?
Что, в первый раз, да?
А я уж почти год хожу.
Восточный фронт. Группа Лизингена.
Операция «Фаустшлаг».
Дошёл до Киева, вот там-то
меня и раздербанило.
Мне так жаль.
Трёхдневная осада. Никаких боёв.
Расслабился, не чувствуя угрозы.
Тут вдруг — из погреба граната,
пока я отошёл отлить.
Что же, очередь до самого второго этажа?
Когда же двигаться-то будет.
— Служили?
— Полк 19 тяжёлой артиллерии.
А, в Саксонии. И вот мы тут,
выпрашиваем милостыню.
Может, как-то поживее будем?
Руди, всё ещё стоишь? В чём дело?
Вас это как, не беспокоит?
То, чего нет, не может беспокоить.
Вот по ночам бывает скверно.
Стоит закрыть глаза, как тут же
в голове взвывает гул осиного гнезда.
Война, инфляция да безработица.
Теряешь вес.
Не только телом, но и разумом.
— Опять политика?
— Это коммунисты!
— Это?
— Да. Великолепно.
Красиво можете упаковать?
Само собой.
— Шестьдесят ведь, да?
— Всё верно.
Спасибо.
Аккуратнее!
Спасибо, постараюсь.
10, 20, 30, 40, 60, 80, 100, 120…
140, 160.
— Это за май и за июнь.
— Июль остался не оплачен.
Я позже заплачу.
Ну, наконец-то.
— Тебе нравится?
— Прелестно!
Предупреждай отныне,
когда мне стоит восхищаться.
Может, платье новое?
Уже я видел эти серьги?
Был ли вчера пробор слева?
Не замечаю я того, что в душу западает.
Тебе придётся меня носом тыкать.
Прости, на деликатесы денег не хватило.
Самой-то зельц понравился?
Я просто представляю,
что это что-нибудь другое.
Всегда мне интересно было,
каков на вкус шницель по-гольштейнски.
Сперва телятину в муке
обжаривают в масле.
Потом поджаривают два яйца.
Следом в сковороду кидают каперсы.
И подаётся всё с гарниром из сардин.
А украшением — подкопченный лосось.
А как же свёкла и фасоль?
Конечно, тоже. Ещё крутоны.
Жаль, что сегодня мы такого не подаём.
Это НЗ.
Позволь-ка пригласить тебя
на благодарственную рюмку шнапса.
Простите, извините. Господин? Простите.
— Да что вы себе позволяете!
— Я лишь хочу…
— Давайте, убирайтесь.
— Нет, но я же…
— Вон, я сказал!
— Но у меня есть деньги!
Вы что творите?
Отпустите человека!
Уберите от него руки!
Дружище, вот и вы.
Премного извиняюсь за такую путаницу.
Пойдёмте. Подумать только.
— Фройляйн Баттенберг.
— Мадам.
— Добрый день.
— Что закажете?
— Может, пиво?
— Вы так добры.
— Боюсь, доставлю вам неудобство.
— Ерунда.
Вот вам меню, заказывайте.
Не получится.
Они хотели меня вышвырнуть.
У них не выйдет.
Ну-ка, соберитесь.
Пусть и в поношенном вы пиджаке,
держите спину прямо.
Вы сами виноваты,
что вас отсюда попросили.
— Хотите?
— Да, с удовольствием.
Побудьте сами без работы пару лет —
и ваши убеждения изменятся.
Я сплю на набережной Энгель. В ночлежке.
Пособие всего лишь десять марок.
От икры сплошное несварение.
Вы по профессии кто будете?
Банковский клерк я.
Но и отсидеть успел. Боже.
Уж много всякого я повидал.
Единственно что убивать себя
пока не пробовал.
Но, как говорится, всё впереди.
Вполне привычна нынче безработица.
Фабиан не знал, что ему ещё сказать.
Озвучил пару предложений мысленно.
Но ни одно не подходило.
— Один момент.
— Он встал.
Похоже, со мной хочет
поговорить официант.
Кажется, какие-то проблемы?
Этот мужчина — мой гость.
Сейчас вернусь.
Извините.
УЧИТЕСЬ ПЛАВАТЬ!
« …я сплю в ночлежке
на набережной Энгель».
Ты, значит, потерял работу? Так?
Да, меня уволили.
Ещё недавно я бы это шуткой счёл.
Жизнь прекрасна.
Что ты думаешь о верности?
Прожуй сначала, прежде чем
о столь серьёзном говорить.
Я всё жду случая, чтоб проявить её.
До прошлой вплоть недели
я не считал себя способным на неё.
Это же признание в любви.
Не смей реветь,
не то трусы с тебя стяну.
— Я рыдаю.
— Вот уж мне. Иди сюда.
Любовь моя, любимый.
Не беспокойся. Если нужно будет,
заложим всё, что есть.
Не суждено мне знать,
доживу ли я до завтра.
Но если доживу,
то первым делом выпью.
Вернёмся к тексту.
Лессинг спрашивает:
«Разве не движется ли наше общество
к вегетативному состоянию?
И сколько нам осталось времени,
пока оно неминуемо его достигнет?»
И мы обязаны ответить,
что не допустим смерти общества.
Движение вперёд ответом будет.
Не стоит прозябать,
пора нам действовать.
Объединимся с Гамбургом,
Франкфуртом и Тюбингеном.
Наши требования ясны.
Добровольное ограничение
частной прибыли.
Расширение социальных реформ.
Повышение культуры
воспитания и образования.
Страху и ненависти не позволим более
возобладать над разумом и сердцем.
Запомните этот урок.
Век человечности рассвета близится.
Всем спасибо.
Ты б поосторожнее, а то посадят.
А эти только лишь порадуются.
Стоит построить
достаточно строгую систему,
как люди сами в неё радостно идут.
Я, безусловно, крайне рад,
что ты так складно проявляешь
свой политический настрой,
однако… Вот что.
Не обижайся, но не верю, что власти
и рассудку суждено объединиться.
Покуда власть действует
во благо человечества — пускай.
И что же станется с твоей системой,
когда окажется, что люди — свиньи?
Вменяемые к власти не приходят.
На этот риск я вынужден пойти!
Такая жалость, что в тебе нет честолюбья.
Я наблюдатель. Это не считается?
— Ну, и кому от этого какая польза?
— А обязательно должна быть?
О нет! Будущий обед,
оставь меня в покое!
— Она хочет быть актрисой.
— Очередная?
Порой мне снится, как её теряю.
И я стыжусь того, как страшно мне.
Ты ведь понимаешь, да?
Да. Но чему быть — того не миновать.
Тут уж ты полностью бессилен.
В великий том любви уже записано,
кто кого бросит.
Так что займи свой зад писательством.
Или сходи в службу занятости.
Так я уже.
Но мне сказали, что формально
покуда я ещё не безработный.
Чтоб снова через месяц подавался.
Здесь дна не чувствую.
И тут — тоже.
— А вот тут нормально.
— О да, спасибо.
— Ты в порядке?
— Да.
— Угадаете, о чём мечтаю, Баттенберг?
— О чём же?
О романе, сотворённом Фабианом.
Столь современном, с чёткой формой.
Полный авангард!
Да ну. Чем больше всего
глуп твой авангард,
так это тем,
что авангардным быть он должен.
Пора на берег. Я уже тону.
Плывёшь ты как собака.
— Что ж, в этом деле он не силён.
— В отличие от много другого.
Мы познакомились с тобой когда?
Прошло уж…
— 25 дней.
— Ну да.
А это за что было?
Прости меня.
Стоит Лабуде вдруг исчезнуть,
как тут же появляется второй.
Привет, Штефан. Я уезжаю.
Нужно проветрить голову. Всё нервы.
Как ты? Как Гамбург?
Выглядишь не очень. Есть проблемы?
Есть новости о докторате? Нет?
Вот вечно они тянут
кота за хвост. Герр Фабиан!
— Да.
— Давно не виделись. Всё в рекламе?
— Да-да…
— Ну что такой серьёзный.
Всё обсуждаете вопросы жизни, смерти.
Такие вы серьёзные — аж тошно.
Уж лучше нам
всем разом сгинуть, так считаю.
Мамуля всё ещё в Лугано?
Да. Пусть хоть там покой найдёт.
Ведь неспроста его прозвали раем.
Отец Лабуде был защиты адвокатом.
Чем больше было у его клиентов денег
и судов, тем больше доставалось и ему.
Когда уж тебе снимут гипс?
От обожаемой работы удовлетворенья
он недостаточно мог получить.
Почти что каждый вечер
просиживал в игорных он домах.
Так что покой родного дома
был ему только в радость.
— День добрый.
— Добрый день.
Мне каждый раз кажется, вот-вот —
и принесут мне гостевые тапочки.
— Его родители в разводе?
— Нет.
Однако же их преданность друг другу
успела некоторые измененья претерпеть.
Будьте как дома,
берите всё что нужно.
Просто не вмешивайся, ладно?
Тебе налить?
— Мог бы предупредить, что они богаты.
— И что бы это изменило?
Что бы это изменило?
— Да я шучу.
— Ах вот как.
— Далеко ещё?
— Пешком дойдём.
— Пять минут?
— Три — и мы на месте.
Георг!
Смотри, как заряжать.
Раз. Два.
Два спусковых крючка. Раз и два.
Оставьте, я займусь.
Фройляйн Баттенберг же ведь левша?
Тогда встань с другой ты стороны.
— Готовьсь, Георг. Влево направляй.
— Куда мне встать?
— Перенеси центр тяжести.
— Вот так?
Переступи.
К плечу. Палец на крючок.
— Прижмись щекой.
— Будто выскочила пробка.
— Вот так.
— Ага.
Немного ниже. И ещё чуть-чуть.
Чудесно.
А теперь?
Видишь цель. Следишь.
Первый выстрел. И второй.
Поняла. Отлично.
Веди от изподножья ближней берёзы.
— По готовности кричи ему, чтоб запускал.
— Как? «Жги»?
— «Запускай».
— Спасибо.
— Ты там готов? Готов?
— Да.
Запускай.
Стреляй!
— Так? — Да у тебя талант!
Да.
— Всё приходит с практикой.
— Чуть с большей, чем планировалось.
Попробуй сам тогда.
Я к этой штуке не притронусь.
Тут никого стрелять не принуждают.
Хотя вот я стреляю.
Ведь ничему иному я обучен не был.
Запускай.
— Отличный выстрел.
— Заряжай.
— Вперёд.
— Да погоди немного.
Давай!
И снова в яблочко!
Заряжай.
Твоё сердце так колотится.
Я понимаю. Понимаю.
Нет, нет. Такое не понятно никому.
Такое не доступно пониманью.
Всё в порядке.
Я вас оставлю ненадолго?
Нужно с мыслями собраться.
Что с тобой, товарищ?
Будь проклята эта война.
Будь она проклята!
Будь проклята эта война.
— В деревнях…
— По деревням рассеяно…
…полно домов уединённых.
…множество домов уединённых.
И там солдаты искалеченные.
Там солдаты искалеченные.
Мужчины без рук, без ног.
С изуродованными лицами.
Без носа. И без рта.
Медсёстры, которых
ничем уж не испугаешь,
вводят несчастным пищу
по стеклянным трубкам,
которые вставляют
в зарубцевавшиеся дырки.
Там, где некогда был рот.
Рот, что смеяться, говорить
и кричать умел.
Должно быть, я заснул.
Ты должен подписать.
Я тут контракт составила.
О боже…
«Я…»
Я люблю Корнелию и отныне
никогда не встану на пути её карьеры!
Дата: 4 июля 1931
Подпись:
— Мы родственные души.
— Ну конечно.
— Чем занимается твой отец?
— Помогает тем, кто попал впросак.
Спасибо.
У тебя на ноге комар.
Фабиан, иди сюда!
Фабиан!
Герр Якоб Фабиан!
Если я вам более не нужен,
я бы хотел уйти.
Спасибо. И возьмите завтра выходной.
Вы же рады, что получили выходной?
— Доброй ночи, господин.
— И вам того же.
Что ты делаешь?
Аккуратней, дорогая, рядом озеро!
Он просто не умеет плавать.
— Вот уж неправда.
— Что?
Ничего. Я тебя спасу.
Я более не мог терпеть.
Я также должен кое-что спросить,
на что у Фабиана духа не хватает.
Что? Нет! Лабуде, ну пожалуйста…
Прекрати. Ты понял? Вот и славно.
Один вопрос ты можешь пропустить.
На остальные ты должна ответить.
Первый вопрос. Откуда ты?
Рассвет в Париже —
цвета апельсинового ликёра.
Париж.
Фройляйн изволит отвечать загадками.
Куда стремишься ты по жизни?
Этот пропущу. Следующий вопрос.
Зачем нам нынче ещё одна актриса?
Какой в том прок обществу?
Никакого. Я надеюсь.
Лишь бессмысленная красота.
Чего ты ожидаешь
от романа Якоба Фабиана?
Во-первых, что я там буду.
А во-вторых…
что будет он написан столь мастерски,
что не захочется менять ни слова…
Ни единой фразы. Что ни один образ
не покажется надуманным.
Я же от его романа жду,
что он действительность настолько
до основания разрушит,
что вся совокупность…
Как мило, что вы оба знаете,
о чём писать я должен.
Мы говорим не о сюжете, а о методе.
Предмет куда важнее метода.
Формализм долой.
Фройляйн Баттенберг, даю вам разрешение
вступить в гражданский брак
со здесь присутствующим герром Фабианом.
Если же герр Фабиан покажет себя
вашей персоны недостойным,
вы тотчас перейдёте в моё владение.
Хотя по сути собственность…
есть воровство.
Всё в порядке?
Ты в порядке?
Придётся мне, бедняжке,
за ужасного Лабуде выйти,
если не буду себя хорошо вести.
Баттенберг, вот это да.
Я впечатлён.
Я бы хотела на рассвет взглянуть.
Цвета апельсинового ликёра.
Твоих родителей кровати
странным образом стоят.
Они ни разу вместе
в этой комнате не ночевали.
Корнелия хочет пройти прослушивание
на роль в одном фильме её кинокомпании.
Её заметил режиссёр. Макарт. Знаешь его?
Нет. Он знаменит?
Снимает фильмы с Дитрих.
Она твёрдо намерена это сделать.
Неудивительно. У неё
определённо есть талант.
Однако для актрисы она слишком уж умна.
Закончите вы жизнью
в милом домике с заборчиком.
Напиши ей для прослушивания отрывок.
Повысит твой авторитет в её глазах.
Прости. Пришлось в конторе задержаться.
Привет, мой милый.
Ты что же, выпиваешь на работе?
У Фишера сегодня
день рождения, он угощал.
— Ты ему подарил хоть что-то?
— Нет. Зачем?
Я его решительно не выношу.
Я даже соседям что-нибудь дарю,
хотя мы толком не знакомы.
Такой тут воздух спёртый. Ты что,
не можешь иногда проветривать?
Присядь уже. Из-за тебя нервничаю.
Отец твой тоже вечно в духоте сидит.
А ведь от этого хуже думается!
Так здорово, что ты приехала.
Что нынче слушают в Берлине?
И что же мы тут слушаем…
— «Джазменов Вайнтрауба».
— Джазменов?
Звучит приятно.
А как под это танцевать?
Ну нет.
— Давай. — Я же не умею.
Давай, я покажу.
Раз, два, три, четыре,
пять, шесть, семь, восемь.
Раз, два, три, четыре,
пять, шесть, семь, восемь.
Раз, два, три, четыре,
пять, шесть, семь, восемь.
Раз, два, три, четыре, пять…
Раз, два, три, четыре,
пять, шесть, семь, восемь.
Раз, два, три, четыре,
пять, шесть, семь, восемь.
Раз, два, три, четыре,
пять, шесть, семь, восемь.
…три, четыре,
пять, шесть, семь, восемь.
Раз, два, три, четыре,
пять, шесть, семь, восемь.
— А потом выпад ногой.
— Выпад?
— Раз, два, три, четыре, выпад!
— Выпад!
— Тум-дум… Выпад!
— Выпад!
А теперь добавим прыжки.
Раз, два, три, четыре, пять, шесть.
Раз, два, три, четыре, пять, шесть.
И поворот…
Браво.
— Добрый день, я Корнелия Баттенберг.
— Фабиан.
Приятно познакомиться.
Это мой граммофон. Пока что.
К сожалению, пластинок только две.
Остальные все уже заложены.
Завтра настанет и его черёд.
Кому он нужен, этот граммофон?
Ну да…
Сын мне писал о вас.
Он так красиво пишет.
— Может, со мной тоже потанцуешь?
— Конечно. Прямо сейчас?
Раз, два, три, четыре,
пять, шесть, семь, восемь.
Нам пора. Я сегодня угощаю.
— Нет-нет, ни в коем случае.
— Полно тебе.
Вы же не против?
— Вовсе нет.
— Погоди минутку.
Это мне?
— Можно открыть?
— Конечно.
Намеревался приберечь до дня рождения,
но сейчас тоже повод неплохой.
Я ведь ни словом не обмолвилась!
Фабиан.
— Сейчас переоденусь. Дождётесь?
— Ну конечно.
Она обращается к тебе по фамилии?
Да, как и все.
Да, мама. Но лишь приличные вопросы.
Сколько потратил ты на платье?
Прекрасный заказ.
Я как-то не уверен.
Нет. Это не он.
Приятного всем аппетита!
Приятного!
АДОЛЬФ ГИТЛЕР ВЫСТУПИЛ
НА ГОДОВЩИНЕ КОНСТИТУЦИИ
СРЕДА, 12 АВГУСТА 1931 ГОДА
Где же Лабуде?
Ты что же,
не предупредил его, что я приеду?
Ему пришлось поехать в Гамбург.
Это можно унести.
Здесь так дует.
Оставь меню. Нам принесут другое.
— Здесь так мило, правда?
— Да, и кормят вкусно.
— Мама, ты идёшь?
— Простите.
Найдётся ещё столик?
Всё занято.
— А снаружи?
— Можно сигаретку?
Якоб. Вон там ещё чуть греет солнце.
Туда?
— Выпьем.
— За что?
— Что ни предложи, найдётся повод лучше.
— Тогда за нас?
— Да.
— Мне нравится.
— За нас троих.
— За нас.
Сценаристы, костюмеры,
постановщики, режиссёры…
Идёшь по коридорам, думая:
это место битком набито важными людьми.
Все элегантны, образованны, красивы.
И все трудятся на благо общей цели.
Да ты прямо вся зарделась.
— Вот ты и заметил что-то новое во мне.
— Да.
— Всё было вкусно?
— Да.
Великолепно. Очень вкусно.
На десерт у нас абрикосовые клёцки…
Спокойно. Мы зададим
лишь парочку вопросов.
…и баварский крем.
Баварский крем.
Не подскажете, который час?
Простите?
Не подскажете, который час?
Разделите по порции на всех?
Нет. Каждому по порции.
Не стоит, мама.
У тебя не так-то много денег.
Попрошу без оскорблений.
Баварский крем. Баварский… крем.
УСПЕШНЫЙ КИНОПРОДЮСЕР ЭДВИН МАКАРТ!!!
«ОНА ЗА СТОЛИКОМ В САДУ».
«ТАМ МАКАРТ».
«ГДЕ?»
— Сигарету? Что? Не курите?
— Не пробовала никогда.
— Ни разу не курили?
— Нет.
Я подойду лишь поздороваться
и затем тебя представлю, ладно?
Тут вдруг как ниоткуда… Бах! Явился.
— Своеобразный вкус.
— Вы привыкнете.
— Фройляйн Баттенберг.
— Герр Макарт, добрый вечер.
— Как ваши дела?
— Здравствуйте.
Рад с вами познакомиться.
Ну, что же я. Это Корнелия Баттенберг.
Стажёр в отделе авторского права.
Весьма талантлива. И скоро
попробуется на прослушивании.
Возможно, видите вы новую звезду экрана.
Это, должно быть, ваш младший брат?
Якоб Фабиан. Писатель.
О, вот это честь.
А вы, значит… вы… вместе?
Да.
— Подвиньтесь же, пусть сядут.
— Добрый вечер.
— Мы потеснимся.
— Да не стоит.
Там матушка уж ждёт,
пора мне возвращаться.
Прелестно, ваша мама! Здравствуйте!
Все, маму Фабиана поприветствуем!
Точно? Я возвращаюсь.
Вы точно не хотите с нами выпить?
Может, позже?
— Да.
— Вашей матушке тут рады.
Благодарю.
— Ну что? Она с ними останется?
— Да, да…
Это связано с работой.
В кино так принято.
— Ты в порядке?
— Да, конечно.
Лишь размышляю…
о чём сегодня написать.
Она придёт чуть позже.
Можешь остаться, если хочешь.
Раз матушка приехала с визитом,
я позаботиться о ней обязан.
Ну же, иди. Но вышло же неплохо?
Да, чудесно. Однако…
Мама, прекрати. Пойдём.
— Я так соскучилась.
— И я по тебе тоже.
Отец бы тоже был рад тебя увидеть.
— Знаю.
— В газете местной есть вакансия.
— Доброй ночи!
— Доброй.
Я и тут трудоустроен.
Корнелия не поехала бы в Дрезден.
Просто даю знать. Обдумай.
Для Корнелии и в Дрездене
шампанского бокал найдётся.
ЗАДЕРЖАНА БАНДА ГРАБИТЕЛЕЙ
ПОСТЕЛЬ ЧАСОВЩИКА
— Она спит?
— Да… Да.
Мне стоило вести себя иначе?
Нет, отчего же? Я всё понимаю.
Макарт — твой покровитель.
В тот самый вечер нашего знакомства
за нами кто-то наблюдал, не так ли?
На улице.
Жаль я раньше этого не понял.
Да нечего тут понимать.
Сам знаешь, что стагнация мне чужда.
Он может обеспечить мне карьеру.
Мне нужно знать, получится ли у меня.
Вот что я в толк взять не могу.
Давно ты на него работаешь?
То ты говоришь, что уже вечность там,
то «всего парочку недель».
Ты вообще была студенткой, а?
— Что?
— И как давно же он тебя «открыл»?
Да ладно уж, не отвечай.
Ты просто просчитывала варианты.
Я должна съехать.
Он оплатит мне достойное жильё.
По крайней мере обещал.
Ну что ещё поделать,
ведь мы оба без гроша!
Вот это платье ты на что купил?
Или ты его вообще украл?
— Ты о чём?
— Видала я тебя тогда в прихожей.
Значит, воруешь у друзей?
Я ни копейки у Лабуде не украл.
А платье с выходного я пособия купил.
Я из-за этого остался за квартиру должен.
Я думал, что смогу писать
в вечернюю газету. Но не выгорело.
Прошу, прости меня.
Мне так жаль.
Послушай, мы же справимся. Так?
— У нас получится. — Да.
Да.
Обратимся к безрассудству
в духе банды Ольги.
Той, что из Веддинга.
И воротилы Бабельсберга станут
нашим банком, мы их обнесём.
— Бабельсберг, понятно?
— Да.
Тесак у меня уж наготове, против него
Макарту нечем будет крыть.
Я написал тебе тут кое-что.
К прослушиванию.
Только не читай тотчас. Подожди немного.
— Налить ещё вам?
— Осторожней.
Да-да, конечно.
— Выпейте ещё чашечку.
— Спасибо.
— Двадцать лет женаты.
— Вот это да.
Двадцать лет! Подумать только.
— Это прекрасно.
— Пусть ещё столько же.
А вот и он. Ну как, выспался?
— Да, вполне.
— А ты не опоздаешь?
Нет, всё в порядке.
Мама, встречаемся в пять на вокзале.
Перед главным входом.
Да-да. Иди уже давай.
Я приберусь пока немного у тебя.
И у тебя тут в пальто дырка, дай сюда.
Там всё равно тепло ведь.
Жаль, что не можешь ты
ещё на день остаться.
Так. Ну, я пошёл.
Фройляйн Баттенберг тут съехала.
— Да, я знаю.
— Иди, трудись.
Работа — это важно. И передавай
от меня привет Фишеру.
НИЖНЕЕ БЕЛЬЁ ОТ ЭМИЛИАНО
Вали отсюда с этим всем подальше!
Фабиан стоял на тротуаре
и смотрел на проезжавшие машины.
Одна из них остановилась.
Оттуда показалась пожилая дама.
Он помог ей преодолеть ступеньку.
— Благодарю.
— Ну что вы.
— Это мне?
— Да, держите.
Так он вдруг заработал десять пфеннигов.
Такси!
Фабиан спрятал в карман монету,
с упрямым видом отошёл на тротуар
и открыл дверцу второй машины.
Добрый день.
Да погодите же!
Подвиньтесь.
— Вот.
— …сказали и дали ещё десять пфеннигов.
Вот бы сейчас прошёл Лабуде мимо
и увидел расторопного швейцара
с историко-литературным образованием.
ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ!
ВАЖНАЯ РЕЧЬ РЕЙХСКАНЦЛЕРА!
«Кажется, нашёл я
новое призванье», подумал Фабиан.
И за четверть часа
заработал 65 пфеннигов.
Похоже, это моё новое призванье.
— Позвольте милостыню вас подать.
— Спасибо.
Мой мальчик, я давно уж
наблюдаю за тобой.
Что, дела настолько стали плохи?
Ну же, помоги с покупками.
На чай ведь ты уж получил.
Тебя что, уволили?
Вот и я на герра Молля
полагаться больше не могу.
Он удрал во Францию. Или ещё куда-то.
В нашей квартире теперь
расположилась криминальная полиция.
Он вверенные ему деньги
был не прочь присвоить.
Годами это делал. Я не подозревала.
И где же вы теперь живёте?
Я открыла пансион.
Нынче можно задёшево
вполне просторные дома занять.
А меблировку предоставил
один старинный друг.
Точнее, стар лишь сам друг —
знакомы мы совсем недавно.
Он из тех, кому по нраву
подглядывать в дверную щёлку.
И кто же обитает в вашем
пансионе для вуайеристов?
Мой клуб младых вероотступников
готов уважить самых благородных дам.
Тех, что уже не столь красивы и стройны,
какими себе в юности казались.
Однако ж они при деньгах.
Они платить готовы любую цену.
Готовы обнести своих мужей,
а пусть бы и убить. Лишь бы прийти.
Так значит, у вас бордель с мужчинами.
Ну да. Но принимаю я не всех.
Что, есть вступительный экзамен?
Непросто стоящий талант найти.
Это скорей врождённое.
Есть у меня предложенье для тебя.
Ты слишком привередлив.
И слишком стар для моих клиенток.
Им всё подавай двадцатилеток.
Ты же греху подвержен ложной спеси.
Но вот секретарём тебя нанять могу я.
Мне нужен кто-то, способный вести счета.
Давай же, поработай на меня.
И жить где будет.
Ну, что на это скажешь?
От новенькой? Да иди ты.
Потрясно. Просто сказка.
Гастон, тебе заняться нечем?
Мэки хотел показать машину,
обещанную дамочкой из седьмой комнаты.
А ну-ка оба марш к себе.
Вам тут не санаторий. Бегом.
На три часа назначено двенадцатой.
А до тех пор можете набраться сил.
И заодно коробки заберите.
Так что, ты мне опять откажешь?
Возьми недельку на раздумья.
Где меня найти, теперь ты знаешь.
Пораскинь мозгами.
Подохнуть с голоду иль
нет ведь — дело вкуса.
— Да ладно, можешь и не провожать.
— Ну хватит.
Большое огорченье потерять работу.
Ты толком не умел никогда врать.
Ты только в среднем вагоне
займи место, ладно?
— Обещаешь?
— Если найдётся.
— Там при крушении безопаснее всего.
— Как скажешь.
Я вскорости куда-нибудь устроюсь.
Хорошо. До скорой встречи?
— Мы же договорились на выходные.
— Ближайшие?
Я вскорости приеду, обещаю.
Внимание, сейчас будет объявление…
— Добрый день.
— Как добрались?
ДЕЛИКАТЕСЫ И ВИНА ОТ ЭБЕРСБАХА
ШОКОЛАД
Читал новый выпуск «Цайтунг»?
Экстренный.
КОФЕ
«Пусть немного, зато с любовью».
Сперва съешь шницель.
Колбаска может пару дней в бумаге полежать.
С математической точки зрения
результат был нулю равен.
Каждый остался при своих.
Но добрые дела не поддаются уравненьям.
Морали арифметика куда сложнее формул.
Неистовствовало сердце Фабиана.
Сидел он долго в своей меблирашке.
Где-то в этом необозримом городе
Корнелия сейчас лежала
в постели с пятидесятилетним мужиком,
глаза покорно прикрывая.
Где же она?
Он был бы рад сорвать стены всех домов,
лишь этих двоих бы обнаружить.
Где же Корнелия?
Но нет, нет. Корнелия ушла.
Бессмысленно кричать ей вслед.
Если б он её окликнул
и, высунувшись из окна, сказал:
«Вернись,
я не хочу, чтобы ты шла к Макарту!» —
она б ответила:
«Какое тебе дело?
Или давай мне денег,
иль не задерживай меня».
Ничем себе он не способен был помочь.
Так что лишь солнцу показал язык.
Да?
Герр Фабиан? Можно вас на пару слов?
Да, разумеется.
Штефан под арестом. В Гамбурге.
— Когда это случилось?
— В воскресенье.
Он без штанов и в стельку пьяный
у дома своей бывшей околачивался.
— То есть не за политику?
— И это тоже.
Накануне он занимался
агитацией весь день.
Склонял к митингу, приставал
к студентам, всё в таком духе.
Я отвёз его домой.
Он обещал оставить Леду в прошлом,
забыть и всё такое.
Но прошлым вечером опять исчез.
Очнись, Германия! Ты верности земля…
Я весьма обеспокоен.
Быть может, Фабиан, поищем его вместе?
Я позабочусь, чтобы нас впустили.
ЛЕТО
ЗИМА
ОСЕНЬ
ВЕСНА
Проходите.
Может, лучше я?
Здесь отродясь так чисто не было.
Мне вспоминается
У Блеза Паскаля один отрывок,
там говорится о порядке
как о верном предзнаменованье смерти.
Проклятье.
— У вас ведь есть мой номер?
— Да.
Уголовных дел защитник Лабуде-старший,
известный сколь
в хорошем смысле, столь и в плохом,
на пару с безработным Фабианом составляли
не слишком эффективную
поисковую команду.
Опрошены друзья все были,
весть разнесена.
Созванивались они
друг с другом постоянно,
со страхом в голосах,
а внутренне — уже и паникуя.
Однако же Берлина каменные стены
не удостаивали их ответом.
Он должен объявиться.
Он должен о себе дать знать.
Или же пришлась ему
моя работа не по нраву?
Совсем ни чуточки?
Но ведь не может же…
Не может же она быть столь плоха? Или…
Уже ближе к вечеру
Фабиан оказался
где-то далеко за городом.
В абсолютно новом для себя месте.
ПЛАН ТЕРРИТОРИИ КИНОСТУДИИ «УНИВЕРЗУМ»
Внезапно промелькнула мысль,
будто у него назначена здесь встреча.
Студия номер три…
И так и было.
Спасибо.
Разумеется.
О мудрец, которого можно
заставить сказать всё что угодно!
Равнодушие вместо любви?
Это значит ничего вместо чего-то.
Узнайте же, придворный болтунишка,
узнайте же от женщины…
— Хорошо, спасибо. Достаточно.
— Нет!
Там же ещё дальше есть.
Мы уже увидели, что нужно.
Нет, но я же не успела…
Вы нам просто не подходите.
— Но нет же!
— Довольно.
Прошу, послушайте концовку…
Изменений не требуется,
всё остаётся так, как есть.
И камера?
Всего доброго.
Да, камера тоже. Ничего не двигаем.
Фройляйн Баттенберг. Прелестно.
Цвет платья так идёт вашим глазам.
Что это тут? Дорогуша, твой монолог?
Ну же, не нервничай ты так.
Она с нами уж три месяца.
Отдел авторского права.
Покажи-ка своё личико.
Какая анатомия, какой характер черт!
Такое было бы непросто не заметить.
Погоди-ка.
— Что такое?
— Просто встань вот тут.
Само собой, волнуется она немного.
Надень-ка шляпу.
Ух ты, ну не красота ли?
Шляпу придётся снять —
из-за неё лица не видно.
Всего лишь стоит пройти пробы,
и больше беспокоиться не о чем будет.
Славно. Так… Камера.
— Звук.
— Пишем.
Уже мне видится,
что из неё слепить мы сможем.
Хотя порой она бывает своенравна, да?
— Камера готова.
— Камера. Снимаем.
Прям как в «Красавице и чудовище».
— Ну что ж, вперёд!
— Третья камера.
Пробы Корнелии Буттенрберг.
Дубль первый.
Баттенберг.
Прекрасно. Прошу, начинайте.
Мой милый друг.
Разве не лучше мне уйти
слишком рано, чем слишком поздно?
Только что я стояла возле тебя. Ты спал.
Спишь ты и теперь, когда я пишу это.
Я бы с радостью осталась.
Но представь, что будет, останься я.
Ещё несколько недель,
и станешь ты вконец несчастным.
Пока ты был один, пока был без меня,
ничто тебе не угрожало.
Пусть же всё будет так, как было.
Тебе очень грустно?
Тому, другому, 50 лет.
Он похож на слишком
хорошо одетого бывшего боксёра.
У меня такое чувство, дорогой,
словно продалась я
в анатомический театр.
Может, зайти ещё раз
в твою комнату и разбудить тебя?
Нет, спи спокойно.
Я не погибну.
Представлю мысленно себе я,
будто осматривает меня врач.
Пусть позабавится со мной,
как с телом, так и с психикой,
так уж мне суждено.
Выбраться из грязи можно,
лишь прежде вывалявшись в ней.
А ведь мы так выбраться хотим!
Я написала «мы».
Ты понимаешь?
Тебя я покидаю, чтоб с тобой остаться.
Не разлюбишь ведь меня?
Захочешь ли меня опять увидеть,
сможешь ли обнять
после того, другого?
В четыре пополудни в воскресенье
в кафе «Шпальтехольц» я буду ждать.
Что же со мною будет, если не придёшь?
Что со мною будет, если не придёшь ты?
Боже, пробирает до мурашек.
Фройляйн, кто же автор?
Я. Это письмо для друга.
Она ещё и пишет!
Такая концентрация талантов
в простой смертной — немыслимое дело!
Прошу прощения, где выход?
Вот как? Что ж, спасибо.
— Где тут выход?
— Вон туда.
— Благодарю.
140 тысяч металлургов бастуют!
УЧИТЕСЬ ПЛАВАТЬ!
КАФЕ «ШПАЛЬТЕХОЛЬЦ»
Где же Лабуде?
Где Лабуде?
«Английский дирижабль взорвался».
«Ребёнок девяти лет выпрыгнул в окно».
«Стрихнин хранился рядом с чечевицей».
Мир слетел с катушек!
Боже-боже-боже мой.
Где же Лабуде?
«140 тысяч металлургов бастуют».
Сейчас как укушу!
Только глянь, какую грязь ты развела.
И что теперь? Нет от тебя толку.
Не пройдёт и получаса,
как тебя мигом вышвырнут отсюда.
— Ну-ка посмотри на меня!
— Нет. Эй, эй.
Официант. Официант!
— Что изволите?
— Ответьте: стоит ли мне или не стоит?
Что имеет господин в виду?
— Не спрашивайте, просто отвечайте.
— Расцелуй меня везде сейчас же.
— Везде-везде.
— Это можно.
Стоит ли мне уйти или же нет?
Раз уж вы спросили, лучше оставайтесь.
— Сидите где сидите.
— Огромное спасибо. Я пошёл.
Но я же вам советую обратное.
Да, именно поэтому я ухожу.
— А если б я сказал уйти, остались?
— Всё равно ушёл бы.
Тогда к чему вообще был этот вопрос?
Коль я сам бы знал.
До дна, вот так, до дна. Чудесно.
— Пойдём отсюда.
— Мой пирог!
Идём же.
— Я хочу доесть!
— Пойдём уже.
— Сдачу оставьте.
— Доброго вам вечера.
РАЙТЕР. ПЯТЫЙ ЭТАЖ.
ИНСТИТУТ УСТАНОВЛЕНИЯ ВЗАИМОСВЯЗЕЙ,
ПЯТЫЙ ЭТАЖ
ДУШЕВАЯ
Открыто!
Ну наконец-то, хоть ещё один мужчина.
Добрый день. Я Фабиан.
Фройляйн Кульп уже ноет,
мол дальше так не выдержит.
Два дня к ней никто не приходил.
— Предыдущий был полной катастрофой.
— Почему же?
Она рисует иллюстрации в журналы мод.
А тот даже не обеспечил ей заказ.
Оказался стариком, почти что импотентом.
Да-да, такие хуже всех.
«Попробуйте ещё раз,
сейчас должно уж заработать».
Дневная сессия. Её звать Зелоу.
Добрый день.
Давай другую позу, киса.
Вставай-вставай. Не спим.
Расставь ноги. Разверни корпус на меня.
Руки положи за голову.
Замри. Прекрасно.
Барон, я замёрзла. Найдётся выпить?
Ты права, прохладно.
Вон фройляйн Зелоу вся в мурашках.
Руки прочь.
Да, не трожь её жирок!
Барон ревнует слишком.
— Они так сладко спелись.
— Ну-ка цыц!
О, Лабуде! Восстали вы из мёртвых.
С нуждой вам Кульп поможет, не стесняйтесь.
Чего не повидали эти стены.
У меня есть некоторые
моральные дилеммы, порой я даже…
Ну, что опять случилось?
Она купается в объятиях мужчин
что в тёплой ванне.
Если желаешь присоединиться — дерзай.
Понадобится лишь монета
в десять пфеннигов.
Пусть за Лабуде будет решка,
у тебя — орёл.
Подбросит Кульп монету так,
чтоб ровно на сплетенье
солнечное приземлилась.
— Победитель пойдёт первым.
— За десять пфеннигов?!
Я не мастак в азартных играх.
Тогда зачем пришёл?
Лишь ценник весь мне портишь.
Давайте выпьем!
Налейте уже, кто-нибудь!
Я тут всех переиграю. Всех…
— Вернись в позу, киса.
— Я плачу больше, чем эти сраные гроши…
Чуть присядь. Руки на колени.
Отставь попу, голову вверх.
И как тут обстоят дела с оплатой?
Да оставь тут где-нибудь.
Потом их заберут.
Ты только глянь. Заснул.
Так мило было с вашей стороны
позаботиться о моём друге,
однако нам уже пора идти домой.
Я при деньгах. Я заплачу.
— Он здесь со вчерашнего утра.
— Что, правда?
Художников нужно, знаете, поддерживать.
Откроем больше клубов…
Девизом сделаем:
«Жизнь — вредная привычка».
Я при деньгах. Я заплачу.
ГЕРРУ ШТЕФАНУ ЛАБУДЕ
Мама учила Фабиана,
что нельзя читать чужую почту.
Поэтому он любопытство усмирил
и лишь окинул письмо беглым взглядом.
Открыто!
— Кульп тут?
— Да.
— Кульп!
— Что?
Все, убирайтесь прочь на час.
Господа, вам уйти придётся.
Давайте, уходите.
Вот Зелоу может и остаться.
Да я шучу, Барон.
Иди сюда.
— Утречко, Вильгельмчик.
— Ага.
Что, пока не помер?
Нет. Но как знать,
сколько мне ещё осталось.
Но без меня не будет ведь и денежек.
Зелоу, смотри не выпей там весь джин!
Давай уже на выход, шустро.
Ему сказали, что жить осталось месяц.
Теперь он смерти ожидает,
как мы все — месячных.
Я лишь скрашиваю ожиданье.
Идите в бар «Кузина».
Я скоро к вам присоединюсь.
Так, шляпу. Теперь пальто.
Надеюсь, он её не поколотит,
как в прошлый раз.
Ему невыносимы те, кто его переживёт.
Да ей же нравится пожёстче.
Одними рисунками же не прокормишься.
Не говори, прекрасная профессия.
Я же вот вижу.
Вы всех здешних женщин
считаете за природные ошибки, так?
Вон та тощая годами
значилась подружкой одного актёра.
Пока он не отпустил её
на все четыре стороны.
Она устроилась в контору,
переспала с местным служащим,
родила ребёнка и мигом место потеряла.
Клерк отказался признавать отцовство,
ребёнка сбагрили к семье в деревню.
Малышка было хотела
новым призваньем овладеть,
да только от мужиков ей мало проку.
Кто бы мог подумать.
Налить вам, может быть, ещё?
Он всё на тебя заглядывается.
Давай я вас познакомлю.
У большинства здешних дам
имеется на мужчин зуб.
Зелоу из них — не исключенье.
Налей двойную…
Она стала лесбиянкой лишь
исключительно из злости на мужчин.
— Вот чёрт.
— О боже.
Тот полутруп её чуть насмерть не угробил.
Зовите доктора! Он в подсобке.
— Врача, врача!
— Аккуратней.
Поднимем тост за мужиков.
— Где? Где она?
— Вот тут.
Пропустите, дайте же пройти.
Что тут случилось?
— Ей досталось знатно и…
— Без сознания?
— Несите её в подсобку.
— Крепко держите?
Принесите же мой чемоданчик.
Ну же, слышите меня?
Он с должным образованьем врач.
Заметил его шрамы?
— Мою сумку!
— Она тут.
Когда-то был студентом.
Теперь же — морфинист.
С официальным разрешеньем
переодеваться женщиной.
— Кладите её вот сюда.
— Ладно.
Он выживает лишь
благодаря рецептам на морфин.
«Стоит им меня застукать,
как мне придёт конец», — так говорит.
Пульс очень слабый. Ау!
И как тебя только в это
адское подполье занесло?
Почему же «адское»?
Тут ведь как: дамочки готовы
нашим ожиданьям соответствовать.
Чтоб когда мы их
отсылаем прочь, они ревели.
А стоит нам лишь передумать —
с радостью бегут навстречу.
Таковым нам видится любви устройство.
Но только вот для этого
нужна влюблённость.
Мы всё отдать за них готовы.
И всё же не обязаны ничем.
Всё шиворот-навыворот.
Таким мне для мужчин рай видится!
Коль нет нужды им за нас держаться,
то и любить причины нет.
Но если речь заходит о продаже,
тогда уж мы должны платить сполна.
И полное они на то имеют право.
Нет!
Мужик мне нужен.
Мужика хочу.
А ты, коза бешеная, сгинь!
— Пойдём.
— Только пальто возьму.
— Забыл сигареты!
— Сигареты! Сигареты…
Всё дело в «небольшом различьи».
Ну, так-то лучше.
Штефан!
Это я.
У меня твоё письмо. Из университета.
Корнелия сидела там,
как будто бы ждала годами.
КАФЕ «ШПАЛЬТЕХОЛЬЦ»
Играла пианола как обычно,
зал был полон, жара стояла адская.
Барометр был предельно переменчив.
Я уж было думала, ты не придёшь.
Вот, послушайте, ушлёпки.
Уйдя, ошибку совершила я.
Но почему ты даже на меня не смотришь?
Почему не смотришь на меня?
Что же со мною станет?
В кого мне превратиться суждено?
В несчастную, но успешную страдалицу.
Ведь разве не за тем
приехала в Берлин ты?
Мы ничего друг другу не должны.
Мы оба счастливо обманывались.
Что у нас было — то мы с радостью отдали.
Ты повстречала властного мужчину,
который тебя обеспечивает.
Даёт стабильность, на успешность шанс.
За это ты отплачивать ему должна.
И он возьмёт сполна всё,
что успел в тебя вложить.
Конечно же, он не посмеет
тебя из поля зренья упустить.
Вон там один стоит снаружи,
что притворяется шофёром.
Но к самостоятельному заработку
тебя всё это приведёт.
И однажды скажешь:
«Прощай, любимый, мы в расчёте».
И уйдёшь.
Продолжайте, герр Фабиан.
Что с тобой будет, когда
в Макарте более нужды не станет?
Продолжишь ты работать.
Но амбиции расти не перестанут.
Как, впрочем, риск провала тоже.
Найдётся ведь всегда какой-нибудь мужик,
которому от женского успеха
дыханье пережмёт.
Которому позволишь под себя подмять,
а не переступить и плюнуть.
И вскорости войдёт это в привычку.
Уж раз позволила — назад дороги нет.
Я думала, мы с тобой банда.
Те, безрассудные.
Из двоих банды не получится.
И раз уж речь зашла о прошлом:
ты разрешения не спрашивала, убегая.
Но вот очистить свою совесть ты хотела.
Пока ты к папику ходила,
я будто твоим сутенёром был.
Чтоб я в постели принцем был,
пока ты к кошельку его привязана.
И если правда за тобой — что ж,
тогда я полный негодяй, мерзавец.
Вот только никакой я не мерзавец.
А это значит, что было всё обманом.
Ты прав.
Всё ложью было.
Он было бросился за ней,
в надежде себя осчастливить.
Ведь ранил её сильно,
хоть имел на то всё право.
Но… имел ли?
Ты только попроси —
и я тотчас вернусь к тебе.
Хоть сбережений у меня
шестнадцать марок.
Давай проедемся вместе.
Поездки на машине так приятны.
Прошедшие два дня мне было так паршиво.
И накануне прослушиванья тоже.
Поставьте музыку, прошу.
Прости, я не хотел тебя так ранить.
У вас по расписанью встреча.
Так езжайте.
— Господин поедет с нами?
— Да.
Насколько поняла я,
не желал ты меня больше видеть.
Тебя это устраивало.
Я смирился.
Таков твой жизни принцип:
«Оттяпай себе голову, но убедись,
что всё было не напрасно».
Да и… ничего. Всё нормально.
Ты получила роль?
Буду играть женщину, которую
её мужчина страстно хочет изменить.
Он считай что псих.
То он желает, чтоб я была
неопытной девицей,
то — утончённой дамой.
Порой — обычной приземлённой бабой,
а в следующий момент — аристократкой.
Фильм психологического плана.
По этому пути пойти я должен.
Нечто новое и дерзкое.
И оградит меня
от еврейских финтифлюшек…
Но только вот мой персонаж вовсе
не такой, каким себе его я представляла.
И чем больше я меняю роли,
тем больше становлюсь собой.
Злодейкой-доминатрикс.
Помоги же, помоги мне.
Стань моей музой вдохновенья.
— Так это всё его идея?
— Да.
Корнелия, опасен этот человек.
Он заставляет тебя играть роль,
пока что вправду не поверит,
что ты и есть такая.
Это было б кстати.
Столь многие мужчины
мечтают подчиняться.
Откажись от роли.
Но она может моей жизни ролью стать.
Служить должна ты
лишь своего гения величию.
Внезапно перешла она на шёпот:
«Шофёр подслушивает».
Что такое? Вы что ли по губам читаете?
Иначе чего пялитесь?
Включите снова музыку,
товарищ надзиратель.
Я выйду тут.
Я приду к тебе вечером.
Возможно, тебе будет с меня прок.
Ведь я не безработная, как ты.
Моя любовь к тебе растёт,
твоя идёт на убыль. Мы как уравнение.
Остановите. Стойте!
Вчера хотела я тебе в конторе
оставить плитку шоколада.
Совсем забыла, что тебя уволили.
Оператор.
Соедините с Грюневальд,
12-0-47, семья Лабуде.
Подождите.
ПРОТИВ ПАПЕНА, ГИТЛЕРА И ТЕЛЬМАНА
Нет ответа.
Быть не может.
Прислуга там должна ответить.
Простите, трубку не берут.
Попробуйте ещё раз.
Там точно кто-то должен быть.
Ещё вчера я с ними говорил.
Простите, не могу помочь.
Я понимаю, что вы не виноваты.
Так не повышайте голос, юноша!
Чего вы от меня хотите? Извиненья?
Отлично, премного извиняюсь.
Прошу прощенья, если надо.
— Добрый вечер.
— Простите. Я Фабиан, ваш сосед.
Очень рад.
Томимый жаждой, взял сосуд он в руки,
но отставил тут же, ведь был тот пуст.
И в тот момент
сама Судьба наполнила сосуд.
И вот склонился он, испить готовый.
«Нет», — молвила Судьба, —
«не под силу тебе кубок удержать».
И выбила сосуд из рук его тотчас,
а влага полилась
по рукам его на землю.
Свободен вновь он был. Ура…
СЕГОДНЯ НОЧЬЮ
НА БАЛТИЙСКОМ МОРЕ ОЖИДАЕТСЯ ШТОРМ
Матушка ваша наказала мне
присматривать за вами.
А теперь вас ждёт полиция снаружи.
— Полиция?
— Да, она.
Симпатичная квартирка.
— Слушаю?
— Ваше имя?
— Якоб Фабиан.
— Знаком вам Штефан Лабуде?
Да. А что?
Доброе утро, я Фабиан, друг…
Ну наконец-то. Комиссар Донат.
Без вас мы не могли начать.
Может, скажет кто-то, в чём тут дело?
Да-да, пройдёмте.
Нам на второй этаж.
А вы помогите там коллегам.
Можно ж обеспечить хоть минутку тишины!
— Утречка, дамы.
— Вам на любой вкус найдётся.
— Что у вас тут?
— Да сколько можно нас тут держать!
Это они ещё угомонились.
Это мой помощник.
Ну что же ты так, Штефан…
Вот это зря ты, точно.
Может, найдётся… огоньку?
Спасибо.
Лабуде вам письмо оставил.
Прочтите и перескажите содержанье.
Мы предполагаем суицид.
Те пятеро внизу утверждают,
будто бы в соседней комнате сидели.
Но дело это никак не проясняет.
— Заметили разгром в спальне?
— Да.
Пожалуйста, письмо прочтите.
Что за письмо ещё?
По словам девушек,
беспорядок вызван некоей ссорой.
Мы предполагаем сцену ревности.
Однако ж нас вызвали
сразу после выстрела,
что идёт вразрез с идеей сговора,
к тому же на момент прибытия полиции
никто из них сбежать не попытался.
Мы за дверью подождём.
Да как же ты так мог.
ФАБИАНУ
— Так, может, мы пойдём?
— Нет, подождите.
— Вам придётся задержаться.
— Хоть выпить-то ещё осталось?
Зачем вы держите нас здесь?
Заплатите! Иначе отпустите!
— Отпустите!
— А ну-ка сесть!
«Дражайший друг.
Что мы живём — случайность.
А вот что умираем — логика в том есть.
Столь многим мой научный труд
казался шуткой, любовь — насмешкой.
И туда, где меня нагло столь отвергли,
я по своей воле снова не пойду».
Прошу простить за беспокойство.
А ну-ка сядьте! Скоро всех отпустим.
Значит, можно отпустить девиц.
Все свободны.
В вашем присутствии больше не нуждаемся.
Один момент!
— Дамы!
— Руки убрал!
Люблю смотреть на мертвецов.
Да пропустите же.
— Извините.
— Да ничего, впустите.
— Простите.
— Две минуты.
— Надо рот ему закрыть.
— Я всё сделаю.
Подержите голову.
Аккуратней.
— Мертвец с больным зубом.
— Вот так досада.
Тем временем старик Вильгельмчик
лишь здоровеет с каждым днём, скотина.
— А этот парень славный убил себя.
— Довольно.
— Прошу, на выход.
— Да идём мы.
— Да не хватайте так!
— На выход.
— Вон!
— Да чтоб вам тоже провалиться.
— Кто с кем поедет?
— Я с тобой.
«Оттуда, где мне было место,
меня вышвырнули разом.
Утеряны все идеалы.
Утеряна и Леда. Мой труд отклонили.
Честолюбие разбито в прах.
Я в сердце ранен
так же глубоко, как в разум.
Я стал комической фигурой.
Провалился целиком
как в любви, так и в профессии.
Так что пора уж парню на покой.
Не такой уж неожиданный
конец, ну прямо скажем».
О господи, кто бы мог подумать.
— Соболезную.
— Благодарю. Где он?
Второй этаж, в кабинете.
«Пусть не хотелось бы
тебе подобное читать,
однако я давно об этом шаге думал.
Прошу, оставь письмо себе:
отцу не пристало видеть
глубину сыновнего отчаянья.
Мне стоило стать учителем.
Лишь детям жизни идеал доступен».
Он знал, что делал, умирая…
И нажимая на курок…
он не хотел, чтоб кто-то плакал.
Я, знаете ли…
совсем не тот отец,
что клал жизнь на благо сына.
Всё гнался я за удовольствиями, я…
Я влюблён в жизнь,
но тем самым её впустую трачу…
И к подобным поворотам
я никак уж точно не готов…
«Прощай же, милый Якоб.
Почти что написал,
что буду часто думать о тебе.
Тебя единственного я любил,
хоть знал тебя насквозь.
Я б попросил тебя уладить все мои дела,
коль было б что улаживать.
С квартирой вполне справятся родители.
Все мои книги оставляю я тебе.
Ещё нашёл я тут в столе 2000 марок.
Их тоже забери, это считай не деньги».
Опускаем.
Поднимаем.
«Будь счастлив и живи полнее моего.
И, прошу: пиши.
Пиши о том, что было
и как могло бы быть.
Навеки твой, Штефан».
Так случилось тут, что я узнал,
что у той дамы с гипсом на носу…
не было никакой операции вовсе.
Она сбежала с тем врачом,
попутно прихватив мои деньжата.
— Что, правда столь плоха была работа?
— Нет.
Так что их отзыв — чисто пшик.
Я диссертацию читал.
Едва ль не самая оригинальная
работа по литературоведению, скажу вам.
Какая была тема?
Лессинг. Он им был почти что одержим.
Какая жалость, что столь плохо
я собственного сына знал.
Он ведь мог с профессором поговорить,
добиться пересмотра. Что за причина!
БЕРЛИНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ,
ФАКУЛЬТЕТ ФИЛОСОФИИ
— Доброе утро, профессор.
— Доброе.
Здравствуйте.
Да быть того не может.
Работа была первоклассной.
Это какая-то ошибка.
Из-за неё он застрелился,
какие уж «ошибки».
Да. Душераздирающая новость.
Мы ведь знакомы. Вы были его другом.
Меня ни для кого нет, понятно?
И о чём ваш друг только думал?
О чём? Что, у вас никаких догадок?
Так вы же сами его работу отклонили!
Какая глупость…
Да, да! Я сам видел, проверьте!
«Отклонил работу»?
Кто вам сказал такое?
Кто?
Кто вам сказал, что я отклонил работу?
Да я, пусть с примечаниями,
в обход правил устроил,
чтобы она вошла в последний
литературный ежегодник.
И отдельно я отметил, что ни один
студент доныне не предоставлял мне
столь выверенный, вдумчивый анализ.
И более того: хотел я выпустить
его спецвыпуском в научном списке.
— Так откуда взяли вы, что я отказал?
— Подождите.
Векерлин! Векерлин!
Идите прочь. И это заберите.
Векерлин, тебя ждут
в профессорате. Прочь!
— Ну-ка иди сюда!
— Что случилось?
Да-да, вот так, шагай.
Ну же, что там происходит?!
Давай уже.
Я собираюсь допросить господина
в вашем непосредственном присутствии.
Герр Векерлин,
вы посылали Штефану Лабуде письмо
от имени профессора, где утверждали,
что его диссертация была отклонена?
Утверждали ли вы в нём,
что вклад для факультета сей работы
был бы для профессора
сродни жидкому поносу?
И что мол такой личный вот отказ
призван избавить его
от публичного позора?
Посылали?!
Векерлин?
Это… это была лишь шутка.
Ах ты свинья! Скотина!
Теперь он мёртв! Мёртв! Мёртв!
Он мёртв!
Ты, жалкий человечишка!
Засранец! А ну иди сюда!
Я тебя прикончу, к чёрту!
Прекратите! Хватит!
Вызывайте полицейских!
Фабиан, кончай! Пьяный неудачник!
Прибью его!
Довольно мордобоя!
Угомонись и убирайся!
Что там такое?
Он живой? Живой?
Да.
Увольте же его!
В чём дело?
Но что мне, право, делать?
Лабуде дать посмертно степень?
Да! Да! Да!
Весь мир летит в пропасть.
По крайней мере, хоть его увольте!
Подобный шаг вне моей власти,
его судьбу решать совету.
И надо вот Лабуде было
столь рьяно свои взгляды выражать…
Вам что же, угрожали?
Вот-вот новый приказ поступит,
так далее не может продолжаться.
Весь этот ушлый гедонизм…
И послевоенный хаос.
Пора им положить конец.
Всякое действие чему-то служит.
Даже жертва.
Всё должно наладиться.
Браво.
Незримые таинственные ножницы
перерезали нити,
что связывали его с городом.
С работы выгнали. Друг умер.
Корнелия была в объятиях другого.
Разве было ему ещё что терять?
Не сам ли он Лабуде говорил:
«В раю, которым грезишь ты,
найдутся те, кто будут
бить друг другу морду»?
Стоили ли те гуманные,
достойные, нормальные люди,
о которых он так мечтал, его мечтаний?
Зачем?
Почему нет больше в живых друга,
который знал зачем?
Кому бы ещё жить —
те умирают, и наоборот.
Обязательно здесь это делать?
Мы друг за дружкой так гоняемся,
что даже неприлично. Куда едешь?
Домой.
Будь душкой
и спроси, куда направляюсь я.
И куда же?
Я даю дёру.
Один из мальчиков
сдал предприятье с потрохами.
Узнала обо всём от друга-полицая,
чей заработок без меня
был бы в два раза меньше.
Какое ещё «предприятие»?
— Мой бордель.
— Ах да, конечно.
— Поедешь со мной в Будапешт?
— Нет.
У меня сотня тысяч марок при себе.
Поедем в Прагу, а потом в Париж.
Ну, или в Лондон.
Нет, поеду я домой.
В газете написали
об одного инженера предложении:
понизить в Средиземном море
на 200 метров уровень воды.
Так обнажатся земли, как было
ещё до ледникового периода.
На них могли бы жить,
с них кормиться миллионы.
Всего лишь пара перемычек —
и вот уже прямое сообщение
Берлин-Кейптаун.
Ну, что же…
Давай осушим море.
У меня и драгоценности с собой.
А если промотаемся, всегда есть шантаж.
Ко мне не одна наведывалась старая карга.
Нет, нет. Мне нужно к матери.
Несчастный ты осёл.
Мне что, пасть на колени
и в любви тебе признаться?
Что ты против меня имеешь?
Иль мыслю я свободно слишком?
Тебе по вкусу глупенькие клуши?
Надоело мне хвататься
за первые попавшиеся штаны.
Ты мне нравишься.
Нечаянно встречаться вошло
у нас в привычку. Это ли не знак?
Прошу, поехали со мной.
Нет. Нет-нет-нет.
Я с вами не поеду.
Счастливого пути.
Как жаль. Невыразимо жаль.
В другой раз, быть может.
Тебе нужны деньги?
— Вот, возьми.
— Спасибо, нет.
— Добрый день.
— И вам.
— До свиданья!
— До свиданья.
— Здравствуйте.
— Да-да.
Штефан застрелился.
Ох, мальчик мой.
ЦЕППЕЛИН НАД ЗАПАДНОЙ ГЕРМАНИЕЙ
КАК «УЧИТСЯ» СОВЕТ НСДАП
Что это с ним?
Лабуде, его друг, с собой покончил.
Не знал, что у него есть друзья.
Конечно. Ты никогда его не слушаешь.
Он без работы. Вот это я услышал.
Хорошо, что он приехал.
Их все дождём побило.
— Правда?
— Но уже много времени прошло.
Аквилегию я выполю.
Через год вырастет снова.
Да, вырастет.
— А вот эти…
— Завтра займусь ими.
ЛЕССИНГ. ИЗБРАННОЕ.
ФАБИАНУ
Так.
Думаешь, достаточно созрели?
Обычно нужно им побольше времени.
— Чудесно.
— Дождей было маловато.
Что-что?
— Говорю, дождей мало было!
— Ага.
Герда спрашивала,
может ли немного взять.
ЗВЕЗДА
Вот, попробуй.
Можешь написать о садоводстве книгу.
— Фрида просила тоже.
— Правда?
— Да.
— Пусть сама собирает.
Ну, не знаю. Не бывать такому.
Людвиг!
Людвиг!
Кофе как-то слабоват, да?
Попробуем другой сорт?
Попробуй.
Я думаю о ней.
Всё время. Да.
Позвони ей.
Лишним не будет всяко.
Порой мы говорим то,
что лучше было б при себе держать.
— Извинись.
— Зачем?
Послушай мать.
Чаще всего она права.
Добрый день, фрау Хольфельд.
Это Якоб Фабиан. Я в Дрездене.
Да, хорошо. У вас как, всё в порядке?
— Замечательно.
— Не стану я это делать.
— Не в первый раз уже.
— Я говорю по телефону.
Скажите, фройляйн Баттенберг… Корнелия.
Она к вам, случаем, не заходила? Правда?
А номера для связи не оставила?
Всегда одно и то же.
Да? Как славно. Большое вам спасибо.
— Да.
— Да где же…
Да, я… Сейчас найду.
Уж я-то знаю.
Одну секундочку!
— Алло. Да.
— Папаша, да это невозможно.
— Знаю.
— Итак. Да, говорите.
Я точно знаю.
Пожалуйста, потише. Прошу вас.
— Да.
— Я не понимаю…
Можете ещё раз…
— Пишу. Три… 3-2-0-9.
— Не провалилось же оно…
Да-да. Да, подожду.
Так. Дрезден, 50-2-3-5. Да.
Передайте, что это срочно.
В семье случилась радость.
Радостное событие, да. Хорошо.
Кто это? А, с проходной.
Нет, она сейчас снимается. Родня?
Так запишите номер.
…вызывают в третью студию!
Бегу!
Сынок, если курить надумал,
то на улицу иди.
Иначе завтра даже шторы будут пахнуть.
ДРЕЗДЕН
БЕРЛИН
— Хорошего вам вечера.
— Взаимно.
ТЕЛЕФОННЫЙ НОМЕР:
50-2-3-5, ДРЕЗДЕН
Не берите!
Прошу, не берите!
Дом Фабианов,
Дрезден, Лёбауштрассе, дом 30.
Алло? Алло?
— Молчали.
— Так пусть бы себе звонил!
Пока я тут, трубку беру лишь я!
И более никто, понятно?
Ты что, совсем с катушек съехал?
Не смей кричать на мать.
Да, но нет, прошу!
Тут моя личная территория.
Я отвечаю за телефон. Прошу, уйдите!
Я тоже несносным могу быть.
Алло?
Как там Дрезден?
Совсем не как Берлин.
АВГУСТ
Читал, ты начала в кино сниматься?
— Да
— Поздравляю.
Все меня хвалят,
хотя мне это не особо помогает.
Это как? О чём ты?
Сегодня я снималась пятый день.
Развели вокруг меня шумиху.
И я очень счастлива, правда…
Постоянно что-то новое опробую…
Но?
Ну…
Будь ты тут, у меня был бы
кто-то с чистым взглядом.
Кто видит, что я делаю.
Что я скрываю.
Я представляла,
как ты меня увидишь. В кино.
А я тебя увидеть не смогла бы.
Так ужасно.
Ты спрашивал, где я родилась.
Я из района Веддинг.
Я родилась в Берлине,
как и тысячи других людей.
Ни разу в жизни не была нигде,
ни в Лондоне, ни в Париже.
Я заурядная со всех сторон.
Подумала, мне не помешает тайна.
Может, когда снова встретимся,
могли бы мы всё заново начать?
Могу приехать на день или два.
Немного погостить, так скажем.
И мы могли бы
узнать друг друга заново.
Покажешь мне свои места в Берлине,
если таковые ещё есть. Найдётся время?
Да.
Я ускользну от того, другого.
Просто скажи, где и когда, и я приду.
Сбегу от них всех.
Пусть хоть обыщутся.
Завтра приду в «Шпальтехольц».
Я буду там тебя ждать. И думать о тебе.
Нестрашно, если не ты не явишься.
Я буду возвращаться каждый день.
Хорошо. Однажды я приду.
Однажды встретимся в кафе.
Да.
АВГУСТ
Ну не серые же брюки
с рубашкою зелёной.
Ты себя хоть видел?
— Да.
— А эти все в каких-то пятнах.
Всё твоё жаркое.
Подливка вечно слишком жирная.
Моё жаркое?
Где носит нашего юнца?
Он с нами есть не будет?
Уехать собирался.
Я собрала ему в дорогу перекус.
Но вижу, он уже забрал.
Короче говоря, уехал?
Ещё вернётся.
Помчался он к своей зазнобе.
Не называй её зазнобой.
Ну, он спорить-то не будет.
Даже и с тобой.
Мог бы хотя бы попрощаться.
Ему было невтерпёж.
Итак, вперёд, на природы лоно.
И без промедленья.
До вокзала сделать небольшой крюк.
Жизнь всё же —
одно из интереснейших занятий,
вопреки всему.
Смелей!
Смелей, давай же!
Ну же, давай!
Прыгай уже! Тут холодно!
Я уже оттуда прыгал.
Тут глубоко. Ну же, прыгай!
Внезапно Фабиан увидел,
что мальчик стоит на мосту,
на парапете. Испытание на храбрость?
— Эй!
— Попытка суицида?
Эй ты, спускайся!
— Прыгай!
— Вы что творите?!
Эй, а ну спускайся! Ты что, рехнулся?
Он видел голову мальчишки.
Видел, как тот молотит по воде руками.
А потом пропал.
Он мигом скинул плащ
и прыгнул прямо в реку.
— Он же всплывёт?
— Вот зараза.
Лабуде!
Он удивился, сколь сильно было течение.
Его несло всё дальше.
«Опа-на», — подумал он
перед тем, как утонуть.
— На помощь!
— Помогите!
Лабуде!
Ты что играешь-то?
Под это невозможно танцевать!
Хорст, сыграй что-нибудь получше.
Фабиан пошёл ко дну.
Он не умел плавать.
Что там такое?
Да рыба утонула.
Да что происходит?
ЮРИСТКА СТАЛА КИНОЗВЕЗДОЙ
УЧИТЕСЬ ПЛАВАТЬ!
Хотите что-нибудь ещё?
Нет, не нужно. Благодарю.
Однако я буду ежедневно
приходить в три пополудни.
Конечно, понял вас.
Доктор Геббельс объявил кампанию
по освобождению
Курфюрстендама от евреев.
В минувшую субботу
мы стали этому свидетелями.
В 19:30 Мемориальная церковь
была окружена штурмовиками.
Примерно через два часа там собралось
больше тысячи национал-социалистов.
Это было запланированной акцией
по срыву празднования
еврейского Нового года.
Толпы ультраправых
буйствовали по всему Курфюрстендаму,
скандируя «Очнись, Германия!»
и «Сдохните, евреи!».
Всех, кто выглядел как еврей,
оскорбляли и жестоко избивали.
Когда ближе к десяти вечера
закрылась синагога на Фазаненштрассе,
там собрались
основные отряды под свастикой.
…были слышны грубые оскорбления,
также имело место физическое насилие.
Всё это время беспорядки
продолжались на Курфюрстендам,
так что прохожим пришлось
бежать на соседние улицы.
 

////////////////////////////