Фазиль Искандер. Виноград на снегу (2019 год). Фразы и цитаты из фильма

Фильм рассказывает о творческом пути выдающегося русского писателя абхазского происхождения Фазиля Абдуловича Искандера (1929-2019).

Все фразы и цитаты

-Он был смелый, решительный.
С такой очень холодно-горячей
кровью.
То есть он был горячий восточный
человек.
Я бы даже сказал, он был горячим
восточным пророком
и провидцем, и просветителем.
-Он учит сопротивляться злу.
У меня пришел этот образ -
жизнь, как поединок со злом.
А слово - это тот нож, которым
кавказец не может не управлять.
-С другой стороны,
он был очень холоден,
когда на него нападали вот эти
все тявкающие начальники,
и он становился таким абсолютно
холодным
и готовым идти до самого конца.
-Когда он описывал Абхазию,
описывал южные дела,
он подпитывался, конечно, в это
время солнцем и виноградом,
хотя описывал даже и не очень
веселые вещи, как мы знаем.
Но все равно там было
жизнеприимство такое мощное.
И воспевание жизни как таковой.
Немножко даже, извините,
библейское такое.
Понимаете, там природа и все -
это как будто царство Соломона.
Понимаете, да?
-Сквозь листья по струе луча
Жара стекает на лощины.
Кувшины моют у ручья
Три женщины, как три богини.
Берут за шиворот кувшин.
Чтоб воду выплеснуть наружу,
Как будто прошлогодних вин
Безжалостно смывают душу.
Чтоб не осталось и следа!
Звенят кувшины от затрещин!
Стекает пьяная вода
К ногам разгоряченных женщин.
-Он, кстати, трагедии пережил.
Не он, а его мама Лели Хасановна
пережила страшную трагедию.
Она мне сама это рассказывала.
У него дважды была клиническая
смерть, как мы называем.
А она просто говорила:
умирал дважды от малярии.
Она прямо, как волчица волчонка
в берлогу.
Она его взяла и ушла от всего
этого города, от семьи, от всего.
Понесла его туда, в горы,
в надежде, что - а вдруг.
По дороге, говорит, она
прикладывала зеркальце к нему
(ей дали кругленькое),
и видела, что он умирает.
И она какими-то материнскими
силами...
Я его, говорит, трясла, что-то
делала, и потом он задышал.
-Фазиль считал, что там, в селах,
в этом патриархальном укладе
жизни есть то,
что нужно человеку.
Поэтому он особо не доверял
цивилизации.
-Я подошел к столику.
Человек, не шевелясь,
посмотрел на меня.
"Откуда, юноша?" -
спросил он голосом,
усталым от философских побед.
Примерно такой вопрос я ожидал и
приступил к намеченному диалогу.
"Из Чегема", - сказал я,
стараясь говорить правильно,
но с акцентом.
Я нарочно назвал дедушкино село,
а не город, где мы жили,
чтобы сильнее обрадовать его
дремучестью происхождения.
По моему мнению, университет,
носящий имя Ломоносова,
должен был особенно радоваться
таким людям.
"Это что такое?" - спросил он,
едва заметным движением руки
останавливая мою попытку положить
на стол документы.
"Чегем - это высокогорное село
в Абхазии", -
доброжелательно разъяснил я.
Пока все шло по намеченному
диалогу.
Все, кроме радости по поводу
моей дремучести.
Но я решил не давать сбить себя с
толку мнимой холодностью приема.
Я ведь тоже преувеличил
высокогорность Чегема -
не такой уж он высокогорный,
наш милый Чегемчик.
Он с преувеличенной
холодностью,
я с преувеличенной
высокогорностью.
В конце концов, думал я, он не
сможет долго скрывать радости
при виде далекого гостя.
"Абхазия - это Аджария?" -
спросил он как-то рассеянно,
потому что теперь сосредоточил
внимание на моей руке,
держащей документы, чтобы вовремя
перехватить мою очередную попытку
положить документы на стол.
"Абхазия - это Абхазия", -
сказал я с достоинством,
но не заносчиво и снова сделал
попытку вручить ему документы.
"А вы знаете,
какой у нас конкурс?"
- снова остановил он меня
вопросом.
"У меня медаль, - расплылся я и,
не удержавшись, добавил, -
золотая.
"У нас медалистов тоже много", -
сказал он и как-то засуетился,
зашелестел бумагами,
задвигал ящиками стола:
то ли искал внушительный список
медалистов,
то ли просто пытался выиграть
время.
"А вы знаете, что у нас обучение
только по-русски?"
- вдруг вспомнил он,
бросив шелестеть бумагами.
"Я русскую школу кончил", -
ответил я,
незаметно убирая акцент.
"Хотите, я вам прочту
стихотворение?
"Так вам на филологический, -
обрадовался он и кивнул, -
вон тот столик".
"Нет, - сказал я терпеливо, -
мне на философский".
Человек погрустнел,
и я понял,
что можно положить на стол
документы.
"Ладно, читайте", - и он вяло
потянулся к документам.
Я прочел стихи Брюсова, которого
тогда любил за щедрость звуков.
"Мне снилось:
мертвенно-бессильный,
Почти жилец земли могильной,
Я глухо близился к концу.
И бывший друг пришел к кровати
И, бормоча слова проклятий,
Меня ударил по лицу".
"И правильно сделал", -
сказал он,
подняв голову и посмотрев
на меня.
Почему?" - спросил я,
оглушенный собственным чтением
и еще не понимая,
о чем он говорит.
"Не заводите себе таких друзей",
- сказал он не без юмора.
Все еще опьяненный своим чтением
и самой картиной
потрясающего коварства,
я его не понял.
Я растерялся, и, кажется,
это ему понравилось.
"Пойду узнаю, - сказал он и,
шлепнув мои документы на стол,
поднялся, - кажется, на вашу
нацию есть разнарядка".
Как только он скрылся,
я взял свои документы
и покинул университет.
Я обиделся за стихи и разнарядку.
Пожалуй, за разнарядку больше
обиделся.
-Его очень волновала
эта проблема,
главная стержневая проблема
советского периода -
проблема соотношения власти
и культуры.
И он исходит не из
противопоставления
этих двух миров - идеального,
идеализированного абхазского.
Он исходил из размышлений, из
своего собственного размышления
о том, что происходит
в нашей стране.
-Хрущев вовсю правил везде.
Кукуруза - все.
Бац, он пишет "Козлотура",
и в это время снимают Хрущева.
Только из-за этого был напечатан
"Козлотур",
мне кажется.
-Сначала его стали печатать
в "Юности",
потом вышел "Козлотур"
у Твардовского.
Нижайший поклон Александру
Трифоновичу Твардовскому -
если бы не он, эта вещь бы
не увидела свет
и писатель такого масштаба,
как Фазиль Искандер, я думаю,
не состоялся бы.
Тогда эта вещь сделала его сразу
таким знаменитым,
таким любимым для всех.
Этот журнал передавали из рук в
руки по всей стране.
Вы понимаете, что было?
И, конечно, это вдохнуло в него
такие силы необыкновенные.
Фазиль описал там...
Все это произошло
как бы на абхазской земле:
вся эта фантасмагория вокруг
козлотура,
наша пропаганда и так далее.
Все высмеяно как бы на их фоне.
Но это же не про них.
И тогда они очень обиделись
на Фазиля.
Много лет он туда не ездил.
-Он смешно мне рассказывал,
что какой-то абхазский деятель
литературы говорил:
"Этого Искандера судить надо,
как Синявского Даниэля".
Причем он был уверен, что Даниэль
- это имя Синявского.
А когда он получил премию, уже
все щелчками были отброшены.
-У него языковая игра ведь
не в каламбурах.
Она у него в том, что герой,
персонаж начинает играть роль.
Но когда мы поняли,
что он играет роль,
стало понятно,
как это переводить.
Это не становится загадочным
текстом.
Загадочной является конструкция.
Мы ее разгадываем, и понятно.
Конечно, есть словечки, которые
невозможно перевести.
Как в "Козлотуре" председатель
говорит: "Нэнавидит".
Помните?
Козлотур не совокупляется
с козой или кем-то.
Нэнавидит.
Надо это, конечно,
перевести красиво.
-Одно из забавных свойств
человеческой природы
заключается в том, что каждый
человек стремится доигрывать
собственный образ, навязанный ему
окружающими людьми.
Иной пищит, а доигрывает.
Если, скажем, окружающие захотели
увидеть в тебе исполнительного
мула, сколько ни сопротивляйся,
ничего не получится.
Своим сопротивлением ты,
наоборот,
закрепишься в этом звании.
Вместо простого, исполнительного
мула ты превратишься
в упорствующего или даже
озлобленного мула.
-Он мгновенно заставляет читателя
верить каждому слову.
А это очень трудная вещь.
Попробуйте написать то,
чтобы все поверили.
Создавая этот мир, наделяя своих
героев теми или иными качествами,
он заново называл все вещи.
Он заново их одевал,
причесывал,
следил за тем,
что они делали руками, ногами,
что они говорили.
-"Старик и старуха".
Море лазурное плещется глухо.
Залюбовался издалека.
Входят в море старик и старуха.
Медленно входят, в руке рука.
За руки взявшись,
все дальше и дальше,
Дальше от нас и от грешной земли.
Это трогательно без фальши,
Как хорошо они в море вошли.
В юности было, впрочем, едва ли,
Где-нибудь в Гаграх или в Крыму,
С хохотом за руки в море вбегали,
Но выходили по одному.
Боже, спаси одинокие души,
Всех одиноких вблизи и вдали.
Как эти двое жили на суше?
Так вот и жили, как в море вошли.
Музыка счастья доходит до слуха,
И отдается болью слегка.
Входят в море старик и старуха,
Уже под водою в руке рука.
-Я вступила в этот круг
абсолютно неизведанной
и непонятной мне жизни.
И я все-таки восприняла, слушала
отчасти это все и впитала.
Фазиль снял комнату
с отдельным входом
в каком-то страшном, таинственном
дворике за забором,
у чуть ли не глухонемой хозяйки.
Мы туда вошли,
и я чувствовала себя так,
как будто побывала где-то
в Тамани у контрабандистов.
Вот это я помню.
Полное ощущение оторванности
от реальности.
Путешествие в какое-то странное,
заброшенное место.
Старый двор.
Мы вошли в комнату,
скрипучая дверь.
Очень было странно.
Это было очень-очень странным.
-Была совершенно очевидна
их взаимная любовь.
Антонина Михайловна была
вообще цветком, розой.
В присутствии писателей, которые
ей, наверное, тогда казались
важнее ее, она не очень много
говорила.
Но то, что пришли красивые,
любящие люди,
нашедшие друг друга,
это даже мне, маленькой девочке,
всегда было ясно и понятно.
И я всегда смотрела на них
с обожанием.
-А Фазиль сразу
выделился тем, что,
когда привез всю свою прозу
в Москву после нашей женитьбы...
В 1960 году мы поженились,
а в 61-м он уже сюда переехал
более-менее окончательно.
И вошел в этот круг.
-"Москва, увиденная впервые,
оказалась очень похожей
на свои бесчисленные снимки
и киножурналы.
Окрестности города я нашел
красивыми.
Только полное отсутствие гор
создавало порой
ощущение беззащитности.
От обилия плоского пространства
почему-то уставала спина.
Единственная особенность
москвичей,
которая до сих пор осталась мной
не разгаданной, -
это их постоянный, таинственный
интерес к погоде.
Бывало, сидишь у знакомых
за чаем,
слушаешь уютные московские
разговоры,
тикают стенные часы,
лопочет репродуктор,
но его никто не слушает,
хотя почему-то и не выключают.
"Тише, - встряхивается вдруг
кто-нибудь и подымает голову
к репродуктору, -
погоду передают".
Все, затаив дыхание,
слушают передачу,
чтобы на следующий день уличить
ее в неточности.
Можно подумать, что миллионы
москвичей с утра уходят на охоту
или на полевые работы,
ведь у каждого на работе
крыша над головой.
Нельзя же сказать,
что такой испепеляющий,
изнурительный в своем постоянстве
интерес к погоде объясняется тем,
что человеку надо пробежать
до троллейбуса или до метро.
Согласитесь,
это было бы довольно странно
и даже недостойно жителей
великого города.
Тут есть какая-то тайна.
Именно с целью изучения глубинной
причины интереса москвичей
к погоде я несколько лет назад
переселился в Москву.
Ведь мое истинное призвание -
это открывать и изобретать".
-Я бы не сказал, что он особенно
уж влезал в советскую литературу.
Как абхазский такой человек,
он был независимым,
хотя не написал ни строчки
по-абхазски.
Но он был, конечно,
человеком той культуры,
гордой, восточной,
горской культуры.
Культуры гор.
И метафизики языческой и
христианской одновременно.
-У них был двухэтажный
кирпичный дом в центре.
И у них был когда-то кирпичный
завод.
Их просто советская власть
выкинула отовсюду, разорила.
Младшего брата отца выслали
в Сибирь.
А Абдуллу Ибрагимовича,
папу Фазиля,
предложили репатриировать в Иран.
Они все были иранскими
подданными.
У них было это в паспорте.
Когда его высылали,
мама с детьми не поехала.
Был, очевидно, все-таки выбор.
Она не поехала.
Он уехал один.
Она была красивая,
сильная абхазка с гор.
Неграмотная абсолютно.
Как ни странно, этот мальчик,
по имени Фазиль, рос так,
как будто он был мальчик,
по имени Ванечка,
в какой-то русской деревне.
Который попал к учительнице
русского языка.
И он вдохнул русскую литературу
с самого раннего детства.
(говорят по-абхазски)
-Я одного никак не могу понять,
почему кролики не убегают,
когда я на них смотрю.
Почему кролики не убегают,
когда я на них смотрю?
Ведь они обычно очень быстро
бегают.
-Как, почему?
Ведь мы их гипнотизируем.
-А что такое - гипнотизировать?
-Точно ответить я затрудняюсь.
Во всяком случае, если на кролика
смотреть на достаточно
близком расстоянии,
он не должен шевелиться.
-Почему кролик не должен
шевелиться,
когда мы на него смотрим?
-Ну как тебе это объяснить?
Видно, так жизнь устроена.
Видно, это такой старинный
приятный обычай.
-Мы в этих тенетах добра и зла.
Мы не можем сделать выбор.
У нас нет...
Мы путаемся иногда.
Это правда.
Собственно говоря, поэтому
мы и обращаемся к религии,
к какой-то жизненной правде,
к какому-то опыту стариков
или наших родителей,
или людей, которых мы уважаем.
Это совершенно естественно.
А он обобщает это
и пишет такую совершенно,
я не побоюсь этого слова,
гениальную аллегорию всего того,
что происходит с нами.
-Однажды я нос к носу столкнулся
с удавом.
Я почувствовал,
что гипноз сковал мои мышцы.
От ужаса я потерял сознание.
Через несколько мгновений
я пришел в себя
и с удивлением обнаружил,
что я не проглочен,
а хвост этого же удава, прошуршав
мимо меня, проскользнул дальше.
Я оглянулся, и узнал косого,
который, не заметив меня,
скользил дальше.
Я ощутил все признаки гипноза,
а удав меня даже не заметил.
Значит, я сам, своим страхом
внушил себе гипноз.
-Гениально!
Первые плоды нового учения.
-Браво!
-Браво!
Здорово, здорово, здорово!
Да здравствует наш освободитель!
-Ведь это - стремление к истине.
И эта фигура задумавшегося
говорит,
что кролики не безнадежны,
и есть какое-то учение,
которое поможет им спастись.
Но, конечно,
в массе своей они,
естественно, совершенно грустны.
-Чтобы быть членом
Союза писателей,
прозаику надо было иметь
две книжки.
А чтобы иметь две книжки, надо
было быть членом Союза писателей.
И пока человек доходил до того,
что его по пять,
по шесть лет принимали
в Союз писателей...
Не то чтобы над ним издевались, а
его приучали,
как собак приучают сторожить.
Очерк сделаешь о комсомольцах -
300 рублей.
Командировочные, все.
Потом еще один очерк,
второй, третий.
А потом, в конце года, может,
какой-нибудь рассказик
напечатаем в журнале.
-Они всегда предлагали какие-то
компромиссы тем людям,
которые боялись.
А он ничего не боялся.
Он был абсолютно не боящийся
восточный человек.
Он считал,
что потерять лицо,
потерять уважение к самому себе,
страшнее смерти.
И это в Фазиле жило.
Как я его помню, он был таким.
Это удивительное качество
писателя.
-Хорошо, кролики,
будем откровенны.
Ведь мы здесь все свои.
Признайтесь, когда вы вечером
возвращаетесь в свою нору
и узнаете от крольчихи, что
какого-то кролика проглотил удав,
разве вы, вместе с печалью
по погибшему брату,
с особенной силой
не ощущаете уюта
и безопасности собственной норы?
А сладость облизывать
нежные тельца
своих очаровательных крольчат?
А прижиматься, прижиматься...
Тут все - взрослые кролики,
я могу говорить прямо.
Прижиматься, говорю, к теплой
ласковой крольчихе.
Да, да, стыдно признаться,
но все это так.
Нечего стыдиться, кролики.
Вы же это испытываете вместе
с грустью по погибшему брату,
а не отдельно?
В том то и дело.
Как-то это все перемешивается.
-Тем более!
-Что - тем более?
-Тем более, как быть с предками?
Ведь если задумавшийся прав,
получается, что все наши предки,
героически погибшие в пасти
удавов, были дураками и трусами.
Выходит, что они погибли
по глупости?
-Уместное замечание.
Интересно, что ты ответишь
на это?
-Я сразу отвечу на все вопросы.
Король может продолжать.
-Это очень светлое творчество.
Безусловно, там очень много
трагического, драматического
и даже того, что мы бы назвали
черным.
Но это всегда победа.
Это всегда удивительная победа.
Он всегда знает выход из этой
темноты и черноты.
-Аксенов и Ерофеев придумали
"Метрополь" .
У зубного врача сидели,
и Аксенов говорит:
"Давай журнал сделаем на Западе".
А Ерофеев говорит:
"А давай здесь сделаем?"
Подсоединился третьим я туда
(на троих всегда в России).
И потом - Битов и Искандер.
Это уже Аксенов.
Они знакомы были с Аксеновым.
Причем Битов и Искандер -
абсолютно разные люди.
-Нам выставили обвинение,
что мы - литературные "власовцы".
И Фазиль, который, в общем-то,
пришел в "Метрополь"
самым последним из нас
и по приглашению Аксенова...
Он пришел для того, чтобы своим
именем поддержать эту инициативу,
а не для того, чтобы участвовать
в этой редакции.
-Фазиль напечатал
рассказ
"Маленький гигант большого
секса",
который невозможно было
напечатать из-за названия
и из-за того, что там Берия.
И были разносные статьи, что он
там издевается над родиной,
что там патологическая
жестокость,
и сексуальные какие-то...
В чем только не обвиняли.
-Один из наших, нарушая
международный договор
о гуманном отглоте,
вел с обрабатываемым кроликом
издевательские разговоры,
применял пытки
в виде колебаний и капризов.
И, в конце концов, смертельно
измученного кролика
отказался глотать.
Так что жертва вынуждена была
сама броситься ему в пасть.
Зачем ты с ним разговаривал?
Разве ты не знал, что кролика
надо обрабатывать молча?
-Я знал, но это был какой-то
странный кролик.
Я его гипнотизирую,
а он разговаривает,
ерзает ушами, чихает в лицо.
-Ну и что?
Он чихает, а ты его глотай.
-Но лишив кроликов
самого мудрого кролика,
я обезглавил их и в то же время
приобрел для удавов
его мудрость.
-Мы создали альманах - 40
печатных листов, огромный такой.
Такого вот размера.
Давид Боровский сделал оформление
в 12 экземпляров.
Мы решили сделать неподцензурный,
подпольный альманах,
который одновременно мы вручали
организации,
которая ведала публикациями
за границей.
В этот альманах вошли лучшие
писатели нашего времени.
Это был прежде всего Высоцкий.
Там Володя напечатал целый цикл
своих стихов.
Он очень волновался,
кстати говоря,
потому что в первый раз
выступал как поэт
с большим циклом стихов.
На тех заседаниях,
на которых я присутствовал
(разгромных наших),
они еще надеялись,
что он каким-то образом
отколется от нас,
но он был одним из тех, кто
наиболее жестко поставил вопрос.
Он сказал: "Мы живем в детском
саду усиленного режима,
мы живем в оккупированной
стране".
Под оккупацией имелась в виду
советская власть и коммунисты.
Эти слова были как пощечина.
Я сейчас вспоминаю, именно
в Коктебеле у Искандера...
Мы приехали с Аксеновым в мае,
потому что уже совсем была
тяжелая атмосфера в Москве.
Первый, кого мы встретили в так
называемом доме творчества,
был Искандер.
Он нам как раз сказал,
что получил письмо о том,
что ваших двоих выгнали из Союза.
То есть мы от Фазиля узнали.
По этому поводу, по-моему,
мы выпили то ли коньяк,
то ли еще что-то,
чтобы принять это известие
с нормальным человеческим
достоинством.
-В нашем королевстве страшнее
всего оказаться
под огнем патриотического гнева.
По нашим обычаям
патриотический гнев
следует всегда и везде поощрять.
Против патриотического гнева
есть только одно оружие:
перепатриотничать и перегневить
патриота.
Но сделать это обычно нелегко.
-"Мне нужен собрат по перу -
Делиться последней закруткой,
И рядом сидеть на пиру,
И чокаться шуткой о шутку.
Душа устает голосить
По дружбе, как небо, огромной.
Мне некого в дом пригласить,
И сам я хожу как бездомный.
Тоскуем по дружбе мужской,
Особенно если за тридцать.
С годами тоска обострится,
Но все-таки лучше с тоской.
Надежды единственный свет,
Прекрасное слово: товарищ...
Вдруг теплую руку нашаришь
Во мраке всемирных сует.
Но горько однажды открыть,
Что не во что больше рядиться,
С талантом для дружбы родиться,
Таланты не применить...
Тоскую по дружбе мужской
Тоской азиатской и желтой...
- Да что в этой дружбе нашел ты?
- Не знаю. Тоскую порой".
(плеск воды)
-Депрессии, конечно, были,
но в житейском смысле,
не медицинском.
Но это не было связано с его
неудачами,
он ведь выходил из них.
Когда он писал мрачные вещи -
это он выходил из депрессии,
это так он с ней боролся.
Он все собирал и отправлял
в художественную вещь.
Это или рассказы, или повести.
Вот у него
"Сумрачной юности свет".
Представляете назвать повесть -
"Сумрачной юности свет".
А стихотворение - описание
неудачной московской зимы.
Он пишет: "Толпою давится метро,
Потом выблевывает где-то.
И все не так, и все не то.
О Господи, зачем мне это?
Гниет сопливая зима.
Не снег, а грязное повидло.
О Господи, сойти с ума!
О Господи, как все обрыдло!"
Широколобый всегда считал жизнь
прекрасной.
Но в этой прекрасной жизни было
одно страшное, непонятное:
все-все, кого он любил, рано или
поздно куда-то исчезали.
Куда?
Он не знал.
Сначала исчез отец,
потом через два года мать,
потом была в его жизни
изумительная
коричневая буйволица, его первая
любовь, и она куда-то исчезла.
Некоторые буйволы, которых он
знал по стаду, куда-то исчезли.
Он догадывался, что и коровы,
и быки время от времени
куда-то исчезают.
Вероятно, и козы, и овцы тоже
куда-то исчезали,
но они такие мелкие,
что за ними не уследишь.
Вместо исчезнувших подрастали
новые буйволы, коровы и быки.
И все-таки Широколобый за всю
свою жизнь не мог не заметить,
что деревенское стадо все-таки
медленно, неуклонно уменьшалось.
Это доставляло ему временами
смутную, нехорошую боль.
-Он считал, что сатирик -
это оскорбленный романтик.
И правильно считал.
Потому что, действительно,
он приходил в мир
с ощущением солнечного бытия,
а мир оказывался совсем другим.
-Своим инстинктом он чувствовал,
что нарушается закон самой жизни,
по которому стадо должно
плодиться и множиться.
Но стадо медленно уменьшалось,
и пусть где-то после жизни
Широколобого
оно должно было кончиться,
если так пойдет дальше,
и этот далекий грядущий конец
причинял ему близкую
сегодняшнюю боль.
По преданию,
от матери-буйволицы он знал,
что на земле есть
страшное место - ад.
Там, где лошади плачут.
От матери он знал, что животные
попадают туда и погибают,
их убивают злые люди.
И только один раз один буйвол
вернулся из этого места.
Он жил раньше матери, мать сама
знала о нем по преданию.
Тот буйвол не покорился злым
людям и убежал оттуда,
где лошади плачут.
Через многие годы, многие леса
вернулся в Чегем.
И чегемцы дивились этому буйволу
и уважали его за то,
что он убежал оттуда,
откуда никто не возвращался.
(поют по-абхазски)
-Он старался жить в своем замке
из слоновой кости.
Знаете, для чего?
Чтобы работать.
Он жил не для семьи, не для
детей, не для любви, не для чего.
Он жил для своего дара.
Это правда.
-"Однажды,
когда я учился в школе,
мы всем классом работали
на одном приморском пустыре,
стараясь превратить его в место
для культурного отдыха.
Как это ни странно,
в самом деле превратили.
Мы засадили пустырь эвкалиптовыми
саженцами
передовым для того времени
методом гнездовой посадки.
Правда, когда саженцев
оставалось мало,
а на пустыре было еще достаточно
свободного места,
мы стали сажать
по одному саженцу в ямку,
таким образом давая возможность
новому, прогрессивному методу
и старому проявить себя
в свободном соревновании.
Через несколько лет на пустыре
выросла прекрасная эвкалиптовая
роща, и уже никак невозможно было
различить,
где гнездовые посадки,
а где одиночные.
Тогда говорили, что одиночные
саженцы в непосредственной
близости от гнездовых,
завидуя им хорошей завистью,
подтягиваются и растут,
не отставая.
Так или иначе, сейчас,
приезжая в родной город,
я иногда в жару отдыхаю под
нашими теперь огромными деревьями
и чувствую себя взволнованным
патриархом".
"Каждый раз, за исключением тех
дней, когда меня не бывает дома,
я закрываюсь у себя в комнате,
закладываю бумагу
в свою маленькую прожорливую
"Колибри" и пишу.
Смешное обладает одним,
может быть, скромным,
но бесспорным достоинством:
оно всегда правдиво.
Более того, смешное потому и
смешно, что оно правдиво.
Иначе говоря, не все правдивое
смешно, но все смешное правдиво.
На этом достаточно сомнительном
афоризме я хочу поставить точку,
чтобы не договориться до еще
более сомнительных выводов".
 

////////////////////////////