Люди и страсти Алисы Фрейндлих. (2018 год). Фразы и цитаты из фильма

О непростом блокадном детстве, о безграничном даровании Великой Актрисы, о семье, о любви, о своем ближнем круге, о родном городе

Все фразы и цитаты

-Имя у вас красивое, Алиса
Бруновна.
А с кэрролловской Алисой у вас
есть что-то общее в характере?
-Наверное, любопытство
невероятное.
Я ведь из породы кошачьих.
Я была когда-то кошкой в прошлой
жизни.
-Вы верите в переселение душ? -А?
-В переселение душ верите?
-Нет, я не буддистка,
но мне нравится такая постановка
вопроса.
-Почему? -Почему надо исчезать?
Я не хочу исчезать совсем.
-А-а. Может, у вас и получится,
заслужили.
-Там знают, что я заслужила.
Может быть, я вообще какой-нибудь
лягушкой заслужила стать.
-Но скорее все-таки
царевной-лягушкой, да?
-Насчет царевны - это тоже
сомнительно.
Но хотя бы... хотя бы кошкой.
(Музыка из кинофильмов)
-Вы до войны жили, Алиса
Бруновна,
на углу Мойки и Гороховой, да?
Правильно я помню?
-Угол Мойки и Гривцова, тогда
Демидова переулка.
-Давайте начнем по порядку.
Эти пять лет до войны вы хорошо
помните? -Да!
Это были замечательные годы!
-То есть вы считаете, что это
было счастливое время?
-С моей точки зрения, да. Я была
очень счастливой тогда.
Я была очень счастливой маленькой
девочкой.
Мне не было еще шести лет, когда
началась война.
Это довольно сознательный
возраст, чтобы помнить. -Конечно.
-Я помню, как все дети высыпали
во двор
и играли между поленницами. Тогда
же дрова лежали во дворе.
Двор был большой, и там
сооружались какие-то...
-Крепости? -Дворцы, дома.
Мальчишки там в войнушку играли,
а мы делали магазин:
из бумажек кулечки делали, сыпали
песочек,
продавали, получали денежки.
-Это была интереснейшая пора!
А потом, проголодавшись,
мы кричали:
"Булки с маслом и с песком!
Булки с маслом и с песком!"
Хором. И бабушка нам давала
булочки с маслом и с песком.
Это пирожное!
-Если из нынешнего времени
посмотреть:
какие были самые страшные,
тяжелые годы?
-Самое тяжелое было, конечно,
время блокады.
Но и тогда внутри я это
не осознавала,
потому что все как-то строилось
по обстоятельствам.
И там были свои маленькие
радости:
это тоже была радость - получить
кусочек хлеба.
На столе стоял самовар.
Его грели углями из печурки,
которая обогревала нас.
Был кипяточек.
Я рассказывала про это. Господи,
что я повторяюсь!
Мне стыдно без конца повторяться.
-Ну пожалуйста, пожалуйста,
расскажите.
-Как у хорошей немецкой хозяйки,
у нее всегда было много специй.
Соседи бегали, просили: Шарлотта,
дай немножко перца, кончился,
или что-то такое.
Эти специи опускались в кружечку
с кипятком,
и получался какой-то напиток.
То ли это была лимонная кислота,
то ли это гвоздика. Это было
прекрасно,
это все было подарком тогда.
-Вам никогда не хотелось
подглядеть,
где бабушка прячет хлеб, чтобы
тихонечко залезть и съесть его?
-Не припоминаю такого.
Когда уже было сильно голодно,
в самую тяжелую пору,
какая-то была анемия: уже ничего
не хотелось,
хотелось только лежать.
-Отсутствие еды вы как выносили,
легко или нет?
-Во-первых, это происходило
постепенно.
Это не то что вдруг - раз,
и ничего.
Сначала что-то добывали, ходили
на рынок,
на толкучку, меняли одежду.
У каждого было что отдать.
-То есть тогда в Ленинграде были
люди, у которых была еда?
-Конечно. Например, в нашем
подъезде,
еще до того как его разбомбили
и мы переехали в другую комнату,
жила тетка. Она работала
на хлебозаводе.
-А, ну понятно.
-Как она умудрялась, в каких
тайниках своего организма
выносить оттуда хлеб понемножку?
И она его продавала за что-то.
Все с себя поснимали все что
можно, до необходимых вещей,
все было продаваемо.
Это назвалось "менять" - пальто,
или шубку, или воротник,
еще стоящий внимания, скажем,
на кусочек шпика.
-А в войну из развлечений
что у вас было?
Чтение, наверное, да?
-Мне принесли, не знаю кто.
А, у нас соседка была дворничиха.
Она же обязана была делать обход
по квартирам.
-У нее, наверное, были ключи
от квартир?
-От квартир покинутых.
И она мне принесла потрясающую
куклу с фарфоровым лицом,
большую, в красивом атласном
наряде.
И принесла книжку "Лизочкино
счастье" Чарской.
Так как это была единственная
книжка,
которая была у меня в руках,
то, как только я доходила
до последней странички,
я ее переворачивала на первую
и снова читала, без конца.
-Я читал, что вы в кухне ставили
табуретку, вставали на нее
и дирижировали "оркестром" -
музыкой из радио.
-Это была черная тарелка.
Карандашиком я дирижировала
все симфонии, пела все оперы.
Классика в основном была моей
страстью.
А тогда ничего кроме классики
и не звучало.
-А почему вы тогда не стали
музыкантом или певицей?
-Папино, скорее всего, влияние.
-Папино? Почему?
-Когда я заканчивала школу,
последний курс,
мы виделись с папой очень часто,
беседовали, совершали прогулки
и так далее.
Он мне сказал: "Думаю, что тебе
лучше идти
в театральный институт,
там ты сможешь использовать свои
вокальные склонности.
-А почему он так сказал?
-Я была очень маленькая, я была
совсем как муха.
"Для оперы нужна фактура", - так
он мне сказал.
Хотя там тоже можно играть.
-Вы пошли в театральный институт.
Там вам не говорили, что вы
блатная,
что вас приняли из-за папы сюда?
-Говорили, говорили: блатная.
Первое время, пока я
не осердилась.
-Это как? -А вот так. Сказала:
"Докажу!
Что бы ни говорили, докажу, что я
сама по себе".
Я очень старалась.
-Вы учились у Зона.
Борис Вульфович был легендарной
личностью. -Феноменальной.
-Опишите его. Каким он человеком
был?
-Он был очень стильный,
аккуратный, педантичный,
бесконечно добрый, потому что за
очками, за линзами невозможными
были добрые-предобрые глаза.
Их можно было разглядеть,
в их доброте можно было сразу
убедиться.
И умница. Все время рассказывал
про Станиславского,
про свои визиты на курсы и
мастер-классы Станиславского.
-А с кем вы учились в одной
группе?
Из известных сейчас актеров?
-Юра Родионов,
который в Пушкинском театре очень
много и хорошо работал.
Риточка Батаева, которая в ТЮЗе работала.
Василькова Нина, которая была
принята в БДТ.
-Карасев. -Карасев...
Карасев был взят в Театр
им. Комиссаржевской,
а потом в Москву рванул.
-Но сначала-то ведь...
-И там выучился на журналиста.
-Но сначала-то ведь вы
поженились, так ведь?
-Ну, тоже, какая мелочь! Он на
меня страшно обиделся.
Я сказала, что это была старая
студенческая любовь,
она продлилась полтора-два года.
Вот и все.
И я даже где-то ляпнула:
"черновик". -Ничего себе!
-А он обиделся.
-А вы что, не могли жить без
штампа в паспорте?
-Родители тогда относились к
этому не так легко, как сейчас,
поэтому нам надо было расписаться.
Мы и расписались-то потихонечку,
никому ничего не сказали.
А потом постфактум, так сказать,
предъявили бумажки.
Тогда не давали так много времени
на размышление.
Мы прибежали в загс в перерыве
между лекциями.
Я даже помню,
что я поставила себе мощное
чернильное пятно на юбку.
-Но все-таки полтора года счастья, да?
-Поначалу да, конечно, это было
счастье.
Счастье, ревность и так далее.
Еще неокрепшие души были.
-А почему расстались? Прошла любовь?
-Расстались, потому что я снова
влюбилась! Вот так.
Если устраивает вас такой вариант.
-Да, мне кажется, это правильный
ответ.
-Я думала, вы этой темы
не коснетесь.
Это было очень наивно с моей
стороны.
-Но это правда, что вы снова
влюбились, да?
-Влюбилась, конечно, и сильно.
Мы еще не разошлись, когда я уже
влюбилась в Игоря Петровича.
-Владимирова? -Но я влюбилась
пока на расстоянии.
Два года мы работали над
спектаклями, а я была влюблена,
влюблена мертвецки!
Мне жарко от вашего камина.
-Ну ладно, Алиса Бруновна,
давайте выйдем на улицу и там
продолжим.
А если еще раз вернуться
к институту,
вы там были комсомолкой?
-По-моему, да.
-А в партии были? -В партии
я не была. -Нет?
Не предлагали? -Предлагали.
-Почему не пошли?
-Тогда не давали звания народного
артиста СССР,
если ты не член партии.
Меня вызвали в райком партии,
в Аничковом дворце он тогда был.
Там был очень милый секретарь.
Он сказал: "Алиса Бруновна, надо
в партию вступать".
Я говорю: "Как вы думаете, могу я
вступить в партию
вот в этом аспекте?" Вытаскиваю
крест.
Он сказал: "Я понял. Спасибо.
До свидания".
-Тогда вопрос следующий: вы к
религии как относитесь?
-К религии или к вере?
-К вере.
-К вере? -К Богу.
-Я уже не такая наивная, чтобы думать,
что это дедушка с бородой. Это
субстанция энергетическая.
Мы ее либо пополняем, либо
истощаем.
Если мне удалось для себя
определить,
что это есть, то я этим и
пользуюсь по мере возможности.
Потому что очень часто, если я
нахожусь в творческом напряжении,
то я слышу, как от меня отлетает
в зал какая-то стрела.
Я ее физически ощущаю.
Когда она молчит, я начинаю жутко
печалиться,
что я уже не в состоянии ее
послать в зал.
Это печалит.
-Вы после института работали
несколько лет
в Театре им. Комиссаржевской.
У вас от того времени не осталось
никаких неприятных эмоций?
-Нет. -Нет? Это же неправда.
-Значит, это осталось в тайне
от меня.
-Неужели вам нравилось тогда
играть роли мальчиков и девочек?
Неужели вы не страдали, когда
роли, о которых вы мечтали,
отдавали другим актрисам?
Например, Эмме Поповой.
Когда вам говорили, что вам надо
терпеть и ждать.
И, может быть, выпадет случай,
что вам вдруг повезет.
-Я это понимала. Но я только
пришла,
а Эмма уже шесть лет в театре.
Я порыдала немножко,
но не настолько,
чтобы иметь негативные эмоции
в результате.
-Если бы не было этих
переживаний,
вы были бы лучше или хуже
как человек и как актриса?
Как вы думаете?
-Господи, разве я могу судить
об этом?
Всякая эмоция - отрицательная или
положительная,
всякое потрясение - положительное
или отрицательное -
это все материал для актерской
профессии.
Я это пережила, и я это знаю.
И если мне это понадобится,
из моего бункера я обязательно
это вытащу и использую.
Главное - заваливать побольше
в этот бункер
всяческих острых моментов жизни.
Ведь они становятся потом
исходными данными
для того, что срифмуется
в роли.
-А сердце не жалко?
-Я его не спрашивала.
-Вы же его надрываете.
-Видите, сколько я прожила
на белом свете.
Мне и самой уже надоело, а я все
живу.
Оно все пока что тикает.
-Да ладно, надоело!
Вы помните свой первый выход
на сцену?
Какой он был для вас,
ощущенчески?
-Пожалуй, помню.
Я играла Гого - мальчика из
Франции, приехавшего в Россию,
немножко обалдевающего от
каких-то жизненных...
-Несовпадений. -Сложностей,
скажем так.
Я помню, что это было
замечательно.
Волнение и восторг, конечно.
Я очень к этому готовилась,
до сих пор помню французский
текст.
(По-французски) ...рубль, мсье.
Может быть, я неправильно
говорю...
-Я не знаю французского.
-Вы нет, но кто-то, может быть,
знает и скажет: "Ну и дура!"
Но я помню это вот уже 65 лет.
"Немножко. Ну хотя бы рубль".
(По-французски) "Не правда ли,
вы мой папа?"
Я помню, мне надо было выучить
французский текст,
потому что мальчишка почти
не говорил по-русски.
Там были, конечно, русские тексты
какие-то.
Это была роль со словами, хотя и
маленькая.
-Такой вопрос, может, и странный:
человек плохой может быть хорошим
артистом, как вы думаете?
-Наверное, может, если он
талантлив.
-А талант разве не погибает
от столкновения
с плохими чертами характера?
-Со временем, талант надо
сберечь.
Если ты почувствовал, что в тебе
есть нечто,
что выходит за рамки обычных
способностей,
то ты должен сделать над собой
гигантские усилия,
чтобы это сберечь.
А если ты не понимаешь, что
ведешь себя недостойно,
что нарушаешь заповеди Господни
или совершаешь какие-то подлости,
то у тебя это потихонечку
отберут.
Ты даже не заметишь, как отберут.
Пускай тогда не удивляется, когда
у него отберут искру Божию, там.
-Это обязательно. Когда-то в
Ленинграде был знаменитый артист,
Бруно Фрейндлих.
И у него была, по-моему,
невзрачная дочь.
А сейчас мы Бруно Фрейндлиха
воспринимаем
как папу великой Алисы Фрейндлих.
"Все в нашем мире меняется", -
сказал как-то... -Захаров.
-А вам нравится, что все меняется
в нашем мире, да?
-То, что меняется, мне нравится.
-И что поменялось таким образом,
тоже нравится, правда?
-Разные амплуа у нас были, разные
роли мы играли.
Нас сравнивать нельзя. Он был
замечательный актер,
очень тонкий. Он работал в
театре... -В Александринке.
-В Александринке. Там нужны были
котурны.
Он был акварельный актер, а там
нужно было масло,
хотя он много играл и хороших
ролей.
-Да, я его помню на сцене. -Тем
не менее ему не очень повезло.
Какое-то время сказывалось то,
что он Фрейндлих - немец.
Я помню, когда он сыграл
блистательно Дэкса
в "Незабываемом 1919-м". Говорят,
хороший был спектакль.
-Погодина.
-Спектаклю дали Государственную
премию,
в том числе энному количеству
актеров.
Дэкс был сыгран замечательно,
но он не получил Государственную
премию,
потому что актер - Фрейндлих и он
немец.
Это очень долго сказывалось
на его судьбе.
-Вы много спектаклей отца видели?
-Все его спектакли в Пушкинском.
-Это когда уже в институте
учились. -Я уже была студенткой.
А пока я была школьницей,
я ходила в ТЮЗ.
Как он играл Тартарена из
Тараскона, блистательно!
Я уже не говорю про то, что его
звездное время - и по возрасту,
и по творческим достижениям -
было с ТЮЗом в Березниках,
где они были в эвакуации.
Когда кончилась эвакуация в
Березники,
то всех награждали, кроме Бруно
Артуровича.
Все поехали в Ленинград -
Бруно Артуровичу не разрешили
вернуться.
-Брянцев ездил в Москву
и отхлопотал его,
тогда ему разрешили ехать.
После эвакуации.
-Как интересно, любопытно. Я это
не читал нигде.
То есть он был запрещен?
-Да.
-Родители ваши расстались, когда
началась война,
они потеряли друг друга.
-Где-то перед войной у них
начался разлад.
-Разошлись. У мамы сохранилась
обида на отца?
-Наверное, да. -Она долго его еще
любила, вспоминала?
-Началась война. Она была такая
молодая еще!
Мне теперь даже трудно
представить себе,
что испытывает женщина
в ее возрасте.
По-моему, она была очень
решительна.
Она сама собрала ему вещи
и поставила на лестничной
площадке, по слухам.
Мне она, конечно, это
не говорила.
-Она обиделась. А потом она
простила? -По-моему, нет.
-После этого мама полностью
растворилась в вашей жизни.
А вы маме отдали все что можно,
пока она была жива?
-Ой, я маме очень недодала
нежности, внимания.
Теперь я жалею об этом.
Я все время говорю своим детям:
"Любите и берегите свою маму.
Хватайтесь за нее при каждом
удобном случае,
обнимайте, целуйте, чтобы она
знала, чувствовала:
вы здесь, вы рядом, вы родные".
-Когда вы ждали свою дочку Варю,
вы здесь ведь были, в Комарово,
в Доме творчества, вместе с вашей
мамой? -Совершенно верно.
-И на последнем месяце
беременности, да?
-Да, это был март. -И вдруг
начали рожать. -Да.
-Вокруг не было ни души. Бабушка
вдруг упала в обморок.
-Да, у нее с сердцем плохо стало.
Я сама себе вызывала скорую
помощь.
Ее свезли сразу же в больницу,
там привели в сознание.
Она уже долеживала дома.
Увидела Варьку, когда Варьке было
три месяца.
Пока ей не разрешали вставать,
она сидела и вязала ей пинеточки.
-Готовила приданое (смеется).
Сколько лет она была с Варей,
пока не ушла? -До трех лет.
Варе было три года.
Мамы не стало 12 марта, а у Вари
день рождения 13 марта.
-Я это вижу как в кино. Знаете,
прямо картинка как в кино.
Как мы сидим с ней за столом,
обедаем.
Она меня с ложки кормит...
и падает со стула на пол.
Мне даже еще не исполнилось трех
лет.
Она умерла за день до моего дня
рождения.
Я, естественно, стала как-то
привлекать ее внимание.
Стала носить игрушки.
Принесла все игрушки, которые
у меня были, и около нее сложила.
И так наплакалась, так устала
кричать, звать,
что я легла на нее сверху
и заснула.
Когда мама пришла с репетиции
домой,
ее удивила такая тишина в доме.
Непонятно, что происходит,
где детские крики.
Она застала такую картину:
лежащая на полу бабушка,
а сверху я.
У нее был шок, потому что в
первое мгновение ощущение,
что обе неживые. Потом она все
поняла,
потому что я заплаканная была
вся.
Конечно, это я запомнила.
-Вы с этого времени ведь
и курите.
Помните первую свою сигарету?
-Конечно. Это было в спектакле.
Мне по роли Игнатий Дворецкий
прописал курить.
И мне приходилось, хотя я
не курила.
Мне было 36 лет в это время.
Я делала так...
Вдруг в первом ряду какая-то
тетка говорит своему соседу:
"Курить-то, курить-то не умеет".
И я так...
-И голова закружилась.
-Голова так приятно закружилась.
Я думаю: "Господи, терпеть
не могу, когда при мне курят!"
Я всегда выходила вон из комнаты.
"Что это, не может быть, чтобы я
закурила!"
И вот так "не может быть",
"не может быть" -
и мне было уже не остановиться.
Курю уже полсотни лет, нет,
47 лет.
-Был еще один период в вашей
жизни. У вас был третий брак,
и Варя не принимала отчима тогда,
так я понимаю.
Не получилось у них.
-Не получилось, нет.
-А Варя ваш развод с Игорем
Петровичем Владимировым
переживала очень сильно? Она ведь
его любила.
-Думаю, что да. Она очень его
любила.
-Она бунтовала против вас или
просто бунтовала за отца?
Как это было? -Отец тоже взял
да женился в это время.
Так что тут особенно не
разгуляешься в своих оценках.
-Конечно. Она папина дочка или
мамина?
Владимирова или Фрейндлих?
-Она по стати абсолютная
Владимирова.
Руки, ноги, даже волосы, цвет
глаз - все владимировское.
А от меня возникли некоторые
черты характера.
А может быть, как в театре
говорят, "козики".
-Долго живем вместе, поэтому
волей-неволей
мы начинаем зеркалить друг друга:
я Варьку, а она меня.
-Вам повезло с дочкой. -Повезло,
конечно. -Она вас спасла.
-Вы не поверите, мы за полсотни
лет общения -
Варька, может, меня опровергнет -
мы ни разу не поссорились.
-Мама лучше, чем я. Она лучше,
чем папа.
Я имею в виду по-человечески,
по характеру.
Она во всем лучше.
-Почему?
-В ней больше любви ко всему
вокруг, скажем. Она добрее.
Она порядочнее.
Все в ней больше и лучше,
чем в нас.
-Почему не стать такой же, как
она?
-Я просто хотела подчеркнуть,
что она лучше, а я хуже.
Мы не можем быть все одинаковыми,
все разные.
-Вы работали в Комиссаржевке,
а он пришел ставить спектакли.
Как произошло ваше соединение?
-У нас было два спектакля, чтобы
познать друг друга,
притереться творчески и понять.
Мне безумно нравилось с ним
работать.
Я поняла, что он человек
с юмором, веселый, озорной.
То есть он обладал теми
качествами,
которые я смело считала
рифмованными с моими.
Он любил музыку.
Он любил озорничать, рисковать.
Это было прелестно.
Это было также абсолютно
свойственно мне.
Мы как-то сразу обнаружили, что
мы очень друг друга понимаем.
Иначе бы он меня не позвал,
а я бы иначе не пошла.
Он сразу придумал мне первую
работу, очень близкую к тому,
что я играла в Театре
им. Комиссаржевской.
Была такая пьеса - "Первый
встречный".
Там тоже была девушка, которая
должна была что-то спеть.
Он мне предложил сначала эту
роль, а потом сказал:
"Мы будем делать "Пигмалион".
-То есть он стал вашим
профессором Хиггинсом
и на сцене и в жизни?
-Да.
Наверное, в Театре
им. Комиссаржевской
я бы долго ждала "Пигмалиона".
Другое дело - он понял,
что может меня повернуть в другую
сторону -
в сторону лирической или
драматической героини.
Пришел мой педагог на премьеру
"Ромео и Джульетты".
Здесь, в Питере. Он сказал:
"Я бы никогда тебе не дал
Джульетту.
Молодец Владимиров, но ты
на четверочку сыграла".
"Вот Толе Семенову и Лене
Дьячкову
(тоже его ученики, которые были
в этом спектакле)
я ставлю по шестерке, а тебе -
четыре".
-Почему? -Он сделал рискованный
шаг, Владимиров.
Он был смел и рисковал.
Этот рискованный шаг как раз
свидетельствует о том,
что он что-то там разглядел,
распознал.
Я счастлива, что судьба соединила
нас.
Это как раз и ознаменовало то,
что я нашла в себе,
а он нашел во мне смелость
на интересные, большие,
драматические даже роли.
(Музыка из фильма "Старомодная
комедия")
-Итак, мы договорились до того,
что Владимиров вас создал
как актрису.
Значит, можно утверждать,
что он построил из театра храм
Фрейндлих?
-У каждого из нас был свой
интерес.
Ему нужна была актриса, которая
наполнит зал.
-А вам нужен был режиссер.
-Режиссер, который бы обеспечил
мне возможность
наполнить зрительный зал.
-В этом объеме чувства, желания,
работы, интереса, успеха...
-И понимания необыкновенного друг
друга,
как будто мы с одной планеты.
Иногда он только открывал рот,
чтобы дать какую-то мне
рекомендацию, а я уже это делала.
А иногда только я захочу
попросить его,
чтобы он позволил мне сделать
что-то, как он мне это предлагал,
я еще не успела рот открыть.
Вот такая степень проникновения
и понимания была необыкновенная.
Я не знаю, кто курировал эту
связь, где и кто.
Но это было.
-А вот звание главной актрисы
театра...
Может быть, формально его
и не было,
но на самом деле вы были именно
главной актрисой.
К чему обязывает и чего лишает
это звание?
-Это опять моя претензия
к журналистам.
Мы ведь едва не разошлись
задолго до главных моих интересов
и ролей в театре.
А у меня уже в репертуаре много
было спектаклей,
которые я играла.
Вдруг в какой-то газете кто-то
из журналистов, не помню кто,
написал: "театр одной актрисы".
Это был такой удар Владимирову
под дых,
что наши отношения немного
забуксовали.
-Он был ревнив или что?
-Это оценка его труда была такая,
бессовестная.
Вот вы считаете, что он
Пигмалион,
и я так считаю, что он меня
сделал.
-Но он же вас любил! И вы любили
тоже.
-И любил, и ценил творчески.
Вдруг журналисты пишут: "театр
одной актрисы".
Как будто нет того, кто вел этот
корабль.
-А Владимиров вас полностью
принимал,
вашу актерскую, человеческую
суть?
Или все-таки пытался как-то
изменить,
вылепить из вас что-то свое?
-Нет, он сделал театр, который
исповедует музыку внутри,
величайшее из искусств!
Самый, с моей точки зрения,
главный вид искусства - музыка.
Я считаю, что наша общая страсть
к музыкальной интонации
спектакля -
это то, что мы искали оба
и нашли.
-А вы были успешны у зрителя.
-К нам ездили из Москвы целыми
бригадами смотреть спектакли.
-Ходят легенды, кстати, что вы
с актерами
придумали какую-то молитву
специальную,
которая помогла вам
не "зазвездить",
оставить мозги на месте
и не сойти с ума от зрительского
успеха. Было такое?
-Это правда. "Укрощение...",
"Левша", "Дульсинея...",
"Люди и страсти" - каждый год
по звонкой премьере.
Тогда мы подумали, что пришло
время нам обалдеть.
А не придумать ли нам какую-то
молитву,
которая бы удержала нас от этого
сдвига по фазе?
Мы были более легкомысленные,
праздничные, веселые.
Считалось, что это менее достойно
внимания, чем...
-А в Театре на Фонтанке вам
не завидовали?
Вашей праздничности, легкости?
Там иногда появлялись спектакли
почти ленсоветовские,
похожие на то, что вы делали.
-Где там? -В БДТ.
-Смотрите, вы сейчас употребили:
"почти Ленсовета",
как ругательство.
Почему-то считалось, что та
праздничность и легкость,
с которой развивался Театр
им. Ленсовета, -
это ниже уровнем, на позицию
ниже.
Вот так считалось.
А теперь "Укрощение строптивой".
Посмотрите, какой прелестный
спектакль.
А сколько было брани!
"Как? Шекспира с куплетами?
Да вы что, ребята!"
"Дульсинея"? Володин!
С куплетами?"
Саша Володин мне тогда говорил...
Мы были очень нежны к друг другу.
Он мне говорил: "Мне очень
нравится спектакль.
Только не говори никому, что мне
очень нравится спектакль".
-Смешно. Что-то вас, Алиса
Бруновна,
эта несправедливость до сих пор
серьезно задевает, да?
-Я провожу эту параллель, только
чтобы сказать:
"Ребята, можно и так не забыть".
Ведь Владимиров почти забыт.
Как стыдно!
-А вы тогда уже мечтали сниматься
в кино или нет?
-Да, конечно. -А вас не снимали.
-Меня не снимали.
-А почему?
-Потому что у меня некиногеничное
лицо.
-Это кто вам сказал?
-Неправильная скульптура лица.
-Кто такой умный вам это сказал?
-Это на "Ленфильме" мне так
сказали. -Ага.
-Но думаю, что в кино меня
допустили
только благодаря каким-то
заметным театральным работам.
Попривыкли к моей некиногеничной
внешности.
Нашли роль такую же, золушковую.
Я имею в виду роль у Эльдара
Александровича
в "Служебном романе".
-Вас ведь не отпускали из театра
и Рязанов приезжал уговаривать?
-Уговаривал. Владимиров сказал:
"Я прочитал пьесу.
Это, конечно, история гадкого
утенка или золушки,
но вполне Алисина история.
Так что пускай как-то лавирует
между спектаклями,
чтобы театру не было никакого
ущерба".
-И вы садились на поезд после
спектакля...
-Да, иногда всю неделю спала
в "Стреле":
день туда - день обратно, день
туда - день обратно.
-А вот вы Рязанова как поняли?
Какой он был человек?
-Замечательный! Добрый.
Кроме того, что он талантливый,
интеллигентный,
образованнейший человек.
Кроме того, что он ко мне
так терпеливо
и с интересом отнесся. И я его
не могу не благодарить за это.
"Служебный роман" - это первый
фильм,
в котором я появилась на экране
в главной роли,
в которой можно было что-то
протяженно сыграть.
-А вот последняя ваша работа,
фильм "Карп отмороженный",
как случилась в вашей жизни? Вас
долго режиссер уговаривал?
Или, наоборот, вас уговорил
продюсер
и по совместительству ваш внук,
Никита?
-Я попросилась на эту роль.
-Она же не совсем ваша.
-Я "сблатовала".
Она не то что не совсем моя,
она совсем не моя.
В этот же год или даже за полгода
до этого
я сыграла у Тодоровского в фильме
"Большой".
Сыграла такую "педагогиню"
Белецкую, бывшую балетную звезду.
Я вдруг почувствовала
противоположность этих
персонажей,
которая так согрела мое
авантюрное нутро,
что, если бы я не сыграла рядом
две такие роли,
я бы, наверное, себе не простила.
А так я бессовестно попросилась
в эту картину.
-Там просто блестящая сцена ваша
с Нееловой. Это что-то.
Когда вы вдвоем готовитесь
к смерти.
Это так потрясающе сыграно, и вы
так дополняете друг друга.
-Очень многое из сценария,
из этой роли не вошло в фильм,
потому что все эмоциональные пики
были ознаменованы
развесистым, красивым и непошлым
матом.
-А вы знаете все эти слова
русские?
-А как же! Как я могу не знать
исконно русское слово?
-Но это к вам совершенно
не подходит.
-Это так же драгоценно,
как черепок от кувшина,
который в Новгородской губернии
откопан.
-Мне кажется, это совершенно
с вашим образом не сочетается.
-Нет. Вы меня простите,
пожалуйста.
Это эмоциональный всплеск нашего
речевого участия в жизни.
Если это делается не по делу
и грязно, то не надо.
Точно так же нельзя петь,
или играть,
или снимать на телевидении
какой-то пошлый материал.
Точно так же и у мата есть свои
границы.
Есть изобретательно и по делу,
а есть просто как словоблудие,
как мусор словесный.
Боже сохрани, этого не надо
делать!
Это вопрос вкуса и больше ничего.
-Вот мы перешли через Фонтанку,
вошли в БДТ.
А почему вы перешли именно сюда?
Из яркого
музыкально-пластического театра
в чистую драму?
-Да, верно. Я объясню.
Потому что я почувствовала,
что я "переела".
Я вам сейчас объясню: у меня было
16 спектаклей.
Из них даже если каждый пойдет
по одному разу
(а они шли не по одному разу),
у меня начиналась пробуксовка.
-То есть вы играли больше 20
спектаклей в месяц? -Да.
-Ужас!
-И я почувствовала где-то, что
колеса надо менять.
-А Товстоногов что сказал, когда
вы перешли сюда, к нему?
Первые слова помните?
-Он сказал замечательную фразу:
"Знаешь, Алиса, я чего-то
не понимаю.
Я не считаю Театр Ленсовета
эталонным, хорошим театром,
как я это понимаю. Но почему-то
вам удалось сохранить
какие-то вкусовые вещи.
И у меня такое ощущение, что я
с вами уже лет 30 работаю".
Это было на первой встрече.
Товстоногов... "Киноповесть
с одним антрактом" -
первый мой спектакль в Театре
им. Ленсовета.
-А что вы в Георгии
Александровиче так ценили?
Почему вы так хотели работать
именно с ним?
-Он умел сказать главное
или подсказать способ открыть
роль
или даже интонацию.
Представьте себе, что
и интонация,
и приспособление, и мизансцена -
это все составляющие ремесла,
профессии.
Он умел выбрать самое главное,
то, что наведет актера
на характер.
-А как ему удалось собрать такую
потрясающую труппу,
таких близких по манере людей?
Как вообще случилось, что все эти
люди
оказались в этом театре
и работали вместе?
-Сначала он поставил спектакли,
о которых заговорили в городе.
Как только заговорили о театре,
так у всех актеров,
которые не были довольны своим
пребыванием в других театрах,
сразу появился аппетит.
Он стал из других театров
вытаскивать актеров.
Если этот актер с самых первых
шагов
оказывался "его группы крови",
он его оставлял. А сколько еще
отвалилось.
-Жестокий человек.
-Это не жестокость. -А что?
-Он хотел сделать свой сад,
он растил его как садовник.
-Ваш замечательный учитель, Борис
Вульфович Зон,
как-то одному актеру сказал
парадоксальную фразу:
"Ради театра стоит испортить себе
жизнь".
Что вы думаете об этой фразе?
-Ну, как вам сказать. Смотря как
испортить.
-То есть? -Театр требует
всепоглощающей отдачи.
Значит, отдавая, ты кому-то
недодашь.
А тот, кому ты недодал, потом
будет либо обижен,
либо унижен тобой.
-А вы испортили себе жизнь ради
театра или нет?
-Нет, никоим образом.
Наоборот. А что есть горючее для
актера?
Это всяческие взлеты и падения.
Это все горючее. Актер должен
через все пройти.
-То есть театр и жизнь для вас
не разные вещи?
-У меня была и любовь, и потери,
к сожалению.
И потери близких тоже,
и, наоборот, приобретения -
мои дети, мои внуки.
Это все в театре так или иначе
зажгло что-то, подпитало.
Дало тот опыт, который необходим.
А как иначе, на чем еще?
-Последний вопрос:
при всеобщей любви к вам,
вы сомневаетесь в себе?
-Конечно, сомневаюсь.
Я сомневаюсь, смогу ли я
соответствовать ей.
-Любви? -Ну когда-то же я должна
заканчиваться.
Вот я и не верю...
Нет, я буду, конечно, из
последних сил стараться
соответствовать этому отношению
к себе.
Но если не смогу?
Если не смогу, если не хватит
сил?
Ну и скажу: извините!
 

////////////////////////////