Умираю, чтобы сказать (2018 год). Фразы и цитаты из фильма

Morir para contar (2018)

испанский документальный фильм 2018 года, снятый режиссером Эрнаном Сином, который рассказывает истории журналистов-военных корреспондентов, погибших во время выполнения своей работы, исследуя их жизнь и жертву через интервью с ними самими и их близкими, что является мощным размышлением о долге и опасности профессии

Все фразы и цитаты

 На войне день — за год.
Спадают маски, нет места хитростям.
Наступает состояние ажиотажа,
экстаза, страха.
Тут же приверженность
этическим принципам и сочувствие.
А внутри осознание
эфемерности и непостоянности жизни.
Затягивает.
Целься!
Пожалуйста, стреляйте.
АФГАНИСТАН
2008 ГОД
Огонь!
Сколько патронов уходит за ночь?
Приблизительно...
Наверное, 15 за ночь. Возможно, больше.
За время пребывания здесь
мы израсходовали 2180 патронов.
За год?
Нет, прошло четыре месяца.
Это рекорд.
Мы красавчики.
- Это рекорд?
- Да, рекорд.
Настреляли больше,
чем ребята в Афганистане и Ираке.
Запомните это.
Пять, ноль, шесть.
Два, один, восемь, два.
Один, ноль, девять, четыре...
Огонь!
Сколько тебе лет?
Мне всего 23.
Двадцать три, так? Ты очень молод.
- Ему 18.
- Да.
Совсем ребенок.
Кэролу 20 лет.
Герреро 31 год, а Болану 23.
Так что мы все юнцы, кроме Герреро.
- Стареешь, Герреро.
- Пошел ты.
Да.
Да, я еще секси.
Первым делом я закажу
двойной чертов чизбургер.
Двойной... Блин, как его?
Есть вот тройные и одинарные...
- Мини-бургеры?
- Не знаешь?
Не, мне двойной. Без соленых огурцов.
Чертов американский чизбургер.
Огонь!
Привет, ребята!
Как съездил, Эрнан?
Пока жив-здоров!
Меня всегда удивляет тот факт, что
объявляют войну взрослые,
а сражаться приходится детям.
БУМ!
Каждый раз в Афганистане
я в шоке от того, какие воюют юнцы.
БУМ!
Видно же, они не понимают,
чего им это будет стоить.
Не понимают, какую цену заплатят.
- Что произошло?
- Ой, чёрт!
Что за...
Чертов джойстик.
Говорю же, джойстик не фурычит.
Я решил, что «До смерти хочу сказать»
начнется с них.
С этих молодых солдат.
Я ведь тоже не знал,
как дорого заплачу за свою работу.
Работа или призвание.
Образ жизни. Профессия.
БУМ!
ОТКРЫТО
ЗАКРЫТО
«Мы идем в бой в поисках приключений,
a возвращаемся с цинковыми гробами».
Это строки Перес-Реверте,
и я с ним согласен.
Поехали. Большое спасибо.
Я не знал, как буду расплачиваться
в своей обыденной жизни,
и что внутри всё умрет.
У меня, у нас всех,
кто рассказал эту историю.
Турецкая граница закрылась.
И пришлось обратиться к контрабандистам...
АНХЕЛЬ САСТРЕ
ЖУРНАЛИСТ
...торговцам людьми и оружием.
Мы нашли посредника.
Обещал нам охрану, но ее не было.
Мы с самого начала
передвигались без должной охраны.
Мы оказались в фургоне
с друзьями посредника.
Сразу было нехорошее предчувствие.
Продержались два дня, и то с трудом.
Это последние снимки
Анхеля Састре, Антонио Памплиеги
и Хосе Мануэля Лопеса.
Они въехали в Сирию из южной
Турции десятого числа.
Их след пропал в Алеппо.
Последние новости о них...
Састре я не очень хорошо знал,
но вот с Антонио и Лопесом
много работал.
МАНУ БРАБО
ФОТОЖУРНАЛИСТ
Мы с Лопесом учились
в одной школе фотографов.
ПРОПАВШИЕ В СИРИИ
Как справляюсь с этим?
С трудом. Мне досадно.
Хочется, чтобы они выбрались
и я их мог побить и сказать:
«Ситуация и так сложная,
куда вы полезли?»
Похищение Антонио и Лопеса...
РОБЕРТО ФРАЙЛЕ
ЖУРНАЛИСТ
...для меня было особенно тяжелым.
По сравнению с похищением других коллег.
Потому что я помнил,
как они меня, раненого,
вытащили из Алеппо.
Я не мог помочь в ответ,
и поэтому чувствовал бессилие.
Я был не в состоянии им помочь.
Услышав новости о похищении Антонио,
Лопеса и Састре, я разозлилась.
Я была зла на них.
МЕЙСУН
ФОТОЖУРНАЛИСТ
Мы с Антонио виделись за
несколько недель до этого.
Он сказал: «Я еду в Сирию».
Я сказала: «Сумасшедший.
Не смей. Это самоубийство.
Ты прекрасно знаешь, что произошло
с Джеймсом Фоули.
Знаешь, что произошло
с другими коллегами.
На нас ведут охоту».
Я призываю друзей, семью и близких
восстать против моих
настоящих убийц — правительства США.
Моей целью было следовать
за «Белыми касками»,
спасательными отрядами, вглубь
ада, которым стал Алеппо.
Они идут на места атак,
от бомбежки к бомбежке.
Достают тела из-под завалов
и спасают выживших.
- Там еще один.
- Вот еще один.
- Абу Омар!
- Там еще один.
Пока мы там были,
отрубили головы китайскому
и норвежскому репортерам.
Там была немецкая женщина.
Она прибыла беременной
и разлучилась с мужем на границе.
Судя по стадии беременности,
она родила там.
До сих пор не вернулись 26 журналистов.
Я думал, меня убьют или продадут.
Они мне сами так сказали.
Меня держали в плену десять месяцев.
У многих диарея и другие
последствия недостатка гигиены.
Прыщи, сыпь, пятна.
Удивительно,
но там была система видеонаблюдения
с инфракрасной подсветкой и...
Камера в 15 квадратных метров.
Ютились, как могли.
Можно писать,
но нельзя заниматься спортом.
Ходишь кругами и по диагонали.
Я пытался не думать о семье,
меня бы это добило.
Родители всегда меня поддерживали,
знали, что я профессионал и вернусь.
Но я их подвел.
На мне лежит...
...тяжелейший груз вины.
Ни один репортаж не стоит страдания,
причиненного мной своей семье.
Я воспринимаю работу
как результат уравнения.
С одной стороны, обоснованный риск,
с другой — полученный мной результат.
Максимальный результат
с минимальным риском —
показатель профессиональной работы.
Ведь суть нашей профессии не в том,
чтобы рисковать.
На поле действий
решения приходится принимать
не за часы, а за секунды.
Какой путь выбрать, идти или выждать.
Иногда желание, импульс достичь
места назначения как можно скорее
подвергает тебя слишком большому риску.
А иногда всё дело в удаче.
В нашей профессии
нужно четко понимать,
чего хочешь добиться и куда идешь.
Ты осведомлен об опасности.
А на месте ее масштаб
становится более ясен. Мне, например.
Можно принять самые продуманные решения.
ХЕРВАСИО САНЧЕС
ЖУРНАЛИСТ
Самые ответственные.
И всё равно погибнуть.
Ты в военной зоне,
и бомбам всё равно, кто виноват.
Кто ребенок, а кто — взрослый.
Мы были в отеле «Спин-гар»,
названном в честь горной цепи
близ Джелалабада.
Это город в восточном Афганистане.
У одной группы репортеров
появилась возможность
отправиться из Джелалабада в Кабул.
В начале мы с Хулио Фуэнтесом
отказались от переезда,
потому что были очень
довольны материалами из Джелалабада.
АФГАНИСТАН
2001 ГОД
Усама бен Ладен!
Хулио мне не объяснил почему,
но в ночь подготовки сопровождения
из Джелалабада в Кабул
он передумал.
На следующий день он сказал: «Пепе».
Он меня часто Пепе называл.
«Я еду в Кабул».
Мы попрощались. Я в точности помню,
во что он был одет.
Нам сообщили,
что автоколонну обстреляли
и выжившие вернулись.
Фуэнтеса среди них не было.
Мы не знаем.
Никого из «Эль Мундо»?
Нет, видел только вас и ваших коллег.
Кажется, люди из «Эль Мундо» были,
но мы их не видели.
- Вы в норме?
- Да.
- Все с TV3 в порядке?
- Да.
Мы пришли, как только увидели,
что водители вернулись без журналистов.
Они кричали нам на языке пушту,
сказали, чтобы мы уносили ноги.
Они увидели, что в журналистов,
которых они перевозили, стреляют.
Я была женой Хулио.
Поэтому мне утром позвонили
из газеты и сообщили
о происшествии, попросив прийти в офис.
Усама бен Ладен!
Связи с Хулио не было, но мы знали,
что на той дороге что-то произошло.
Мы были в Кабуле.
Жили в одном из нескольких
оставшихся номеров в отеле.
Мы ждали Хулио.
Раздобыли дополнительный матрас.
Время шло, но Хулио не появлялся.
Пошли слухи,
что некоторых журналистов убили.
С каждой минутой нас охватывала паника.
ЛЕГЕНДА
Мы, журналисты, поклялись
не говорить о смерти,
даже не упоминать это слово,
пока не подтвердится,
что погиб именно Хулио.
На рассвете следующего дня
в Джелалабад с новостями
вернулась автоколонна моджахедов.
С их прибытием завыли сирены,
среди афганцев
начался многотысячный хаос.
И тогда я увидел Хулио...
На гробу было написано:
«Фуэнтес, Испания».
Я сообщил Монике.
И с этого момента, конечно же,
нами овладела скорбь и боль.
К сожалению, подтвердилась
гибель члена группы
специальных корреспондентов «Эль Мундо»
в Афганистане,
Хулио Фуэнтеса.
Машина Хулио шла впереди.
На них напали.
Напала группа афганцев
с намерением ограбить.
Думаю, они сопротивлялись,
началась перестрелка.
Погибли все. Они всех убили.
Мы все были в полном шоке.
Никогда не думаешь,
что это может произойти
со знакомым человеком.
Такой опыт за плечами.
Как же он мог погибнуть в Афганистане?
Мы с ним параллельно находились
во многих конфликтных зонах.
Внезапно
появляется чувство опустошенности,
комплекс вины, и мучает мысль:
«Почему он, а не я?»
Пожалуйста.
«Медиа Луна Интернасьональ»
собрала тела
и доставила на границу с Пакистаном,
где я его приняла.
После этого мы начали эвакуацию.
Мы с Моникой отправились
на границу вместе,
ведь она мне почти как дочь.
Перед нами предстало мрачное место.
По полу была разбросана
окровавленная одежда.
Хулио отрезали палец,
чтобы украсть кольцо.
Моника достойна уважения,
ведь она была еще и так молода.
Ей передали сверток и куртку.
Было очевидно, что это куртка Хулио.
Прямо перед тем, как он уехал,
мы с ним пили кофе в офисе.
Он нервничал.
Не хотел ехать. Ему не здоровилось.
Он устал.
У всех есть предел.
Некоторым везет: они вовремя
останавливаются. Но не всем так везет.
Иногда Хулио Фуэнтес говорил,
что каждый репортаж у него
как последний.
Но говорил в шутку.
На нашей стезе
всегда есть соблазн сказать:
«Я больше так не могу. Увольняюсь».
Но как только появляется
новый потенциальный проект,
мы входим в раж.
И жаждем начать как можно скорее.
Таким был и Хулио.
Так что слова про последний репортаж
я всерьез не принимал.
Вряд ли бы он смог бросить дело.
Мне всегда нравилось освещать
международные конфликты.
Но это повлекло травмы,
с которыми стараюсь работать.
Они психологические.
То, что называют
посттравматическим расстройством.
Но совсем бросить дело не могу.
Это наша жизнь и карьера.
Бросить сейчас...
Не случилось еще того,
что заставило бы меня решиться.
Годом до этого мы построили дом
в Кантабрии.
Хулио собирался туда на пенсию,
книги писать.
Этот дом для нас был всем.
Очень хорошо помню этот дом,
в Боснии он на салфетках мне
его рисовал.
Рисовал для меня этот дом,
как одержимый.
Страшно мне надоедал.
РАМОН ЛОБО
ЖУРНАЛИСТ
Тогда я не знал,
что через несколько лет
мы в этом доме будем развеивать
его прах.
Он частично потерял слух,
пострадал на войне
во время бомбежки.
Он тебя не слышал,
и беседы получались невероятные.
Часто отвечал невпопад.
Тогда я ему: «Хулио,
я такого не говорил. О чём ты?»
Из-за нарушения слуха казался
грубияном, но это было забавно.
Всегда переспрашивал: «Что?»
А на самом деле был приятным
и вежливым.
Хорошим был парнем, бойцом.
Смело боролся за информацию.
Через год после его смерти мне удалось
поехать в Афганистан.
Я взяла интервью у судьи в Кабуле.
Он расследовал это дело.
Он сказал мне: «Обещаю их найти.
Мы их найдем и убьем от вашего имени».
Я ответила: «Я не прошу мести.
Важно предотвратить гибель людей.
Смертная казнь не решает проблему».
АРЕСТОВАН ГЛАВАРЬ УБИЙЦ
ХУЛИО ФУЭНТЕСА
Доходит до того, что твоя работа
становится твоим оружием.
Ты видишь, сколько людей
ранены или погибают в конфликтах.
Того и гляди, тебя или коллег
постигнет та же участь.
Было бы странно не ожидать беды.
Я потеряла одного,
а знаю семьи, потерявшие 14 близких.
МАДРИД
2017 ГОД
До начала поездки все поглощены
шумом, сборами.
Столько деталей, виза, оборудование.
Когда я в аэропорту,
в самолете, у меня всегда появляется
чувство, что я в параллельной
реальности. Отдельно от других.
Войны обычно начинаются летом,
когда все едут в отпуск.
А ты в это время с камерой
и в пуленепробиваемом жилете.
Это всё так странно.
СОМАЛИ
2010 ГОД
Выводите. Медленно двигайтесь к северу.
Принятие решений на войне —
это не как дома.
Решил ли ты пересечь границу,
въехать в страну
или погнаться за репортажем,
принятие решений всегда...
Как будто монетку подбрасываешь
и смотришь, что выпало.
Рейс 14W в Могадишо.
Вы услышали громкий звук?
Этот был звук лопнувшей шины.
- Что будете делать?
- Ну, у нас две шины.
У нас всегда две шины,
так что не пропадем.
Помню, в Сомали постоянно надо
было принимать решения.
«Пойдем на базар Бакаара».
«Не пойдем на базар Бакаара».
«Идти на линию фронта?»
«Не идти на линию фронта?»
Это постоянный стресс...
В любой момент может случиться
что угодно.
Бесплатная рулетка несчастий.
Починил.
АЭРОПОРТ МОГАДИШО
ЭРНАН СИН
В начале каждой поездки,
при принятии каждого решения
я думаю о семье.
Особенно о матери.
Потому что могу причинить ей боль.
Она безгранично меня любит.
Потеря ребенка —
самая ужасная трагедия в жизни.
И в этом смысле
наша профессия — эгоистичный выбор.
Мы были в старом районе Алеппо
с группой Свободной сирийской армии.
РОБЕРТО ФРАЙЛЕ
ЖУРНАЛИСТ
Они пытались атаковать
позицию бывшего снайпера
из армии Асада.
Аллах Акбар!
Мы близко подобрались
к позиции снайпера.
Военные приготовились бросать гранаты.
Солдат схватил гранату,
но не бросил.
Не уверен, что произошло,
но он на ней подорвался.
Я поднялся и понял,
что задет шрапнелью.
Мои мысли были только о детях.
Подумал: «Если погибну,
им придется пережить ужасное».
В ту минуту я думала...
Я не понимаю, как Роберто выжил.
Ему крупно повезло.
Шрапнель
не задела ни одну артерию.
Вот как ему повезло.
Ведь скорую вызвать туда нелегко.
И поскольку посольство Испании
не хочет вмешиваться
в подобные ситуации,
его спасло лишь чувство товарищества.
Без соратников он бы не выжил.
ИСПАНСКИЙ ВИДЕООПЕРАТОР РОБЕРТО ФРАЙЛЕ
РАНЕН ШРАПНЕЛЬЮ В СИРИИ
Поправился через месяц.
Может, полтора.
Я был твердо намерен первым же делом
вернуться в Сирию и проверить,
смогу ли справиться
с работой в таких же условиях.
Дома никто не возразил.
Даже моя мать промолчала.
Они все знали, что я поеду обратно.
Военных журналистов
награждают знаками отличия,
но мне кажется, их семьи заслуживают
не меньшей награды.
Это ведь они страдают день и ночь.
Они переживают за нас 24 часа в сутки,
а не только на КПП
или под прицелом.
Эти моменты длятся секунды,
и могут быть единственными опасными
в тот день.
Семья дома страдает больше.
Знаешь, что твой сын в Алеппо.
На город сбрасывают 20 бомб в день.
Там перестрелки и снаряды.
Видишь в новостях 300 погибших,
знаешь, что сын не стал жертвой 301,
ведь это он сделал этот снимок.
А до этого — неизвестность...
Мне очень повезло в жизни.
Меня любили так беззаветно
и чисто, что давали полную свободу.
Выражали любовь свободой.
Хотя все они, мои родители,
брат, друзья,
и, конечно, жена, понимали,
что однажды может зазвонить
телефон, и им скажут:
«Давид не вернется».
Должно быть осознание,
что это не просто слова,
а возможная реальность.
Моя семья страдала.
Они многое перенесли.
Отношения с мужчинами
складывались по-разному.
Но часто заканчивались.
Мне бывало говорили:
«Почему бы не переехать в Аликанте
и разбить грядки?»
Это выбор между переездом
в Аликанте с грядками
и всем миром по ту сторону двери.
Я не могла разделить жизнь с тем,
кто не понимает мою работу.
Уезжать от семьи
— тяжкое бремя.
Долгие годы я скучал по детям.
ФРАН СЕВИЛЬЯ
ЖУРНАЛИСТ, RNE
По ежедневному общению.
Они росли, а я не был рядом.
Мы виделись раз в несколько месяцев.
В этом возрасте они быстро меняются.
Эти маленькие люди
растут с каждым часом.
Моя цель — дать моим детям понять...
ХАВЬЕР ЭСПИНОCА
ЖУРНАЛИСТ
...что ценно в жизни.
Я хочу показать им, что в мире
все важны.
Что человек испанской национальности
и сириец одинаково важны.
И то,
что мы не должны забывать Сирию,
несмотря на опасность,
привязанность к родной стране,
семье и кругу общения.
Я хочу, чтобы они знали,
у отца есть определенные ценности,
ему важно, чтобы сирийцев услышали.
Он готов отправиться к ним,
несмотря на сложности.
Это Хавьер Эспиноcа, корреспондент
«Эль Мундо» на Ближнем Востоке,
и внештатный фотограф
Рикардо Гарсия Виланова.
Их похитили 16 сентября
в северной Сирии.
Они пытались покинуть страну
через границу с Турцией.
Я готовилась к поездке в Сирию
с визой из Дамаска.
Узнала, что его похитили.
Я была в шоке.
В процессе получения визы узнаешь,
что коллегу похитили.
ХАВЬЕР ЭСПИНОСА
ПОХИЩЕН В СИРИИ «АЛЬ-КАИДОЙ»
Когда пропал Хавьер,
и мы долго не получали о нём новостей,
мы стали больше и больше
беспокоиться.
Мы с Моникой были на связи,
потому что она сразу взяла дела
в свои руки.
«Меня зовут Моника Прието,
я супруга Хавьера Эспиносы.
Мы давали приют мирным жителям.
Мы защищали вашу свободу.
Хавьер и Рикардо вам не враги.
Пожалуйста, освободите их
в честь революции,
которую они защищали. Спасибо».
Представители семей
и президент «Эль Мундо»
заверили, что похитители пока
ни о чём не просят.
Эспиноса и Гарсия Виланова
месяц назад были в полном порядке.
До сих пор помню день,
когда Антонио, отец Хавьера,
позвонил и попросил быть
семейным представителем.
Я понял, что для меня день
тоже будет трудным.
Непростое решение.
Конечно же, я не мог отказать.
Похищение 30 репортеров,
из них 18 иностранцев, привело к тому,
что освещение
новостей в Сирии становится
практически невозможным.
Я успешно использовал особую стратегию.
Не каждый бы ее использовал.
Я попросил Монику рассказать лишь то,
чем можно поделиться с публикой.
Были результаты.
Немного неожиданные.
В смысле, болезненные.
Коллеги требовали:
«Расскажи всё.
Моника и Хавьер мне тоже друзья.
Думаешь, ты один всё знаешь?»
А я отвечал:
«Пожалуйста, я вам всё расскажу
и передам все дела.
Я бы с удовольствием
поменялся с вами местами.
Тогда вы бы поняли весь стресс
такой ситуации».
ПОХИТИТЕЛИ
НИЧЕГО НЕ ПРОСЯТ
САМОЕ БЛАГОРОДНОЕ И СМЕЛОЕ
ПОХИЩЕНИЕ В ЖУРНАЛИЗМЕ
КТО-ТО ДОЛЖЕН РАССКАЗАТЬ.
Рождественские каникулы
усугубили ситуацию.
Я чувствовал, что должен...
Я не мог устроить рождественский ужин,
не поговорив с Моникой
и родителями Хавьера и Рикардо.
СТО ДНЕЙ В ПЛЕНУ «АЛЬ-КАИДЫ»
Одним из моих последних
воспоминаний режиссера
был печальный рождественский ужин
без Хавьера.
Мы все немного надеялись,
что он позвонит домой.
Этого не произошло,
пришлось ждать дольше.
День его освобождения был чудесным.
Я поехал с Моникой за их детьми.
Мы все поехали в аэропорт.
Этот момент объятий Хавьера,
Моники и детей
был моментом полного счастья.
Как и то, что они восстановили жизнь
после расставания.
Истинный триумф жизни над несчастьем.
Я так рад вас всех здесь видеть!
ЖУРНАЛИЗМ ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ
Конечно же, дети меняют
твой взгляд на жизнь.
В позитивную сторону.
Всегда рассказываю одну историю.
Моника всё объяснила детям.
Но когда я вернулся из плена,
первым делом они сказали,
что будем играть
в надзирателей и заключенных.
И мы играли
в надзирателей и заключенных,
как ни в чём не бывало.
Это было замечательным
возвращением в реальность,
к настоящему дню,
а не к моим историям о войне.
Если и есть система реабилитации
травмированных репортеров,
то состоит она в том,
чтобы посвятить себя детям.
Играть с ними, готовить им завтрак,
вместо баек о войне.
Я считаю, что Моника не только
превосходный журналист,
она еще и невероятно смелая женщина.
После трагедии с Хулио Фуэнтесом
она всё равно вышла замуж
за журналиста, Хавьера.
В ней необычайная сила.
Для меня это знак крайней храбрости.
Я очень ценю Монику,
она такая самоотверженная.
Когда Хавьер был в плену, она сказала:
«Я не могу себе позволить нервный срыв.
У меня двое детей, это самое важное.
Когда отца нет рядом,
я им и мать, и отец.
И я не могу сломаться».
В ней была невероятная сила духа.
Самое страшное в войне —
это толпы.
По крайней мере, так меня учили.
Я избегаю толп.
С одним можно договориться,
с двумя — даже поспорить.
Но против тысячи ты бессилен.
Могут линчевать: видел своими глазами.
Я жил в больших городах.
В Калькутте, в Буэнос-Айресе...
...но теперь мне нужно жить на природе.
Толпы меня напрягают.
Во мне всплывает чувство тревоги,
воспоминания травмы
и боли.
СУДАН
2009 ГОД
Джозеф Кони — сумасшедший.
Похищает мальчишек
и превращает в солдат.
Похищает девочек и принуждает
к сексуальному рабству.
Просто так, без намека на религиозную
или политическую подоплеку.
По мне, Кони...
...это воплощение...
...абсурда войны.
Я шел по следам Кони через Африку
в течение пяти лет,
прибыл в Судан в 2009 году
и узнал, что суданские солдаты,
эти предполагаемые
защитники населения от Кони,
просто всё время под кайфом.
Вечный праздник дури.
Местные молодые люди
полны энтузиазма, но бестолковы.
Их зовут «Мальчишки со стрелами».
Они взяли луки своих дедушек
и пошли охотиться на Кони и его людей.
Мы ждем прихода ночи.
Это лезвие в пистолете.
Очень удобно.
Война — ночное занятие.
Темнота, страх...
Особенно в Африке.
В Африке нет света.
Ночь у меня вызывает ассоциации
со страхом, Африкой и Кони.
Ночью на улице у меня
чувство полной беспомощности.
Понятно почему.
И потому что ночью мы совсем одиноки.
Я чувствую себя ребенком,
и призраки прошлого возвращаются.
Страх необходим. Без страха
в военной зоне
мы все бы погибли в первый же день.
Нам нужно понимать, как контролировать
и использовать этот страх.
Понимать, как со страхом жить,
как ежедневно работать в разгаре войны.
Мои страхи приходят ночью.
Ложишься спать, засыпаешь...
...вдруг по голове бьет, как молотком.
Не понимаешь сразу, что это.
Осознаешь, что страх.
Палестинцы называли меня
Безумным Эриком,
потому что я был бесстрашен.
В этом нет ничего хорошего,
потому что страх помогает
принимать решения.
Страх заложен в человеческой натуре.
Он придает осторожность.
А его отсутствие вылилось
в неприятности.
Быть незаметной — лучшая мера
предосторожности в Афганистане.
Быть похожей на афганскую женщину.
Во мне всегда был страх.
Страх изнасилования.
Я жила в Египте.
Там я каждый день подвергалась
сексуальному насилию.
Обыденность насилия
не умаляет преступления.
К этому никогда не привыкаешь.
Это невозможно контролировать.
Если происходит, что же поделаешь...
Конечно, избегаешь, как можешь, но...
Всегда говорю, что я — трусишка.
ДАВИД БЕРИАЙН
ЖУРНАЛИСТ
Я не храбрец. Никогда им не был.
Но я думаю, что страх важен.
Более того,
я всегда сближаюсь
с тем, с кем работаю.
И проверяю у них наличие страха.
Это защитный механизм, он говорит:
«Ты не должен здесь быть».
Если механизм не работает, дела плохи.
Так быть не должно.
БОСНИЯ
1993 ГОД
В 1993 или 1994 году Мигель сказал мне,
что он старший из братьев.
Спросил, нужен ли, я сказала, что нет.
Сел на мотоцикл
со своей печатной машинкой и уехал.
Вот как начался его жизненный путь.
В это время я работал
над материалом о Балканских войнах
для канала «Телевисьон Эспаньола».
Вдруг появился этот персонаж,
так я его окрестил.
Необычный персонаж из Барселоны
на мотоцикле.
Он рассказал,
что адвокат и очень заинтересован
в происходящем в Югославии.
Решил взять отпуск и туда поехать.
Он не построил четких планов.
Я ему сказал: «Легче всего будет
выступить в роли журналиста.
Остаться в стране и описывать,
что происходит».
Показываю маме,
что в Сараево не опасно.
Вот известный отель Holiday Inn.
Вот танк ООН.
Вот мой друг Ченга,
а это Сабина.
Отпуск закончился,
он сел на мотоцикл и уехал в Барселону.
Удивительно было то,
что дней через 15...
Не больше месяца прошло,
и он появился снова
и начал набираться опыта.
Я только что сказал,
что вы Ченга и Сабина.
Здравствуйте, мама!
Привет, мама!
Спасибо.
Необычно для репортера начинать
на войне,
когда он аккредитован
журналом про мотоциклы.
Он первым въехал на гору Игман
на мотоцикле,
и по этому поводу все в пресс-центре
ему аплодировали по возвращении.
Работал продюсером на «APTN».
Перевозил оборудование
в Сараево через Игман.
Это были самые сложные поездки.
Он не только въезжал,
но и выезжал тем же путем.
И снова въезжал.
САНТЬЯГО ЛЬОН
ЖУРНАЛИСТ, AP
Никто поверить не мог.
Итальянский ублюдок!
- Что?
- Итальянский ублюдок.
Однажды оператор «Ассошиэйтед Пресс»
заболел и спросил,
знает ли он, как работать с камерой.
Он ответил: «Конечно же!»
Потом в агентстве «Рейтер»
спросил: «Чёрт, как это работает?»
Ну, он не сказал «чёрт»,
потому что не выражался так.
Они ему объяснили.
Был парнем, не смыслящим в камерах,
в кнопках.
А стал серьезным оператором.
Научился, как работать с камерой
в 1995 или 1994 году в Сараево,
и превратился в незаменимого журналиста.
Он был видеооператором с душой.
Его работы чисто документальные.
Он показывает то, что было,
вкладывая в это всю свою страсть.
Напрямик передавая
жестокость и насилие на войне.
Он прибыл ни с чем.
Без еды, без денег, ни с чем.
Если удавалось раздобыть еду,
он сначала делился
с самыми нуждающимися.
Он был замечательным человеком.
Лучшим, что я встречал.
Представляя Мигеля, я вижу
железнодорожную станцию в Приштине.
Кадры поездов напоминают нам
о том, что произошло,
когда депортировали евреев и другие
меньшинства во Второй мировой войне.
Сербы начали этническую чистку.
У него одного были эти кадры.
Конечно же, он получил
самую престижную премию
внештатного видеооператора.
Лучшая работа в мире.
Я как во сне.
ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ РЕСПУБЛИКА КОНГО
1997 ГОД
Сараево было для него откровением,
он нашел себя.
Он понял, что такое война
и как он может помочь.
Но Африка его глубоко затронула.
Руанда запала ему в душу.
Мигель, как и многие журналисты,
понял, что Африка полна историй.
Историй о войне, о геноциде
или о голоде.
И что почему-то
на Африку обращают меньше внимания.
Этих людей никто не слышит.
Слушай, уходи!
Хорошо.
Камера пропала, с записью.
- Ладно.
- Без проблем.
Мигель был уставшим перед отъездом
в Сьерра-Леоне.
Во время последней встречи я сказала:
«Я боюсь за тебя, Сьерра-Леоне опасна.
Пожалуйста, береги себя.
Больше не поешь, если тебя убьют».
Он погиб в среду,
а в понедельник до этого
мы ужинали в ресторане в Фритауне.
Я был с Хервасио Санчесом,
Хавьером Эспиносой и Мигелем.
Мы встретились в Сьерра-Леоне
за два дня до его гибели.
Мы вместе поехали на тот перекресток,
где его позже убили.
Обнаружили там мертвые тела
представителей ООН.
Ну, это были скелеты в униформах ООН.
Может, 100 или 200 тел разбросано
по джунглям.
Он систематично собирал
все идентифицирующие документы
со многих тел,
чтобы семьи знали,
родственников нет в живых.
Его убили через два дня,
в 200 метрах от этого места.
ИСПАНСКИЙ ЖУРНАЛИСТ МИГЕЛЬ ХИЛЬ
УБИТ МЯТЕЖНИКАМИ В СЬЕРРА-ЛЕОНЕ
Несмотря на всё, что я испытал,
опознание тела друга
было очень тяжелым.
Чудо, что я не был с ним в тот день.
Он меня позвал, но я отказался.
Я работал над другим проектом.
Если бы с ним поехал,
это ему бы пришлось меня опознавать.
СЬЕРРА-ЛЕОНЕ
2000 ГОД
Я выступал в роли члена семьи.
Они должны обращаться с телами
этих двух журналистов
с положенным уважением.
Я был не просто журналистом в тот день,
не просто другом.
А ближайшим родственником.
Месяцев через шесть или семь
Хервасио сказал мне:
«Мне в первый раз приснился
живой Мигель».
В течение долгих месяцев ему снился
Мигель в морге.
Мигель был очень храбрым.
Он на всё смотрел с перспективы людей.
Есть снимок, сделанный Санти Льоном
в Косово.
На нём бежит военный,
а Мигель позади с камерой, без рубашки.
Всегда с точки зрения людей.
Вижу этот снимок
и думаю о всех репортерах
на протяжении истории,
которые рисковали своей жизнью.
Во многих случаях ее лишались.
Это символ силы журнализма.
Мигель был
достойным примером
для всех молодых журналистов.
Всё просто, начни и делай.
Поворачивается!
Вон там! Смотри! Страшно, да?
Видишь?
Я вот хорошо вижу! Смотри!
- Неужели не видишь?
- Вижу, большой!
Большой.
Вооруженный. Ракеты сбрасывает.
Да, страшно, приятель.
СЕКТОР ГАЗА
2014 ГОД
В 2014 году Газа снова
подвергнута разрушению,
абсурдному и бессмысленному.
Страдает мирное население.
Опять, как и ранее в 2006, 2008
и 2010 годах.
СЕКТОР ГАЗА
2006 ГОД
Людей, выгнанных с их земли,
людей, живущих за стенами,
их опять бомбят.
Они страдают из-за незаконной
постыдной блокады.
В больнице «Аш-Шифа»
мало ресурсов во время войны.
Там мало света, недостаточно лекарств
и всего несколько докторов,
героев этой истории.
Больница полна детей,
пожилых, изувеченных.
Мария была дома с мамой и сестрами,
в окно попал снаряд и убил всех,
кроме нее.
Джадер Альмагари был там.
Он был глух и не услышал
приближение вертолета,
сбросившего снаряд.
Картечь оторвала ему ноги и руки.
Он был очень высоким.
Баскетбольный игрок.
Когда его ввезли в операционную,
от него мало что осталось.
Только половина.
Раду парализовало снарядом
с головы до ног.
Войдя в комнату, я мог только плакать,
видя эту прелестную девочку,
которая только глазами могла общаться.
Мне пришлось выйти, я не хотел,
чтобы она видела мои слезы.
Мои слезы ухудшили бы ее положение,
они были бы зеркалом.
Больно представлять, как твое тело
не двигается,
и подчиняются только глаза.
Никто не должен так
страдать за кусок земли.
За всеми этими съемками надежда,
что мир прореагирует
и вся эта бессмыслица закончится.
Все эти люди со мной,
они возвращаются в Мадрид.
Все эти образы возвращаются,
ведь я буду их обрабатывать.
Они на моих компьютерах,
жестких дисках,
в моём сердце и, конечно же, в душе.
Так что...
Иногда их образы возвращаются
и глубоко меня расстраивают,
вводят в депрессию.
Честно говоря,
я пытаюсь о них сейчас не думать.
Мануэль Варела де Сейхас, известный
как Ману Брабо, может быть освобожден
через несколько часов.
Всё хорошо, я в порядке.
Здоров и счастлив.
Мне принесут мой паспорт.
ТРИПОЛИ
МАЙ 2011 ГОДА
Похоже, всё идет как надо. Я в порядке.
У меня есть подруга в Астурии,
она меня до сих пор зовет заложником.
МИТИНГ В ЧЕТВЕРГ 5 МАЯ
МЕСЯЦ БЕЗ МАНУ
Меня все теперь знают,
и меня это изменило.
Очень некомфортно.
Увидел снимки
с футболкой «Ману Брабо»
на футбольном стадионе.
И я подумал:
«Что я такого сделал? Я же напортачил!
Я ошибку сделал. Что происходит?»
Вчера открыл интернет и
глазам не смог поверить.
Даже не знаю, как благодарить.
Не заслужил я всё это.
Мне пришлось смириться с тем,
что я за эти 44 дня
я стал другим человеком.
Человеком, которому сложно
в обычном мире.
Был сложный процесс адаптации.
Среди друзей чувствуешь себя
чертовым марсианином...
Я дружу с обычными парнями.
Очень сложно вести нормальную беседу
про футбол или женщин.
Чувствуешь себя не на своем месте.
Доходит до того, что понимаешь,
ты от всего отошел.
Тебя не всегда понимают.
Девушки бросают тебя,
потому что они не понимают.
Многие тебя ценят и зовут храбрецом,
но всё равно чувствуешь одиночество.
Возвращаюсь и мне одиноко.
Нам нужна компания.
Друзья спрашивают, как всё прошло.
Но вопрос риторический, им всё равно.
Да и слова не найти,
чтобы описать ощущения.
Сначала и слов-то нет.
Через неделю или месяц
слова появляются.
Но уже никому не интересно.
Я вернулся со своей первой войны.
Это было вторжение в Ирак в 2003 году.
Вернулся и на всех смотрел свысока.
Как будто говорил: «Как же так?
Вы не слышали об этом?
Даже не прочитали...
...что я написал?
Как вы можете вести жизнь по-прежнему?»
С нами нелегко.
ЭРИК ФРАТТИНИ
ЖУРНАЛИСТ
С нами непросто и нелегко.
Как в поговорке: «Лучше быть мертвым,
чем простаком».
В периоды между командировками
с нами сложно.
Вот почему в нашей профессии
так часто разводятся и расходятся.
Я прошел через четыре брака.
Возвращаешься в подвешенное состояние.
Надо адаптироваться к нормальной жизни.
В магазин сбегать, в метро проехать.
Сложно сразу войти в этот ритм.
Есть психологическое понятие
порогового уровня возбуждения.
Определяется числом импульсов,
необходимым мозгу для реакции.
В конфликтной зоне
это число увеличивается.
Потом возвращаешься домой,
и надо здесь жить.
Думаешь: «И как же это сделать?»
Этот феномен
понимают те, кто был в горячих точках.
«Почему мне так сложно жить здесь?»
Потому что нужно долгое время,
чтобы восстановить связь
с обыденными вещами.
Некоторым это не удается.
Надо разрядить обстановку.
Нельзя вернуться домой и сказать...
«Родная, привет!»
Их хватит удар.
Мы не можем навязываться.
Мы и так работу свою навязываем.
Мы внушаем страх.
Мы не можем свои странности
навязывать любимым.
Мы столько и так навязываем.
Говорим: «Я должен этим заниматься.
Это моя страсть».
Но ведь мы навязываем
очень тяжелое бремя.
АФГАНИСТАН
2012 ГОД
Я вернулся в Афганистан в 2012 году
делать репортаж о саперах.
Я сел в бронированный автомобиль
и отправился на задание.
Обнаружили три новых
взрывных устройства.
Внезапно я почувствовал, что умираю.
Я задыхался.
Я чувствовал, что сейчас умру.
Я начал звать на помощь,
но находящиеся рядом люди
не понимали, что происходит.
Я снял бронежилет. Я бросил камеры.
Я снял антибликовые очки и шлем.
Мне было трудно дышать.
Всех растолкал. Застучал по двери.
Меня выпустили.
Снаружи я лег на землю и начал дышать.
БАХ!
Позже я понял,
что перенес паническую атаку.
Сумма боли, трагедий и
неудач других людей.
Переполнило чашу.
Я этого не ожидал.
Взорвалось без предупреждения.
По возвращении в Мадрид
я не мог пойти в ресторан,
не мог сесть в самолет,
не мог находиться в закрытой машине.
Всё должно было быть открытым,
с ветром, воздухом, солнцем.
У меня как будто появилась аллергия на
закрытые, стесненные пространства.
Иногда здесь очень тяжело жить.
А иногда мне хочется всё бросить
и перестать жить.
Ведь я ни тут, ни там не могу жить.
Иногда хочется просто умереть.
Они спросили наш размер одежды.
У нас уже были пижамы,
поэтому, когда принесли
тренировочные костюмы и кеды,
мы поняли, нас куда-то повезут.
Они сделали несколько снимков,
и мы всё поняли.
Проблема была в том,
что мы не знали, куда повезут.
Но мы почувствовали, что освободимся.
До того момента в машине,
я был уверен, что еду в другое место.
Когда сняли с глаз повязку,
я понял и расплакался.
Хотя еще был в наручниках,
окруженный десятком вооруженных мужчин.
Я уже думал: «Господи, я выбрался».
В самолете Вооруженных сил
ожидало совсем другое.
Там доктора, психологи
и иберийская ветчина.
Начинаешь постригаться,
ведь год не стригся и не брился.
МАДРИД
МАЙ 2016 ГОДА
Я искал лицо мамы из окна самолета.
Я о ней больше всего беспокоился,
но она была на высоте.
Я горжусь родителями, показали себя
с лучшей стороны.
В них есть непонятная мне сила.
Я на терапии,
но пытаюсь вести нормальную жизнь.
Такую, какую хочу.
Так что как могу, пытаюсь.
Ну, и лекарство помогает, конечно.
ИРАК
2017 ГОД
Мы видим,
как, несмотря на бомбы и выстрелы,
люди пытаются пересечь реку.
Бегут от передовой,
откуда пришли мы.
Иногда думаешь, что очень даже
хорошо справляешься.
Потом возвращаешься домой
и просыпаешься от мандража,
панических атак, боли в груди,
учащенного сердцебиения и тахикардии.
Мы сейчас в зоне перестрелки.
Мы в некоторой мере стеснены
Исламским Государством.
Мы такого не ожидали. Еще несколько
минут назад это было безопасной зоной.
А теперь мы в гуще снайперов,
броневых машин и падающих мин.
Мины опасны, ими обстреливают с реки.
Работа эта требует расплаты.
Невозможно вернуться без последствий.
Наносится эмоциональный ущерб.
Не спится ночью.
Просыпаешься с криком,
во сне переживаешь
одни и те же моменты.
Как будто повторный показ
футбольного матча,
но соревнование — со смертью.
Волосы выпадают.
Вдруг понимаешь:
ты пропустил мелкий шрифт в контракте,
проходишь через дерьмо,
потом разбираешься.
В любой момент может быть приступ,
кошмары, мандраж.
Сложно общаться с людьми.
Если друг с другом не обсуждать,
с теми, кто понимает происходящее,
то с кем тогда?
С моим другом Пако, продавцом фруктов?
Кажется, психолог
или психиатр из Канады
провел исследование
англосаксонских журналистов.
Выяснилось, 25% подвержены
посттравматическому стрессовому
расстройству. Те, что были на войне.
Афганские национальные
силы безопасности
теперь охраняют
дорогу от Калайи-Нау до Мукура.
Я вернулась в Испанию
в октябре 2014 года.
МОНИКА БЕРНАБЕ
ЖУРНАЛИСТ
Я очень устала от пребывания
в Афганистане.
Вот тогда мне и поставили
диагноз депрессии.
Как будто бы всё измождение,
накопленное за восемь лет
проживания там,
на меня обрушилось в один момент.
Я чувствовала душевное опустошение.
Как будто сбило грузовиком.
После того, как мы с женой
испытали тяжелые эпизоды
человеческого поведения в Либерии
между 1994 и 1995 годами,
терроризм и невероятное насилие,
мы решили завести ребенка.
Были сложности.
Я прошел годовой курс лечения,
и через две или три недели
моя жена забеременела.
Через некоторое время мне стало ясно,
что все эти ужасы навсегда
останутся со мной.
И...
...я не буду сидеть сложа руки,
только потому,
что в своей попытке помочь людям
вернуться к нормальной жизни,
я сам потерял возможность ей жить.
Травмы будут.
Надо понимать, что такая жизнь
имеет последствия.
Они как капли,
падающие в стакан.
В конце концов стакан переполняется,
а ты не понял почему.
В большинстве случаев нужна помощь.
Нужно, чтобы напомнили:
«А ты не думал, может, твое призвание
в жизни дорого обойдется?»
Часто журналисты не позволяют себе
такие мысли.
Нам кажется, что разговоры
о наших страданиях неуместны.
Мы видели других людей,
страдающих больше нас.
По этой причине
мы не признаем свою боль.
Наши проблемы кажутся простыми
и, честно говоря, бессмысленными.
Но это настоящая боль.
Другой не бывает.
Боль похожа на газ.
Может казаться незначительной,
но занимает всё возможное место.
Если я лишился руки, ясно, что делать.
Но, чёрт побери,
если я теряю свою душу,
помогите мне ее вернуть.
Мой кальян. Мне подарили.
БАГДАД
2003 ГОД
Как видите, большой.
Надо срочно раскурить.
- Хорошо.
- Хорошо.
Бруно откуда?
Из Бельгии.
- А Моника?
- Из Испании.
Каждый конфликт сближает.
В Ираке произошло особое сближение
испанских корреспондентов.
Мы ведь столько всего вместе пережили
за те долгие месяцы.
Мы стали свидетелями смертей, крови,
раненых детей...
А по вечерам мы вместе собирались.
Нам хотелось только одного:
попытаться всё это забыть.
Было тяжело, но мы пытались.
И мы даже пытались веселиться.
- Сам сделал?
- Да.
В перерывах между пресс-конференциями.
Без этого психологического отстранения
корреспонденту было бы невозможно
осветить такой конфликт.
Раз, два...
Мы помогали друг другу.
Мы работали вместе, обменивались
информацией в течение многих месяцев.
Между нами возникла особая дружба.
И, конечно же, с Хоcе Коусо.
Мы весь день работали
и не могли заснуть,
решили пойти на пресс-конференцию.
Добрались до отеля,
приготовили прямой эфир для Джона.
Починили и почистили оборудование.
Прямой эфир окончен,
и мы ложимся спать. Очень устали.
Хоcе, у вас много опыта на поле боя.
В каком вы состоянии?
В хорошем. Ну, иногда страшно.
Вчера не спали.
Восемь дней как здесь, в Багдаде,
падают бомбы.
За последние две минуты
снарядов 30 упало.
Государственное здание,
которое мы видим отсюда, разбомбили.
Мы ощущаем взрывные волны
в нашем отеле.
- Вы, возможно, слышите.
- Джон, мы...
Взрывы происходят не более чем
в 300 метрах от нашего отеля.
Некоторые выбрались оттуда,
например, один из продюсеров.
Хосе решил остаться.
Он мог бы тоже уехать, если хотел.
Хоcе сказал мне:
«Надо остаться, Карлос.
Нам надо остаться и рассказать о том,
что здесь вскоре произойдет.
Мы не можем уйти.
Без свидетелей всё будет еще хуже.
Если мы будем здесь,
мы сможем засвидетельствовать
преступления и смерти,
всё, что еще произойдет на этой войне».
Всё было достаточно хорошо
до дня наступления на Багдад.
Я позвонил им
за ночь до атаки и сказал:
«Прошу, не выходите
с этого момента на улицу.
Город больше не контролируется».
Наиболее безопасным местом
был отель «Палестина».
Он был приметным местом в Багдаде.
Все официальные лица прекрасно знали,
что там находится
вся международная пресса.
С рассвета два танка
уже находились на мосте над Тигром.
Мы эти танки всё утро снимали
с балконов отеля «Палестина».
Эти самые танки развернули башни
и начали стрелять
по нашему отелю.
Думали, что слышим
очередной взрыв вдалеке.
Но в коридоре послышались крики.
Мы распахнули дверь и поняли,
что-то произошло
в номере агентства «Рейтер».
Сукины сыны!
Тело Тараса Протсюка лежало на полу.
Он еще был жив, но потерял сознание.
Лежал рядом с разнесенным окном.
Его коллега из агентства «Рейтер»,
Пол, звал на помощь. Лицо Пола
было в крови.
Признаюсь, чувствовал себя
полностью беспомощным.
Я не знал, как действовать.
Никогда не брал уроки по первой помощи.
Тогда подумал, что надо было.
Я узнал, что Хоcе Коусо ранен
только через полтора часа.
Ты можешь дышать? Дружище?
Нагибаясь, ползком, я торопился к Хосе.
Я знал, что возможен
второй обстрел.
Я облил его водой из бутылки,
смыл кровь и посмотрел,
какие у него раны.
Что еще серьезно повреждено
кроме раздробленной ноги.
- Не волнуйся, мы здесь.
- Пожалуйста, успокойся.
Успокойся.
Он спросил:
«Почему танк в нас выстрелил?
Куда мы едем? Что происходит?
Меня снимают? Меня не снимают?
Я не хочу, чтобы семья это видела».
Поехали.
Незнакомый иракец предложил
мне свою старую советскую ладу.
Мы всю жизнь будем ему благодарны.
Мы увезли Хосе на ней.
Я сказал ему, что будет как в кино.
Ему нельзя засыпать,
и надо всю дорогу разговаривать,
чтобы дожить до больницы.
Они сели в машину и в спешке уехали.
Мы сразу же собрали
всех корреспондентов.
Мы были в полном шоке.
Потом поехали в госпиталь.
Было долгое мучительное ожидание.
Ему полностью ампутировали ноги.
Он потерял много крови.
Выглядел очень бледным.
Он был в агонии,
мне показалось, что он угасает.
Врачи сказали, что есть надежда.
Что он может поправиться,
если продержится
первые критические 24 часа.
Хоcе потерял много крови.
В госпитале не было ресурсов.
В другом месте его бы, наверное,
смогли спасти.
Вчера я начала эфир
с печальных новостей.
Погиб репортер Хулио Ангита Паррадо.
Сегодня еще более печальный день
для сотрудников новостей.
Погиб Хосе Коусо.
Он был частью нашей группы,
посланной «Телесинко Ньюс» в Багдад.
Я не хотела плакать во время эфира.
Не хотела плакать.
Хотела донести все факты
как можно спокойнее,
чтобы люди поняли, что произошло.
Его убили американцы.
Их танки открыли огонь по отелю,
где находилась пресса.
Его ранило, и он не перенес операцию.
Джон Систьяга, представитель
этого канала в Багдаде,
был рядом всё это время.
Джон, как вы справляетесь?
АТАКА В ИРАКЕ
«ТЕЛЕСИНКО НЬЮС», БАГДАД
Мы потрясены,
думаю, так же, как и все вы,
как и все наши коллеги в Багдаде.
В те часы никто не был один.
Никто не хотел быть одним,
и мы постарались,
чтобы Джон Систьяга, коллега Хоcе,
не был в одиночестве.
Ему пришлось переживать эту трагедию
снова и снова.
Чувство товарищества, которое мы
почувствовали за последние два дня,
еще более усилилось.
Даже сейчас я с трудом веду этот эфир,
и Карлос Эрнандес,
мой коллега с канала «Антена 3»,
был готов его вести за меня.
Если у меня будет нервный срыв,
он тут рядом.
Я навсегда запомнил момент,
когда Анхельс Барсело
с канала «Телесинко»
представила меня репортером
с конкурирующего канала «Антена 3».
Но в тот день не было соревнования.
Надо было рассказать эту историю.
Это было огромным ударом.
Во-первых, Хулио Ангита
погиб днем раньше,
это было свежей раной.
Во-вторых, это было атакой
против отеля.
Это означало атаку против
международного соглашения,
утверждающего,
что журналисты, мирные жители,
гуманитарные работники
не должны быть атакованы.
Смерть Хоcе Коусо повлияла на меня
больше всего.
Эта трагедия глубоко ранила
меня в душу.
Дружба существует за границами работы.
Его смерть ударила по нам вдвойне.
Было больно его потерять,
но еще было больно понять,
что его убили преднамеренно.
Приказ политика или военного,
который решил, что надо заткнуть рот
международной прессе в Багдаде.
Самым болезненным было
заявление нашего правительства,
что всем известно,
как репортеры рискуют, отправляясь
в военные зоны.
Мы не заслужили такой ответ.
АСНАР О ПОГИБШИХ:
«ОНИ РИСКОВАЛИ»
- Нет войне!
- Нет войне!
- Нет войне!
- Нет войне!
Мы все ощутили
травму смерти Хоcе Коусо.
Не только в журнализме,
но во всём испанском обществе.
Он представлял собой все жертвы войны.
Люди знали, что эта война незаконна
и несправедлива.
Я несу бремя вины за смерть Хосе.
Я был его начальником.
Всю жизнь буду нести.
Его жизнь и здоровье, его возвращение
были гораздо важнее
возможных результатов.
Гораздо важнее.
Не стоит всё этого.
Не стоит полученная информация
потери коллеги.
Хосе не был камикадзе
и не лез на рожон.
Он не искал удачу или славу.
Он был ответственным человеком.
Он уважал свою работу
и хотел быть там,
чтобы всё показать и рассказать.
Он хотел быть нам глазами.
Сегодня, он также наше сердце.
ХОСЕ КОУСО
КОУСО, ЭТО УДАР ПО НАМ ВСЕМ
Тяжело, да?
Так тяжело нашему брату иногда.
Создаешь особый вид календаря.
Там...
...не дни рождения родных
или друзей.
Календарь дат смерти друзей.
Мне необходимо чтить
павших на работе друзей.
Верю, это просто необходимо
в нашей профессии
для душевного комфорта.
В этой профессии становится всё сложнее
быть глазами общества.
Наша работа
очень важна для общества.
Мы пытаемся предотвратить
повторение истории,
которое, к сожалению, происходит.
Это наше главное орудие.
В нашем труде есть ценность.
Мы полезны.
Стоит рисковать...
ХАВЬЕР БАУЛУC
ФОТОЖУРНАЛИСТ
...чтобы рассказать о происходящем.
Иначе мир не движется вперед.
Если мы бы выбросили из головы
все образы, фотографии, видео,
всю остальную информацию,
всё произошедшее за пределами
нашего района или города,
мир изменился бы.
Многие расплачиваются жизнью
или здоровьем.
Это часть работы.
Если бы мне было 20 лет, а не 61 год,
я бы сделал всё так же,
ушел в журнализм.
У этой профессии большое будущее,
но оно зависит от нас.
Это одна из самых древних профессий.
Информация о жизни других людей
необходима для взаимопонимания.
Мы не только пересекаем мосты,
но еще и строим мосты, а не стены.
Профессия репортера дает возможность
быть свидетелем создания истории.
Я глубоко интересуюсь историей,
поэтому стал репортером.
Но я хочу видеть историю,
а не читать про нее.
Самое главное, повидав бедствия
и несчастья
такого уровня, понимаешь,
какая привилегированная у тебя жизнь.
Всегда объясняю детям:
«Большинство людей в мире не могут
просто открыть кран и налить воды.
Отсутствие воды для них норма.
Не норма нажать на кнопку
и включить свет.
Наоборот. Вам очень повезло».
Всё этого стоит, и даже очень.
Стоит
из-за историй людей.
Тех моментов, когда люди
великодушно делятся с тобой
частью
пройденного.
Когда они...
...оказывают тебе такую честь,
в этом есть что-то мистическое.
Полное правды и...
...откровенности.
Эти моменты
все сложности оправдывают.
Потому что...
...отвечает на вопросы,
которые я задаю себе.
Становишься более внимательным.
Кто ты? Кто я?
Почему ты делаешь то, что ты делаешь?
Почему я здесь?
Я бы не возвращался во все эти места,
если бы не сочувствовал боли жертв.
Если однажды я перестану чувствовать
в себе эту боль,
эти удары, я не вернусь.
Другой причины возвращаться нет.
Ощущение этой боли, наверное,
единственное, что дает возможность
доносить новости с достоинством,
стойкостью духа и точностью.
Теренс сказал однажды:
«Я — человек.
Ничто человеческое мне не чуждо».
Бей по нему. Давай.
Хорошо!
При создании «До смерти хочу сказать»
мне выпала честь взять интервью
у людей, которых я глубоко уважаю.
Я очень благодарен всем
за великодушную помощь.
Надеюсь, этот фильм поможет
молодым людям, которые мечтают
о жизни военного репортера
с наивностью, как мечтал и я.
ЭРНАН CИН
Поможет осознать выбор.
Дерзайте и делайте.
У всех разные пути в жизни.
Мы должны проторить свой путь
и заплатить за это.
Не имеет смысла жаловаться на цену.
Мы делаем то, что хотели.
Но надо знать, будет расплата.
Высокая будет цена или нет, не знаю.
К 45 годам
для меня цена стала огромной.
Я заканчиваю с этой работой.
Хотя мне ее уже не хватает.
У меня нет других целей.
У меня всё еще нет детей,
которых я хочу.
И к любому другому занятию
нет пока такой страсти.
ЛАГЕРЬ ВЫНУЖДЕННО ПЕРЕМЕЩЕННЫХ ЛИЦ
ГУЛУ, УГАНДА 2010 ГОД
Война также пробуждает в людях лучшее.
Лучшее в человеческом бытии.
Бабушки с дедушками помогают внукам,
соседи помогают друг другу,
гуманитарные работники...
Лучшее тоже проявляется в людях
во время вооруженных конфликтов.
Это не дает умереть надежде.
Вот такие моменты, как в лагере Гулу.
Посреди всех бедствий дети играют,
изобретают инструменты
из кусков пластика.
Дети, которые всё потеряли из-за войны,
из-за Кони.
Каким-то образом они играют
и счастливы.
Посреди всех ужасов
они могут отстраниться,
продолжать верить и играть.
Такая честь
стать свидетелем этому.
Это вдохновляет.
Если они там могут радоваться,
мы тоже можем.
ХУЛИО ФУЭНТЕС
1954-2001
РИКАРДО ОРТЕГА
1966-2004
ХУЛИО АНГИТА ПАРРАДО
1971-2003
ЛУИС ВАЛЬТУЭНЬЯ
1965-1997
ДЖОРДИ ПУДЖОЛ
1967-1992
МИГЕЛЬ ХИЛЬ
1967-2000
ХУАНЧУ РОДРИГЕС
1957-1989
ХОCЕ КОУСО
1965-2003
 

////////////////////////////