Тихий Дон (2015 год). Цитаты и фразы из телесериала

«Ти́хий Дон» — российский драматический телесериал режиссёра Сергея Урсуляка, снятый в 2015 году. Является четвёртой экранизацией одноимённого романа советского писателя Михаила Шолохова, повествующего о судьбе донского казачества во время Первой мировой войны, революции 1917 года и гражданской войны в России (1917—1922).

Все фразы и цитаты

1-14 серия

ТИХИЙ ДОН
- Ты, Григорий, вот что... Примечаю,
ты, никак, с Аксиньей Астаховой...
Ты гляди, парень,
я с тобой не так загутарю.
Степан Астахов нам сосед.
С его бабой не дозволю баловать,
тут дело может до греха взыграть.
- Наговоры.
- Помалкивай!
- Да мало ли, что люди гутарят.
- Цыц, сукин сын!
С нонешнего дня с базу ни шагу.
Прикрыть все игрища!
- Выкуси, бать, ноне же пойду.
- Рыбу, бать, бабам отдать, что ли?
- Сам продай! На табак разживешься.
- Здоровый! Резво с ним надо,
а то распухнет.
- Не боись, не распухнет. А распухнет
- весом прибавит, нам выгода.
Да не твоя забота, Петька.
Ты в лагеря собирайся и...
- Собрался я уже давно, батянь!
- Ты, Петь, ему не перечь лучше.
Он сегодня дюже недобрый.
- Гриш, ты бы сходил Астаховых побудил.
Степан собирался с нашим Петром ехать.
- Угу.
-A-а! Батяня, вы чего?
- Чего? Я упреждал:
замечу - запорю кобеля!
- Мать послала! Батяня, вы чего?
- Мать твоя курица!
- Гриш, гнедого поил?
- Нет ишо! - Сходи.
- Мать твоя курица!..
- Стой! Стой давай!
Давай! Пошел-пошел!
- Ой! Чертяка бешеный.
Чудок конем не стоптал!
Вот погоди, скажу отцу,
как ты ездишь.
- Но-но, соседка, не ругайся.
Проводишь мужа в лагеря -
может, и я в хозяйстве сгожусь.
- Ой, нужен ты мне.
- Зачнется покос - ишо попросишь.
Небось будешь скучать по мужу-то.
- А то как же.
Ты вот женись.
Женись, опосля узнаешь,
скучают али нет по дружечке.
- Ну, иные бабы ажник рады,
как мужей проводят.
Наша Дарья без Петра толстеть начинает.
Муж - он не уж, а тянет кровя.
Тебя-то скоро обженим?
- Охоты нет жениться.
Какая-нибудь и так полюбит.
- Али приметил?
- Отчего же не приметить? Ты вот.
Проводишь Степана...
- Ты со мной не заигрывай.
Степану скажу словцо.
- Не пужай, Аксинья.
Я твоего Степана...
- Ой, гляди, храбрый, слеза капает.
Твое дело с девками.
Пущай утирки тебе вышивают,
а на меня не заглядывайся.
- Нарочно буду глядеть.
- Ну и гляди.
Пусти, Гришка, не дури.
Мне надо мужа сбирать.
Да пусти ты, дьявол! Вон люди!
Увидят - что подумают?
- Пошел!
- Маманя!
Батяня!
Братка!
Ух ты. Уди-уди-уди. Уди-уди-уди.
Ну-ка. Уди-уди-уди. Уди-уди-уди.
- Петро!
- Давай.
Ну всё, будя, будя, будя.
Всё. Ну-ка...
У, ты мой хороший. Так!
Женский голос: - Пи-рож-ки!
- Петро.
Пирожки забыл!
- Что ты орешь?
- Пирожки с картошкой! Пирожки!
С картошкой. На вот.
- Всё.
- Ну, с богом в час добрый.
- С богом! - С богом!
- С богом.
- Ай! Глупый ты, Гришка.
- Ворота возьмись проверь
да стоянок в углу врой.
- Всё, уехал Петро.
- Бывайте!
- Прощай!
- Прощай!
- Степа. - А?
- Хрена!
Давай песню заиграем.
- Ну запевай.
Аль ты не мастак?
Ох, уж ты зоренька
да зарни... ух, зарница...
- Высоко рано ты взошла.
Ох, уж ты зоренька
да зарни... ух, зарница,
Высоко рано ты взошла.
Эй, высоко рано взошла.
Трава, моя травушка, трава зеленая,
Я по этой травушке хожу не нахожуся.
Я по энтой травушке хожу не нахожуся,
Кого верно люблю, того здеся нету.
Люблю я, люблю хорошую бабочку.
Хорошая бабочка - душа моя, сердце.
По двору ходила, коника водила.
По двору ходила, коника водила,
Коня вороного для своего милого.
Коня вороного для своего милого.
У моего милого сиделище ново.
У моего милого сиделище ново.
сиделище ново, уздечко шелково...
- Ух, ты забурунный! Чего прибег-то?
Тебя что, аль паралико вдарило?
Пешки, стало быть,
никак не могешь ходить?
- Ты, тетенька, кажной дыре гвоздь!
Гришка где? Я к нему пришел.
- Вон он, на сеновале спит.
- Вставай, будя зоревать!
- Митрий!
Ты не дури, покуда не осерчал-то.
-Дело есть. Зараз седлай коня,
побегем на площадь.
(Звон колоколов)
- Но, пошла.
Но! Выставляй любую лошадь.
Моя Матильда придет первой -
ее мать на скачках в Петербурге
брала большинство призов.
Могет быть. Но жеребца своего
я обскакать не дам.
Oп! А что, Ваше благородие,
может, спробуем?
- Откуда скакать?
Вон от этого тополя
до Царева пруда обратно.
- Но! Пошла. Пошла!
-Гриша, ты оскот и на него.
Очки носит. Ну нехай,
даром, что в очках,
а своего жеребца обскакать не дам.
-Давайте без меня.
Что вам со мной тягаться.
- Пошла, пошла! Давай, давай!
Давай, пошла!
Прощайте, Ваше благородие!
- Ах! Ты, дьявол дурной!
- Что не здороваешься, Аксюта?
- Не стоишь того.
Вот и обляпал - не гордись.
- Пусти ты!
Что ты меня конем топчешь?
- То кобыла, а не конь.
На что серчаешь, Аксюта?
- Отвяжись, Григорий.
Я не серчаю. Я...
Отвяжись,Григорий.
-Тпру.
Я вчера на Матильде сделал пробег
в полтораста верст.
Только вернулся со станции.
Будь она посвежее - никогда,
Коршунов, не обогнал бы ты меня.
- Могет быть.
Чего застыдилась?
Аль мы телешами едем?
Калинушка моя, эх, горьковатенькая!
Ночевать покликала?
- Но!
- Припозднился ты. Долго зорюешь,
Пантелей Прокофьич.
Не моя вина - бабья,
трава пересохнет?
- Быстро поедешь - так и успеешь,
а то и пересохнет.
Нам еще астаховскую делянку косить.
Степан в лагерях, надо уважить.
- Ну, Бог в помощь.
(Раскаты грома)
- Сейчас траву замочит!
- Ой, батюшки! Дождик!
Дождик капает, дождик!
- А где Аксинья?
- Чего всполошился? Найдется.
- Аксинья!
Аксинья!
Аксинья, чего ты не откликалась, а?
Пойдем.
Полезай. Там, как на печке.
- Ага.
- Волосы у тебя дурнопьяном пахнут.
- Пусти!
- Ну помалкивай.
- Пусти, а то закричу!
- Ну погоди...
- Дядя Пантелей!
Пантелей: - Оу! Ты где?
Аксютка, чего шумишь?
Аль заблудилась?
- Заблудиться-то нет,
а вот было-к замерзнула.
- Тю, баба. Вот, гля, копна.
Посогрейся.
(Хихикает)
- Идите вечерять.
- Повечеряешь, а опосля быков постережешь.
Зипун мой возьми.
Гляди, в траву не пущай.
- Ты что это такой ненастный?
- К дождю, видать, поясницу ломит.
- Так прошел дождь-то, братушка.
- Прошел.
А поясницу ломит.
- Гляди, чужую траву быкам
не потрави.
Дарья: - Ха
(Слышен храп)
- Аксюта.
- Отец...
- Молчи.
- Пусти. Чего ж теперь? Сама пойду.
- Давай быстрей.
- Здорово были.
- Здорово. - Доброе утро.
- Здорово ночевали.
- Здорово живете.
- Слава богу.
Что-то тебя давно не видать,
Прокофьич.
-Делишки все. Неуправка в хозяйстве.
- А что так? Сыны вон какие,
а неуправка.
- Да что ж сыны-то?
Петра в лагеря проводил -
двое с Гришкой и ворочаем.
- Да, голубчик, ты что же это
примолчался-то?
- Что?
- Как что?
Сына задумал женить, а сам ни гугу.
- Какого сына?
- Ну как? Григорий у тебя ведь неженатый.
- Покедова ишо женить не собирался.
- А я слыхал,
будто в снохи берешь Степана Астахова
Аксинью.
Я? От живого мужа? Да ты что ж,
Платоныч, навроде смеешься?
- Какой смех! Слышал от людей.
А Кузька Курносый так своими глазами...
- Эй! Погоди-ка.
Что же это, не остыл мужьин след,
а ты уже хвост набок?
Гришке кровь спущу за это самое!
А Степану твоему пропишу,
пущай знает!
Ишь ты курва, мало тебя били!
Чтоб с нонешнего дня ни ноги твоей
на моем базу не ступало!
Шашлы с парнем заводить!
А Степан приедет...
Аксинья: - Ты что мне, свекор?
(Слышен грохот ведер)
На своем базу и распоряжайся! Я тебя,
дьявола культяпого, в упор не вижу!
Иди отсель, не испужаешь!
- Дура, погоди!
- Нечего годить, тебе не родить!
Ступай, откель пришел!
А Гришку твоего, захочу -
с костями съем!
Вот, на тебе, выкуси!
Ну люб мне Гришка!
Вдаришь, что ль? Мужу пропишешь?
Пиши. А Гришка мой!
Мой! Впадаю им и буду впадать!
За всю жизнь за горькую отлюблю,
а там хучь убейте меня!
Мой Гришка! Мой!
- Ах! Батя, за что?
- "За что?"
- За что?
- За дело, сукин сын!
Не пакости соседу! Не срами отца!
- Кому?
- Не таскайся, кобелина!
- Не дам драться.
- На сходе запорю! Чертово семя!
- Прокофьич! Охолонь трошки!
- Уйди! На Марфушке-дурочке женю!
- Дай рубаху-то надеть, опосля женишь.
- Я те выхолощу!
Женить... женить сукиного сына.
- Охолонь.
- Завтра же поеду сватать.
Дожил, что сыну в глаза смеются!
На дурочке женю!
(Плачет)
(Слышны команды и выстрелы)
- Господин урядник!
- Виноват, Ваше высокоблагородие.
Урядник Астахов.
- Почему не на занятиях?
- Намуштровался я.
Захворал, Ваше высокоблагородие.
- Распустили вы казаков!
Ставлю вам на вид.
- Степан...
Словцо бы хотел сказать.
- Ну, гутарь.
- Да баба моя приехала.
- Ну?
Ну выкладывай.
- Про твою жененку по хутору толкуют.
- Чего толкуют?
- Гутарят недобро.
- Ишь ты!
- С Гришкой Мелеховым спуталась в открытую.
- Спасибо за вести.
- Хотел упредить.
- Упредил.
- Ты не серчай.
- А я и не серчаю. Бывай здоров.
- Так, мол, и так дома.
Не серчай.
- Степан...
-Эх, лучше б знал я
да утопился,
Чем так рано я женился -
Мальчик бедный, мальчик бедный.
До женитьбы я был здоровый,
Цвет лица имел пунцовый,
Як огурчик, як огурчик...
- Колосочек мой...
Осталось девять дён.
- Ишо не скоро.
- Что я, Гриша, буду делать?
- А я почем знаю.
- Убьет меня Степан.
Придет муж - небось,
бросишь меня? Побоишься?
- Мне что его бояться?
Ты жена - ты и боись.
Степан приедет - это не штука.
Батя вон меня женить собирается.
- Кого усватали?
- Кубыть, Наталью Коршунову.
Мать гутарила.
- Наталья...
- Все...
- Наталья - девка красивая.
Видела надысь в церкви.
Что ж, женись.
- Мне ее красоту
за голенище не класть.
Я бы на тебе женился.
- Гриша! Гришечка, Гриша...
- Ну?
- Гриша!
Дружечка моя... родимый...
- Ну...
- Гриша, давай уйдем.
Кинем все и уйдем.
Гриша, и мужа кину, и все кину,
лишь бы ты был.
Гриша, кохать тебя буду...
Гриша, жалеть... Гриша!
Гриша, да хоть словцо урони!
- Дура ты, Аксинья.
Гутаришь, а послухать нечего.
Ну куды я пойду от хозяйства?
Опять же, на службу мне на энтот год.
Не годится это дело.
Никуды я от земли не уйду.
Здесь степь, дыхнуть есть чем. А там?
Никуды я с хутора не пойду.
- Но!
- Ты что же, Петя,
своего коня прижеливаешь,
а с моего кнут не сходит?
- Ты гляди дюжей.
Чей не тянет, того и погоняю.
Гляди, Петька, я б тебя не погнал.
Мелеховы - они тягущи.
- Тпру! Стой!
- Тебе, Степа, чего надо?
- Ты сиди, Петя, не вставай.
- Но!
- Подвинься, дай в будку пролезть.
Ты чего?
- Слышь что говорю?!
А ну посторонись!
Посторонись, кому сказал!
Кому сказал! Ты чего к нему пристал?
Успокойся, успокойся.
- Хорош! Хорош, сказал. Ну!
Петюха Мелехов... - Чего?
- Да уйди ты!
(Слышно конское ржание)
- Ну?
 

- Ай! Батяня, вы чего?
- Чего?! Я упреждал:
замечу - запорю!
-Давайте без меня.
Чего вам со мной тягаться, а?
- Аксюта...
- А! Батя, за что?
- За что?! За что?!
- Мой Гришка! Мой!
На дурочке женю!
- Ну?
- Бей.
Не таюсь. Грех на мне.
Бей, Степан.
- Ишо не стряпала?
- Нет.
- Собери-ка чего-нибудь пожрать.
- Ну скажи, милаха, как мужа ждала,
мужнину честь берегла.
Сука!
(Кричит.)
- Куда?
Вставай.
(Кричит.)
Беременная!
(Кричит.)
Мужчина: - Разойдись!
Бабы: - Гришка!
- Гришка! Туды-сюды!
- Петро! Пошли!
- Идем, идем, Гришка.
- Попадешьси ты мне!
- Ой, ладно!
- Душу выну!
- Пошли - я тебе говорю!
- А ну, шагай!
- Шагаю, батя.
- Иди!
- Гриша, ой, боже мой!
(Рыдает.)
- Потерпи, потерпи.
- Пошли ложиться.
Женить сукиного сына.
Завтра же поеду сватать.
- Кобылу рубани там.
- Пошла!
- Тпр!
(Смеется.)
- Ты, Василиса, там-то не скалься.
Хоть ты с аха, могешь все дело
испакостить через свою пасть.
Зубы-то у тебя пьяные посажены в рот:
один туды кривится,
другой - совсем наоборот даже.
- Эх, куманек, не за меня сватают-то,
не я с женихом.
- А все-таки не смейся -
юже зубы не того.
Погано глядеть даже.
Ополоумела?!
- Ты, Пантелей, теперь уж молчи.
Примета верная: украдем у невесты
веник - не получим отказ.
- ЗдорОво живете.
- Слава богу.
- Принимай гостей, Мирон Григорьевич.
- Гостям завсегда рады.
Марья, дай на что людям присесть.
- Проходьте, пожалуйста.
Садитесь, пожалуйста.
- А мы к вам по делу.
- По какому такому делу?
- ЗдорОво ночевали.
- Слава богу.
-Дельце к вам по малости имеем.
У вас девка-невеста, у нас жених.
Может, снюхаемся каким случАем?
- Кто ж ее знает?
Не думали, признаться,
в нонешний мясоед выдавать.
- А что ж держать? Аль мало ли
перестарков в девках кулюкают?
- За нашу наезжали сваты ишо
на провесне. Наша не засидится.
Девка - грех бога-милостивца
гневовать - всем взяла:
что на полях, что дома...
- А попадется добрый человек -
и выдать можно.
- Выдать - не вопрос.
Выдать в любое время можно.
- Оно само собой - дело хозяйское.
Жених, он навроде старца,
где хошь просит.
А уж раз вы, к примеру, ищите, может,
купецкого звания жениха аль ишо что,
что уж, совсем наоборот, звиняйте.
Что уж там, родимые мои
Раз дело такое зашло, значится,
надо порешить его порядком
дитю своему на счастье.
Хоть бы и Наталья - да таких-то девок
по белу свету поискать!
Он и женишок хучь куда.
Ажник сердце в тоску вдарится,
до чего ж на моего
покойного Донюшку схож.
И семейство ихнее шибко работящее.
Прокофьевич-то - кинь по округе -
всему свету известный человек
и благодетель.
Чего и гутарить, зла мы дию своему
не желаем.
- Об том речь, что выдавать, кубыть,
и рано.
- Не рано! Истинный бог, не рано!
- Придется, рано ль, поздно ль,
расставаться.
- Кличь домерю, Мирон Григорьевич,
поглядим.
- Наталья!
- Пройди, пройди.
- Ну, ступай.
- Засовестилась.
- К пребудущему воскресенью набегем.
- Нашла себе жениха, дуреха?
Да я тебе, моя ягодка,
такого женишка сыщу.
- Не нужны мне, батенька, другие.
Не пойду, пущай не сватают.
А то хоть в монастырь везите.
- Потаскун он, по бабам бегает -
слава на весь хутор легла.
- Ну нехай!
- Тебе "нехай", Наташка,
а мне и подавно.
С моей руки - куль муки,
когда такое дело.
Жена: - Работящий паренек Гришка
Мелехов-то,
а Наталья,Григория,
по нем чисто ссохлась вся.
Дюже к сердцу пришелся.
И с лица красивенький.
- "С лица красивенький".
Вот умом бог обнес. Что ты с его
морды, урожай сымать собираешься?
Что ты меня гладишь,
как тельную корову?!
Выдавай за кого хошь!
Хучь за Пашку-дурачка,
хучь за стриженую девку - мне-то что.
Тьфу!
- Проходьте, проходьте.
Только у нас ступенька.
- Бонжур.
- Слава богу.
- Тут рюшечек поскладать трошки.
Могем и рушечки.
- Ага.
А шнур серебряный аль золотой?
- Могем и золотой.
- Аксюш, приходи в наши подсолнухи.
И я приду.
(Наталья напевает.
Все вяжешь?
- Вяжу.
А тебе чего, братушка?
- Вяжи-вяжи, дура,
а он заместо благодарности
морду тебе набьет.
- За что это?
- А за здорОво живешь.
Я Гришку зн ю - друзьяки мы с ним.
Это такой кобель:
укусит и не скажет - за что.
- Не бреши уж. Кубыть, я его не знаю.
- Я-то подюжей знаю.
Пропадешь ты за ним, Наташка.
Сиди в девках.
Что ты в нем доброго нашла? Ну?
Ты приглядись: поганый парень.
Глупая ты, Наташка.
Откажись.
- Ты, поганец, что заявился сюда?
Ась?
- На провед зашел, дедуня?
- На провед.
А я тебе велю уйтить отселя.
Шагом марш!
-Дорогой мой сваточек! Сват!
Кладка твоя чересчур
очень дюже невыносимая.
Ты вздумай, дорогой сват, вздумай,
как ты меня желаешь обидеть.
Гетры с калошами - раз,
шуба донская - два,
две платьи шерстяных - три,
платок шелковый - четыре.
Ведь это разорение!
- Гришка непочтительный, поганец.
Надысь иду из церкви - встретился
со мной и не поздравствовался.
Старики-то нонче не дюже в почете.
А ты, что же, внучушка, рада небось?
- А я и сама не знаю, дедуня.
- Дите... таких и на свете нет.
Слово, милая свашенька,
впоперек боится сказать.
- Ну Христос с тобой. Дай бог.
Дай бог.
Не дождалась, поганка, пакеда помру.
Тогда бы и вышла.
Без тебя горькая будет мне жизнь.
- Дите... Таких и на свете-то нет.
- Пришел!
- Пришел.
А в чем это у тебя щека?
- В чем?
Должно, с подсолнуха, в чем...
И вот тут, под глазом.
- Пропала я, Гриша.
- Бьет?
- Каждый день. Кровь высасывает.
Закрутит кожу - так что не продохнуть
и допытывается: "Больно?"
А мне, думаешь, не больно было?
И ты тоже хорош... Напаскудил
как кобель - и в сторону. Все вы
- Виноватого ищешь?
- Аль ты не виноват?
- Сучка не захочет -
кобель не вскочит.
Аксюта... Погоди, погоди, а.
Обидел? Ну, обожди.
Ну сбрехнул словцо...
-Да я не навязываться пришла.
Ты не боись.
Значит, и закончилась наша любовь?
Как - кончилась?! Как?
Как - кончилась?
- Вот что, Аксинья... Ну!
Ну вот что, Аксинья...
Муторно мне как-то на душе.
Сосет где-то в грудях-то.
Подумал я вот что...
То, что было, того ведь не вернешь -
что теперь виноватого искать?
Надо как-то дальше проживать.
Давай с тобой прикончим.
- Степана?
- Степана... Историю эту прикончим!
Мужской голос: - Но, пошла!
- Сними, сними платок. Бери, ну.
Пригнись - не дай бог увидят.
- Не веришь, Гришатка?
Ей-бо, рассказывала.
Гутарит: "Иду с огорода,
слышу в подсолнухах людские голоса".
- Брось, Петро!
- Да, голоса.
Заглянула она через плетень, а там...
- Перестанешь, нет?!
- Ну дай досказать-то, а.
- Гляди, Петро, подеремс .
- А... Заглянула она через плетень,
а они, любушки, лежат...
лежат в обнимку. Я говорю: "Кто?",
она говорит: "Аксютка Астахова
с твоим братцем".
Тю! Тю! Тю! проклятый!
Взбесился! Взбесился! Взбесился!
Ты глянь на него!
Уб ет! Ей-богу, убьет! Тю! Тю! Тю!
- Ой! Ой!
-Убьет, проклятый!
Но! Пошли! Но!
- Тю! Тю! Тю!
Убить бы мог, сволочь!
Во в батину породу-то выродился, а!
Дай вилы!
- А! Да ты!..
- С подтягом бы надо было. На!
Ну ты дурак, Гриша!
- Сам ты!.. Поехали.
- Но! Пошла!
- Пантелей! Пантелей! Тпру!
Ой... Пантелей!
- Что?
- Ой! Там ребята твои
возле Татарского кургана вилами!..
Вилами попоролись!
Гришка-то твой - взгальный! -
как Петра вилами саданет в бок! Ой!
А этот-то тем часом его!
Ой, кровищи-то натекло! Кровищи!
Давай, да по-скорому -
может, успеешь еще, Пантелей!
Ой, давай-давай! Ой!
- Стой!
- Тпру!
Еще два загона - и закурим?
- Угу.
- Давай.
По шляху кто-то верхи бегет.
- Батя, никак.
-Да нет, обознался, Гриша.
- Да, ей-богу, он.
- Перепорю, сукины сыны!
- Чего он?
- Хоронись за лобогрейку.
Истинный бог, стеганет кнутом.
Покель разберемся, а он выпорет...
- Это что же вы тут наделали?!
- Чего?
- ошье племя!
- Косим, чего...
Косим?! А кто кого вилами попорол?
- Какими вилами? Ты чего, бать?
- Да как же так?! Василиса,
мать ее курица, прибегла и орет:
"Ребята твои вилами попоролись!"
Это как?!
- Василиса?! Тю, батя! Тю!
- Спала, проклятая, на возу -
вот и привиделось ей.
- Курва! Ах ты боже мой...
Запорю сучку!
- Ну вот и погутарили.
- Ну пойдем.
- Ну я вот...
- Это чего?
- Там увидишь. Кисет расшила.
Увидют.
- А нехай!
- Совестно.
- Ну это по-первам.
- Одиннадцать ден осталось.
- Что?
- Ничего.
Одиннадцать ден осталось.
Звучит песня: "Как донские казаки,
как донские казаки...
Как донские казаки
По станицам гуляли...
Музыка.
(Доносится веселье.
Звучит песня: "Как донские казаки
По станицам гуляли..."
- Ну, сваточки, за наших детей!
Чтоб оно все по-хорошему,
как мы сходились...
чтобы в счастье и в здравии
свою жизнь проживали!
Вместе: - Горько! Горько!
- Целуйтесь, тетери-ятери!
- Какого года присяги?
- Тридцать девятого, сынок.
- Какого?
- Сват, баранинку спробуйте.
- Нет, ты меня бараниной не угощай.
Я, может, стерлядь ем. Она жирнее.
- Выпьем за молодых!
Ты что?!
- Горько! Горько!
- Горько!
- Молодые, целуйтесь!..
(Слышен свист.
- Горько!
- On! On!
- Давай, давай, давай.
Поют: Черный ворон,
друг ты мой залетный,
Где летал так далеко?
Черный ворон, друг ты мой залетный,
Где летал так далеко?
-Где летал так далеко?
Ай, ты принес,
Ай, принес мне, черный ворон,
Руку белую с кольцом.
Ай, руку белую с кольцом.
Ай, вышла, вышла я на крылечко,
Пошатнулася слегка.
Ай, вышла, вышла я на крылечко,
Я пошатнулася слегка,
Я пошатнулася слегка.
По колечку друга я узнала,
Чья у ворона рука.
По колечку друга я узнала,
Чья у ворона рука.
Чья у ворона рука!
Это рука, рука моего милого -
Знать, убит он на войне.
Это рука, рука моего милого -
Знать, убит он на войне".
(поют)
(поют)
 

- Сука!
(Кричит.)
Тпру!
- Дельце к вам по малости имею -
у вас девка-невеста, у нас жених.
- Не нужны мне, батенька, другие.
Не пойду, пущай не сватают.
А то хучь в монастырь везите.
- Потаскун он.
Я Гришку знаю - друзьяки мы с ним.
Это такой кобель:
укусит и не скажет - за что.
- Не бреши уж.
Значит, и закончилась наша любовь?
- Через голову!
- Брось! - Давай-давай.
- Вытряси из него отруби!
- Да ладно...
- Ты под силы-то не перехватывай!
Догадлив дюже ишь!
-A-а, разойдись! Куча мала!
- Казак совсем мелкий пошел, никудышный.
Соплей любого перешибешь.
- При вас по-другому было?
- А то как же!
-Давай рассказывай, дед.
- Оно, видишь, как случилось.
Убег зарестованный злодей.
Туды-суды искать - нету.
Вся власть с ног сбилась..
- Здорово, Гришенька.
Как живешь-любишься с молодой женой?
- Живем.
- Не жалко бросать-то?
- Я кинул - кто-нибудь подымет.
Как это... тело заплывчато,
а дело забывчато.
- Ну гляди.
Поют: Пчелочка златая,
а что же ты жужжишь?
Пчелочка златая,
а что же ты жужжишь?"
- Тебя, Наталья, отец зимой зачинал -
дюже ледянистая ты.
Ты - как этот месяц:
не холодишь и не греешь.
(Слышен плач ребенка.)
- На порубку собираетесь?
- Ага.
- Выхолил Гришка Наталью.
Небось хворая?
- Нет. Пытала. Или порчу навели,
или с Гришкой чего.
- Он к этой, случаем,
не прибивается опять?
- Ты чего это, дед?
А Степан что, глупой?
Нет, не замечала.
- Спаси Господи.
Подь сюды к чертовой матери!
На порубку ехай, кому сказал!
- Гриша!
Возьми. Или зря вязала?
- Спаси бог, Натаха.
Не люблю я тебя, Натаха,
ты не гневайся.
Я не хотел гутарить про это,
но, видать, по-другому не прожить.
Жалко тебя - кубыть,
за эти деньки и сроднились.
Но нет на сердце ничего.
Пусто. Как в степи зараз...
- Сосед!
-А?
- А ты, никак, бабу за собой
волокешь.
- Везу-везу - для сугрева-то.
- А-а.
- У нас в одной деляне хворост?
- В одной, в одной,
ежели закурить дашь. Ну-ка дай-ка.
- Я, Аникей, сроду на чужбине.
- Воровано да выпрошено -
всего слаже.
- Пошли, говорю! Ну, давай!
- О! Степа! Никак, заблудил?
- Да заблудил, мать его черт!..
Вдарило об пенек - сани под раскат -
полоз пополам. Пришлось вертаться.
- Сани-то бросил?
- Пошли!
- Ну-ка держи. Опа! Оп!
ну, пошла! Ну
- Но! Пошел!
Ну, скотина, давай! Во!
- Отойди, а то стопчу.
Ух, жена не моя!
- Вон и твоя с тобой сидит.
- Влепилась, как репей в свинячий
хвост, а то бы я тебя подвез.
- Но! Здорово живешь, соседка?
- Слава богу.
- Обломались, никак?
- Обломались.
Григорий Пантелевич,
сказать бы вам нужно.
Как хошь, Гриша,
жить без тебя моченьки нету.
Тепло будет. В теплую сторону летят.
- Пошли! Но!
- Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом
перед Святым Его Евангелием
в том, что хочу и должен
Его Императорскому Величеству,
своему истинному и природному
Всемилостивейшему
Великому Государю Императору...
Новый сапог жмет.
- Терпи.
Терпения нету.
- Разуйся.
- ...Всероссийского
престола Наследнику
и верно, и нелицемерно служить,
не щадя живота своего
до последней капли крови.
Храброе и сильное
чинить сопротивление
и во всем стараться споспешествовать,
что к Его Императорского
Величества верной службе
и пользе государственной
во всяких случаях касаться может.
- Теперича вы не ребята,
теперича вы произросли в казаков!
Присягнули и должны знать,
что к чему.
Должны честь свою блюсти,
отцов-матерей слухать, ну и вообще.
Были ребятами - небось, дураковали,
на дорогу чубаки тягали?
Опосля этого должны подумать
о дальнеющей службе.
Вот через год идтить вам
в действительную.
И должны ваши отец-мать
подумакивать об справе.
Чтобы коня строевого приобресть,
ну и вообще.
А теперь с богом. Молодцы.
По домам!
- А вот и я. Здорово живете.
- Скоро ты. Прозяб, небось?
Ты присягнул?
- Ага.
- Собери ему повечерять.
- Наталья вот собралась уходить.
Это через чего?
- Не знаю через чего.
- А я знаю через чего -
через тебе, сукиного сына.
Не знаешь за собой?!
Не знаешь, чертяка?
Ну тут дело полюбовное:
хочет - живет,
а не хочет - ступай с богом.
- А я не ее сужу!
Хоть и срамно, и перед богом грех
я не сужу: не за ей вина,
а вот за этим сукиным сыном!
- Бать, ну...
- Брысь!
Я тебе, Гришка, вот что скажу:
не будешь с Натальей жить - ступай
с базу куды глаза твои глядят.
Вот мой сказ.
- А я вам, батя, не во гнев скажу:
не я женился, а вы меня женили.
Я за Натальей-то не тянусь.
Не хочешь - нехай идет к отцу.
- Раз так, иди и ты отсель!
- И уйду! И уйду!
- И уходи к чертовой матери!
Иди-иди, ступай.
- Да куды ж ты пойдешь? Куды ты?
- Нехай идет, кобелина поблудный!
Нехай, будь он проклят!
- Куды он пойдет?
- Иди, иди, ступай!
- Гриша! Гриша, вернись!
Гриша, родимый!
-Да пропади ты, разнелюбая!
(Наталья рыдает.)
- Гриш? Ты чего по ночам?
Вот здесь лягай.
- Ага.
Чего сцепились
- Эх, брат...
- Тихо ты. Мать спит.
- Мишка, сходи завтра к Астаховым, а?
Перекажи Аксинье, чтоб,
как завечереет, вышла к ветряку.
- А Степан?
- Ну выдумай дело какое.
- Ладно, схожу.
- Только непременно пущай выйдет.
Напевает:
Ай, как у молодца голова болит,
У залетного да болит буйная.
- У залетного да болит буйная.
А и как лечить да будем голову?
А и как лечить да будем голову?
Повязать ее да алляным платком..."
- Ох и заморозила ты меня,
окаянная баба.
- Я горячая, погрею.
- Как же теперь будем?
- Я, миленький, не знаю.
Как ты, так и я.
- Бросишь Степана?
И не охну. Хоть зараз.
Хоть под скотину я с тобой, Гриша,
лишь бы с тобой.
- Боже ты мой, Григория,
сраму на весь хутор.
- Цыц!
- Кормилец, господи, что за напасти?
Ой господи...
- Родного отца!..
А ну пошли отсюда!
- Ой господи...
- Чего заявилась?
Муж побил, не заладили?
- Ушел он, батя.
Пропала моя жизнь.
Возьми меня отсель.
Ушел, Гриша, одна я.
Батя, я как колесом перееханная.
- Постой! А ну погоди.
- Не с чего мне там жить, батя.
Забери меня отсель.
- Натальюшка, золотко.
- Пантелея Мелехова сын?
И деда твоего знал, и отца знаю.
- За лошадьми ухаживать можешь?
Дышловой запряжкой правишь хорошо?
- Могу. Своих лошадей шесть штук.
- Ну в таком случае...
- Ваше превосходительство...
- Давай-ка, братец,
без "Ваше превосходительство
не люблю. Что у тебя?
Я не один, я с бабой.
-Жена?
- Чужая жена.
- Ах вот как?
- А муж ее где?
- Тут, хуторной.
Ты что же, похитил у мужа жену?
Романтическая история.
Что ж, возьмем ее черной стряпухой,
будет стряпать на дворовых
и сезонных рабочих.
Завтра в восьми часам быть здесь.
Ступай, братец. Шагом марш.
- Никак, куда-то собираешься?
- Пойду к Аникушке, посижу трошки.
- Опять в карты будешь
до кочетов играть?
- Ну будя, Аксютка, отцепись.
Ложись, не жди.
А ты чего блестишь,
будто маслом постным намазанная, а?
- Так от печи жарко,
аж в голову кинулось. - Ага.
-Ой!
(Стонет.
(Стонет.)
Погоди, Гриш.
А чего годить, поспешать надо.
- Сказать хочу...
Да так, живот чегой-то...
Тяжелое надысь подняла.
А ты и не спросишь,
куды я тебя веду.
Может, до первого яра, а там спихну.
- А мне уж все одно. Доигралась я.
(Стонет.)
Ну чего ты
- A-а... М-м...
- Погодь...
А чего ж молчала?
- Робела.
- Скоро?
- На Спас, думаю.
Степанов?
- Твой.
- Ой ли! Не бреши, Ксюша.
Хучь бы и Степанов,
куды ж теперь денешься?
Я по совести спрашиваю.
- Я со Степаном сколько годов жила -
и ничего. От тебя понесла.
- Ладно, чей бы ни был -
дите не брошу.
Пошли.
- Как тебе наши лошади, Григорий?
- Добрые кони.
Серый дюже хорош.
- А, ха-ха! Ты его почаще проезжай.
наметом не гони.
- Ага.
- А Крепыш?
- Гнедой-то? Цены не уставлю.
- А что ж, ты не боишься,
что Аксиньин муж отнимет ее у тебя?
- Не боюсь.
Аксинья красивая баба.
- Баба ничего.
Письмо: "Григорий Пантелеевич!
Пропиши мне, как мне жить, и навовсе
или нет потерянная моя жизня.
Ты ушел из дому и не сказал мне
ни одного словца.
Я тебя ничем не оскорбила,
я ждала, что ты мне развяжешь руки
и скажешь, что ты ушел на вовсе..."
Скучаешь по Гришке?
- А тебе чего?
- Тоску твою хочу разогнать.
Ты не мордуйся, Наташка...
- Я бате зашумлю, уйди, проклятый!
- Ну чего шумишь, а?
- Уйди! Я бате зараз расскажу,
какими глазами ты на меня глядишь.
Как тебя земля держит?!
- А вот держит и не гнется.
- A-а!
- Не лезь ко мне, Митрий.
- Я зараз и не лезу,
а вот ночью приду.
Письмо: "Я тебя ничем не оскорбила,
я ждала, что ты мне развяжешь руки
и скажешь, что ты ушел на вовсе.
А ты отроился от хутора
и молчишь, как мертвый.
Думала, сгоряча ты ушел,
и ждала, что возвернешься,
но я разлучать вас не хочу.
Пущай я одна лучше
в землю затоптанная, чем двое.
Пожалей напоследок и пропиши.
Узнаю - буду одно думать,
а то я стою посередь дороги.
Ты, Гриш, не серчай на меня,
ради Христа. Наталья".
- Здорово были.
- Слава Богу.
- Натальюшка, ты чего ж не заходишь?
Баба так по тебе соскучилась:
что ты да чего.
Ну, как живешь-можешь?
- Спасибочки, по хозяйству...
- Гришка наш, эх! -
подкосил он нас, стервец.
Так ладно зажили было!
- Видать, батя, не судьба.
- Ты не горюй по нем, сукиному сыну,
он ногтя твоего не стоит.
Он, может, вернется.
Повидать бы мне его, уж я доберусь!
Прощай, милушка. Но! Пошел!
- Дед Сашка!
Поют: "Зародилась сильна ягодка
Во сыром она бору, только бору.
Ой да вот и заблудилась
Ой красная моя да девчоночка
Ой да в сыром она бору..."
- А бабка Дроздиха гутарит:
Отломи от свечки кусочек воску,
скатай в шарик, отнеси на коровий
баз, закопай в свежий помет,
а то беда под окном караулит".
Кинулась я - а свечки-то нету!
Тут как раз Гаврюшка на побывку
пришел, я про беду-то и забыла.
Во, видишь, радость вышла.
- 0-о-ой...
Поют: "...Ой да и заблудилась
Ой красная моя да девчоночка...
- Пелагея, ты расскажи лучше,
как же ты казака своего избила.
- Ой, а ты прихватила бы своего
с чужеженкой - аль смолчала бы?
- Нечего уж, нашли о чем гутарить.
- Ну расскажи.
Ну не кобенься, тут все свои.
- Я давно за ним примечала
а тут пересказывают мне:
мол,твой на мельнице
с задонской солдаткой мирошничает.
Я туды. А они возля просорушки.
Ну и я ему
- Ой, Наталья, а чего,
про мужа-то не слыхать?
- У Листницких в имении он.
- Думаешь жить с ним, нет ли?
- Да она, может, и думала б,
да он о ней не понимает.
- Наплюй на него, Наташка, а?
Была б шея, а ярмо будет.
- Пойду.
-Я, милушка, провожу.
- Ты уж теперича сиди, я дверь найду.
Разговор за дверью:
- А у Наташки, гутарют, бабья хворь,
от этого ее и Гришка бросил.
- Брешешь!
Она со свекром,
с Пантелеем хромым, спуталась.
- Ах! Вон чего!
Ты чего говоришь-то? - Брешешь..
- Так, стало быть,
Гришка через это и убег из дому?
- А то через чего же.
(Музыка.
- Чадунюшка моя...
- Вот тебе, дедуня, новые чулочки.
Толще не сыщешь.
- Ой хороши! Ой какие! Спаси Христос.
Наташенька, чадунюшка моя, ты чего?
- Не знаю.
Что-то нашло на меня ноне.
- Ути-ути-ути! Вот так вот...
Ути-ути-ути! Кушайте, кушайте.
(Хриплый вскрик.)
Ути-ути-ути! Нате, вот еще держите.
(Музыка.
Слышен женский крик:
- Наталья! Батюшки! А-а-а! Господи...
- И уйду! И уйду!
- И уходи к чертовой матери!
- Да куда ж ты пойдешь? Куда ты?
- Нехай идет, кобелина поблудный!
- Гриша, вернись! Гриша, родимый!
- Да пропади ты, разнелюбая!
- Ну здорово, Гришенька.
Как живешь-любишься с молодой женой?
- Наталья вот собралась уходить.
- Наталья вот собралась уходить.
- Ладно. Чей бы ни был, дите не брошу.
-Жена?
- Чужая жена.
Поисть не даст, вражина.
Мордуют его черти.
Возвернешься скоро?
- Как ухналей куплю.
- Ну здравствуй, Григорий.
Ну что, Гриня?
Сманил чужую жену и пользуешься?
- Пусти стремя.
- Да ты не боись, я бить не буду.
- Я не боюсь.
- Обидел ты меня, Григорий.
Всю жизнь мою выхолостил, как боровка.
- Не жалься, не пойму.
Пусти стремя.
- Не боись, драться с тобой не буду.
Но ты попомни мое слово:
рано аль поздно убью!
- Не горюй, ишо как-нибудь цокнемся.
Но! Пошел!
- Погоди.
Аксютка как?
- Ничего. Не шибко тоскует по тебе!
(Стук в дверь.)
- Не помешаю?
- Входите, Евгений Николаевич.
- Как устроились на новом месте?
- Слава богу.
- А ты-то как живешь, Аксиньюшка?
- Благодарствую.
- Я вижу, ты хлопочешь
с утра до ночи. Устаешь, наверное?
- Да нет. Чуток.
Пойду, надо утям зерна всыпать.
- Погоди.
Погоди. Успеешь.
- Привез ухнали, Григорий?
- Привез, Евгений Николаевич.
- Угощайся.
- Спаси Христос.
- Тебе ведь в мае в лагеря идти?
- Так точно.
- Я поговорю с атаманом, не пойдешь.
- Премного благодарен.
Чего он сидел?
А я почем знаю?
- Примолвила, что ль?
-Да нужен он мне!
- То-то гляди! А то я его
в одночасье спихну с крыльца.
- Но, пошла! Пошла-пошла!
- Ax! Ax...
-Тпру! Стой! Греби.
Стой! Греби.
(Аксинья стонет.
- Ты чего?
- С ватывает.
- Говорил не ехать, чертова сволочь!
Что теперь делать-то?
- Не ругайся, Гриша.
Запрягай лошадей. Домой бы...
-За рягай!
Пошла! Пошла-пошла! Ну!
Но!
- Тряско!
Тряско-о-о!
- Тпру!
Аксютка...
-Я, Гриша, помираю...
Как?
- Вот и всё.
- Что ты брешешь, дура! Вот дура!
Аксютка, горлинка моя... Ну как же?..
(Аксинья кричит.
- Давай!
Давай
- Перегрызи пуповину...
(Плач младенца.
- Завяжи ниткой...
- Пора, Гриша. Светает.
- Встаю ужо.
- Рано завтра?
- Рано.
- За жену с дочкой не беспокойся,
будут жить в имении.
Служи исправно. Дед и отец твои
молодецкие были казаки.
Чтоб и ты держал себя достойно
своего отца и деда.
Трогай!
- Но!
- Спит?
- Спит.
- Но! Пошла! Пошла! Зараза!
- Вот так ну! Батя, никак.
Легок на помине.
- Тпру!
Здорово живете!
- Здравствуй, батя.
- На службу собираешься?
- А тот как же.
Идем в хату. Назяб, небось?
- Терпится.
Там привез тебе справу: два шинеля,
седло, шаровары. Возьми.
- Спаси Христос, батя, за справу.
Аксюта, самовар.
(Плач ребенка.)
Аксинья: - Ч-ш-ш..
- Значит, не думаешь с женой жить?
- Отгутарили, батя, про то.
- Не думаешь, стало быть?
- Стало быть, так.
- А Бог?
- Батя!
- Не слыхал, что она
руки на себя накладывала?
- Слыхал.
Что с возу упало, то...
- Я с тобой подобру гутарю!
- О чем гутарить? У меня дите!
- Казак?
- Девка.
Такая уж писаная, вся в Гришу.
- Ты гляди, не чужого вскармливаешь?
Поспешать буду.
- Погоди, батя.
Как там дома?
- У тебя домов, как у зайца теремов.
Мать просила поклон передать,
хворает ногами.
Наталью мы возьмем. Надысь ее видал,
сказал, чтоб к нам шла. Так-то.
Прощай. Пошел!
- Помру с тоски. Иссохну об тебе.
Вздумай, Гриша, - четыре года!
- В старину 25 лет служили.
- На что мне старина...
- Ну будя, будя, не скули.
Дай мне спать.
- Покеда придешь,
в Дону много воды стекет...
- Погоди, родимый,
что-то хотела сказать...
- Ну, прощай. Дите гляди.
- Погоди, родимый...
- Пора. Надо ехать.
- Погоди, родимый!
Погоди...
Погоди...
- Здорово живете, батя.
- Натальюшка, слава богу, милая.
- Я, батя, пришла.
Коль не передумаете,
останусь навовсе у вас.
- Что ты, что ты, любушка,
аль ты нам чужая?
Вернется он. Верь слову, вернется.
Пойдем вечерять.
Мать-то тебе возрадуется.
Поет: - Черный ворон,
друг ты мой залетный,
Где летал так далеко?
Черный ворон...
(Звучит лирическая гитарная музыка.)
Звучит песня: "Черный ворон,
друг ты мой залетный,
Где летал так далеко?
Черный ворон, друг ты мой залетный,
Где летал так далеко?
Где летал так далеко?
Ты принес мне, а ты, черный ворон,
Ручку белую с кольцом.
Ты принес мне, а ты, черный ворон,
Ручку белую с кольцом.
Вышла, вышла, а я на крылечко,
Пошатнулася слегка.
Вышла, вышла, а я на крылечко,
Пошатнулася слегка".
-Ух...
- Взмылился, батя?
- Мокро, мат ее.
- Петро, ох, кончай, а?
Перегодим жару, а? Мочи нет.
Я брошу.
- Погоди, загон проедем.
- Искупаться бы?
- А тут пруд недалеко.
- Ага, недалеко - версты три!
Покель дойдешь отсель...
- И черт-те чего идтить.
Коней выпрягем - и верхи! А, Петро!
Ну, выпрягай.
Гляди, потрешь!
- Не бойсь.
- Погодь! Верхи какой-то бегет!
- Ты гля, как пылит.
- Так недолго и лошадь запалить.
Наметом идет.
- Сполох! Сполох, казаки!
Война!Казаки, война!
- П ко ям, каз ки!
- Пошла, пошла!
Чего разлопоушились? А?!
Сотня, подтянись!
одтянулись, едрена-матр на
ва ня не спа ш .
- Митька, дай потягнуть.
С вечера н
- Жеребца потягни.
- Куда ж едем, братушки?
- К куме на крестины!
-Ты Мелехов, не робеешь?
- А чего робеть-то?
- Как же? ожет, ноне в бои пойдем .
- А вот робею что-то.
Всю ночь не спал, хо ь бей. Нет сна.
(Слышна стр льба, взрывы.
- Слышь, стреляют. Похоже,
как ребята палкой по частоколу бьют.
- Да помолчи т i, балабон!
Сотня, стой!
(Слышна немецкая речь.)
- Сотня! Шашки к бою! Пики на бедро!
Широким наметом, за мной, марш!
(Крики.
- Ну все!
Крики: - Пошел! Пошел!
- Я с Петром для Гриши письмо отдала.
Как думаешь, встренутся там наши?
- Ох, господи...
Встренутся не встренутся
не об том я думаю.
Вот как мне тут
без казака-то одной быть?
Ох, тяжко.
Всех казаков подходящих забрали.
Остались в хуторе
одни ребята да старики.
Ox...
- Наташа, светочка,
что-то хочу рассказать.
- Расскажи.
Мишка Кошевой сегодня всю ночь
со мной просидел на дубах
возле гамазинов.
- Чего ж ты скраснелась?
Щеки - чисто полымя.
- И ничуть, это же ты пристыдила.
- Расскажи.
- "Ты, - гутарит, -
как цветок лазоревый".
- А ты?
- А я ему: "Не бреши".
А он божится.
Ой, Дуняша, ты б подальше от него.
- И так далеко.
Ему же на войну идтить.
- С богом. Цветочек мой лазоревый.
Прощевай покеда.
- На войну, стало быть, служивые?
- На войну, дедушка.
- Я вас, сынки, вот о чем прошу -
дюже прошу!
Помните одно: хочешь живым быть,
из смертного боя целым выйтить,
надо человечью правду блюсть.
- Правду? Это какую?
- А вот какую.
Чужого на войне не бери - раз.
- Тут хучь бы свое не уронить,
а то чужое!
- Женщин упаси бог трогать.
- А баб как нельзя трогать?
Нет, дуриком - это я понял,
а по доброму слову?
Разве ж утери
- А еще молитву надо знать такую.
Всю Турецкую войну прошел,
смерть за плечами, как сума, висела,
и жив остался через эту молитву.
Господи, благослови.
Лежит камень бел на горе, что конь.
Хором:
- Лежит камень бел на горе, что конь.
- В него нейдет вода,
так бы и в меня.
Хором: - В него нейдет вода,
так бы и в меня.
- Так бы и в меня, раба божьего...
Хором: - Так бы и в меня,
раба божьего...
- ...и в товарищей моих,
и в коня моего...
Хором: - ...и в товарищей моих,
и в коня моего...
- ...не шла стрела и пулька не шла.
Хором: - ...не шла стрела
и пулька не шла.
- Как молот от ковалда отпрядывает...
Хором:
- Как молот от ковалда отпрядывает...
- ...так и от меня
пулька отпрядывала бы.
Хором: - ...так и от меня
пулька отпрядывала бы.
- Как жернова вертятся...
Хором: - Как жернова вертятся...
- ...так не приходила бы
ко мне стрела, вертелась бы.
Хором: - ...так не приходила бы
ко мне стрела, вертелась бы.
- Солнце и месяц светлы бывают...
Хором:
- Солнце и месяц светлы бывают...
- ...так и я, раб божий,
ими укреплен.
Хором: - ...так и я,
раб божий, ими укреплен.
- Во имя Отца, и Сына,
и Святаго Духа. Аминь.
Хором: - Во имя Отца, и Сына,
и Святаго Духа. Аминь.
Крики: - й, луживые!
- Станица, орово!
- Эй,станичники!
- Тпру!
ришка! Гриша! Гриш
Г ришка!
- А-а-а! Братуха!
- Вот к вам вот! Ну? ивой?
- Живой покуд !
дорово, станица!
ты к нам?
-Да! Нагутарьтесь, братовья!
Соскучился Фух! Ну чего как?
Так азом-то и не расскажешь.
- Здорово, станичники!
Встречай гостей!
- Ей-б ! ямо на м их глазах!
Под левую сись
- Ну как оно, брат?
- Да вот видишь как.
Людей стравили, и не попадайся.
Хуже бирюков стал народ.
Злоба кругом.
Да мне зараз думается,
что ежели я человека укушу,
он бешеный сделается.
Я, Петро, уморился душой.
- Ты... Убивать-то приходилось?
- Приходилось.
- Говори.
- Меня совесть убивает.
Я под Лешнювом заколол одного пикой
сгоряча, ну иначе нельзя было.
И потом второго.
И вот его-то, этого, зачем срубил?
Зря!
- Ну?
- Вот и ну! Срубил зря человека.
И хвораю с него, гада, душой!
По ночам снится, сволочь.
Аль я виноват?
- Это ты не обмялся еще,
погоди, оно придет.
- Здорово, при тель.
- Здравствуй.
Не абыл о о мне
- По ти то.
- А я вот тебя помню.
-Ты, Гришка, его остерегайся.
Мне казаки переказывали,
дескать, он, пьяный, грозился:
как первый бой - даст тебе пулю.
- Ага.
- "Ага". Чего "ага"?
Ой!..
Г риша.
-А?
Поет: - По горам Карпатским
метелица вьется,
Сильные морозы зимою трещат...
Казаки поют: - По горам Карпатским
метелица вьется,
Сильные морозы зимою трещат.
Проклять й германец на на наступает,
На нашу державу, на крест золотой.
роклятыи германец на нас аступает,
На нашу де жав , на кре золотой...
 

- Ты попомни мое слово:
рано или поздно убью.
- Не люблю я тебя, Натаха.
Ты уж не гневайся.
-Ой!
Давай! Давай
- А-а-а!
(Плач младенца.
- Меня совесть убивает.
Зачем срубил?
Но! - А вон и колодезь.
- И баба при нем.
- Опа!
-Дайнапитьс .любушка.
Спаси Христос, сероглазая.
- Богу Иисусу.
- Трогай, Андреям.
- Загляделся. Жениться бы...
- Дай я те плеткой оженю разок.
- Вода у ней вкусная.
- Что вода! Вон, в местечке
у шинкаря, гутарят, пиво есть.
- Ну? - Бздну.
Вон шинок евойный через версту.
- Пойдем.
- Вы куда?
- Зараз приедем.
- Вернитесь, ребята!
- Не гавкай.
- Рази это коса? Косишь ею?
- Коею.
"Коею"? Ну-ка дай.
Этой косой у твоей жены
надо на причинном месте косить.
Понял,а?
(Казаки смеются.
- Что, Гриша, стенить душа?
Ты, Гриша, казак,
твое дело - рубить.
- Глупой ты, Митька.
- Ну а у тебя, Гришка, сердце жидкое.
Врага убить в бою - святое дело.
За кажного убитого
скащивает тебе Бог один грех.
- Глупой ты.
И чудак.
(Выстрелы.)
- Мадьяры! Мадьяры!
Мадьяры!
- Давай, давай, давай!
- Тикайте, братцы!
- Опа! - Но, пошла!
- Мадьяры!
- Давай быстрее!
(Слышна венгерская речь.)
- Шашки к бою!
В атаку - марш! Марш!
- Тикаем, братцы!
- Пошла!
- Хватайся за стремя!
Пошел!
- Не скачи шибко! Не скачи!..
Христом Иисусом мо ю, не скачи!
Не скачи!
Не скачи!
Г ришка!
- Прыгай! Прыгай!
Пошел! Давай!
Но! Но!
- Не могу...
(Стонет.
Полный сапог крови натекло.
Г ришка.
Слышишь меня, Григорий?
Я сегодня,
как шли,
в тебя сзади до трех раз стрелял.
Не привел бог убить.
А ты вот меня от смерти отвел.
Спасибо.
А за Аксинью не прощу тебе.
Душа не налегает.
Ты меня не неволь, Григорий.
- Я тебя не неволю.
- Евгений ранен.
Легко, слава Господу Богу.
Едет в отпуск.
Приготовишь его комнаты.
Но! Ты неисправно несешь службу.
Почему завтрак был подан холодным?
Почему стакан кофе был немытым?
Если это повторится, я тебя уволю!
- Николай Алексеевич,
у меня девочка хворает.
Отойти от нее нельзя.
Вы меня ослобоните пока,
Христом Богом...
- Что с ней?
Глотошная ее душит.
- Скарлатина?!
Ты почему молчала, дура? Беги
к Никитичу, скажи, чтобы запрягал!
В станицу за фельдшером!
Что?
Что?
Что ты молчишь, окаянный?
Зернышко мое...
Зернышко мое.
Танюшка.
- Скарлатина,
ваше превосходительство.
- Выздоровеет?
- Едва ли. Умрет девочка.
- Дурак! Чему тебя учили? Вон
-Як тебе, Аксинья.
Ты чего пришла?
- Ты у меня мужа отбила.
Отдай мне Григория.
Ты мне жизню сломила.
Видишь, какая я.
- Мужа тебе?
Мужа тебе?
Ты у кого просишь? Ах ты...
Это ты у меня Гришу отняла,
ты, а не я.
Ты знала, что он со мной жил,
зачем замуж шла?
Я свое вернула, он мой!
У меня дите от него!
Мой Гришка! Слышишь ты
И никому я его не отдам!
- Ты своего мужа бросила.
Не шуми так.
- Никого нету во всем свете.
Кроме Гриши, нету меня мужа.
А ты думаешь, ты нужна ему?
От здоровой ушел,
а к калеке-то вернется?
-Думаешь, надеялась, что выпрошу?
- А чего ж шла-то?
- Тоска меня пихнула.
У тебя ж дите, а я...
(Слышен плач ребенка.)
(Слышен крик Аксиньи.
Аксинья: - Господи! Лукерья! Лукерья
Таня!Таня! Таня!
- Здорово, казаки!
- Здравия желаю!
Ваше благородие! Обождите чуток.
Подождите чуток.
Вы не из Вешенской станицы?
Не Листницкий? - Да, да.
- Ой, то-то мы угадали!
Не будет ли закурить, Христа ради?
Помираем без табаку.
С десяточек, угощусь, а?
Ведь нас пятеро.
Большие потери в полку?
- Много побито.
огоньку не будет, ваше благородие?
Благодарствуйте. С татарского хутора,
что возле вашего имения,
троих ноне убило.
Попятнили казаков, ваше благородие.
Благодарствуйте.
(Поют на венгерском языке.
- Вдарим залпом.
Готовь винтовки, ребята.
(Крики.)
(Говорит на венгерском языке.)
- Сымаи. вояка!
(Говорит на венгерском языке.)
- Угощает.
(Говорит на венгерском языке.)
- Угощайся на чужбяк.
(Говорит на венгерском языке.)
В штабе язык небось нужен.
Кто погонит, ребята?
- Я поведу.
(Говорит на венгерском языке.)
- Иди, вояка! Едрен-матрен!
Давай.
Табачок хорош у него.
Надо было еще по сигарке взять.
- Будто ажник сладкий,
так маслом по глотке и идет.
- Упустил?
- Побег он.
На поле выехали - он и ахнул.
Убечь думал. Я его и срубил.
- Брешешь ты. Зря убил.
- Ты что шумишь?
Не лезь куда не надо, понял?
Не лезь!
- Но-но-но!
(Выстрел.)
- Стреляй еще! Шуми, дура!
За сестру ишо не сочлись.
- Ах, я!..
- Да вы что? Как это?
Вы под суд, под расстрел хочете?
Кто там?
- Это я.
- Я сейчас оденусь.
- Ничего, ничего. Я на минутку.
У тебя умерла дочушка...
- Умерла.
- Ты очень изменилась, Аксинья.
Еще бы, я понимаю,
что значит потерять ребенка.
Но мне думается,
что ты напрасно изводишь себя.
К жизни ее не вернешь,
а ты еще в достаточной степени
молода, чтобы иметь детей.
Ну не надо так.
В конце концов, не все потеряно
со смертью ребенка.
У тебя еще, подумай,
вся жизнь впереди.
Все будет хорошо.
(Звучит лиричная музыка.)
(Воинственные крики.
- Батяня! Письмо!
С почты бегу, письмо принесла!
- От Гришки? От Григория, никак?
От Петра, что ли?
- Нет, рука чужая на письме.
- Да читай ты, не томи. Где Дашка-то?
- Цыцте! Читай.
- "Уведомляю вас, что сын ваш, казак
12-го Донского казачьего полка..."
- Казачьего.
- "...Григорий Пантелеевич Мелехов
в ночь на 16 сентября..."
A-a-a!
Батя! Ой, мама...
Гриша наш... Гришу убили.
(Дуняша кричит и плачет.
- Все. Теперь все.
(Стонет.
(Кашляет.)
- Накоптили.
Там поем. Лапшу неси.
Читай. Письмо об Григорию читай.
- "Уведомляю вас, что сын ваш, казак
12-го Донского казачьего полка..."
- Потише читай, вроде как про себя.
А то мать наша... беда.
- Все одно теперь, все одно!
Руки на себя наложу - не удержишь!
- Удержу. Удержу, Натаха.
Сдурела?!
- Чего уставилась?
- Едите вы, батенька,
будто три дня не емши.
- Ем?
Ну, так...
так я не буду.
Смертью храбрых убитый", -
командир-то пишет.
(Рыдает.)
- Не подходи, застрел
- Не стреляй.
Ты кто такой?
- Бог ты мой. Русский.
Иди сюда.
Нагнись.
Не смо , ваше высокоблагород е.
Упад и не стану.
- Помоги мне, казак.
- В голову меня... Не смогу я.
- Дай хоть руку.
Все. Все, казак.
Брось меня, не дойду я.
У меня сквозная... в живот.
Не бойсь, дойдем. Не бойсь.
- Братко.
Братко, живой. Живой.
- Лунек... Конь мой где?
- Конь целый, целый конь.
Как австрийцев прогнали,
так там его и поймали.
Ты-то как? А то мы-то тебя
царствием небесным поминали.
- Поторопились.
- Дальше нельзя.
-Живой! Живой Гриша!
Живой!
Живой наш родненький!
Петро пишет, раненый Гриша.
Живой!
- Покеда придешь,
в Дону много воды стекет.
Ты у меня мужа отбила.
Отдай мне Григория.
- Это ты у меня Гришу отняла.
Ты, а не я.
- "Смертью храбрых убитый", -
командир-то пишет.
(Рыдает.)
- Не из чего мне там жить, батя.
Забери меня от них!
- Братко, живой. Живой.
- Открой глазки!
- Открой глазки!
Гулюшка моя...
- В конце концов, не всё потеряно
со смертью ребенка.
У тебя еще, подумай, вся жизнь впереди.
- Раненый Гришка. Живой!
Живой! Живой! Живой!
Еще раз сначала, батенька?
- Ага.
- Значит, вот.
Здравствуйте, дорогие родители!
Сообщаю вам, что наш Гришка
чудок не отдал богу душу,
а сейчас, слава богу, находится живой,
чего и вам мы желаем от господа бога,
здравия и благополучия".
- Да ты про подвиг читай!
- "Пролежал Григорий до ночи,
а ночью очухался и пополз.
И полз он, по звездам дорогу означая,
и напал на раненого нашего офицера.
А был этот офицер -
подполковник драгуновского полка...
- ...Тянул его волоком на себе шесть верст.
За это вышла ему награда - Георгиевский крест,
и в младшие урядники произвели Гришку".
- Первый крест!
Видишь, как Гришка-то мой! А? А?
- Поздравляю, поздравляю.
Таким сыном гордиться надо.
А я ведь в газетах
про его подвиг читал.
- И в газетах прописано?
- Ага.
Будешь Григорию Пантелеевичу
посылать посылку,
передай от меня поклон и вот это.
- Боже мой, честь-то Гришке какая!
Весь хутор об нем гутарит. Дожил я...
Слаб я на слезу стал, старею, видать.
Подкосил меня трошки Гришка.
- Эй, сват, постой-ка.
Здорово живешь, сваток.
- Слава богу, сват.
- Ты, никак, с покупкой?
- Это, сват, герою нашему подарки.
Сергей Платонович, благодетель,
про его геройство в газетах вычитал
и дарит ему конфетов
и легкого табаку.
Пошли, - говорит, - своему герою
от меня поклон и подарки.
Пущай он и в будущие времена
так же отличается".
Ажник слеза его прошибла.
- Так.
- Вот, скушай конфетку. Медовая.
Жизня твоя не сладкая, сват.
Ты мою жизню не трожь.
Я сам об ней знаю.
- Опробуй, сделай честь.
- Непривычные мы.
Зубы у нас от чужих гостинцев
крошатся.
А тебе, сват, не пристало
милостыню на сына собирать ходить.
Нужда есть - ко мне пришел бы.
Уж зятю я дал бы на бедность твою.
- Милостыню в нашем роду
ишо никто не собирал. Не бреши, сват!
Хвальбы у тебя много, сват,
дюже много!
Может, от того, что богато живешь,
и дочь к нам ушла?
- Погоди. Я не ругаться пришел,
усмирись, сват.
Пойдем, потолковать надо.
- Не об чем нам толковать!
- Значит, есть об чем. Пойдем.
- Об чем дело?
-Ты мне скажи,
долго аль нет твой сын
будет измываться над Натальей?
- Об этом у него пытай.
- Ты своему куреню голова,
с тобой и разговор имею.
Отвечай мне, сват.
- Гришка об этом не пишет.
Он зараз раненый.
- Как же так, сват?
Живет она - ни девка, ни баба,
ни честная вдова,
ить это страмно как-то.
Эх, сват, сват...
Каждому своего дитя жалко.
Кровь-то - она позывает.
- Чем я пособлю?
Ты мне скажи толком. Я-то
аль рад тому, что сын с базу ушел?
Мне-то аль от этого прибыло?
- Ты ему напиши.
Пущай он раз и навсегда скажет.
- Дите у него от этой.
- И от этой будет дите.
Разве можно так над живым человеком?
Раз смерти себя предавала и теперь
калека - и ее топтать в могилу?
Баба высохла по нем,
иной окромя нету жизни ей.
Живет у тебя в холопках.
- Замолчи ты!
Она нам лучше родной. Замолчи!
- Киреев, Мирзоев,
убирай эту бочку отсюда к дьяволу!
Ну-ну-ну. И куда понесли?
За уборную, за уборную выносите!
- Чего снуют?
Офицер: - Навести здесь порядок немедленно!
- Видно, кто важный приедет.
- Эх, Гришка, за что мы с тобой воюем?
- За что все, за то и мы - за царя.
- "За царя". Эх, Гришка!
Царь - пьянюга. а царица - подлюга.
Панам с войны прибавка,
а нам на шею удавка".
- Ты чего это, Иван Алексеевич?
Кровя в голову кинулась?
- Да брось ты, Гриша.
Вот, народ сочиняет.
Держи-держи. А, вот еще.
"Фабрикант водку пьет,
а солдат вошку бьет, обоим тяжко".
И вот еще.
"Фабрикант с барышом,
а рабочий - нагишом.
Так оно и пластуется".
- Мы казаки, служивые люди.
- Служи-служи, казак,
еще один крест заслужишь.
Дубовый.
- Вот ты мне гутаришь,
что за богатых гонят народ на смерть.
А как же народ? Аль он не понимает?
Неужто нет таких,
вот чтобы могли бы рассказать.
Ну, вышел бы да сказал: "Вот, братцы,
за что вы гибнете в кровях".
Я бы посмотрел, как ты бы вышел.
Да черная в народе глухота.
Но война его разбудит.
Недолго годить осталось.
- Вот гад ты, Иван Алексеевич,
сердце мне разворошил.
Да при любой власти так же будет.
И клочиться будут, и воевать будут.
Не мы, так дети наши.
- А если бы твоя власть была? Моя?
Если бы в каждом государстве
власть была такая, народная?
И чтобы границ не было и злобы.
А так оно и будет, Гриша,
да по всему миру так будет.
Я бы, Гриша, по капле кровь свою
выцедил, лишь бы дожить до такого.
- Дед Сашка, не спиш
- Погоди. Кто такое?
Голос опознаю. Кто это?
Отцы-святители, Гришка!
- Ну!
- Откуда тебя холера взяла?
Вот так гость! Зайди, покурим.
-Да завтра покурим.
- Зайди, тебе говорят! Зайди.
Все живы-здоровы. Пан вот попивает.
- Танюшку где похоронили?
- В саду, под тополем.
Аксинья как?
- Аксинья?
Как же, Аксинья слава богу.
В горничных теперь.
Дед, ты говори, а то я пойду.
Я же чую, какое-то слово, как камень
за пазухой, держишь. Бей, что ли.
- И вдарю!
- Бей!
- И вдарю. Силов я не набрал молчать,
Г риша,
и мне молчать прискорбно.
Змею ты грел, гадюку прикормил.
Она с Евгением свалялась.
- Верно знаеш
- Сам видел
Кажну ночь к ней таскается.
Должно, и сейчас у ней.
Гриша, баба - кошка: кто погладил,
к тому и ластится. Покури.
- Завтра покурим.
- Не ждала, уснула. Любимый мой...
- Чего-то озяб я.
- Не ждала. Думала, не приедешь...
Давно не писал.
- Похорошела ты.
Не похожа на горничную,
на экономку скорее.
- Тпрр!
- А, вон он, георгиевский кавалер!
Однако ты возмужал, брат. Надолго?
- На две недели,
ваше превосходительство.
- Григорий? Ты откуда?
- С госпиталя. В отпуск.
- Да, я слышал, у тебя ранение,
ты герои.
Каким он молодцом стал, да, папа?
- Ваше благородие,
а позвольте вас прокатить?
По старой памяти.
- Ну что ж, сделай милость, поедем.
- Ох, и прокачу ж я вас.
- Прокати, на чай получишь.
- Премного вами довольны.
И на том спасибо,
что Аксинью мою не забываете,
кусок ей даете.
- Возвращайтесь поскорее!
- Тпру!
- Ты чего?
- А вот чего!
Стой!
За Аксинью! За меня!
3а Аксинью! За меня!
За Аксинью! За меня!
- Гриша, не надо!
Не надо, Гриша!
Гриша, прости!
Гриша! Прости!
- Уйди, сука!
(Колокольный звон.
-Здорово, Григорий.
- Здорово.
Ну здравствуй.
- Здравствуй, Гриша.
- Я ведь знал, Гришка, знал давно,
что из тебя добрый казак выйдет.
Год от рождения тебе сравнялся,
и по давнишнему казачьему обычаю
вынес я тебя на баз
и посадил верхом на коня.
А ты, сукин сын,
цап его за гриву ручонками.
Тогда еще смекнул я,
что должен толк из тебя выйти.
И вышел.
Глянь потихоньку -
вместе легли али нет?
Я им на кровати постелила.
- А ты глянь, глянь.
- Вместе.
- Слава богу.
(Женский крик.
Женский голос: - Дыши, дыши,
милочка. Дыши, дыши. Господи...
(Крик младенца.
Василиса Ильинична:
- Погоди, погоди, погоди.
Да куда ты решето тащишь, господи?
Котята они, что ли?
Ой... Все, все, все, все.
Господи!..
Господи, дед! Дед, да двое их!
Двое! Двое!
- Брешешь! Еще не зараз
переведется мелеховская порода!
Казака с девкой подарила сноха!
Вот сноха - так сноха!
Господи боже мой! Да за такую-то
милость чем я ей, душеньке, отхвитаю?
р жайныи год: корова отелила двойню,
овцы котили по двойне козы...
Счастливый ноне год, накладистый!
Кругом двоится!
Счастливый ноне год! Теперича
приплоду у нас - о-го-го!
Счастливый год! Счастливый год!
Счастливый год!
- Вперед!
- Чего постный ноне?
Станицу во сне видал?
- Вроде того. Письмо получил.
Дети растут, а батьку е видали.
Осточертела царева служба.
Что-то я робею ноне.
Будто в первый раз в наступление иду.
- Что это они молчат, а?
- Подпускают ближе.
А я робею и не совестно мне.
Что, если зараз повернуться, и назад?
Ты что галдишь?
Брось. Тут, как в картежной игре:
не веришь себе - голову снимут.
Ты из лица пожелтел, Гриша.
Ты либо хворый,
либо кокнут нынче тебя.
- Ой, а у меня сапоги тесные.
И прямо нет через них ходу.
- Не об сапогах тут речь. Держись,
зараз полосканет немец из пулемета...
(Выстрелы, пулеметныe очереди.)
- Братцы, тикаем!
- Братцы, тикаем!
- Насыпали нам!
- Дураков учить надо!
Учить! Сука народ!
Хуже! Кровью весь изойдет,
тогда поймет,
за что его по голове гвоздют!
- Ты к чему это?
- Умный сам пой ет
а глупый что?
Глупому силком н вдолбишь.
Ты об присяге помнишь?
Присягал аль нет?
-Дай-ка гляну, как тебя примолвили.
Доктора тебя выпользуют до черта.
Дай-ка я залечу.
Счастье твое, Григорий, наосклизь
взяло. Не то б зарыли в чужой земле.
Не дожил бы до мировой революции.
- Толку-то нету от энтих революциев.
Баловство одно.
Нам, казакам, нужна своя власть.
Мужики землю норовят оттягать,
рабочие жалованье желают прибавить
а нам что дадут? А?
Земли-то у нас - ого!
А окромя чего надо?
Царек-то у нас хреновый
нечего греха таить.
Достукается, что взыграет,
как в пятом годе, революция,
и к едрене-Матрене
пойдет все колесом с горы.
Нам это не на руку. Коли,
не дай бог, прогонят царя,
так и до нас доберутся.
А там старую злобу прикинут,
и земли наши зачнут мужикам нарезать.
Ухи надо востро держать.
- Пустое гутаришь.
- Через трое суток сымет, как рукой.
Вишь, уход за тобой несу.
А ты меня чуть было не застрелил.
- За уход спасибо.
А убил бы тебя тогда -
одним грехом меньше было бы.
- Ох... Никак, Степан воротился?
- Здорово дневали?
- Слава богу.
В отпуск али насовсем?
- В отпуск.
- Твой-то как? Живой? Воюет?
- Живой. А по мне, так и не живой.
Год казака не нюхала.
- Ну что ж, стало быть,
заходи в гости, соседка.
- Жди, сосед.
- Ой... Ой...
- Ах ты, потаскуха!
Мужа позоришь, сучка!
Кобь ла гладкая, одно на уме
только бы блудить!
Так я тебя отучу
казачий род позорить!
- Батя... Батенька.
-A?
- Батя!
Батя, поди-ка.
Иди.
-Ты чего это? А?
- Батя, иди сюда! Здесь мягко...
- Пусти, стерва! Ты чего?!
- A? He хочешь? Батя, не хочешь?
- Пусти!
- Не хочешь?!
Аль не могешь? А?
Тогда и меня не суди, так-то!
Сам-то молодой не таковский был, а?
Мужа - его вон год нету!
А мне что, с кобелем теперь, что ли?
Вот тебе, хромой, шиш! На, выкуси!
А мне без этого нельзя.
Мне казак нужен.
Хошь - сам,
а не хошь - я найду себе.
А ты помалкивай!
- Может, надо было
с ней грех принять?
 

- Да двое их, двое!
- Счастливый ноне год!
Теперича приплод у нас о-го-го!
Счастливый год! Счастливый год!
- Насыпали нам!
- Дураков учить надо! Учить
- Черная у народа глухота.
Но война его разбудит,
недолго годить осталось.
- Аксинья как?
- Она с Евгением свалялась.
- Похорошела-то. Не похожа
на горничную, на экономку, скорее.
- Не надо, Гриша!
- Ну здравствуй.
- Здравствуй, Гриша.
- Здравия желаю, ваше благородие.
- Здравия желаю, ваше благородие.
- Здравия желаю, ваше благородие.
- Здорово, братцы.
Астахов! Давно возвернулся?
- Вчерась, ваше благородие.
- Готовы, охотнички?
- Так точно, ваше благородие.
- Хоть что мне делайте,
а языка мне тащите.
Нам в атаку спозаранку идти,
а прохода так и не нашли.
- Сделаем, ваше благородие.
- С богом, казачки. Храни господь.
(Слышна немецкая речь.)
- Братцы...
- Прости, парень.
- Братцы...
Братцы...
Братцы... Братцы!
- Казаки! Граждане!
Наша революция будет хозяином новой,
свободной России!
Оно построит, так сказать,
иную, светлую жизнь!
(Закашлялся.)
-Жизнь-то, видать, светлая будет,
да вот ты, сердяга, не дотянешь.
Шел бы домой, а то на базу-то свежо.
- Ну, Платоныч, ты человек грамотный.
Расскажи нам, темным,
что теперя и как будет.
- Без царя будем жить.
В толпе: - Как? Как это?
- Как же это - без царя?
И отцы наши, и деды при царях жили.
- Голову сними - небось
ноги без нее жить не будут.
- Какая же власть заступит?
Да ты не мнись, Платоныч,
гутарь с нами по чистой.
- Республика будет у нас!
Свобода, мать их так, и равенство!
Достукались, мать твою так.
- Раз равенство, стало быть,
нас с мужиками поравнять хочут.
- Гляди, небось и до земельки
доберутся.
- Вот, старики,
до чего довели Россию!
А войну новая власть может кончить?
Может быть такое?
- Слышь, а войне-то конец
придет при новой власти.
Дома сыны будут, чую.
- Дуняха!
- Здорово, братушка!
- Здравствуй, цветочек мой лазоревый.
- Стало быть, навоевался?
- Навоевался,батя.
Ну а про Гришку что слыхать?
- Гришка?
Гришка, батя, к большакам подался,
у них он.
- А я так думаю, революция
нам на руку, вот так-то, братцы.
Закончится война - по-новому заживем.
На Украине Рада правит,
у нас - Войсковой круг.
Своя власть - свои порядки.
И заживем, как наши прадеды
в старину живали.
- Конечно, будет лучше.
Мужики нашу силу переняли,
житья за ними нету.
Ну а Россия с этим примирится?
- Небось примирится.
- О! Здорово живете.
- Слава богу.
- Здоровы были.
- Познакомьтесь.
Это, Гриша, почти сосед наш,
усть-хоперский.
Председатель Донревкома Подтелков.
Слыхал?
-Слыхал. Григорий Мелехов.
- Федор Подтелков.
-Ну...
- Ну что, Михаил, садись.
- С каких хуторов? Чай будешь?
- Я не хочу, не беспокойся.
Я сам рожак с Крутовского.
Плешаковский хутор знаешь?
Вот за ним, стало быть, Матвеев,
а там дальше и наши хутора,
Верхний и Нижний Крутовский.
- Соседи, значит.
Курить будешь?
- Давай.
Не ухвачу никак. Ишь, проклятая.
- Ну, с чем пришел, сосед?
Да поглядеть на тебя,
каков ты большевик.
Ты же командир дивизиона теперича,
теперича под тобой три сотни.
- Да по правде сказать,
хреновый из меня большевик.
Блукаю я, как в метель в степи.
- Ну, не отделаешься.
Жизнь заставит разобраться,
и не только заставит - силком толкнет
тебя на какую-нибудь сторону.
Ну...
Бывай пока.
- Григорий Пантелеевич, я нынче
на станции твоего друзьяка видал.
- Какого?
- Листницкого.
- Сюда приехал?
- Навряд ли.
Должно быть, домой правится.
С бабой какой-то. Ранетый.
Дайте-ка взгляну на вас,
гостья дорогая.
Ну, как ты, дружок?
Инвалид, говоришь?
Ничего. Что ж делать, я привыкну.
- Конечно, привыкнешь.
Лишь бы голова была цела.
Со щитом прибыл. И даже со взятой
в плен прекрасной невольницей!
- Хорошо тут у вас, ах как хорошо!
И как тихо.
- А это наши дворовые. Здравствуйте.
- Здравствуйте.
Дворовые: - Доброго здоровьечка.
- Здравствуйте.
- А это кто?
Это наша горничная.
- Красивая.
-Да, красивая женщина.
- Тпру!
- Здорово ночевали, дедуля!
- Слава богу.
- Митрий далеко?
- Тута я.
Погоди, дай обмоюсь, провонялся весь.
- Ничего, я привыкший.
- Приходили к тебе наши
насчет съезда фронтовиков?
- Нет еще.
- Придут.
Собрание у них было. Я не пошел.
Так они сами приперлись!
- И что ты им сказал?
- Сказал, что не поеду, навоевался.
- Чего ж это, вояки, дома сидите?
Пригрелись возле баб.
- Русь на нас войной идет,
а вы - по домам.
И ты, поганец. Слышь, Митька?
Ты-то чего молчишь?
О чем вы думаете?
Да ни о чем мы не думаем.
- Вот то-то и беда. Вот заполонят
вас большаки, набьют вам сопелки.
- Ничего, дед, у нас среди них
знакомцы есть.
- Это кто же?
- Гутарят, Григорий Мелехов
красную веру принял.
- Брешут. Чтоб Григорий
супротив казаков?! Брешут!
- Нащупали! Ну, с богом.
- Вставай! К бою! Пошли!
(Бойцы бегут в бой с криками "Ура!")
- Пли!
Вперед!.. Ложись!
Вперед!
- Любишкин!
- Что?
Бери командование на себя, я н н!
- За мной! Вперед!
- Мелехов, молодец!
Да ты ранен, никак? Черт возьми!
Кость цела?
- Цела.
- Наголову! Наголову разнесли!
Офицерский отряд так распылили,
что не собрать. Набилось им в хвост!
- Закурить дайте.
- 40 человек взяли
и самого Чернецова.
- Врешь!
- Поедешь туда в лазарет,
найди Подтелкова.
Скажи, что Чернецова
я беру на поруки. Понял?
- Понял.
- Так и передай. Ехай!
- Подтелков! Сейчас пленных пригонят.
Голубов берет их на поруки,
просил передать.
- Плевать мне на Голубова.
Может, ему еще что захочется!
На поруки му Чернецова?!
Не ам! Расстрелять их всех, и бает .
- Погоди. Голубов сказал...
- Не дам! Сказано: не дам! Ну, и все!
Революционным судом его судить
и немедля наказать.
И чтоб другим неповадно было!
Сколько он крови повыпустил?
Сколько шахтеров перевел?
Не дам!
- Тут орать-то нечего.
Вас тут много судей!
Ты туда иди, в бой!
над пленными вас много
распорядителей!
- Я там был! Ты не думай,
что на тачанке спасался.
Аты, Мелехов, помолчи-ка поди-ка.
Ты с кем гутаришь?!
То-то! Ты свои офицерские привычки
убирай!
Здесь ревком судит, а не всякая
золотопогонная сволочь!
Добегался, гад?
- Изменник казачества! Подлец!
Предатель! Ты как разговариваешь?
- Ты чего?
- Ты что?
А ну-ка смирно! Ты что думаешь,
не будешь отвечать?
Придется отвечать тебе... ты знаешь?
- Руби их... такую мать!
- Нет! Нет!
- Всех!
- Уйди!
- Нету пленных...
в кровину, в сердце! Руби!
- А ты думал как, а?
- Аксинья, нам надо поговорить.
- Что вы хотели, Евгений Николаевич?
- Аксинья, ты должна меня понять.
Я не могу с тобой как раньше.
Я не могу жить с тобой. Ты понимаешь?
Теперь я женатый человек
и не могу делать подлость.
Долг совести не позволяет.
Что ты скажешь?
Что ж ты молчишь, Аксинья?
- Мне нечего говорить.
- Я дам тебе денег, ты должна уехать.
Я думаю, ты согласишься.
Мне тяжело видеть тебя постоянно.
Ну?
Не молчи.
- Через неделю у меня месяц
кончается. Можно дослужить?
- Конечно,конечно.
- Ну что ж, уйду.
- Напоследок аль не пожалеешь меня?
Меня нужда
такой бессовестной сделала.
Измучилась я одна.
Ты не суди, Женя.
Ты мне не толкуй. Был у нас
по осени Каледин в хуторе,
гутарил со стариками и предсказал,
что придут мужики, война будет.
И ежели будем мы туды-сюды шататься,
заберут все
и зачнут заселять область.
Аль он меньше вашего знает?
Ученый такой генерал, армию водил
и меньше твоего знает?
В Каменской-то позасели вот такие,
как ты, пустобрехи необразованные
и мутят народ.
Да хватит уже, батя.
Отсюда церкву нашу видать.
- А, щипет глаза? Пошел!
- Щипет.
Ишо как.
- Что значит - родина!
- Батя, ты чего в хутор-то правишь?
Держи к нашему проулку.
- Цыц. Сыновей на войну провожал
рядовыми казаками,
а выслужились в офицерья.
Что ж, аль мне не гордо
прокатить сына по хутору?
Пущай глядят и завидуют.
А у меня, брат,
сердце маслом обливается.
Тпр-р-р!
(Женский крик.
- Черти тебя поднесли.
- Ах ты!.. Ax ты, нечистый дух,
чертяка! Вот тебя к атаману зараз!
- Замолчи, дура! Чего орешь!
Заплатим за твоего шелудивого!..
- Сам ты шелудивый, кобель хромой!
Я тебя, узду твою мать,
научу, как сиротскую
животину давить!..
- Халява!
- Турка проклятый!
- Сука, сто чертей твоей матери!
- Чужбинник! Пердун старый!
- Вот я тебя кнутом, псюрня!
- Воряга! Борону чужую украл!
- Заткни зевало!
- Тьфу!
- Чтоб ты треснула пополам,
чертяка толстая! Тьфу!
Поберегись! Но!
Чего смеешься?
- Родина, батя.
- Гриша!
- й, да ты, Дуняха, черт тебя
знает!.. Ишо какая девка вышла.
- Гриша!..
А я-то думал - дурнехонькая будет,
никудышненькая.
- Ну уж ты, братушка... Пойдем.
- Брат.
Здоровый?
- Да вот, рану получил.
- Где? - Под Глубокой.
- Чего огинался? Давно б шел домой.
- Так вот...
- Сын-то какой, погляди. - Ну?
-Дай мне моего сына поглядеть.
- Ну возьми же.
- Ой! Ой, нет, держи.
На порожки не влезу.
- Ну дай я ишо разочек
погляжу на тебя.
Ах ты, мой чадунюшка, сыночек!
- Ну что, орех лесной?
Не угадываешь папаньку-то?
- Ты не папанька.
Вот как? А кто же я?
- Ты - чужой казак.
- Да ты что! А где ж папанька у тебя?
- Он у нас на службе.
- Так его, чадунюшка, сыночек, так!
А то он идей-то лытает
по целому году, а его узнавай!
От тебя и баба твоя скоро откажется.
- Вот как? Наташа?
- Дарья! Дарья, собирай на стол.
- У него своя жена есть,
пущай она собирает.
- Чего ты так глядишь-то?
Скучился,что ли?
- А то как же.
Сейчас.
- Ну, ишо раз здорово живете!
Как выскочит, подлюка, как понесет!..
- Кто?
-Да переехали мы поросенка
Анютки Озеровой. Как она!..
И такой, и сякой, и жулик,
и борону чужую украл!
Какую борону? У кого украл?
Черти ее знает!
- Маманя, это вам.
- Ой...
Ой...
- Карга старая, а туда же -
перед зеркалой! Тьфу!
- Это вам, папаня.
Ну, спаси Христос.
А я фуражкой бедствовал.
В лавках нонешний год их не было.
Абы в чем ходил. В церкву
ажник страмно идтить в старой.
- Ты что это, дрючок старый, а?
- Господи, ну и глупая.
Ить самовар, а не зеркало.
То-то и оно.
Вот он, казачок лейб-гвардии
Казачьего полка! Ух ты!
Нет, ну ты скажи! Такую ересь несла,
что и в рот взять нечего!
Хотел вернуться,
арапником ее перепоясать,
да ведь Григорий был, а перед ним
все как-то вроде несподобно.
А скажи-ка теперь, что там делается?
- Дерутся, батя.
- Большевики где зараз?
- С трех сторон: с Тихорецкой,
с Таганрога, с Воронежа.
- А ревком ваш что думает?
Чего их на наши земли-то пускают?
- А ревком - он бессильный.
Бегут казаки по домам.
- Ну а ты какой стороны
придерживаешься?
- Я за советскую власть.
-Дурак!
Петро, хучь ты втолкуй ему!
- Мне нечего втолковывать,
я сам не слепой.
Фронтовики у вас что гутарят?
-Да что нам фронтовики
Наигрались мы в большевиков
на фронте, пора и за ум браться.
"Мы чужого не хотим
и вы наше не берите" -
вот как казаки должны сказать.
-Ты, Гришка, подумай.
Парень ты не глупой. Казак - он как
был казаком, так казаком и останется.
Вонючая Русь у нас не должна править.
А ты знаешь, что большевики гутарят?
Всю землю разделить на души!
Это как?!
- Иногородним коренным, которые
издавна живут на Дону, дадим землю.
- Шиш им! Вот! Вот им выкусить!
Выкусить им, вот!
- Да будет, батя.
-Да, заблудился народ.
Не знает, куда ему податься.
Горе одно.
Чего к весне будет - не собереш!
- Ой, ну вот весной и погутарим
Ладно, спать пошел.
- Телка напугал!
Черт горластый.
(Звучит лиричная музыка.
- Наташа!
Тестом пахнет.
Проспала?
- Уморила ноченька.
(Слышен звон колокола.)
- Что это, к обедне звонят?
- Наверное.
(Стук в окно.
- Петр?
- Там сполох.
- Господа старики
и вы, братья фронтовые казаки!
Казаки от мала до велика
поднялись на защиту тихого Дона!
Только что вы выбрали нового атамана,
Мирона Григорьевича Коршунова!
Теперь вам необходимо
сформировать из фронтовиков отряд,
дабы охранить станицу от нового
нашествия диких разбойничьих полчищ!
Через Наголинскую волость
идет с Красной гвардией Подтелков!
Идет и несет за собой разрушение!..
-Да, вернулись мы с фронта
большевиками - и зараз в кусты. Кто
б за нас воевал, а мы бы с бабами.
- Я навоевался.
Пущай вон другие спробуют.
Офицер: - Неужто позволим глумиться
над нашею православною верою,
над святыми храмами, грабить
нашу достоянию и имуществу?!
А, казаки?
Майдан: - Верно! Верно!
- Слышь, твой-то меньшой,
гляди, пошел.
- Григорий! Вернись, сынок!
Офицер: - Хорошо бы,
чтобы возглавил отряд офицер! С ним
и урона в случае боя меньше будет,
вообще! А на вашем хуторе
героев хоть отбавляй! А?
Майдан: - Верно, есть.
- Со своей стороны хочу
порекомендовать хорунжего Мелехова
Григория Мелехова!
Как вы, станичники? - Годится!
- Григорий Пантелеевич!
Ядрена голень!
Выходи середь круга! Выходи!
Старики хочут поглядеть на тебя!
- Пантелей Прокофьевич, сын у тебя!..
- Черт хромой, станови хоть четверть!
- Отвод ему даем!
- В чем дело, почему отвод?
- А в том, что как мы могем
ему верить, коли он сам
в Красной гвардии
и у их служил командиром,
и только два месяца
как вернулся оттель по ранению?
- И то правда!
- Мы, старики, отвод ему даем.
Майдан: - Верно! Верно гутарит!
- Верно! Был в большевиках!
Не доверяем мы ему!
Он нас в первом же бою предаст!
- Правильно! Правильно!
- Пущай наперед заслужит веру,
покроет свою вину!
Петра Мелехова командиром!
- Во, во!
- Пущай Гришка в табуне походит!
- Да я и не нуждался!
На черта вы мне сдались!
Ого-го! Вона как турецкие кровя
им распоряжаются!
- Да, точно!..
- Да что вы зад перед ним заносите?
Судить его нашим судом!
- Петра, Петра! Петра в командиры!
- Иди давай, Петро!
- Выходи, выходи.
- Здорово живете.
- Слава богу.
- Ну что, командир,
всех победили, что ли?
- Ага. Останки борща побеждаю.
- Это еще куда ни шло.
Борщ-то мы одолеем.
Особливо ежели мне
в подмогу навалиться.
А шея-то у тебя потоньшела.
Как у быка после пахоты.
- Небось.
От такой жизни не разглажеешь.
- А что это ты затылок-то не брил?
- Забыл, черт.
- Хошь, я тебе побрею?
А мундир-то с крестами наденешь?
- Да ну их!
- Надень. Батяня довольный будет.
Не зазря же ты их заслуживал.
- Фу какой ты пышный!
- Народи себе таких, чечеколка.
Два сыночка, и обое в люди вышли.
- Гришка! Чисто полковник.
 

- Братцы...
- Прости, парень.
- Братцы!..
- Через Наголинскую волость идет
с Красной гвардией Подтелков!
Идет и несет за собой
разрушение и смерть!
- Гутарят, Григорий Мелехов
красную веру принял.
-Да брешут! Чтоб Григорий
супротив казаков? Брешут!
- По правде сказать,
хреновый с меня большевик.
- Жизнь - она заставит разобраться.
Телом толкнет тебя на какую-нибудь
сторону.
- Руби их в такую мать! Всех!
Нету пленных! Всех руби!
- Нет! Нет!
- Хорошо тут у вас. Ах, как хорошо.
И как тихо.
-А это кто?
-Это наша горничная.
- Красивая.
- Да, красивая женщина.
- Ну что ж, уйду.
- Меня нужда такой бессовестной сделала.
Измучилась я одна.
- Гриша!
- Давно б шел домой.
- Так вот...
- Гриша!..
(Раскат грома.)
- Григорий Пантелеевич,
там пленных пригнали.
- Ну, показывай. Эти?
- Эти.
- В подсолнухах возле хутора нашли.
Мы их с коней вдарили и давай гонять.
Одного убили.
- Ты кто такой?
- Красноармеец. Русский.
- Откуда родом?
- Пензенский.
- Он по нам стрелял. Вражина!
- Стрелял?
- Стрелял. Думал отстреляться.
- Почему же не отстрелялси?
Патроны срасходовал.
- А на что ж признавалси? Небось,
ротой наворачивал? Командир?
А мы тебя за это шашками посекем -
это как?
- Я не из лихости признавался.
Чего таиться буду?
Раз стрелял,значит, признавайся.
Что касаемо... Казните.
Я ведь от вас добра не жду.
На то вы и казаки.
- Ну что, Григорий Пантелеевич?
В расход?
- Напиться людям дайте.
И гоните на хутор.
- Ты командир, тебе виднее.
Но ведь над нами со всех взводов
казаки смеются.
Гриша...
- Пленных на хутор.
- Ты что мне, хорунжий,
сотню портишь?
Ты что либеральничаешь?
Мягко стелешь на всякий случай?
По старой памяти с двух рук играешь?
Ну-ну, брат. Не шурши.
Крики: - Никола, тикай бойчее!
- Вон они идут! Тикайте, кумы!
- Украинская слобода.
Бегут, нас боятся.
Бегут, бегут. Лагутин!
- Что?
- Шумни-ка, останови его.
- Есть.
- Мы ж большие деньги плотим,
что ж ты лошадей не даешь?
- Та шо ж, а мэни своя жизнь нэ
дэшевше грошей стоить.
- А на что мне твоя жизнь .
Ты нам коней с бричкой дай!
- Ни, не можу.
- Тьфу!
- Почему не могешь?
- Так вы ж до казакив йидэтэ?
Може, зробиться яке лыхо або ще шо.
Загублють коней, шо мэни тоди робыть!
Ни, дядько, выдчепысь.
- Да крещенные вы тут али нет?
Ну что же вы, как сы и, глядите?
За ваши права кровя проливаешь,
а они в упор не видють!
Довольно совесть на такую мораль
распущать!
Теперь, товарищи, равенство.
Ни казаков, ни хохлов нет.
Чтоб зараз снесли курей и яиц.
Лошадей веди!
Как были вы хохлы, так вы такими
растреклятыми и остались!
Чтоб вы полопались! Холеры на вас
нет! Буржуи вислопузые!
- Не лайся.
Припозднились мы с тобой.
Боюсь я, Федя, офицерское восстание
впереди нас котит я.
Нам бояться нельзя.
Успеем, прорвемся.
от опоздаем - погибли и мы
и Советская власть на Дону.
- Шибко волна быстро идет.
Как прибой в низменном месте.
Вон видишь?
- Разъезд ихний. Ну ничего.
Будем биться.
Ежели казаки не подведут.
- Вот что, товарищ Подтелков.
Приезжали зараз делегаты от них,
велели передать тебе,
чтоб сейчас же мы сложили оружие
и сдались.
Иначе они зараз идут в наступление.
- Сукин сын!
Ты что мне гутаришь, а? Сдаться?
Какие могут быть разговоры
с контрреволюцией?
Мы с ними боремся, понял?
За мной! В цепь! За мной!
- Иди воюй, Аника-воин. Мы со своими
братьями-казаками сражаться не будем.
- Кто из отряда Подтелкова -
отходи налево!
Остальные направо!
- Становись, товарищи!
- Оружие мы порешили вам обратно
не раздавать.
Поведем вас в общий амбар, а завтра
порешим, чего дальше делать.
- Как так? Сговорились же совместно?
Совместно же сговорились?!
- Молчать!
Налево! Шагом марш!
- Откуда, станичники?
- С Татарского!
- Припоздали вы трошки.
Поймали без вас Подтелкова.
- А где же они? Не угнали еще?
- А вон, сидят, как куры в курятнике.
- Куда же их, стало быть, направляют?
- К покойникам.
- Как так? Чего ты брешешь?
- Сбреши лучше, ваше благородие.
Вона! И рели им уже построили.
- Так, разводи коней по дворам!
- Отгоните народ от ямы.
Передай, чтоб вели первую партию.
От вашего хутора есть охотники?
- Какие охотники?
- Приводить в исполнение приговор.
- Нету и не будет.
- А я стрельну.
Зачем говоришь - "нет"?
Я согласный. Патронов мне дай,
у меня одна обойма.
- Обманули, черти.
Обманули, проклятые.
- Ты что?
- Поседел ты за эти деньки...
Ишь песик-то тебе как покропило.
- Небось поседеешь. Небось
поседеешь от такой приятности.
Бирюк и то в неволе седеет,
а я ить человек.
- Стой!
- Старики, дозвольте поглядеть
на наших товарищей,
как они смерть будут принимать.
Меня опосля повесьте.
А зараз хотелось бы поглядеть
на друзьев-товарищей, поддержать,
которые духом слабые.
- Дозволяем.
- Нехай будет.
- Братцы, да что ж вы делаете?
Братцы, отпустите!
Да пусти ты ради бога!
Да что ж вы делаете?
Да я на германской
етыре креста взял!
Господи, неповинный я!
Поимейте жалость, у меня трое детей!
- И ты тут, Мелехов.
- Тут, как видишь!
- Вижу. Что же,
расстреливаешь братов?
Вернулся? Вон ты какой.
И нашим и вашим служишь.
Кто больше даст?
- Под Глубокой бой помнишь?
Помнишь, как офицеров побили?
По твоему приказу побили. Ну не тужи,
теперича тебе отрыгивается.
Отходился ты, председатель
Донского совнаркома.
Ты казаков жидам продал!
Понял? Ишо сказать?
- Темные вы! Слепые!
Заманули вас офицерья.
заставили кровных братов убивать.
Вы думаете, ежели нас побьете,
так этим кончится?
Нет! Эх, глупь е вы люди, лупые.
Зря вы кровь чужую льете, зря
Всю Россию на виселицу не вздернешь.
Всхомянетесь вы после
да поздно будет! Поздно
- Тащи его! Тащи его!
- Да пустите!
- Извиняюсь, господин!
Вы не Астахов будете?
- Да, Астахов.
- Как же, как же так?
Откель же вы взялись,
Степан Андреевич?
- Из Германии.
Выбрался вот на родину.
- А казаки гутарили, мол, убили
на наших глазах Степана.
- Ранили. В плен попал.
Немцы вылечили и на работу послали.
А у нас тут, видите,
какая расторопь идет!
Воюем промеж себя!
- Слыхал.
Что нового на хуторе?
-Да все разве расскажешь?
Много новья.
- А Мелеховы ребята живые?
- Живые!
А что супруга наша бывшая?
Григорий живет с ней?
- Нет! Он с законной!
С Аксиньей вашей разошелся.
- Вот как? Не знал.
- Видать, хорошо вам там жилось,
Степан Андреевич.
Одежа у вас справная,
как у благородного.
- Да, мне хорошо жилось.
Ты в хутор?
Не, в станицу за пополнением.
Там старики бегунков,
которые на исправление, порют.
А я их, стало быть,
воевать опосля везу.
Прощайте покеда, Степан Андреевич!
- Буваи здоровы.
- Но, пошла!
- Наддай хорошенько!
Вот молодец! Наддай ему! Наддай!
Вот хорошо.
- Сечь, покеда не обмочится!
- Спасибо, господа старики.
- Носи на здоровье, касатик.
- По приговору военно-полевого суда,
20 ему горячих всыпьте, станичники.
Чтоб ему, дураку, неповадно было.
Опосля того поедет на фронт.
- А крепок ты, парень.
Раза два рубанул я тебя неплохо.
Хотел, чтоб ты крикнул. Гляжу:
не, не добьешься от этого крику.
Непорядки: голова думала,
а жопа отвечает.
Срамота на всю жисть.
- Ничего, стыд не дым,
глаза не выест.
Вечером в станичную приходи,
собранным для походу. Иди.
- По приговору военно-полевого суда,
20 горячих, опосля на фронт.
- Степан! Живого видать...
- Здравствуйте.
- Постарел ты, Степа,
постарел, милушка.
Но слава богу, живой и здоровый.
Гришку так же отпоминали, а он,
как Лазарь, очухался и с тем пошел.
Уж двое детишков имеет. И жена его
Наталья, слава богу, справилась.
Ладная бабочка. А ты, чадушко, как?
- Благодарю.
- К соседу на гости-то придешь?
Приходи, погутарим.
- Благодарю, поздно уж.
Будьте здоровы.
- Ну, спаси бог, соседушка,
спаси бог.
Как он образовался, сукин сын?
Подходит - вижу,
у него сверх исподней рубахи
шелковые шлейки с бляхами,
ей-бо, как коню подхватили
ему спину и грудья. Это как?
Это... К чему-нибудь это ж
пристроено?
И при деньгах, видно.
Капитал имеет, стерва.
Из плену казаки приходют в мамушкиной
одеже, а он ишь выщелкнулся!
Человека убил либо украл деньги-то.
- Здравствуйте.
- Вы кто такие?
- Вам это не нужно.
Аксинья где будет?
- У пана. Обождите.
- Здравствуй.
Уйди, Лукерья.
Откуда ты взялся?
- Из плену.
Вот пришел проведать тебя, Аксинья.
А я вот на хозяйство хочу стать.
Пойдешь со мной жить?
- Нет, не пойду.
- Как жить ты будешь, Аксинья?
Григорий бросил...
Аль ты другого нажила?
Слыхал, будто с панским сыном...
- Живу теперь с ним, верно.
- Я ведь не в укор.
Я к тому, что, может,
ты еще не решила жизнь свою?
Я деньги принес.
Кончится война, славно жить будем.
Думал, сойдемся.
- Думал?
Об чем же ты раньше думал,
милый друг Степа?
Об чем раньше думал, когда
жизнь мою молодую в прах затолочил?
- Я не считаться пришел.
Ты почем знаешь?
Я, может, об этом исстрадался весь.
Сердце кровью запеклось.
Я там с немкой жил, богато жил.
Бросил,потянуло домой.
К тихой жизни поклонило?
Хозяйничать хочешь?
Небось, детишков иметь хочешь, жену,
чтоб стирала на тебя, кормила, поила?
Нет уж, спаси Христос!
И детей родить разучилась.
В любовницах нахожусь,
а любовницам их не полагается.
Нужна ли такая-то?
- Значит, нет?
- Нет.
- Первому взводу первые три двора
по правой стороне,
второму и третьему -
вс остальные по левой.
- Гриша, погутарить надо.
- Об чем?
- Обо всем.
Мне приказ пришел,
я полсотни в Вешки увожу.
Время, Гришатка, такое нынче,
что, может, и не свидимся.
Ты гляди, как народ разделили, гады!
Будто плугом проехались:
оди в одну сторону, другой в другую.
Чертова жизнь, и время страшное!
Один другого уже и не угадывает.
Вот ты. Ты вот брат мне родной,
а тебя не пойму я, ей-богу.
Чую, как-то ты уходишь от меня.
Мутишься ты... Боюсь,
переметнешься ты к красным.
Ты, Гришатка, до се себя не нашел.
- А ты нашел?
- А я нашел. Я на свою борозду попал.
Я, Гриша, как ты, шататься не буду.
Меня к красным арканом не притянеш
Незачем мне к ним, не по дороге.
Ты скажи, Гриша...
Я знать буду, мне скажи,
не переметнешься ты к ним?
- Навряд.
Да не знаю я!
Бросай ты этот разговор.
(Звучит печальная музыка.)
- Обозники приехали.
С ними папаша ваш,
Григорий Пантелеевич.
- Да ну, будет брехать!
- Право слово. Иди встревай.
Зачем вас принесло,земляки?
- Сынок, живого видать!
На гости вот приехали,
не спроша заезжаем.
Стало быть, взаправду дальше границ
воевать не пойдете?
- А зачем идтить-то, зачем идтить?
Выбьем мужиков с казачьей земли
и по домам!
- А по мне, хучь ишо 5 лет воевать,
люблю это дело.
- Как же так?
А у нас старики надеются.
Опричь вас кто же Дон-батюшку
в защиту возьмет?
-Ладно, батя, чего встомашился-то?
Пойдем на баз, проветримся.
- Неделю назад был я у Петра. Петро -
он гожий, дюже гожий к хозяйству.
Он мне чувал одежи дал, коня, сахару.
Неплохо я, сынок, там поджился.
Погоди. Ты не за этим заявился?
- А что?
- Как - что?
- Люди ить берут, Гриша...
-Люди! Берут! Своего мало?
- Да ты не сепети!
Скажи на милость,
какой богатей нашелся.
Дома одна бричка осталась, а он...
Да что ж не взять у этих,
какие к красным подались?
Грех у них не брать.
- Ты мне это брось!
А нет - я живо провожу отсель.
Я своим казакам морды бил за это,
а тут мой батя заявился
грабить жителев!
- Молодец. Еще и отца вдар
Степан Астахов объявился, слыхал?
- Как это?
- А так.
Оказалось - в плену он был,
а не убитой. Пришел справный.
Там у него одежи и добра
видимо-невидимо,
на двух подводах привез.
Кубыть, Аксинья зараз вернется
к такому-то добру.
Винтовкой не разживусь у тебя?
Нету лишней?
- Зачем тебе?
-Для дому, на всякий случай.
- В обозе вон возьми,
этого добра навалом.
- A...
- Спать иди. Мне на заставу идти.
- Можно надежду иметь,
что больше не уйдешь?
Не уйду.
Как саданет - и моментально
боевую ось перешиб.
орудие-то на гумне стояло.
Хозяюшка! Нам бы самовар, а?
Теперь аминь Донской армии.
Не сегодня завтра фронт расползется.
Аминь, говорю, Донской армии.
Ну не идиоты ли? Хотели
с босыми казаками штурмовать Россию.
Вот кинут на нас всю армию -
и потекет из нас жижа мокрая.
Одно слово - Россия.
Податься некуда.
- Это верно, податься некуда.
- Ты куда собрался,
Григорий Пантелеевич?
- На кудыкино поле, понял?
 

- Ну что, Григорий Пантелеевич, в расход?
- Напиться людям дайте и гоните на хутор.
- Ты что мне, хорунжий, сотню портишь?
По старой памяти с двух рук играешь?
- И ты тут, Мелехов.
Что же, расстреливаешь братов?
И нашим, и вашим служишь?
Кто больше даст?
- Под Глубокой бой помнишь?
- Руби их к такой матери всех!
Нету пленных!
Эх, глупые вы люди, глупые!
Что с вами делается?
- По приговору военно-полевого суда
двадцать горячих, опосля на фронт.
- Степан Астахов объявился.
- Слыхал?
- Как?
Кончится война - славно жить будем.
Думал, сойдемся.
- Нет уж, спаси Христос.
- Ты куда собрался, Григорий Пантелеевич?
- На кудыкино поле. Понял?
- На кудыкино поле. Понял?
- Здорово живете.
- Ах!
- Ну что, навоевался?
Без погонов пришел?
Здравствуй.
Здравствуй, Петюша.
Иди мать порадуй.
Жена вон истосковалась.
Григорий! Григорий Пантелеевич,
что ж на пече, как байбак, лежишь?
Слазь!
Служивый, ты чего это?
- Пропали мы, батя.
- Отступать, значит? Отступать?
- Спаси Христос, наелся. А то как же?
Чего ж я останусь? Чтоб мне
краснопузые кочан срубили?
Они офицеров не милуют.
- А дом как же?
Стало быть, бросить?!
Вы уедете, а мы должны оставаться?
Хороши, нечего сказать!
Ваше добро будем оберегать!
Через него, может, и жизни лишишься?
Да сгори оно ясным огнем!
Не останусь я!
- Да ежели весь хутор миром тронется,
то и мы не останемся, пешие уйдем.
- Дуры! Сучки! Стервы,
мать вашу курицу! Цыцте, окаянные!
Мущинское дело, а они равняются...
Ну давайте бросим всё
и пойдем куда глаза глядят!
А скотину куда денем?
За пазуху покладем?
- Скотину можно и с собой угнать...
Не оставаться же из-за скотины.
- Погоним!
А старая корова починает, - это как?
Докель ты ее догонишь?
Фитинов в твою дыхало!
Бездомовница! Поганка! Гнида!
А овец? Ягнят куда денешь?
Сукина дочь! Молчала бы!
Ну вот. Тихо, тихо, тихо.
Слава богу, погутарили.
Мнения моя такая:
казакам ехать в отступ,
а бабам оставаться
караулить дом и хозяйство.
Готовьтесь.
- Здорово живешь.
- Слава богу.
Собрался в отступ, Аникей?
- Мне собраться,
как голому подпоясаться.
- Нового что слыхать?
- Красные к Вешкам подходят.
Нехорошо идут. Режут людей...
У них жиды да китайцы,
загреби их в пыль!
- Режут?!
- Нет, нюхают!
- Собирайтесь,
чтобы не припоздниться!
Это что такое?
- А вот, ревут.
И мы никуда не поедем.
Ехать - так всем,
а не ехать - так никому.
Их, может, тут красные
сильничать зачнут, а мы поедем?
А убивать будут -
на их глазах и помрем.
- Раздевайся, батя. Смерть -
ее нечего искать, она и тут налапает.
- Ну, коли так - остаемся.
Укрой и оборони нас, царица небесная.
- Принесло.
Анчихристово войско.
Дожил. Тьфу!
- Ух ты! Ух ты!
- Вот они.
(Лай собак.)
- Ты чего?
- Ох, Наташенька, милушка,
как они верхом ездют - ну прямо
взад-вперед, взад-вперед...
И сами они как в лоскутах,
и все у них трясется.
- Небось, шаровары до дыр
изотрет! Такой-то ездок.
- Мужики! Отцы ихние скрипу колесного
пужались, а они джигитуют.
- Оставь.
- За что собаку убил? Помешала?
- А тебе что, жалко? Мне вот и для
тебя патрон потратить не жалко.
Хошь? Становись.
- Но-но-но, брось, Александр.
Здрасте, хозяин! Красных видали?
Принимайте на квартиру.
Он вашу собачку убил? Напрасно.
Товарищи, ну что, проходите.
- У белых был?
-Да.
Вот. Я сразу вижу сову по полету,
тебя по соплям. Офицер?
Беленький?
Золотые погоны?
Офицер ведь? Признавайся.
Я по выправке вижу.
Был офицером.
- Жаль.
Не в собаку надо было стрелять.
- Может, гости хотят повечерять?
Так я прикажу хозяйке.
- Не деревянные есть?
Не хватает еще заразы набраться.
- Свои иметь надо,
ежели чужими требуете.
- Потише, молодка, а то худо будет!
- Александр, ну...
- Тряпку дай мне!
Откушай сначала сама, мамаша.
- А что мне их кушать? Пересоленные?
- Откушай, я сказал. Может,
ты порошка какого подсыпала гостям.
- Зачерпни, ну.
Барышня, отужинай с нами.
Куда ты пошла? Я сказал, стой!
Стой, сказал!
- Александр, хватит.
- Чего Гришка-то не идет?
Загубит нас, черт.
- В каком полку служили,
ваше благородие?
- В разных.
- Сколько наших убил?
- На войне не считают.
Ты не думай, товарищ,
что я родился офицером.
Я им с германской пришел.
- Я офицерам не товарищ.
Мы вашего брата к стенке ставим.
- Негоже ты ведешь себя:
как будто вы хутор с бою взяли.
Мы ж сами бросили фронт, пустили вас,
а ты так, как будто
в завоеванную сторону пришел.
Собак стрелять каждый сумеет.
И безоружного убить или обидеть -
тоже дело нехитрое.
- Фронт бросили?
Если б не набили вам,
то не бросили бы.
Ты меня лучше, офицер, не трожь,
а то худо будет.
- Но я вас не трогаю.
- Нет, ты трогаешь меня!
- Гриша...
- Ты что делаешь? На черта он тебе
сдался? Что ты с ним связываешься?
И нас, и себя погубишь!
- Гриша, родненький, не связывайся.
- Что же я не уехал-то, а?
Все, не буду, не буду. Цыц, все.
Сердцу нет мочи терпеть.
- Лучше б ушел ты.
Боюсь я, убьет он тебя, Гриша.
- Ушел бы, так они-то тебя
на этой самой кровати
распинали бы и тешились.
- Эх...
Скучно. Скучно без бабы.
Зубами бы грыз,
но хозяин - он офицер..
Офицер.
Простым, которые сопливые,
они баб не уступают.
Слышь, хозяин?
Скучно, скучно без бабы.
Скучно.
- Так, все, надоело мне
тебя уговаривать.
Вставай. Пошли к комиссару.
На каждой квартире
у тебя одно и то же!
Позоришь красноармейское звание.
Давай-давай, вставай, выходи на двор!
Выходи. Оружие оставь, не трогай.
Оставь, я сказал! Иди!
Хозяева, вы уж извините.
У нас этот Александр
вроде как головой тронутый.
У него в прошлом году офицеры
на глазах мать и сестру расстреляли.
Вы спите себе спокойно,
я уж его утихомирю.
- О! Здорово, полчок! Слава богу.
- Слава богу.
- Слава богу.
- Где пропадал?
Под каким флагом службицу ломал?
- Ой, я где только не был!
И на отводе, и в штрафной роте.
Хотел к красным перебечь,
но за мной глядели дюжей,
чем мать за непробованной девкой.
Еле домой добрался. Иван-то
Алексеевич надысь приходит ко мне,
бурка на нем. Да вон он сам метется.
Иван Алексеевич!
- А? Гриша, а ты как остался, а?
- А ты как?
- Мое-то другое дело.
- На мое офицерство указываешь?
Рискнул, остался.
Если бы в красные тогда ушли,
перед Подтелковым,
не пришлось бы глазами моргать.
- Товарищи станишники!
Фронт прошел,
отгремели боевые деньки.
Советская власть
укоренилась в нашем округе,
значит, зараз нужно
установить правление,
выбрать исполком,
председателя и заместителя.
От окружного Совета есть предложение.
Председателем избрать
Котлярова Ивана Алексеевича,
а помощником ему - Кошевого Михаила.
- Это дело.
- Голосовать будем?
- А что голосовать-то? Годятся обои!
Казаки: - Да! Годятся!
- Тише! Привез я приказ
от окружного Совета сдать все оружие,
как оно не нужно в домашности.
- Вот здорово!
- Не сдадим! Я со своим винтом
с германской пришел, а тут отдай!
- И шашки?
- И шашки.
- Я без шашки, как баба
с задратым подолом, - голый!
- Не сдадим!
- He согласны!
- Дозвольте, товарищи!
Мне даже довольно удивительно
слухать подобные разговоры.
Военное положение у нас или нет?
Кто в эти три дня
не сдаст все оружие,
будет предан революционному
суду и расстрелян, как контра.
- Ходит слух, что в Казанской
расстрелы зачались.
- Живым не дамся.
Вот припрячем винтари. Если что...
- Да что винтари?
Ты знаешь, о чем мне батя признался?
- Ну?
- У него пулемет есть.
- Брешешь.
Откуда? Зачем?
- Гутарит, что казаки-обозники
ему отдали.
За сумку кислого молока.
(Смеются.)
- Что ты, дедушка, аль не при уме?
- Кто ж в эту пору
кресты носит, кокарду?
Заарестуют тебя за такую подобную.
При советской власти нельзя!
-Да я, соколик, верой-правдой
своему белому царю служил.
А эта власть не от бога.
Я Александру-царю присягал,
а мужикам я не присягал, вот так-то.
Ты к Мирону, что ли? Иди, он дома.
Натальюшка как? Жива-здорова?
- Живая. Кресты -
воротись - сыми, сват!
Не полагается их теперь,
господи боже мой.
Сдурел ты, сваток?
- Ступай себе с богом.
Молод еще меня учить-то! Ступай себе.
Служивого нашего ветрел?
Вот наказание!
И не приберет его господь.
Нацепил свои висюльки
да пошел. Хучь силой с него сымай.
- Нехай тешится,
недолго ему осталось.
А у нас, сват, ить какая беда.
Четырех коней взяли, антихристы.
Разорили вчистую.
- А через что жизнь рухнулась?
Кто причиной? Власть эта чертова,
сват, она всему виновата.
Разве это мысленное дело
всех сравнять?
Я всю жисть работал,
хрип гнул, потом обливался,
и чтоб мне жить ровно с энтим,
какой пальцем не ворохнул,
чтоб выйтить из нужды?
Нет уж, трошки погодим.
Слух есть, что они приказ отдали,
чтоб всех казаков перевесть.
Гутарят, расстрелы начались.
Я, по правде сказать,
надежным людям втолковываю,
что надо нашим, которые за Донцом,
пособить...
- Как - пособить?
Власть эту пихнуть. Да так пихнуть,
чтобы она оказалась опять
в Тамбовской губернии. Частя прошли,
а сколько их, краснопузых, осталось?
Считанные люди.
По хуторам одни председатели.
Головы им поотвертать - плевое дело.
Миром-собором навалимся -
в куски порвем. Восставать надо!
- Заглянул на огонек.
- Проходи, жалься.
Да не об чем жалиться.
Так, побрехать зашел.
- Ох, замерз, замерз, ребятки!
Григорий,здравствуй.
Ой, как черт, продрог.
Ox...
Ну, повидался я с председателем.
Ох...
Он со мной поручкался и гутарит:
"Садитесь, товарищ".
Вот она, власть-любушка,
все перед ней ровные.
- А чему ты возрадовался-то,
Иван Алексеевич?
- Как - чему?
Человека во мне увидали,
руку, как ровне, дали, посадили.
- Генералы тоже научились
ручки казакам подавать.
- Нет, генералы от нужды,
а эти от натуры. Разница?
-Да нету разницы.
По мне, ежели направдок гутарить,
ни те, ни эти не по совести.
- Ты будто раньше так не думал.
- Все мы по-разному думали.
- Да не морочь ты голову, Григорий.
Ты сам не знаешь, чего ты хочешь.
- Не знаю.
- А власти дюже не касайся,
потому - мы тут власть.
- Власть твоя, уж как хочешь,
поганая власть.
Ты мне вот скажи прямо,
и мы разговор кончим:
чего она дает нам, казакам?
- Свободу дает, права, землю.
Да нехай богатые казаки от сытого рта
кусок оторвут и дадут бедному.
- Земли дает? Воли? И сравняет?
Земли у нас - да хоть заглонись ею!
Воли больше не надо, а не то
на улицах начнут друг дружку резать.
Атаманов сами выбирали,
теперь сверху сажают.
Кто его выбрал,
какой тебя ручкой обрадовал?
Нет, нет, Иван Алексеевич,
казакам эта власть,
окромя разору, ничего не дает.
Мужичья власть, вот им она и нужна.
А нам и генералы не нужны.
Нам что коммунисты,
что генералы - одно ярмо.
Только вот ежели пан плох,
из хама пан во сто раз хужее будет!
- Григорий,
твои слова - контра.
Давно я тебя не видал
и не потаю - чужой ты.
Ты... ты советской власти враг.
- Да ну кончайте вы уже!
Ведь мы с тобой, Гриша, корешки
в школе вместе учились,
по девкам бегали. Ты мне как брат.
А вот начал городить,
и до того я озлел,
ажник сердце распухло,
как арбуз в груди сделалось.
Кубыть, отнимаешь ты у меня
что-то самое главное.
Кубыть, грабишь ты меня!
Я тебе так скажу: в этой войне,
в ней сватов, братов нету.
Начертился - и иди!
- Пойду.
- Иван Алексеевич,
надо зараз стариков брать -
Богатырева, Матвея Кашулина,
Мирона Коршунова, еще кое-кого.
Нашептывают они, гады, казакам.
Своих из-за Донца ждут.
- А Григорий?
Эй!
Ты это, стой-ка! Куда?
- Домой.
Ах ты, подлюга, голыми руками
казака хотел взять!
У, морда!
- А ты, Григорич, не горюй.
Может, оно обойдется добром.
Что уж ты так опустился весь?
Господи... Я проведать приеду.
- Бабы, отойди в сторону,
нечего тут мокрость разводить!
Кладите сумки! Трогай!
(Звучит пронзительная музыка.)
Лукинична: - На кого ты меня покинул?
Родименький ты мой!
Ой... Ой...
Застрелили! Застрелили
нашего Мирона Григорьевича!
Ой... Ой...
Ой... Ой...
- Тихо-тихо-тихо.
- Ой, господи,
на кого ты меня покинул?
Что я без тебя буду делать?
Ой... Кормилец ты мой!
- Тихо-тихо-тихо.
- Я уйду с тобой, я не буду жить!
(Кричит.
- Батя!
(Кричит и плачет.
(Звучит пронзительная музыка.)
- Пригнали мы их на допрос. А опосля,
ишо не стемнело, в сосны повели.
думал, им тюрьму дадут,
а их в сосны!
- Смешно вам? Веселости нашли!
- На что было сничтожать людей?
Теперь от нас и остальные отшатнутся.
Не отшатнутся! Трудовым казакам
только с нами по пути,
а не с кулачьем. Эх ты!
Ты слыхал, как Ленин гутарил?
"Революцию, - говорит, -
в перчатках не делают".
А я-то что? Я сам от врага
пострадавший! Я-то что?
- В Казанской что-то неспокойно.
Не то белые прорвались,
не то казаки восстали.
А телефонная связь порватая.
- Вестового пробовали посылать?
- Посылали. Не вернулся.
(Слышны крики.
- Бей их, братцы, бей!
- Лови, лови, вот они!
- Лови!
- Бей его! Лови!
(Звучит пронзительная музыка.)
- Стой! Стой, казаки, стой!
Повернись, сука!
Отца моего смерти предал!
Теперича я над тобой сердце отведу!
- Брось! Брось, Антип!
Отца не вернешь, а человека загубишь.
Ну! Расходись, отцы!
Там ревкомовский склад разбирают,
сахар делят! Ступайте!
(Стонет.
Лукинична: - Застрелили
нашего Мирона Григорьевича!
Остались мы одни на белом свете...
- Ну здорово, Мирон.
Вот как пришлось, сынок, свидеться.
Миронушка, скоро и я...
- Боже ты мой...
Что ж я буду без тебя делать?
- Уходи.
Христа ради, уходи, Мишенька.
Приходили ноне казаки.
Весь баз перерыли, тебя искали.
Антипка меня плетью секанул.
"Скрываешь, - говорит, - сына.
Жаль, - говорит, - не добили
его доразу". Уходи, сынок.
- Погоди, мама, трошки дух переведу.
- Бабы на майдане гутарят,
все Обдонье восстало.
Уходи. Уходи, беги,
найдут тебя тут. Беги.
куда бечь, маманя
Пошел!
Давай,
ать плачет.
- Что ж вы стоите, казаки, как бабы?
Что ж вы стоите, сыны тихого Дона?
Отцов и дедов ваших расстреливают,
имущество ваше забирают,
над верой вашей смеются комиссары,
а вы ждете, покель вам арканом
глотку затянут? Докуда вы будете
держаться за бабьи курпяки?
Али вам жизнь дешева стала?
Али вместо казачьей крови
мужицкий квас у вас в жилах?
Ну встаньте, встаньте, казаки!
Возьмитесь за оружию!
На конь, казаки, покуда не поздно!
- Верно! - Верно!
- Петра Мелехова в сотники!
Все: - Верно! Верно!
- В сотники Петра!
- Петра в сотники, верно!
- В сотники! - В сотники!
- Эй ты, генерал Платов!
Прикажи казакам по чарке водки!
- Молчи ты, водошник!
- А выпил бы, недорого отдал бы.
- Братухи, патроны приберегайте!
Бить когда отдам команду!
Поет: - Как за Черный Ерик,
как за Черный Ерик...
- Григорий, отведи свою полусотню
и спущайся вниз, к Дону.
Там низком добегете до хутора
и оттель арите в тыл кра ны
Опять же, панику наведете.
- Погоди, братушка.
Позиция мне твоя не по душе.
Надо бы минуть эти яры.
Поют: - И покрылся берег,
и покрылся берег...
- Красные тоже не первый год воюют.
А то обойдут вас с флангов -
и ударят в тыл. Беды наберетесь.
- Как это нас обойдут, Гриша?
Я в лизерве одну сотню оставил,
да на худой конец и яры сгодятся.
Они не помеха. Давай поторапливайся.
Поют: - Любо, братцы, любо,
любо, братцы, жить...
- Гляди,парень!
Полусотня! За мной, рысью!
Поют: - С нашим атаманом
не приход тся тужить.
Любо, братцы, любо,
любо, братцы, жить,
нашим атаманом
не при одится тужить.
А первая пуля, а первая пуля,
А первая пуля, братцы, вдарила коня.
А вторая пуля, а вторая пуля,
А вторая пуля, братцы, ранила меня.
Любо, братцы, любо,
любо, братцы, жить,
С нашим атаманом
не приходится тужить.
Любо, братцы, любо,
любо, братцы, жить,
С нашим атаманом
не приходится тужить.
 

- Григорий! Григорий Пантелеевич,
что ж на пече, как байбак, лежишь?
Слазь!
- Пропали мы, батя.
- Здрасте, хозяин. Красных видали?
Принимайте на квартиру.
- Собак стрелять каждый сумеет.
И безоружного убить или обидеть
тоже дело нехитрое.
- Ты меня лучше, офицер, не трожь,
а то худо будет.
- Но я вас не трогаю.
Нет, ты трогаешь меня!
- Нам что коммунисты,
что генералы - одно ярмо!
Ты советской власти враг.
- В этой войне, в ней сватов,
братов нету. Начертился - и иди!
(Кричит.)
- Отца моего смерти предал!
Таперича я над тобой сердце отведу!
- Брось, Антип! Отца не вернуть,
а человека загубишь! Ну!
- Погоди, братушка.
Позиция мне твоя не по душе.
Надо бы минуть эти яры.
- Я в резерве одну сотню оставил,
да на худой конец, и яры сгодятся.
- Гляди, парень.
Полусотня, за мной рысью - марш!
- Не стрелять! He стреляйте, братцы!
Отступают краснопузые!
Федот, бери команду.
Патроны зря не трать!
Я верхи, мужичье догонять!
- Красные! Красные!
Красные! - Где, где?
-Там красные! Красные!
- В яр! Братцы, сигайте в яр!
- Куда идтить? Петро, веди!
Смерть в глазах стоит.
Куда кинемся? Ух, побьют нас!
- Лежать!
Книзу нельзя идтить.
Они далеко погонят наших.
Надо тут. Отстреливаться будем.
-Да пропадем мы здесь все, братцы
родимые! Да пустите вы меня отсель!
Не желаю умирать
- Не вой! Не вой!
Как отстреливаться? Патронов нету.
- Ну а я, я что сделаю?! Лежать!
Степка Астахов коня за хвост
поймал, ускакал.
А мне вот не довелось.
Пропадем,братцы!
Ей-богу погибнем.
- Да сюда они прыгали, вон следы.
Да я сам видал.
- Вот и они.
- Петро!
- Лежи.
- Мелехов, вылазь!
Говорит Кошевой Михаил.
Предлагаем сдаться добром!
Все равно не уйдете.
- Выйдем, коли посулите
отпустить нас!
А нет - будем отстреливаться.
- Отпустим!
- Лежать. Лежать!
Лежать! Лежать!
- Идем. Идем, идем.
- Зараз гранату метнут - и хана нам!
- Навоевался?
Ты командовал ими?
Раздевайся.
(Звучит печальная музыка.)
Да живей ты!
Белье не сымай.
- Кум... Кум Иван,
ты же моего дитя крестил...
Не казните меня, братцы.
Выстрелы.
(Звон колоколов.
- Давайте занесем его.
- Ох!..
- A-a-a!
Петечка! Петюшка, родимый, вставай!
Вставай, Петюшка!
Петя, Петя, Петя! Вставай!..
Петя! А-а-а! Петя, мой родненький!
- Да уйди ты! Уйди!
- Петя, Петя, Петя! А-а-а!
- Дочка, уйди!
- Петя, вставай!
- Григорий Пантелеевич!
Наголову разбили антихриста!
Как с пленными быть?
- Штаб требует их в Вешки перегонять.
Так ты и прикажи, понял?
Чтоб дальше балки не ушли.
Казаков красных я в плен не беру.
Это им за Петра очередной платеж.
Водка есть?
- А поздороваться не надо?
- Здорово, если хочешь.
Водка есть?
- Водка-то есть.
А много вас, поночевщиков, приехало?
- Много. Вся дивизия.
Поют: - У моея Любы...
- ...русая коса!
- У моея Любы...
- ...русая коса, коса!
- Жаль, жаль, жалко мне,
русая коса!
Жаль, жаль, жалко мне,
русая коса!
- Гулять хочу!
- Харлампий, брось!
- При таком кураже
помереть не страшно!
Григорий Пантелеевич,
ты же наша гордость!
Тобой только на свете держимся!
Поют: - Мягкие, пуховые
сисечки у ней!
Мягкие, пуховые
сисечки у ней, у ней!
Жаль, жаль, жалко мне,
сисечки у ней!
Поет: - Ой, да разродимая...
Казаки подхватывают:
- Моя, ты моя да сторонка...
Опять золотопогонники
власть забрали.
Казаки волнуются.
Давай биться и с красными,
и с белыми.
- А давай зараз красной власти
в ноги поклонимся: виноватые мы.
Шучу я, шучу.
-Ты, Григорий, не шути.
Здесь дело сурьезное, стало быть.
- Будя вам его поить!
Не видишь, он не гожий никуда?
- Ты с ним зараз не ложись,
толку не будет!
- Не твое дело, ты мне не свекор!
- Ложку вон возьми!
- Э-э, болван!
- Черт бессовестный! Зенки залил!
Может, взвару выпьеш
- Зачерпни.
(Пулеметные очереди.)
- Ура!
- Шашки к бою!
В атаку - марш!
- Полундра, братцы! Казаки!
- Разворачивай! Разворачивай!
- Порублю! Всех!
- Григорий Пантелеевич!
- Перебью!
- Куда?! Убьют! Григорий Пантелеевич,
там у них, за сараями, пулемет!
-Уйди! Уйди, говорю!
- Да опомнитесь вы!
- Да уймись ты!
- Григорий Пантелеевич,
у них другой пулемет за сараями!
- Пусти!
- Григорий Пантелеевич, стой, куда?!
- Кого рублю?
Нет мне прощения. Братцы. Братцы...
Зарубите! Христа ради!
Зарубите! Зарубите!
Не могу! He могу больше!..
- Григорий Пантелеевич!
- Не могу! Гул
- Григорий Пантелеевич!
-Зарубите! Зарубите!
- Все! Сажай его на коня,
вези в хутор: видать, заболел он.
(Хрипит.)
- Тпр-р-р. Приехали.
- Служивый!
Целенький? Оборонил господь
от лихой пули? Слава богу.
- Ты-то как здоровьем, дедушка?
-Ась?
- Как здоровье, говорю?
- А! Чудак. Право слово, чудак.
Какое в моих годах
могет быть здоровье?
Кубыть, вчера ходил с русым чубом,
молодой да здоровый.
Ноне проснулся - и вот она,
одна ветхость.
Ты-то все воюешь, непутевый?
Люди брешут, будто ты
в генеральском чине ходишь?
Дивизией командуешь?
- Командую.
- Замиряться скоро будете?
- Пока ничего не видно.
- Да как это ничего не видно?
С черкесами воевали, с турками
воевали - и то замирение вышло.
Ну мыслимое ли это дело: русские,
православные сцепились друг с другом,
и удержу нет? Пора кончать!
Вот то-то и оно.
Все одно вас изничтожат.
Да и нас заодно.
Езжай уж, генерал.
- Ну чего ж ты молчишь?
- А об чем гутарить?
- Есть об чем.
Рассказал бы, как пьянствовал,
как с бабами вязался.
- А ты уж знаешь!
- Знаю, ежели говорю.
Весь хутор знает!
Есть от кого слыхать.
- А ежели знаешь, об чем гутарить?
Тебе, Наташка, больше набрехали,
чем на самом деле было.
Ну, трошки виноват перед тобой.
Она, Наташка, жизнь виноватит.
Все время ведь по краю смерти ходишь,
ну и перелезешь иной раз
через борозду.
- У тебя уже дети вон какие. Как
гляделками-то не совестно моргать!
- Совесть!..
Я об ей и думать позабыл.
Уж какая там совесть,
когда вся жизнь похитнулась.
Людей убиваешь! И ведь неизвестно
для чего всю эту кашу...
Ведь как тебе сказать?
Ой, да и не поймешь ты! В тебе
одна бабья лютость зараз горит.
А до того ты не додумаешься,
что мне сердце точит, кровя пьет.
Я вот к водке потянулся.
Надысь припадком меня вдарило. Сердце
на коий миг вовзят остановилося,
и холод пошел по телу..
Тяжело мне.
Вот через это и шаришь,
чем бы забыться,
водкой ли, бабой ли...
Неправильный у жизни ход.
И как будто я в ентом и виноватый!
Зараз бы с красными
надо замириться, а как?
Кто нас сведет с советской властью?
Как нам общим обидам счет произвесть?
Все у меня, Наташка,
помутилось в голове...
Ох, уж ты бы мне зубы
не заговаривал.
Напаскудил, обвиноватился, а теперь
на войну беду сворачиваешь?
- Больше не об чем с тобой гутарить!
Ежели тяжело тебе, ты поплачь! Слеза
ваша бабье горе завсегда мягчит.
А я тебе зараз не утешник.
Я так об чужую кровь измазался,
что у меня и жали
ни к кому не осталось.
Война все из меня повычерпала.
Я сам себе страшный стал. Ты в душу
ко мне глянь! Там чернота одна,
как в пустом колодезе.
- Ай!
- Ты чего, бать?
- Далеко, сынок?
- На Дон! Коня поить!
- Здравствуй, Аксинья, дорогая.
- Здравствуй.
- Давненько мы с тобой не гутарили.
- Давно...
- Я уж и голос твой позабыл.
- Скоро.
- Скоро ли?
Что же, погутарить
нам с тобой не об чем?
Что же ты молчишь?
- Мы свое, видно, уж отгутарили.
Деревцо-то, оно один раз
в году цветет.
- Думаешь, и наше отцвело?
- А то нет.
Чудно все это как-то.
Сколько годков между нами
пропастью легли,
а все думается о тебе.
Во сне тебя вижу
и люблю доныне.
И от воспоминаний этих..
Иной раз, вспоминаючи
всю свою жизнь, глянешь,
а она как порожний карман,
вывернутый наизнанку.
- Я тоже.
Мне тоже идтить надо.
Загутарились мы.
А ить, никак, наша любовь вот на
энтих мостках и зачиналась, Григорий.
Помнишь? Казаков в этот день
в лагеря провожали.
- Все помню.
Никак опять ухажи зачались.
Как бы не пошло наново
с Натальей наперекосяк.
И в кого он такой кобелина выродилси?
Может, в меня?
- Даша...
- Ой, кто эд
- Это я, Аксинья.
Пойди на-час ко мне.
- Чего это я тебе понадобилась?
-Дюже нужна. Зайди. За ради Христа.
- Чего ты? Это, никак, кольцо?
Это мне, что ли?
- Тебе, тебе.
От меня в память.
- Золотое?
- Золотое, носи.
- Ну, спаси Христос.
Ну? Чего нужно? За что даришь?
- Вызови мне...
Вызови мне Григория вашего.
- Что, опять?
- Нет... Нет, нет, нет! Что ты!
Я... Я думала с ним потолковать
об Степане.
Я думала, может, он ему
отпуск исхлопотал бы?
- Ну а что ты к нам не зашла?
Там бы с ним погутарила,
раз у тебя до него дело.
- Нет, нет. Наталья могет подумать...
Неловко.
- Ладно уж, вызову. Мне его не жалко!
- Ежели ты мною решила
покойного Петра заменить,
выведу зараз на гумно, завяжу юбку
на голове и выпорю, как суку.
- Ой, злодеюка.
Иди уж. Кликала тебя.
- Кто?
- Она.
- Проснулась, первые кочета кричали,
а тебя все еще не было.
Куда ночью ходил?
- Ходил по своим военным делам.
Это не твоего бабьего ума дело.
Ну, будет.
- Бога-то, бога-то не забывай, сынок.
Слухом мы пользовались, что ты
страсть много народу порубал.
Господи, Гришенька, да ты опомятуйся.
Послухай мать, Гришенька.
Ты не заговоренный, и на твою шею
шашка лихого человека найдется.
- Ладно.
- Господь с тобой.
-Дюже уж, Григорий Пантелеевич,
засилие у нас в Вешках
начальство забрало.
- Какое начальство?
- Кудинов и другие.
Которые с красными ушли,
так из ихних семей баб сажают,
девчатишек, стариков.
Сваху мою за сына посадили,
а ведь это вовсе ни к чему.
Ну хоть бы вы, к примеру, с кадетами
за Донец ушли, а красные бы вашего
папашу, Пантелея Прокофьевича,
в кутузку загнали - ведь это ж
неправильно было бы?
тутошние власти сажают.
Особачились, остервились.
Удержу им нету.
- Прохор! Шашку! Маузер!
- Отворяй!
- Пропуск есть?
- Отворяй, я сказал!
- Без пропуска не могу пущать,
не приказано.
Не приказано, говоришь?
А кем это?
- Кудинов приказал.
- Кудинов?
- Не могу, не приказано.
- Отслоняй, говорю!
(Стреляет в воздух.)
Крик Мелехова: - А ну, выходи!
-Здравствуй, Мелехов.
-Здорово, Кудинов.
Вот, тюрьму твою разгромил.
- На каком основании?
- Выпустил всех, и все.
Это вы на каком основании
баб и стариков сажаете?
Это еще что такое, а?
Ты гляди у меня, Кудинов.
Гляди! Самовольничать-то не смей.
Я тебе, в гроб твою, посамовольничаю!
Вызову враз своих из-под Каргинской,
чтоб они... тут черт вас всех взял!
Хочешь зараз фронт открою красный? А?
А хошь, дух из тебя выпущу?
Чего ты скалишься?
- И что ты вскипятился?
Ну выпустил и выпустил.
У меня новость отличная: Сердобский
полк нам в Усть-Хопре сдался.
В полном, брат, составе.
Землячки твои, кстати, захвачены.
Коммунисты Котляров, Кошевой.
Знакомцы твои.
Ох и наведут им ухлай
по дороге в Вешки.
- Они мне живыми нужны, слыхал?
- Да что ж я сделаю?
Их, кубыть, через все станицы
пешими гонят.
Чтоб народ, значит,
их своим судом судил.
- Но! Но! Пошел!
- Не гутарить! He курить!
Вопросы конвою не задавать!
Молитвы читайте, антихристовы слуги.
На смерть идете.
Нечего решить в остатние часы.
Забыли бога, продались нечистому,
заклеймились вражьим клеймом.
- Судить нас будут, как думаешь,
Иван Алексеевич?
- Едва ли.
- Побьют.
- Должно быть.
- Да ведь у них же нет расстрелов,
казаки-то гутарили.
- Ведь верно.
Им нас нельзя будет расстрелять.
У них, у сволочей,
лозунг был выкинутый:
Долой коммуну, грабежи и расстрелы".
Осудят к каторге, к розгам.
Это ведь не страшно.
Посидим на каторге до зимы,
а зимой, как Дон станет,
наши их опять нажмут!
- А ну молчать, волчий блуд!
- Кого бьешь? Меня ударь, папаша,
он же ранетый. За что ты его?
- И тебе хватит. Глянь-ка.
- Товарищи, давайте попрощаемся.
- Которых неместные,
до смерти не бейте, станичники.
Им еще 30 верст топать.
Другим оставьте.
Вашего хуторца пригнали.
Покрасуйтесь на его,
на сукиного сына.
Похристосуйтесь с ним.
- А Мишка Кошевой где?
- Один ваш. Окромя не было.
Да по куску на человека
и этого хватит растянуть.
- Ну здорово, куманек.
- Здорово, кума Дарья.
- Расскажи-ка, родненький куманек...
как ты кума своего...
моего мужа...
мужа моего, Петра Пантелеевича,
убивал-казнил?
- Нет, кума, не казнил я его.
- Ну как же не казнил?
Разве не вы с Мишкой Кошевым
казаков убивали?
Откажешься, проклятый?
Был я в тогдашнем бою, кума.
Но мужа твоего не я убил,
а Михаил Кошевой.
Он стрелял его.
За кума Петра я не ответчик.
- Тю! Сдурела! Своих побьешь!
Погоди, не стреляй!
 

- Кум Иван, ты же моего дитя крестил.
Не казните меня, братцы.
- Да мыслимое ли это дело:
русские, православные
сцепились друг с другом,
и удержу нет. Пора кончать.
- А ведь, никак, наша любовь
вот на этих мостках
и зачиналась, Григорий.
Помнишь?
- Всё помню.
- Ну здорово, куманек.
Расскажи, как мужа моего,
Петра Пантелеевича, убивал-казнил?
- Пленных давно прогнали?
- Побили их.
- Как?..
- Казаки побили.
Наша Дашка сама убила Ивана Алексеевича.
Стрельнула в него.
А Мишка Кошевой?
- Не было его.
- Я ж дознаться хотел,
кто Петра убил.
- Он убил, Мишка.
Иван Алексеевич перед смертью
на него показал.
Убьешь его?
Не убивай, братушка!
Гришенька, не убивай!
Гриша, не убивай! Не убивай!
Гриша!..
- Ничего, ничего. Скоро лето.
А летом все легче.
- Господи, вернулися красные.
- Спаси и сохрани...
(Слышно чье-то дыхание.)
- Здорово, дед.
Здорово, говорю!
- Слава богу.
- Ты почему, дед Григорий,
не отступил за Дон?
- А ты откель знаешь, как меня кличут?
- Тутошний рожак, потому и знаю.
Это чей же ты будешь?
- Кошевой.
- Акимкин сын?
Это какой у нас в работниках жил?
Так это ты и есть, сударик? Мишка?
- Он и есть.
- Хорош! Весь в батю пошел.
Этот, бывало, за добро норовит
говном заплатить,
и ты, стало быть, таковский?
- Какой бы ни был,
тебя это не касаемо.
Почему, говорю, за Дон не уехал?
- А не захотел, того и не уехал.
А ты что же это,
в антихристовы слуги подался,
красное звездо на шапку навесил?
Так это ты, сукин сын,
супротив наших казаков?
- Супротив, супротив.
И что не видно концы им наведем!
- А в Святом писании что сказано?
Аще какой мерой меряете,
тою и воздается вам. Это как?
Ты мне голову не морочь, дед,
Святым писанием.
А ну убирайся из дому!
- Вот, подошло:
восстал сын на отца и брат на брата.
- Тут не в братах дело, дед,
тут арифметика простая:
мой папаша на вас
о самой смерти работал,
и я вашу пшеницу молотил,
живот свой молодой надрывал,
а зараз настало время поквитаться.
А ну выходи из дому,
я его зараз запалю!
- Оно к тому и подошло. И в книге
пророка Исаии так и сказано...
- Из дому выходишь, нет?!
- Нет! Изыди, супостатина!
- Давно тебя, черта старого,
надо было туда спровадить.
Через вас, таких закоснелых,
война и идет.
- Господи...
(Слышно конское ржание.
Сидите тихо, я зараз.
Голос с улицы: - Эй! Есть кто живой?
Здрасте, тетенька. Здорово живете!
- Слава, слава богу.
- А где же ваши казаки?
- За Доном.
- Кадетов дожидаются?
- Мое дело бабье.
Я в энтих делах не знаю.
- А Евдокия Пантелеевна дома?
- Да и она за Доном.
Зараз только я тут,
да еще невестка в т фу бьется.
- За Доном, значит?
А я вам так ска , тетенька.
Григорий, ваш сынок, - самый лютый
оказался для советской власти враг.
Попадется - мы ему шворку
враз на шею накинем.
А вот Пантелей Прокофьевич
занапрасну убег.
Старый и хромой человек,
вся статья ему бы дома сидеть.
- Смерти дожидаться?
- Ну, убивать бы его не стали.
Плетюганов бы, может быть,
трошки заработал.
Но я, конечно, не за тем
к вам приехал,тетенька.
затем я к вам приехал, тетенька,
чтобы проведать Евдокию Пантелеевну.
Жалко мне страшно,
что она тоже в отступе,
но и вам, как вы ее родная мамаша,
скажу. Я скажу вам так:
я об ней давно страдаю,
но зараз нам дюже некогда
об девках страдать,
мы воюем с контрой
и побиваем ее беспощадно.
А вот когда прикончим ее вовзят,
как установится мирная
советская власть по всему свету,
вот тогда я, тетенька, к вам буду
сватов засылать за вашу Евдокию.
- Да как у тебя язык-то
повернулся об таком гутарить?
- Повернулся. Поэтому и делаю
вам упреждению:
Евдокию дуриком ни за кого
не отдавайте, а то вам плохо будет.
Вот ежели придет письмо
из моей части, что я убитый,
вот тогда просватывайте,
а зараз нельзя,
потому как промеж нас с ней - любовь.
Гостинцу я не привез,
негде его взять, гостинца-то.
А вот ежели вам что из купеческого,
бу жуйского имения надо, -
вы скажите, я зараз пойду
и приволоку.
- Чего?! Сроду чужим не пользовались!
- Ну это вы как хотите.
Низкий поклон от меня передайте
Евдокии Пантелеевне,
ежели вы ее вперед меня увидите.
Ну а затем прощевайте.
И, пожалуйста, тетенька,
не забудьте вы моих слов.
(Звучит музыка.)
- Цветешь?
Как придорожная белена.
- Постарел ты, братушка.
- Мне так и полагается. Мне стареть,
тебе в пору входить, жениха искать.
Только вот что я тебе скажу:
о Мишке Кошевом думать позабудь.
Ежели услышу, что ты об нем
сохнуть будешь, -
на одну ногу наступлю,
за другую возьмусь -
так и раздеру, как лягушонку! Поняла?
- Вы, братушка, знаете,
сердцу не прикажешь.
- Вырвать надо такое сердце,
какое тебя слухаться не будет.
Ты, сукина дочь, цыц у меня
А то я тебе такое сердце пропишу,
что ты и волос с головы не соберешь.
Ах ты, паскудница этакая!
Вот пойду зараз и возьму вожжи...
- Батенька, вожжей-то у нас
ни одних не осталось. Все забрали.
- Возьму чересседельню.
Я тебе таких чертей...
- И чересседельню красные тоже взяли.
- Замолчи, проклятая,
сто чертей тебе в душу!
А ты, Дунька, так и знай:
сроду не бывать этому делу!
Отцовским словом тебе гутарю!
Нашла присуху!
Запек ей душу висельник!
Да нешто это человек?!
Да чтобы такой христопродавец
был моим зятем?
Да попадись он мне зараз -
своей рукой смерти предам!
Только пикни ишо!
Возьму... Шелужину возьму!
- Их, шелужинов-то, днем с огнем
не сыщешь на базу.
На базу хоть шаром покати.
Вот до чего дожились-то!
- Вот! Вот!
Вот на вас, проклятые,
языкастые, всем хватит!
Ведьмы длиннохвостые! Это-то что?
И тебе, старая чертовка, достанется!
Все у меня ее отпробуете!
- Дед! Посмотри, как я умею.
- Умеешь.
Чего стараешься? Делай абы как.
Не век же им стоять.
Ай!
Покос начнется что не видно.
Не знаю, прикупать травы али нет.
Ты как скажешь насчет хозяйства?
Стоит дело хлопотать?
А то, может, через месяц
красные опять припожалуют
и все сызнова пойдет
к чертям на выделку?
- Не знаю, батя,
чем оно обернется
и кто кого преодолеет.
Живи так, чтобы лишнего ничего
ни в закромах, ни на базу не было.
По нонешним временам оно ни к чему.
- Я, парень, и сам так думаю.
- Присядь на-час, а то завтра уеду,
так и не погутарим.
- Не гляди, Гриша, волосы лезут.
Облиняла, скоро совсем лысая буду.
-Давай я тебя подстригу.
- Ну что ты.
- Что?
- Что ты такое говоришь?
На кого же я буду похожа?
- Ну, надо подстричься,
а то волосы не будут рость.
(Звучит лиричная музыка.
- Завтра рано уедешь?
- Как рассветет.
- А передневать нельзя?
- Ну ты чего?
- Тобой пахнет.
- Сожгли.
А курень богатый был,
первый в хуторе.
Друзяк мой сжег, Мишка Кошевой.
Он же и деда убил.
Вот так-то, Силантий Петрович,
пришлось проведать родную пепелищу.
А у этих Кошевых есть кто дома?
- Здорово живете.
(Слышны женские крики.
- A-a-a! A-a-a!
- Ну? Да выкладывай скорее,
будь ты проклята!
Что с Григорием?!
- Нет, не с Гришей, не с Гришей...
Митрий Коршунов Кошевых побил.
- Как, то есть, побил?
- Я ходила телка искать, мимо шла...
- Врешь, сучка, к ним шла!
- Митрий, а с ним двое служивых,
подъехали к базу, вошли в курень,
и начался там крик страшный:
они ребят убивают!
Я испугалась очень,
а тут они на баз выбежали.
Митрий старухе оборку накинул на шею,
волокет ее по земле чисто как собаку!
А калмык, какой с ним был, сигнул
на переруб, Митрий ему конец кинул.
Они повесили ее!
- Господи,спаси и помилуй.
- А из сенцов, прямо из-под дверей,
кровь на приступки текла,
много крови,
будто кто ее из ведра льет.
- Здорово, сват! Живой, здоровый?
- Постой-ка. Не води коня на баз.
- Что такое, сваток?
- Поворачивай обратно.
Не гневайся, сват, но я не хочу,
чтобы ты был в моем курене,
не хочу, чтобы ты поганил мой дом!
И больше чтобы и нога твоя
ко мне не ступала!
Нам, Мелеховым, палачи не сродни.
- A-а... Выгоняешь, стало быть?
Понятно. Только уж больно
ты жалостлив, сваток.
- Ну уж ты, должно,
милосердия не поимеешь,
коли баб да детишков начал казнить!
Ох, Митрий, негожее у тебя рукомесло.
Не возрадовался бы твой
покойный отец, глядючи на тебя!
- А ты, старый дурак, хотел,
чтобы я с ними цацкался?
Батю убили, деда убили,
а я бы с ними христосовался?
Пошел ты знаешь куда
Наталью жалко, а то я б тебя,
милостивца!.. Знаю вас,
вижу наскрозь, каким вы духом дышите.
За Донец в отступ не пошли,
красным передались? То-то.
Всех бы вас, сукиных сынов,
как Кошевых, перевесть.
А ты смотри, хромой кобель,
мне на глаза не попадайся.
Из моей горсти не высигнешь.
А хлеб-соль твою я тебе попомню!
Я такую родню тоже намахивал!
- Выгнал твоего братца. Разве ж это
казацкое дело - казнителем быть,
старух вешать да детишков безвинных
шашками рубить?
- Я за ним не стою, папаня.
- Акси
- Ох! Прохор!
- Мне сказали, ты с Степану подалась.
Ну, девка, задала ты мне пару.
Все ноги прибил, тебя искамши.
Григорий ить как? Стрельба
идет темная, все живое схоронилось,
он - в одну душу: "Найди мне ее,
не то в г об вгоню".
- Где же он, проклятый?
- Здесь он, в Вешенской,
где ж ему быть.
- Сманул, а сам пропадае
Изболелась, измучилась вся.
Гришенька, кровинушка моя.
- Ну погодь.
- Гришенька.
- Погоди. Ну перестань!
Выйдешь, нет?!
- Заморока одна, и только.
- Ну как так можно? Призвал,
пришла пеши, все бросила - его нету.
-Ты все-таки чумовая.
Ну, чего глядишь?
- Хочу наглядеться досыта.
Убьют тебя, сердце мне вещует.
- Ну, раз вещует - гляди.
- Здорово дневали.
- Слава богу.
- Вот, пришел проведать.
Извиняйте.
А где же жена?
- А ты ее пришел проведать?
- Ее.
- Я ее за водкой послал.
Зараз придет. Садись, подожди.
Тетка, дайте чистый стакан.
Выпьешь?
- Немножко можно.
- За все хорошее.
- Будем здоровы.
- А вот рыбка малосольная.
- Благодарствуем.
Ты почему не в сотне?
- Тоже проведать пришел.
Что ж, допьем
- Давай.
- Будем здоровы.
- За все доброе.
- Здравствуйте, Григорий Пантелеевич.
- Бери стакан, садись к столу.
- Я не хочу.
- Садись, садись.
- Я же не пью ее, Степа.
- Сколько разов говорить?
- Соседка, садись.
(Стакан разбивается.)
- На счастье.
Ну, выпьем.
Выпьем, жена, за долгую разлуку.
Что же, не хочешь?
- Ты же знаешь.
- Я зараз все знаю.
Ну, не за разлуку - за здоровье
дорогого гостя Григория Пантелеевича.
- А за его здоровье выпью.
- Молодец, жена. Люблю за смелость.
Ты чего зевало открыл
и не здороваешься?
Аль диковину какую увидал?
- Навроде того.
- Ты не пужайся. Проходи, садись.
- Мне садиться время не указывает.
Я за тобой, Григорий Пантелеевич.
Приказано к генералу Секретеву
явиться зараз же.
- Скажи, что не нашел меня.
Понял?
- Понять-то понял.
Только лучше бы тебе,
Пантелеич, сходить туды.
- Не твое дело! Ступай.
- Нет. Чего уж там, идите вместе,
Григорий Пантелеевич.
Спасибо вам, что зашли,
погостевали, разделили с нами время.
(Звучит лиричная музыка.
- Теперь знает.
Главное, чтобы не бил.
- Ну что, едем зараз?
- Погоди. Веди сюда коня, не дойду я.
 

- Вот подошло: восстал сын на отца
и брат на брата!
- Из дома выходишь, нет?
- Изыди, супостатина!
- Как установится мирная
советская власть по всему свету,
вот тогда я, тетенька, к вам буду
сватов засылать за вашу Евдокию.
- Тобой пахнет.
- Хочу наглядеться досыта.
Убьют тебя - сердце мне вещует.
- За здоровье дорогого гостя
Григория Пантелеевича.
- А за его здоровье выпью.
- Теперь знаете.
Главное, чтоб не бил.
(Звучит духовой оркестр)
Вы мужественно сражались
с нашими общими врагами!
Ваши заслуги не будут забыты родиной,
освобождающейся от большевиков.
Мне хотелось бы отметить наградой
тех женщин вашего хутора,
которые особенно отличились
в вооруженной борьбе
против красной сволочи!
Я попрошу выйти вперед
наших героинь-казачек,
фамилии которых
сейчас будут оглашены.
Дарья Мелехова.
Вы вдова убитого в марте
хорунжего Мелехова?
Сейчас вы получите деньги,
500 рублей. Войсковой атаман
Африкан Петрович Богаевский
и правительство Дона благодарят вас
за выказанное вами высокое мужество
и просят принять сочувствие.
Они сочувствуют вам в вашем горе.
- Мне можно идтить?
- Да. Да, разумеется.
Анна Поликарпова.
(Напевает.)
- За что это тебя?
- Это? За кума Ивана Алексеевича.
Царство ему небесное, сукиному сыну.
- А это за Петю.
- Деньги куда денешь?
- А это уж мое дело.
Куда захочу, туда и дену.
- То есть как же это так?
Деньги-то тебе за Петра выдали? Ой!
Да ты семьянинка или кто?
А вы чего от этой семьянинки
хотите, батенька?
Деньги себе забрать, да?
- Да не к тому, что все забрать, но
Петро сын нам был или кто, по-твоему?
Мы-то со старухой
должны быть в части?
Ничего я вам не дам, даже рубля не дам.
Здесь вашей части нету,
ее бы вам на руки выдали.
- Ты в семье живешь и хлеб наш ешь,
значит, все у нас должно быть общее.
- Ой, а я с вами, батенька,
не венчанная. Сегодня у вас живу,
а завтра замуж вышла. А за прокорм
я вам не обязана платить,
я на вашу семью 10 лет работала,
спины не разгинала!
-Ты на себя работала, сука поблудная!
- Маманя, голубушка,
это Петю поминать.
Закажите, мамаша,
вселенскую панихиду,
кутьи наварите.
Только бате не отдавайте, ладно?
Ох...
Мне бы теперь ишо крестов нахватать.
-Дашка, покажешь медаль?
- Глянь.
А что батя такой смурной?
- Завидует. Мне ведь теперь,
как вдове офицера,
награжденной георгиевской медалью,
офицерский чин дают.
Да. И назначают командовать
сотней старых казаков.
-Дашенька, милая,
не бреши, ради Христа!
- Что? Да я тебе
истинную правду говорю.
Офицеры-то где? На фронте. А кто
стариков будет учить маршировке
и прочим всяким премудростям? Кто, а?
Вот их и предоставят под мою команду.
А я с ними, со старыми чертями,
быстро управлюсь.
Старики, смирно!
Бороды поднять выше!
Кругом налево шагай!
- Ох, будет тебе! Ты как
не перед добром разгулялась.
- Так уж и не перед добром!
Иди-ка, Наташа, выйдем на-час,
мне с тобой погутарить надо.
Вот что,
захворала я.
У меня дурная болезнь.
Как ездила в обоз в этот раз
и зацепила.
Наделил проклятый офицеришка.
- Догулялась!
- Догулялась.
И сказать нечего,
и жаловаться не на кого.
Слабость моя...
Подсыпался проклятый, улестил.
Зубы белые, а сам червивый.
Вот я и пропала теперь.
- Головушка горькая...
Ну как же ты теперь?
Лечиться надо. Их, эти болезни,
говорят, залечивают.
- Нет, девка, мою не вылечишь.
- Ну как же это?
- А руки на себя наложу, вот как.
Оно и жалковато,
да видно, выбирать не из чего.
Ежели мне лечиться -
все в хуторе узнают.
Ну кому я такая буду нужна?
Красота моя пропадет, высохну вся,
живьем буду гнить. Нет, нет, не хочу.
Я сперва думала: буду лечиться.
А зараз иначе решила.
И надоело мне все!
Не хочу.
- Какие ты речи ведешь.
Бога побоялась бы.
- А мне он, бог, зараз ни к чему.
Он мне и так всю жизню мешал.
- Даша...
-Да брось ты, Наташка!
Я не за тем тебя позвала, чтоб ты
меня отговаривала да упрашивала.
Я предупредить, чтоб ты
с нонешнего дня ребят своих
ко мне не подпускала.
И старухе ты скажи,
у меня совести не хватает.
Ой... А я не сразу в петлю полезу,
ты не думай. С этим успеется.
Оно и мне нелегко, ежели подумать.
Только и радости у меня,
как вздумаю про смерть:
придется же на том свете
увидаться с Петром.
Ну, скажу, дружечка мой,
Петро Пантелеевич,
принимай свою непутевую жену.
драться ему на том свете нельзя.
Драчливых в рай не пущают, верно?
- Я пригласил вас, Мелехов,
чтобы согласовать кое-какие вопросы.
Повстанческая партизанщина
закончилась.
Пора это все осознать
безоговорочно подчиняться приказам
высшего командования.
Почему вчера ваш пехотный полк
не поддержал наступление
штурмового батальона?
Вы начальник вашей
так называемой дивизии?
- Я.
- Потрудитесь ответить на вопрос.
- Я только вчера прибыл в дивизию.
- Где вы изволили быть?
- Домой заезжал.
Начальник дивизии во время боевых
операций изволит гостить дома?!
Вам, господин Мелехов,
не дивизией командовать,
а денщиком служить!
Почему не выполнен приказ?
Митинга не провели? Не обсудили?
Здесь вам не товарищи,
большевистских порядков
заводить не позволим! Не позволим!
- Я попрошу вас не орать на меня.
- Что вы сказали?!
- Ежели вы, ваше превосходительство,
изволите тронуть меня хоть пальцем -
зарублю на месте.
- Нам не о чем больше разговаривать.
О вашем поведении я немедленно сообщу
в штаб армии.
- Вы сообщайте, куда следует,
но меня не пужаите,
я не их полохливых.
И пока меня не трожьте. А то боюсь,
как бы мои казаки вас не потрепали.
-Далеко поедешь? Мне с тобой?
- Ты, зараза, службы не знаешь.
Почему конь занузданный стоит?
Кто мне должен коня подать,
я тебя спрашиваю?!
Прорва чертова! Все жрешь,
никак не нажрешься.
Дисциплины не знаешь! Ха!
- Что шумишь-то
- А того!
Как ты со мной обращаешься,
требуха свиная?
- Что шумишь-то ты?
Тоже не велик в перьях!
Что мне, перекусить
нельзя перед дорогой?
Что ты завелся-то?
- А того!
Я тебе кто есть?! А?
Езжай пять шагов сзади!
- Хочу, Наталья,
повиниться перед тобой.
- А? Задумалась я.
В чем виниться-то?
- Был такой грех...
Помнишь, весной приезжал Григорий
с фронта на побывку?
А вечером в этот день
Аксинья зазвала меня к себе.
И подарила, прямо-таки навязала
вот это колечко.
Просила, чтобы я
вызвала к ней Григория.
Я ему сказала.
Он тогда всю ночь, помнишь?..
Он у Аксиньи был.
Да ты не серчай, Наташка, на меня,
я уж сама не рада, что призналась.
А черт его знает, не пойман - не вор.
Может, он не с ней был, а?
- Догадывалась я.
- Догадывалась она!
Ну а что ж ты не допыталась, а?
Боялась. Боялась правду узнать.
Ты думаешь, оно легко?
- Ну так забудь об этом.
Я бы забыла.
- Позабудь про свою болезнь.
- Рада бы,
да она сама о себе напоминает,
проклятая.
Слушай, Наташка, а хочешь,
я у Аксиньи все дочиста узнаю?
Она мне скажет. Нет такой бабы,
чтобы терпела и не рассказала,
об том, кто и как ее любит.
По себе знаю. Хочешь? А?
- Не надо.
Не надо мне твоей услуги.
Ты мне и так услужила.
Я не слепая, вижу,
зачем ты мне рассказала.
Ведь не из жалости ты призналась,
а чтобы мне тяжелее было.
- Верно.
Ты рассуди сама:
не мне же одной страдать.
Дюже ты своего любишь...
- Как умею.
- Значит, дюже.
А мне вот дюже ни одного
не доводилось любить.
Любила по-собачьему, кое-как,
как приходилось.
Мне б теперь сызнова жизнь начать
может, и я б другой стала?
- Как это - ты не будешь отпевать?
Она что, не крещенная, что ли?
Самоубийц не могу хоронить,
не полагается.
- А как же?
Зарыть, как собаку, по-твоему?
Нет, уж ты смилуйся, пожалуйста.
В нашем семействе такой срамы
век не было.
- Не могу.
Уважаю тебя, Пантелей Прокофьевич,
но не могу. Донесут благочинному -
мне беды тогда не миновать.
- За кладбищем я ее зарывать не буду.
Она мне не сбоку припеку,
а родная сноха.
Муж ее погиб в бою с красными
и был в офицерском чине,
сама она егорьевской
медалью была положена,
а ты мне такую хреновину прешь?!
Нет, батя, не выйдет твое дело.
Зараз сообщу об этом станичному
атаману - он с тобой погутарит.
Что мне твой атаман?
У меня свой атаман.
Ладно, отпоем как положено.
Ступай.
- С чем хорошим пришла?
- Мне с хорошим к тебе не ходить...
- Говори плохое.
С Григорием?
- Нет.
Муж живой, здоровый. Не пужайся так.
- Я и не пужаюсь.
- С чего ты берешь-то?
- Ладно.
Я вот чего к тебе пришла.
По хутору ходит брехня, будто
Григорий опять к тебе прислоняется,
будто видаетесь вы с ним,
когда он домой приезжает.
Это верно?
Нашла у кого спрашивать.
- Правду боишься сказать?
- Нет.
- Тогда скажи.
Чтоб знала, чтоб не мучилась.
- Мне тебя все одно жалко не будет.
У нас с тобой так:
ты мучаешься - мне хорошо,
мучаюсь - тебе хорошо.
Правду я тебе скажу: брешут не зря.
Завладела я Григорием опять,
и зараз уж постараюсь
не выпустить его из рук.
Что ж ты теперь будешь делать?
Окна мне в курене побьешь
аль ножом зарежешь?
- Нет.
Зараз я тебе никакого лиха не сделаю.
А Григорий приедет, погутарю с ним.
Там будет видно,
как мне с вами обоими быть.
- Значит, пока мне
можно жить без опаски?
Всю жизнь ты мне поперек стоишь,
но зараз я уж не буду
просить, как тогда.
Зараз не буду.
Одно знаю: ты Григория не любишь,
а так, тянешься за ним по привычке.
Да и любила ли ты его
когда-нибудь так, как я?
Ты с Листницким путалась,
с кем только ты,
гулящая, не путалась.
Когда любят, так не делают.
- Он меня этим не попрекал,
а ты попрекаешь.
Ладно, я плохая, ты хорошая.
Дальше что?
- Все.
Не серчай, зараз уйду.
Спасибо, что открыла правду.
- Не стоит, не благодари,
и без меня узнала бы.
Напоследок я тебе так скажу,
любезная моя соседушка:
в силах ты будешь - возьмешь его,
а нет - не обижайся.
Даром я от него тоже не откажусь.
У тебя хоть дети есть, а он у меня -
один во всем белом свете.
Первый и последний.
Оборонит его от смерти
царица небесная,
вернется - сам выберет.
- Давно за тобой примечаю...
Аль с Гришкой у вас что?
- Он, маманя, опять с Аксиньей живет.
- Это же откуда известно?
- Я вчера у Аксиньи была.
- И она, подлюка, призналась?
Недоглядела ты за ним.
С такого глаз нельзя сводить.
- Я на его совесть полагалась.
- Ну и чего ж ты надумала?
- Возьму детей и уйду.
Нехай ее берет в дом.
- Да как это так? И не думай об этом.
"Уйду из дому". А куда ты придешь?
Кому ты нужна?
Отца нету, курень сожгли,
под чужим плетнем будешь жить,
внуков моих за собою потянешь?
(Гром.)
- Господи!
Всю душу мою он вымотал...
Нету больше сил так жить.
Господи, накажи его, проклятого!
Срази его там насмерть, чтоб
не жил он, чтоб не мучил меня больше!
- Господи! Опамятуйся!
Кому ты смерти просишь?
- Господи, накажи!
- Родному отцу своих детей!
(Звучит пронзительная музыка.)
- Норов у вас, у молодых,
велик, истинный бог.
Чуть чего - вы и беситесь.
Пожила бы ты, как я смолоду жила.
Тебя Гришка за всю жизнь
ни разу пальцем не тронул,
а меня мой идол хромоногий
смолоду до смерти убивал.
Сам паскудничал, а на мне зло срывал.
По месяцу, бывало, вся синяя,
как железо, ходила, а ведь ничего
выжила же, и детишек вскормила,
и из дому ни разу
не счиналась уходить.
Я Гришку не охваливаю,
но с таким ишо можно жить.
Кабы не эта змея.
- Маманя.
Я об этом больше не хочу гутарить.
Я вам хочу про одно сказать...
Буду я с Григорием жить или нет,
это пока неизвестно,
родить я от него больше не хочу.
А я беременная зараз, маманя.
- Да куда ж от этого денешься?
Ох... Хочешь не хочешь,
а родить придется.
Где Наталья-то?
- Собрала какой-то узелок да ушла.
- Куда? Что она говорила-то?
Какой узелок?
- Да почем я знаю, маманя?
Положила в платок чистую юбку,
ишо что-то и пошла,
ничего не сказала.
- Ой, головушка горькая!
- Вы чего, маманя?
Не навовсе же она ушла.
Должно быть, к матери
на провед отправилась.
- Наталья где?
Чего к столу не кличете?
- Да нету ее. Должно,
к матери пошла и загостевалась.
- Долго она гостюет.
Пора бы порядок знать.
Чадунюшка мой, повернись ко мне
трошки, дай-ка я тебе губы вытру.
Мать у вас - поблуда,
а за вами догляду нету.
(Стук в дверь.)
- Господи...
- Маманя, затрите за мной -
наследила я.
- Боже ж мой, боже.
Вставай, отец.
Вставай, Наталья захворала.
Дюже плохая, как бы не померла.
- Выдумаешь чертовщину - захворала.
Поменьше бы по ночам таскалась.
- Зараз запрягай,
езжай в станицу за фершалом.
- Ах ты, паскудница!
Ах ты, сукина дочь!
Чего удумала?
Вот я зараз пропесочу...
- Одурел, проклятый? Куда ты лезешь?
Ступай на баз да запрягай скорее!
- Езжай скорее!
Что ты возишься, как жук в навозе?
Наташка помирает, а он!..
- Ты что, с привязу сорвалась?
Тебя еще не слыхали, короста липучая!
Тоже, на отца шумит, пакость!
Скоро зачнет светать?
- Рассветает.
- Укройте мне ноги шубой.
Я, маманя, помру вскорости,
чует мое сердце.
Скажите Дуняше, чтоб воды нагрела
побольше, как затопит печь.
Сами обмойте меня.
Не хочу, чтоб чужие.
- Наталья, окстись, лапушка моя.
Чего ты об смерти заговорила?
- Вы меня не перебивайте...
Мне уж гутарить тяжело,
а хочу сказать...
Опять у меня голова кружится...
Я вам про воду сказала?
А я, значит, сильная.
Скоро рассвенет?
- Скоро уже.
- Лишь бы до утра дожить.
Воды поставьте побольше.
Хочу чистой быть, как помру.
Вы меня оденьте в юбку зеленую,
в энту, с прошивкой по оборке.
Гриша любил, как я ее надевала.
А ребят пусть уведут, как я кончусь.
Мне бы уж попрощаться надо.
Кличьте, кличьте их сюда.
Кличьте скорее.
Так я его и не увижу.
Скажи, как ты хозяином
сроду не был...
Ну кто же так, без роздыху,
день и ночь скачет?
Ты глянь, как кони перепали,
Григорий Пантелеевич!
- Черт!
- Слезай.
- Тобой пахнет.
- Он у Аксиньи был.
- Догадывалась я.
- Догадывалась.
Ну а что ж ты не допыталась?
Ты мучаешься - мне хорошо.
Я мучаюсь - тебе хорошо.
- Мне бы теперь сызнова жизнь начать.
Может, и я бы другой стала.
- Буду я с Григорием жить али нет,
это пока неизвестно.
Но родить от него я больше не хочу.
- Езжай скорее!
Что ты возишься, как жук в навозе?
Наташка помирает!
- Так я его и не увижу.
- Езжай домой.
Понадобишься - тогда скажу.
- Гриша! Гриша!
- Папанька! Папанька! Папанька!
- Только не плакать!
Подвела вас мама.
- Не уберегли.
- Почему она...
надумалась не родить, ты знаешь?
- Знаю.
Она перед энтим ходила
к твоей, к энтой...
Аксинья ей и рассказала всё.
- Ты чего?
- Когда маманька еще жива была,
сказала так: "Приедет отец,
поцелуй его за меня".
И еще она сказала, чтобы жалел нас.
- Вот.
Вот и весь гостинец вам с Полюшкой.
Вот какой отец у вас.
Ну беги на баз. Давай.
- За один год троих
в семье у нас не стало.
Возлюбила смерть наш курень.
- Не надо об этом гутарить, бать.
- Выпьем, сынок. Помянем покойницу,
царство ей небесное.
Только радости у меня
и осталось, что ты.
Смерть, говорю, прилюбила наш курень.
Сначала Петр, потом Дарья,
потом раба божья Наталья.
От этого горя никуда не скроешься,
на набегаешься, не схоронишься.
- Здорово живешь!
- Тпру!
- Пантелей Прокофьевич,
корову мою не видал?
На лбу лысина, а левый рог сбитый.
- Эка корову, тут вон какие дела:
Гришка-то наш у красных
Воронеж забирал!
Сызнова дивизией командует.
Таких вояк, как он, поискать.
- Сын у тебя геройский.
- А как же!
Смолоду и я был, без похвальбы скажу,
не хуже него!
Нога мне препятствует,
а то бы я и зараз.
Я, брат, как кремниевое ружье!
Мне износа не будет!
- Будь здоров, сосед.
Пойду корову искать.
- Сын уродился истинно всем на диковину.
Полный бант крестов - энто как?
А сколько разов
раненый и контуженный?
Другой бы и сдох давно,
а с него как с гуся во а.
Еще не перевелись на тихом Дону
настоящие казаки.
Еще не переве...
- Ну что, был в Вешках?
Какие новости?
- Красные в двух переходах
от Вешенской. Когда думаешь ехать?
- Завтра.
- Не перегодим денек?
Я хоть бы вшей обтряс,
неинтересно с ними ехать.
- Дорогой обтрясать будешь.
Я вот что...
Я подумал Аксинью Астахову
с собой взять.
Супротив ничего не имеешь?
- А мне что? Бери хучь двух Аксиньев.
Коням будет тяжеловато.
- Но тяжесть небольшая.
- На холеру она тебе сдалась? Так
и знал, что ты ее с собой поволокешь.
Все женихаеш ся? Эх!
Кнут по тебе, Григорий Пантелеевич,
давно уже кричит горькими слезьми
Пойдешь со мной в отступление?
- А как же хозяйство, дом?
Оставишь на кого-нибудь.
Надо ехать.
- Когда?
- Завтра.
Поеду. Ни на что не погляжу.
Моя любовь к тебе верная.
Когда тебя ждать?
- На вечер. Много не бери с собой,
одежи и харчей побольше, вот и все.
- Но, пошли! Но, вперед!
Эх!
Ну что ты оскаляешься, невеста?
Рада, что из дома вырвалась?
- А ты думаешь, не рада?
- Нашла радость.
Ой, глупая ты баба. Ишо не видно,
чем эта прогулка закончится.
- Мне хуже не будет.
- Ага. Схватилась с чужим дядей,
едешь черт-те куды. А ежели зараз
Степан в хутор заявился, тогда как?
(подгоняет лошадь)
- Знаешь что, Проша?
- Что?
- Ты бы в наши дела не путался.
- Да я в ваши дела и не путаюсь.
На шута вы мне сдались?
Сказать-то я могу свое мнение?
Или мне с одними коньми гутарить?
Нет, ты хучь серчай, Аксинья,
хучь не серчай,
а драть бы тебя надо
доброй хворостиной.
Но, проклятые! Все б вы шагом шли,
сатаны лопоухие! Но!
Будет вам ругаться-то. Ишо успеете.
Чего ты к ней привязываешься, Прохор?
- Да того я к ней привязываюсь,
что пущай она мне зараз
лучше поперек не говорит.
Я зараз так думаю, что нету на белом
свете ничего хуже баб!
Это такая крапивное семя!
Это, братец ты мой,
у бога самая плохая выдумка - бабы!
Я бы их, чертей вредных,
всех до одной перевел,
чтобы они не маячили на свете!
Но, пошли, сатаны! Но, вперед!
(Слышен плач ребенка.)
- Ну ты чего, Аксюш?
Чего у тебя болит?
- Захворала я.
- Как?
- Как же теперь будем?
Бросишь меня?
- Вот ты дура, а!
Ну как же я тебя брошу?
Может, это так у тебя,
с дороги приостыла?
- Гришенька...
- Уж испужалась.
- Это тиф.
- Полышет от тебя, как от печки.
Голова болит?
- Болит. Не бросай меня, Гриша.
Не бросай меня одну в чужой стране.
Помру я здесь. Не бросай меня.
- Аксюша, ну что ты, что ты.
- Не бросай меня... Не бросай меня...
- Ну как же я тебя?.. Не брошу,
ну с чего ты взяла?
- Гриша, не бросай меня...
Гриша, помру я тут...
Не бросай меня...
- Говорил же тебе:
"Не бери ее в дорогу".
Ну что теперь делать-то будем?
- Хозяин, пособи моей беде,
ради Христа.
Везти ее дальше нельзя - помрет.
Дозволь оставить ее у вас.
За догляд я заплачу,
сколько положишь,
и всю жизнь буду помнить
твою доброту.
Не откажи.
А сколько мог бы положить за уход?
А николаевских нет?
- Нет.
- Может, керенские есть?
Эти уж больно ненадежные.
- Ну нету керенок.
Хочешь, коня своего оставлю?
- Нет. Лошадь я, конечно,
мог бы взять,
но по нынешним временам
это не подходит.
Не белые, так красные
все одно заберут.
Вы не скупитесь,
накиньте еще что-нибудь.
- Я не скуплюсь, добрый ты человек.
Все деньги, что у меня были,
я тебе отдаю.
Чего же ты еще от меня хочешь?
Ты скажи прямо: оставишь али нет
у себя больную?
- Вот. Тоже дело непростое.
Жена офицера, то да се.
Узнают соседи,
а там красные товарищи пожалуют сюда.
Забирайте ее. Может, кто из соседей
согласится, возьмет.
Погодь, ваше благородие.
Может, еще что-нибудь добавишь?
- Чего тебе добавлять,
аспид ты безногий?
Отломать тебе последнюю ногу
вот что тебе добавить надо!
- Я не про деньги говорю!
Может, у вас какое лишнее
вооружение имеется?
Вот давайте деньги, которые давали,
и пристегните к ним винтовочку.
И по рукам.
- Отдай ему мою винтовку и патроны.
- А мы за ней будем ухаживать,
как за родной.
Вот те крест.
- Нехай остается Аксинья.
Бог мне судья,
но вести ее на смерть я не могу.
- Здравствуй, соседушка.
Долго же ты пропадала в чужих краях.
Исхудала ты.
- В тифу была.
- А Григорий наш...
Он как же?
Вы где с ним расстались? Живой он?
Худого ты об нем ничего не слыхала?
- Нет.
Ну вот и спасибо тебе
на добром слове,
а то тут по хутору
разное брешут про него.
Будто зарубили Гришу красные
под новороссийским городом.
А я не верю.
Не может быть,
чтобы лишилась я последнего сына.
Не за что меня Богу наказывать.
Живой Гриша.
Сердце мое не вещует -
значит, живой он, мой родимый.
Ну, обживешься -
заходи к нам, проведай.
Может, услышишь что про Григория -
скажи.
- Ты тоже сымай!
Григорий Пантелеевич, сымай!
- Мне зараз все равно.
(Стук в дверь.)
- Здорово, тетка Ильинична. Не ждала?
- А ты кто такой мне,
чтобы я тебя ждала?
Нашему забору двоюродный плетень?
- Так уж и плетень.
Я не жить к вам пришел,
а зашел проведать,
поглядеть, как вы живете.
Не виделись-то год с лишним.
Не дюже по тебе соскучились.
- Старик, говорят, помер.
- Помер.
- А Евдокия Пантелеевна?
- Прибирается.
- Ну здравствуй.
- Здравствуй.
- Ступай воды принеси.
Как тебе только совесть дозволяет
приходить к нам,
бесстыжие твои глаза! Душегуб ты.
- Это какой же я душегуб?
- Истинный.
Кто Петра убил? Не ты?
- И ты еще идешь к нам, как будто...
Мать я ему или кто?!
Как же твои глаза глядят на меня, а?
- Не с чего моим глазам зажмуриться.
А ежели б Петро меня поймал,
что бы он сделал?
Думаешь, в маковку поцеловал бы?
Он бы меня тоже убил.
На то она и война, мамаша.
- Какая я тебе мамаша?!
Сучку кличь мамашей!
- Ты меня не сучи. Я подряда не брал
всего от тебя терпеть.
- Душегуб ты! Душегуб!
Ступай отсюда, зрить я тебя не могу!
- Ну а Григорий кто?
Про сынка-то ты молчишь, а уж он-то
душегуб настоящий, без подмесу.
Сколько наших загубил,
об этом ты знаешь?
Уж коли ты такое прозвище, тетенька,
даешь всем, кто на войне был,
тогда все мы душегубы.
- Хватит.
Некогда мне с тобой гутарить.
Шел бы ты домой.
- У меня домов, как у зайца теремов.
- Воду неси!
Чтоб ноги его
тут больше не ступало. Поняла меня?
- Нет. Будет ходить.
Не закажете. Будет.
- Вот бумажки, соколик ты мой.
Вот хуторская печать.
Бери их ради Христа.
Это самое ваше молодое дело.
А мне где уж там!
И недовижу, и недослышу.
Богу молиться пора,
а меня председателем назначили.
- Секретарь где?
-Ась?
Секретарь где, говорю!
- Секельтарь? Житу сеет.
Он, пострели его гром,
в неделю раз сюды заходит.
Иной раз из станицы прийдет бумага,
а его из собаками не сыщешь.
А из меня грамотей плохой,
ох, плохой!
Со трудом расписываюсь,
а читать вовсе не могу.
Только и могу,
что печать становить.
Ну, вот и все хуторское хозяйство.
Денежных суммов нету,
а насеки атаманской при советской
власти иметь не полагается.
Коли хочешь - свой стариковский
костыль могу отдать.
- Да на черта мне твой костыль?
-Ась?
- Будем считать, дед,
что дела я у тебя принял. - Ась?
Кричит: - Катись, говорю, отседова
к едреной бабушке!
Я вам, голуби, покажу,
что такое советская власть.
- Мелко роете. Ветер дунет -
и опять упадет ваш плетень.
Ну-ка, дай.
Вы за красноталом собираетесь?
Люди-то уж поехали.
У нее спрашивай.
- Я у хозяйки спрашиваю.
- Я тут, видно, больше не хозяйка.
- Ты чего дрожишь?
- Лихорадка меня трясет.
- Иди кличь энтого... как его...
вечерять.
Да ешь ты, ради бога, дюжей.
До того ты худой - смотреть тошно.
Тоже, жених
- Благоденственное мирное житие!
Здравие и спасение!
И во всем благое поспешение!
Подаждь Господи, браковенчанным ныне
рабам твоим Михаилу и Евдокии,
и сохрани их на многая лета!
Многая лета. Многая лета.
Многая лета.
Поцелуйтесь теперь.
Поздравляю вас, дети.
Вот, молодой советский товарищ,
как оно бывает в жизни:
в прошлом году вы собственноручно
сожгли мой дом,
предали его, так сказать, огню,
а нынче мне пришлось вас венчать.
Не плюй, говорят, в колодец,
ибо он может пригодиться.
Но все-таки я рад, душевно рад,
что вы одумались и обрели дорогу
к церкви Христовой.
- Жалко, ты тогда убег с хутора,
а то бы я тебя, черт долгогривый,
вместе с домом твоим спалил.
Понял, ну?
Пойдем.
- Прохор!
- ЗдорОво! ЗдорОво, односумка!
ЗдорОво!
Живую тебя видать!
А мы уж думали, ты дуба дала
в энтом поселке.
А меня, вот видишь, как белые-поляки
обработали, в рот им дышло!
Жена увидала, слезьми кричит.
Я говорю: "Не реви, дура, другим
головы отрывает, и то не обижаются,
а рука - эка важность!"
Беда, что не научился, девка,
одной рукой с делами управляться.
Штаны не застегну - и шабаш!
От самого Киева
с расстегнутой мотней ехал.
Так что ты уж не обижайся, ежели
какой непорядок за мной приметишь.
- Ты бы сказал.
- Знаю, скажу.
Велел вот так вот кланяться.
Вот тебе раз!
Чего же ты ревешь, глупая?
Вот вы бабы, все такие:
убьют - ревут,
живой остался - опять ревут.
Говорю: живой, здоровый,
морду наел вот такую!
Вместе с ним поступили
в Новороссийском
в Конную армию товарища Буденного.
Принял наш Григорий сотню,
то бишь эскадрон.
Я, конечно, при нем состою.
- Так что ж, может, в отпуск?
- Нет, думать не моги!
Говорит, буду служить,
покуда прошлые грехи не замолю.
Это он проделает -
дурачье дело нехитрое.
Да не реви ты!
 

- Схватилась с чужим дядей.
Едешь черт-те куды!
Захворала я.
Как же теперь будем?
Бросишь меня?
- Нехай остается Аксинья.
Бог мне судья, но везть ее на смерть
я не могу!
- Сын уродился истинно всем на диковину.
Полный бант крестов, энто как!
Ишо не перевелись
на тихом Дону настоящие казаки!
Ишо не переве...
- Ты тоже сымай, Григорий Пантелеевич!
- Мне зараз всё равно.
- Кто Петра убил? Не ты?
- Я.
- Ступай отсюда! Зрить тебя не могу!
- Про сынка-то ты молчишь
А сколько наших загубил, об этом
ты знаешь? Тогда все мы душегубы.
- ЗдорОво, односумка! ЗдорОво!
Живую тебя видать!
А мы уж думали, ты дуба дала
в этом поселке.
Что ж ты ревешь-то, глупая?
Вот вы, бабы, все такие.
Говорю: живой, здоровый,
морду наел вот такую.
- Гришенька.
Родненький мой.
Кровинушка моя.
(Слышно песнопение.)
"Вечная память..."
Уведу я их с собой, не возражаешь?
Я их накормлю, спать положу.
- Здорово, Прохор.
- И вам не хворать.
О Григории Пантелеевиче ничего не слышно?
Соскучился? Ждешь не дождешься опять
воевать против советской власти?
Либо я говорил такое?
- Не ты,
а вот такие, вроде тебя с Григорием,
которые все своих ждут.
- Я энтих своих не жду.
Для меня все одинаковые.
- Вот и плохо,
что для тебя все одинаковые.
- Нашли место... Дайте ж маманю
похоронить - гутарьте в стороне.
- Об старом, браток, забывать надо.
- Не все то старое забывается.
- Что ж, по-твоему, кто в белых был,
так им и сроду не простится это?
- А ты как думала?
- А я так думала,
что кто старое вспомянет,
тому, говорят, глаз вон.
- Человек всегда должен отвечать
за свои дела. И Григорию придется.
Как заявится домой -
спросим за восстание.
- Ты, что ли, будешь спрашивать?
- Я и спрошу.
- Не твое это дело.
Без тебя найдутся спрашивальщики.
А он в Красной армии
заслужил себе прощение.
- А насчет прощения -
это ишо погодить надо,
надо ишо разглядеть,
как он его заслужил.
Крови нашей он пролил немало - ишо
надо примерить, чья кровь переважит.
? - Черный ворон,
друг ты мой залетный,
Где летал так далеко?
Черный ворон,
друг ты мой залетный..."
Ты принес мне, черный ворон,
Да ручку белую с кольцом.
Ты принес мне, черный ворон,
Да ручку белую с кольцом.
Вышла, вышла я на крылечко,
Пошатнулася слегка.
Вышла, вышла я на крылечко,
Да пошатнулася слегка.
Ой, пошатнулася слегка.
По колечку друга я узнала,
Да чья у ворона рука.
Эх, по колечку друга узнала,
Да чья у ворона рука.
Это рука моего, моего милого -
Эх, знать, убит он на войне.
Это рука, рука моего милого -
Да, знать, убит он на войне.
- Миша, Григорий пришел.
- Ну, с радостью тебя.
- Давай-давай, ступайте поиграйте.
Ну здравствуй, Миша.
- Здравствуй.
- Братушка, я сбегаю за Аксиньей?
- Породнились, значит?
- Пришлось.
Что это у тебя,
кровь на щеке, что ли?
- Где? А, пустое.
Бритвой порезался, спешил.
Что же, Михаил, вижу,
не по душе тебе мой приезд?
- Не по душе.
Враги мы с тобой.
- Были?
-Да, видно, и будем.
Почему тебя
в такое время демобилизовали?
- Не знаю.
- He знаешь...
Знаешь, да не хочешь сказать!
Не доверяли тебе.
- Ну ежели не верили,
не дали бы эскадрон.
- Там тебе не верили, и здесь
веры большой давать не будут -
так и знай. Ты...
ты закручивал восстанием.
- Не я им закручивал. Ежели б меня
в ревкоме тогда хватать не стали,
я бы, может,
не участвовал в восстании.
- Не был бы ты офицером,
никто бы тебя не трогал!
- Не ходил бы я на службу -
не был бы офицером!
А, это длинная песня!
-Да и длинная, и поганая!
Много ты наших бойцов загубил -
этого из памяти не выкинешь.
Крепкая у тебя память.
Ты, брат, Петра убил, а я тебе
что-то об этом не напоминаю.
- Что же, убил - не отказываюсь.
Поглядел бы я, как ты со мной
разговаривал, ежели б вы одолели.
И ремни бы со спины небось вырезывал.
- Может, кто-нибудь и вырезывал,
а я бы об тебя руки поганить не стал.
- Значит, разные мы люди.
- Видать!
- Сроду я не стеснялся
об врагов руки марать,
и зараз не сморгну при нужде.
Кончим этот никчемушный разговор.
Слухай меня. Я свое отслужил.
Навоевался за свой век
и уморился душой страшно.
Все мне надоело,
эта революция, контрреволюция!
Нехай она идет пропадом!
Хочу пожить возле своих детишек.
Хозяйством заняться. Вот и все.
И против власти я не попру,
пока она меня за хрип не возьмет.
А возьмет - буду обороняться!
- С приездом вас,
Григорий Пантелеевич.
- Ну как, Ксюша?
- Ой, всего не расскажешь...
Придешь завтра?
- Нынче приду. Зараз приду. Примешь?
-Да. - А с детишками примеш
-Да.
- Ушел.
- Оно и к лучшему.
Все одно я с твоим братцем
жить под одной крышей не стану.
- Григорий Пантелеевич...
Милушка ты мой.
Уж не чаял и не думал дождаться!
- Что, старик, слезу пущаешь?
Гайки слабоваты стали?
- Совсем пришел?
- Совсем.
(Вздыхает.)
- Похмелиться бы надо,
а то голова пустая, как ведро.
И в армии всю дорогу думал,
как буду возле земли жить,
отдохну в семье
от всей энтой чертовщины.
Только, видно, Прохор,
не выйдет по-моему.
Вот кабы можно было,
чтобы нам ни белых,
ни красных не пущать -
вот оно лучше было бы.
По мне, они одной цены -
что свояк мой Митька Коршунов,
что Михаил Кошевой.
Хотя, вот черт его знает,
я ж таким всегда завидовал:
им с самого начала все было ясно,
у них обоих свои прямые дороги,
свои концы.
А я с 1917 года хожу по вилюжкам,
как пьяный качаюсь...
От белых отбился,
к красным не пристал
так и плаваю, как навоз в проруби.
- Уй, зараза, а не напиток!
От него, от падлы, раньше сроку
копыта протянешь.
Восстание в Воронежской губернии,
где-то под Богучаром, поднялось.
- Брехня.
- Ну как же брехня?
Вчера знакомый милиционер сказал.
"Громадное, - говорит, - восстание".
- Больше не пью.
Спасибочки за угощение, пойду я.
Бутылку-то прибери,
а то жена вернется,
сковородник об твою спину обломает.
- Гриша, ты все не спишь.
Может, ты бы ушел куда-нибудь
на время из хутора?
Или, может, нам вместе
куда-нибудь уехать, скрыться.
одумаю. Ты спи. Спи, Аксюта.
(Стук в дверь.)
- Кто там?
- Посмотри.
Лампу возьми.
- Братушка! Братушка, уходи зараз же!
К нам приехали четверо конных
из станицы.
Сидят в горнице...
Они говорили шепотом, но я слыхала.
Стояла под дверью и все слыхала.
Михаил говорит,
что надо арестовать тебя,
рассказывает им про тебя.
Уходи, Гриша.
- Спасибо тебе, сестра.
Аксютка, собирай.
Хлеб.
- Гриша...
Гришенька, родненький мой. Гришенька.
-Давай, Аксюта, быстрей собирай все.
- Бегу, бегу, сейчас, сейчас.
- Великое спасибо тебе, сестра.
Знал, что не откажешь.
Мы, как устроимся -
детей сразу заберем.
Надо поспешать.
- Когда-то мы с тобой
вот так же в Ягодное шли,
только узелок у тебя был побольше.
Да и сами мы были помоложе.
- А я все боюсь - не во сне ли
-А?
Дай хоть руку твою потрогаю,
а то веры нету.
Видишь, какая я...
Свистнул, как собачонке,
побежала я за тобой. Это все тоска
да любовь по тебе, Гриша,
так меня скрутили. Везде пойду
за тобой - хучь на смерть.
- Ну давай. Давай. Куды?
- Эй! Стой!
(Звучат выстрелы.)
- Но! Пошли! Пошли!
(Звучат выстрелы.)
Но! Но! Пошли!
- Тебя поранило, Аксюта?
Ну скажи же что-нибудь! Аксюта!
Аксюта! Аксюта... Стой, стой.
Аксюта! Аксюта... Аксюта... Аксюта...
Аксюта!.. Стой, стой.
Ну скажи!.. Скажи хоть что-нибудь!
Аксюта!
(Кричит.)
(Кричит.)
- Ты куда?
- Домой.
Подождал бы. Нам 1 мая амнистию
дадут, тогда и возвернемся.
- Нет, не могу ждать:
тоска, сердце пришло в смятение.
(Тяжело дышит.)
 

////////////////////////////