Несколько дней из жизни И. И. Обломова (1979 год). Цитаты и фразы из фильма

«Не́сколько дней из жи́зни И. И. Обло́мова» — советский художественный полнометражный двухсерийный цветной фильм, снятый Никитой Михалковым на киностудии «Мосфильм» в 1979 году по мотивам романа И. А. Гончарова «Обломов».

Все фразы и цитаты

Илья Ильич, ты что шумишь?
- Маменьку не разбуди.
- Маменька приехала!
- Когда маменька встанет?
- Скоро.
А когда она приехала?
Поздно, батюшка.
Ты спал уже.
Я пойду послушаю,
не проснулась ли.
Да что ты, батюшка,
беспокойный такой.
День только маменьку не видел,
а уж извелся весь.
А от чего это, няня,
там светло, а тут темно?
А ужо будет и тут светло.
Оттого, что солнце
идет навстречу месяцу
и не видит его,
вот и хмурится...
Илья Ильич,
ты чего тут стоишь?
Разбудишь маменьку.
Маменька приехала!
Маменька приехала!
В Петербурге, в Гороховой улице,
в одном из больших домов,
населения которого стало бы
на уездный город,
%
лежал в постели на свои квартире
Илья Ильич Обломов.
Лежанье у Ильи Ильича
не было ни необходимостью,
как у больного,
%
ни случайностью, как у уставшего,
ни наслаждением, как у лентяя,
это было нормальным его состоянием.
Обломов, дворянин родом,
%
коллежский секретарь чином,
поселился в Петербурге 1 2 лет назад.
Тогда еще он был молод,
полон был разных стремлений,
ждал многого и от судьбы,
и от самого себя.
Но дни шли за днями,
годы сменялись годами,
служба была оставлена,
пушок обратился в бороду,
талия округлилась,
волосы стали лезть,
перевалило за 30 лет,
а он ни на шаг не продвинулся
ни на каком поприще
и все стоял там же,
где и был 10 лет назад.
Захар.
Захар!
Ну куда же ты?
Вы же ничего не говорите.
Ты видишь, барин озабочен,
так подожди.
- Сыщи письмо.
- Какое письмо?
Ты от почтальона его принял.
Грязное такое.
Не знаю, куда вы его положили.
Ты ничего никогда не знаешь.
В корзине посмотри
или не завалилось ли за диван.
Спинка у дивана
до сих пор не починена.
Позвал бы столяра да починил.
Ты же изломал.
- Она сама изломалась.
- Понятно.
- Нашел?
- Какие-то письма.
Не те.
Ладно, поди.
Право, я встану, сам найду.
Какая же у тебя чистота кругом.
Пыли, грязи!
Боже ж ты мой!
Ничего не делаешь.
Все подметено, все прибрано,
словно к свадьбе.
Чего еще?
- А это что у стола?
- Это, пожалуй, уберу.
Только-то.
А пыль, а грязь, а паутина?
Я иногда вижу клопа на стене.
- У меня и блохи есть.
- Это же гадость.
Не смеяться надо, Захар,
а убирать, убирать лучше.
Захар, умыться готово?
Готово давно.
Чего не встаете?
Управляющий опять просит
съехать, квартира нужна.
Не смей напоминать мне
о квартире, я тебе уже запрещал.
Лучше бы к мяснику сходил.
Не пойду, больше в долг не дадут.
- Что мы ему должны?
- 86 рублей.
Ты с ума сошел.
Так не платили месяца три.
Как это только в тебя влезает?
Вы бы лучше написали
домовому хозяину,
так, может, он бы вас
с квартиры не тронул.
Ладно, ступай к мяснику,
а я подумаю и напишу.
Иду.
Илья Ильич был сильно озабочен.
По смерти отца и матери
он стал обладателем 350 душ,
доставшихся ему в наследство
в одной из отдаленных губерний.
Из этого имения от старосты
он получил неприятное письмо.
Известно, о каких неприятностей
может писать староста:
%
неурожаи, недоимки,
уменьшение дохода...
Еще несколько лет назад
Илья Ильич стал создавать
%
план улучшении в имении.
Ему и хотелось бы
%
улучшении по этому плану,
но только чтобы это
сделалось как-нибудь само собой.
А тут еще хозяин съехать просит,
квартира нужна.
Обломов был в затруднении,
о чем думать:
о письме ли старосты,
о переезде, о деньгах ли...
Захар!
- Вы письмо написали?
- А ты в лавку ходил?
Закрыто, ушел куда-то мясник.
Потом еще схожу.
А, ну ладно.
Кто еще...
Это вы, Алексеев?
Я вам руки не подам,
вы с холода.
Какой холод, Илья Ильич?
Оттепель.
Я не думал к вам сегодня,
да Овчинин встретился.
Я за вами.
Да, к Овчинину поедемте.
Там сегодня собрались
Матвей Андреевич Альянов,
Казимир Альбертович Пхайло,
Василий Севостьянович Колымягин.
Что же они собрались?
Что им нужно от меня?
Овчинин зовет вас обедать.
Обедать?
Садитесь, подумаем.
Вставайте, пора одеваться.
- Я еще не умывался.
- Так умывайтесь.
Что же вы?
- Что?
- Да все лежите.
- А что такое?
- Вы хотели ехать.
Я не хотел. Я ведь вам
о делах своих еще не говорил.
О каких делах?
Я ведь почему так долго не встаю?
Я пока лежал, все думал,
как мне выпутаться из беды.
- Что такое?
- Два несчастья.
Сыграл со мной шутку хозяин.
Съезжайте, говорит, поскорее.
Еще и поскорее.
Это несносно - переезжать.
С переездом всегда хлопот много -
растеряют, перебьют...
А некоторые в переезде только
удовольствие и находят.
Захар!
С квартирой - это еще ладно.
Вот посмотрите, как ко мне
пишет из деревни староста.
- Захар!
- Здесь давно стою.
- Где мое письмо?
- Где же его искать...
А я что, съел его?
Ах, вот оно.
Ладно, ступай.
Надоел ты мне.
Смотрите.
"Милостивый государь..."
Это не важно.
Я говорил, вы с холода.
"Пятую неделю нет дождей.
Такой засухи старики не помнят.
Под Иванов день три мужика ушли.
Холста нашего на сей год
на ярмарке не будет..."
Ой, Господи!
"В недоимках недобор.
Нынешний год пошлем доходцу,
батюшка наш благодетель,
тысячи на две поменее
против года, что прошел".
Расчихались.
Даты нет, должно быть, письмо
валялось с прошлого года у старосты.
Тут и Иванов день, и засуха.
Когда опомнился!
Как вам понравится?
Тысячи две поменее...
Сколько же это станется?
Сколько я в прошлом году получил?
Я не говорил?
Надо бы у Штольца спросить.
Скорей бы он возвращался,
а то пишет, что приедет,
а сам черт знает где шатается.
К губернатору, что ли, написать?
А кто у вас губернатор?
Напишите губернатору.
Засуха, жара...
А и вправду, напишите губернатору.
Нянька!
Илюша, где же ты?
Куда ты спрятался?
Илюша!
Доброе утро, папенька.
По крыльцу осторожно ходи.
Да смотри, не шуми.
Маменька наша спит,
устала с дороги.
Илюшенька, куда ты побежал?
Ой, Илья Ильич,
что же ты делаешь, баловник?
Надо бы крыльцо починить.
В самом деле,
видишь как, совсем расшаталось.
Когда строили,
оно и тогда шаталось.
Ведь не развалилось же.
1 6 лет без поправки стоит.
Славно сделал тогда Лука.
Да, хорошо сделал.
Вот был плотник.
Умер. Царство ему небесное.
Нынче так не сделают.
Нет, не сделают.
А разве Лука строил?
Нет, не Лука.
Ну да, Лука. Да, наверное.
Лука, Лука!
Нельзя, батюшка, маменьку будить.
Целый день дома не была
и всю ночь в дороге.
Отстань, нянька,
что ты меня держишь?
Не догонишь, не догонишь!
Что же вы не пишете?
Я бы вам перышко очинил.
А, это вы?
Простите, я, кажется, заснул.
Ничего.
Алексеев был всегда покорный
и готовый слушать,
разделявший одинаково
согласно и молчание Обломова,
и его разговор, и образ мысли,
каков бы он ни был.
И хотя Обломов был ласков с ним,
но любил искренне
только одного человека,
может, потому что рос,
учился и жил с ним вместе.
Это Андрей Иванович Штольц.
Штольц был в отлучке,
но Обломов ждал его
с часу на час.
Вы же поговорить
хотели о чем-то.
Вы ступайте, я сначала
один подумаю, а с вами потом.
Очень хорошо.
В самом деле, и потом хорошо.
Все готово, Илья Ильич.
Насчет квартиры опять
приходили, съезжать...
Илья Ильич...
Что делать будем?
Съезжать велят.
Я тебе запретил напоминать
мне об этом.
Ладно, ступай, убери все это.
Смотри, я запомнил,
там сыру остался кусок и ветчина.
Вечером подай,
не то опять употребишь,
как всегда,
а барину соврешь,
мол, не оставалось.
Кабы не пускали никого,
так больше бы оставалось.
Эх, смерть нейдет.
Чем куском попрекать,
лучше про переезд подумать.
Другие переезжают.
Я сказал, другие не хуже нас,
да переезжают,
и нам можно.
Захар.
Поди сюда.
Ближе, ближе.
Каково тебе?
Нехорошо ведь.
Я ведь только сказал, что...
Т ы подумал, что ты такое сказал,
ядовитый ты человек?
- Что я такого сказал?
- Другие переезжают.
Другие не хуже.
Вот до чего договорился.
Я для тебя все равно, что другой.
Ты подумал, ядовитый ты человек,
что такое другой?
Сказать тебе, что это такое?
Знаешь ли ты,
что такое другой?
Другой возьмет
и переедет на новую квартиру.
Вон Лягаев, возьмет две рубашки
и носовой платок, и пошел.
Это вот другой.
А я, по-твоему, другой?
Полно вам, батюшка,
томить меня жалкими словами.
Разве я другой?
Да разве я работаю, мало ем,
худощав или жалок на вид?
Разве мне чего-нибудь недостает?
Да я ни разу в жизни сам
себе чулок на ноги не натянул.
Кому я это говорю?
Не ты ли с детства ходил за мной?
Ты же сам знаешь,
что я воспитан нежно,
ни холода, ни голода не терпел,
нужды не знал,
хлеба сам себе не зарабатывал,
вообще, черным делом не занимался.
Как же у тебя достало духу
ровнять меня с другими...
А я в своем плане отвел ему
отдельный дом, огород.
Жалование назначил.
Он у меня мажордом,
он поверенный по делам.
И как же после всего этого
оскорбить меня, твоего барина,
которому ты век служишь,
которого ребенком носил на руках...
Илья Ильич, Господь с вами,
что вы такое несете?
Ах ты, мать пресвятая Богородица,
какая беда стряслась.
Поди отсюда!
Квасу дай!
Вот так, попьем.
Опусти шторы.
Затвори меня поплотнее.
Я, может, усну часок,
а в половине пятого меня разбуди.
Уже легкое, приятное онемение
пробежало по членам его
и начало туманить сном
его чувства,
как первые робкие морозцы
туманят поверхность вод,
еще минута, и сознание улетело бы
Бог весть куда,
но вдруг Илья Ильич очнулся
и открыл глаза.
"А я ведь не умылся, - прошептал
он, - и ничего не сделал.
Не изложил план на бумагу,
к губернатору не написал,
к домовому хозяину тоже,
счета не проверил -
утро так и пропало".
Он задумался.
Что ж это такое?
"А другой бы это сделал?" -
мелькнуло у него в голове.
Другой...
Что же это такое - другой?
Он углубился в сравнение
себя с другим.
Настала одна из сознательных
минут в жизни Обломова.
Как страшно стало ему,
когда в душе его возникло
ясное представление о человеческой
судьбе и назначении
и когда мелькнула параллель
между этим назначением и его жизнью.
Горько становилось ему от этой
исповеди перед самим собой.
Бесплодные сожаления о минувшем,
жгучие упреки совести
язвили его, как иглы.
"Это все Захар", - прошептал он.
Вспомнил сцену с Захаром
и лицо его вспыхнуло
пожаром стыда.
"Что если бы кто-нибудь слышал?" -
думал он, цепенея от этой мысли.
"Слава Богу, Захар не сумеет
пересказать, да и не поверят".
Илья Ильич.
Илья Ильич.
Эк спит-то, словно каменщик.
Вставайте.
Пятого половина уже.
Чего тебе?
Вы велели себя разбудить.
Ну, Илья Ильич...
Исполнил приказание, и ступай.
Остальное тебя не касается.
Не пойду.
Илья Ильич, вставайте.
Не трогай.
Я бы радехонек,
но никак нельзя.
Вы сами будете гневаться на меня.
Я сам знаю.
Знаешь ты дрыхнуть,
словно чурбан осиновый.
Зачем ты на свет-то Божий родился?
Вставай, тебе говорят.
Ты думаешь, я сплю?
Я не сплю, я все слушаю.
Эх, головушка,
что лежишь, как колода?
На тебя смотреть тошно.
Поглядите, люди!
Вставайте.
Илья Ильич, поглядите-ка,
что вокруг вас делается.
Я проснусь, когда захочу.
Вставайте!
Я тебе покажу, как тревожить
барина, когда он почивать хочет!
Дай квасу.
- Илья!
- Андрей!
Штольц приехал!
Здравствуй!
А я от Верхлевки до Вавилова
сам тележкой правил.
Тихо ты, а то нянька проснется,
и мне в тени сидеть.
А пока они все
после обеда спят.
Давай посмотрим, как они спят.
Давай, только тихо.
А я вот чего могу.
И я могу.
А чего крыльцо не починят?
Бог его знает.
- Пойдем крутиться?
- Пойдем.
Штольц остановился у Обломова.
Жизнь Штольца была заполнена
делами, визитами, обществом.
И как Илья Ильич ни протестовал,
ни жаловался, ни спорил,
он был увлекаем своим другом
и сопутствовал ему всюду.
"Нужно начинать новую жизнь", -
говорил ему Штольц.
Штольц был ровесник Обломова
и ему уже перевалило за 30 лет.
Он вышел в отставку,
занялся своими делами
и, благодаря старанию
и уму, успешно.
Он часто говорил Обломову,
что нормальное
назначение человека -
донести сосуд жизни,
не пролив ни капли напрасно,
что ровное горение огня
лучше бурных пожаров,
какая бы поэзия ни пылала в них.
Что бы ни встречалось в его жизни,
он употреблял это правильно,
как ключница сразу выберет
из кучи ключей
тот именно, который нужен
для той или другой двери.
Захар, давай ему
одеваться поскорее!
Значит, так...
Сейчас завтракать,
потом... в палату по делам,
потом обедать.
Я пригласил золотопромышленника
того, что давеча говорили.
Затем мы приглашены к нему
%
пить чаи.
Непременно познакомлю тебя
с Ольгой Ильинской.
Вот голос, вот пение!
Очаровательное дитя.
Впрочем, у меня к ней слабость.
- И у вас бывают слабости?
- Бывают.
Кто в такую рань?
Одевай барина, я открою.
- А, это вы, Алексей...
- Иван Алексеевич.
Виноват, слушаю вас.
Простите, я думал, Захар откроет.
Мне Илье Ильичу
приглашение передать.
Нет Ильи Ильича.
С вечера еще уехал
по казенной надобности.
Он за границу собирается,
потом в Обломовку.
И слава Богу.
Он все вас очень ждал.
Вот, говорит,
Андрей Иванович Штольц приедет
и все дела уладятся.
А почему мы шепотом говорим?
Или в доме кто?
Захар спит.
Простите, мне в службу надо.
- Прощайте, Алексей...
- Я Иван Алексеевич.
Захар!
Ну-ка, что ты там такое потащил?
Телятина.
Видал?
Пожалейте барина,
не может он вашей пищи.
Ступай принеси
что я велел и машинку.
Что мы не завтракаем?
Андрей, кто приходил сейчас?
Это мне бумаги казенные принесли.
Илья, ты только послушай,
запах какой.
Если бы здоровье была вещь,
у которой можно ощутить запах,
я уверен, что так
оно должно пахнуть.
Захар.
Прими.
Это меня в Европе выучили.
Там тоже пока этого не понимают,
а казалось бы, чего проще.
Животные здоровее нас,
так ешь то же, и будешь здоров.
Захар, только понюхай!
Ну ладно, ступай к себе.
Сбрось с себя прежде жир,
тяжесть тела,
тогда и отлетит сон души.
Я сам с собой мучаюсь.
Все знаю, понимаю.
Вот ты сказал про сон души.
Я все знаю, но уйти от этого сна
ни воли, ни сил у меня нет.
За тобой, может, я пойду,
а сам не справлюсь.
Прости, ты не забыл, завтра
в палату прошение подать, не позже.
Собирайся, через 5 минут
ехать нужно.
А чай?
- Андрей, а чай?
- Чай вреден.
Продает акции, даже
не имея их, за три четверти
с тем, чтобы после падения курса
скупить их за пять восьмых.
Пять восьмых чего?
Есть стоимость акции, а есть курс.
Например, три четверти.
- Три четверти чего?
- Ты ничего не понял?
Ваше превосходительство,
к вам господин Штольц.
Просите.
- Как я рад!
- Павел Петрович, здравствуйте.
Родной мой, рад вас видеть.
Как наши дела?
Позвольте вам представить,
мой друг Обломов.
Очень приятно.
Андрей рассказывал о проек...
Давно вас не видел, ничего не знаю.
Ваше превосходительство,
все подписано.
Какой молодец.
Я другого от вас не ожидал.
Но затевая это серьезное дело,
я подумал,
что стекло нужно венецианское.
А где же его взять?
Понимаю, здесь все изложено.
Я понимаю, что изложено,
но стекло-то очень дорогое.
Если бы вам обратиться...
Не надо обращаться к Геллеру.
Это может сделать...
"Поезжай, - сказала мне Надежда, -
и поселись опять в Европе".
Илья Ильич, готово!
- Что Андрей Иванович?
- Спят, темно у них.
Поди посмотри.
Осторожно.
Дверь закрой.
Прими. Ложку дай.
Оставь ты, ни шагу без этого.
- Сейчас пирог подам.
- Ладно.
Стало быть, никогда?
- Никогда, Илья.
- Что никогда?
Послушай, кого ты обманываешь?
Не меня ведь. Себя.
Вспомни, как ты радовался
своей пришедшей легкости!
Где твоя изжога, ячмени?
Постройнел, а ведь всего несколько
дней не ешь всякой гадости.
Ужель ты хочешь опять походить
на дряблый изношенный кафтан?
Тогда не требуй сочувствия.
Вели подать себе завтра
баранью ногу в постель,
а еще лучше свинины жареной!
Валяйся день-деньской, спи, пей.
Илья, ну что проку,
что ты теперь наешься
и бухнешься спать с таким брюхом,
а завтра будешь проклинать
себя за эту слабость.
Да и чем наешься,
подумать только.
Что у тебя там?
Суп. С мясом.
Ну хорошо, только немного
%
и в последний раз.
Теперь или никогда!
Ушел.
А, черт с вами.
Захар, подай ложку и тарелку.
И пирог неси.
С чем он у вас?
С грибами.
С обломовскими!
Как могли быть близки эти люди,
в которых каждая черта,
все существование
было вопиющим протестом
против жизни друг друга?
Это уже решенный вопрос,
%
что противоположные крайности
никак не препятствуют для симпатии.
Притом их связывало детство
и школа - две сильные пружины.
Лотом русские добрые, жирные ласки,
обильно расточаемые у Обломовых
на немецкого мальчика,
потом роль сильного, которую
Штольц занимал при Обломове,
и, наконец, более всего чистое,
светлое и доброе начало,
лежащее в основании
натуры Ильи Ильича,
которое исполнено было симпатии
ко всему, что хорошо
и что только откликалось
на зов этого простого,
вечно доверчивого сердца.
Вот, Илья, это настоящая баня.
Ни с какими петербургскими не сравнить.
А как пахнет!
Я этот запах еще из детства помню.
Отец, бывало, сажал меня
с собой на рессорную тележку...
давал вожжи
и велел везти на фабрику...
потом в поля, потом в город,
потом глину посмотреть...
Андрей, съезди нынче
на этот обед без меня.
Я, видишь ли, должен еще...
За день натрясет так,
что идти не можешь.
А тут же банька истоплена,
влезаешь наверх, деревом пахнет.
В самом деле, мне бы надо
пару деньков дома посидеть.
План докончить.
И нездоровится,
боюсь, ячмень сядет.
На диван захотелось?
Никуда я тебя не отпущу.
еперь или никогда.
Помнишь уговор?
Иди сюда, Илья!
Вот где здоровье!
И никакой ячмень не сядет.
- Илья.
- Да ну тебя.
Ты думаешь, я шучу?
Теперь или никогда!
Теперь или никогда!
Теперь или никогда!
Пусти! Пусти!
Пусти!
Илья, что с тобой?
Я этого не люблю.
У меня теперь плечо болеть станет.
Ну, Илья.
Я сказал, я этого не люблю,
а ты делаешь нарочно.
Да Бог с тобой!
Я не могу, а ты заставляешь.
Я устал.
- От чего?
- От всего!
От балов, встреч,
знакомств, чаепитии, разговоров.
От этой беспрерывной беготни,
от пересудов, сплетен.
Не нравится мне эта жизнь.
- Какая же нравится?
- Не такая.
Да что же именно
так не понравилось?
Ни у кого нет ясного,
покойного лица.
Один мучается, что ходит на службу,
другой вздыхает,
что нет такой благодати.
Вот идеал и цель жизни.
Значит... что ж,
делами заниматься
и в приемных сидеть
ты не желаешь?
Да, ровно как и светской
жизни вашей не желаю.
Любоваться, как симметрически
рассажены гости,
как смирно и глубокомысленно
они сидят за картами.
Отличный пример
для ищущего движения ума.
Да разве не спят они
всю жизнь, сидя за картами?
Чем я виноватее их, если лежа на
диване не заражал голову валетами?
Собираются, кормят друг друга.
Ни доброты, ни радушия,
ни влечения друг к другу.
Что это за жизнь?
Чему я здесь научусь?
А ты, Илья, кого
и чему научить можешь?
- Я?
- Да, ты!
А я никого ничему
учить не собираюсь.
И экзаменов никому не делаю,
как этот желтый господин,
твой золотопромышленник.
Пристал, читал ли я речь депутата
и глаза вытаращил, когда я сказал,
что вообще не читаю газет.
Лотом привязался,
как я думаю,
отчего французский посланник
выехал из Рима?
Махмет-али послал корабль,
войска послали на восток...
Так вот, этот желтый господин,
как ты его изволил величать,
кончил курс
в двух университетах.
И за то время, как твой
староста Обломовку разорил...
этот господин
10 таких Обломовок нажил.
И еще 20 наживет,
и все своим старанием,
умом и усердием.
В шестом часу утра он на ногах,
всякий день делает
гигиеническую гимнастику.
Вина не пьет совсем.
Говорит на шести языках.
Все знает, всех знает.
Жизнь его подчинена цели, труду,
ни одного лишнего поступка,
шага, слова.
И вот здоров, богат
и в свои 60 лет
выглядит моложе тебя.
А зачем? В 60 лет надо
выглядеть на 60, а не на 35.
Да, только тогда и в 35
не нужно выглядеть на 50, как ты.
Ну проживет золотопромышленник
еще сто лет,
заработает еще сто Обломовок,
а зачем?
Все думают только о том,
что вредно, что полезно,
у кого лечиться,
на какие воды ездить.
Все думают о том, как жить.
А зачем - никто не хочет думать.
Что есть твоя жизнь?
Нужен ли ты кому-нибудь?
Валяться целыми днями на диване
и судить всякого, кто делом
занимается, несложно.
Только, может быть,
лучше на себя оборотиться?
Может, не общество виновато,
что тебе не годится,
а ты виноват, что ему не нужен?
- Стыдно, Андрей.
- Что?
Стыдно иногда делается
прямо до слез.
Лежишь, ворочаешься,
спрашиваешь себя,
отчего же это я такой?
И не знаешь ответа.
Однажды я утром проснулся...
У меня за окном дерево росло.
Оно, наверное,
500 лет росло или больше.
И еще тысячу лет проживет.
И сколько листьев за эти годы
распустилось, пожелтело и опало...
и сколько еще распустится и опадет...
Но ведь каждый лист, пока растет,
живет одной жизнью с деревом,
с его корнями, ветками.
Он их чувствует,
Наверное, необходим им.
Значит, доля этого листа
есть и в последующих годах...
Была и в прошедших.
Так и мы, кто бы ни был...
Раз живем,
значит, есть смысл какой-то.
Я как это подумал, обрадовался.
Даже заплакал.
А спроси почему,
я и объяснить не умею.
А потом листал как-то
учебник старый по ботанике
и вычитал, что деревья так долго
не живут, разве что секвойи.
Стыдно сделалось, что ничего
не помню, чему учился.
В голове моей как будто архив.
Мертвые дела,
цифры, эпохи, религии.
Ничто ни с чем не связано.
Как библиотека из одних
разрозненных томов.
Ботанику забыл,
а зачем-то помню,
что Селевкт I
в 306 году до нашей эры
победил какого-то Чандригупта.
Ну, Илья... ты счастливый человек.
Другой 3 университета кончит
и спешит за новыми знаниями,
а тебе эти страдания неизвестны.
Ты вздыхаешь,
что еще не все смог забыть.
Штольц был немец
только наполовину, по отцу.
Мать его была русской
из обедневшего дворянского рода.
Веру он исповедовал православную,
природная речь его была русская.
С 8 лет Андрей сидел с отцом
за географической картой,
разбирал безграмотные счета
крестьян, мещан и фабричных,
и отец, как мастеровому,
совершенно по-немецки
платил ему жалование
по 1 0 рублей в месяц
и заставлял расписываться в книге.
Мать Андрюши страдала.
Ей не нравилось это
трудовое практическое воспитание.
Но будучи человеком робким,
с мужем не спорила.
Иван Богданович Штольц
не умел начертать сыну другой дороги,
кроме той, которой прошел сам.
Когда он сам кончил курс учения,
то отец отослал его от себя.
Стало быть, и сына нужно от себя
отослать, как кончит курс.
Таков обычай в Германии.
Матери тогда уже не было на свете,
и оплакать разлуку было некому.
В день отъезда только
кучка соседей собралась поодаль
посмотреть, как управляющий
отпустит сына на сторону.
Иван Богданович дал сыну
1 50 рублей ассигнациями.
Две сумки были привязаны у седла.
В одной лежал клеенчатый плащ
и подбитые гвоздями сапоги -
вещи, взятые по настоянию отца.
В другой лежал изящный фрак,
дюжина тонких рубашек
и ботинки, заказанные в Москве
%
в память наставлении матери.
До Москвы тебе доехать
станет 40 рублей.
Оттуда в Петербург - 75.
Останется довольно.
Образован ты хорошо,
перед тобой все карьеры открыты.
Можешь служить, торговать,
хоть сочинять.
Пожалуй, я не знаю,
что ты изберешь.
Хорошо.
А если не станет умения,
зайди к Рейнгольду, он научит.
Это мой друг,
мы вместе из Саксонии пришли.
У него четырехэтажный дом
в Петербурге, адрес я скажу.
Не надо.
Я пойду к нему когда у меня
будет четырехэтажный дом.
Всё.
Всё!
Каков щенок, ни слезинки.
Вон оно как.
Старый-то нехристь тоже хорош.
Как котенка вышвырнул.
Стой, Андрей!
Подпруга слаба, подтянуть надо.
У Шамшовки поправлю.
Надо засветло приехать.
С Богом!
Батюшка ты мой, Андрюша!
Постой, касатик,
дай хоть мы с тобой
попрощаемся по-людски!
Кровиночка ты моя ненаглядная,
дай хоть я тебя благословлю!
Андрюша, дорогой ты наш,
солнышко ты наше.
Я говорю с ней охотнее,
чаще, чем с другими.
Ни жеманства,
ни кокетства, ни умысла.
- О ком ты?
- Ольга Ильинская.
Сейчас сам увидишь,
Ольга - чудесное создание.
Я любуюсь ею совершенно
бескорыстно, как ребенком.
Клянусь.
Она рано осталась без родителей.
Живет с теткой.
И как поет, Илья!
Я хочу, чтобы ты понравился
и Ольге, и ее тетке.
Пока я буду в Англии,
я завещаю тебя Ильинским,
чтобы они мешали тебе
сидеть дома и спать.
И нечего смеяться.
Через месяц встретимся в Париже.
У тебя паспорт готов?
Давно уже.
Ну вот и приехали.
Здравствуйте!
Илья, где же ты?
Иди познакомься.
Господа, мой друг
Илья Ильич Обломов.
Ольга. Очень приятно.
Ничего страшного.
Прибери, пожалуйста.
Не могу.
Ну что, Катя?
Так... Господи... ничего себе.
Илья, ты что?
Погоди, куда ты?
Да это же мучение,
что я им на смех всем дался.
Ты о чем? Погоди.
Ольга Сергеевна ни на кого другого
так смотреть не смеет,
я смирнее других, так она и...
Где моя шапка?
Где шапка моя?
Я же не знал, куда деваться,
хоть сквозь землю провались.
Бог с тобой, подумаешь,
велика беда - соусник разбил.
Разбил, потому что не знал
куда деться.
Смотрят все, улыбаются.
Тут и ловкий человек растеряется.
Ну что ты...
Кстати, откуда они знают,
что я третьего дня заснул в опере?
Если ты меня привел, чтобы они
%
смеялись надо мной - это дурно.
- Ты шуток не понимаешь.
- Хороши шутки.
Добро бы барон или тетка,
а то и Ольга Сергеевна.
Она молодая барышня,
а ты при ней
про рубашку наизнанку,
про то, что я
разные чулки на ноги надел.
Смотри, Андрей.
Я рассержусь на тебя.
Я скажу, что ты страстно любишь
музыку и попрошу Ольгу спеть.
Что ты наговариваешь на меня.
Я не страстно люблю музыку.
Зачем ты спешишь разочаровать
на свой счет? Пойдем.
Я не желаю ее слушать.
Вдруг она дурно поет?
Лгать я не умею, говорить
комплименты тоже. Будет неловко.
Как давеча с соусником?
Это зло.
Нет, это не зло.
Это маленькое мщение за то,
что вы не хотите меня послушать.
Ведь вы не хотите
послушать, как я пою.
Это он хочет.
А вы?
Вот что значит залежаться дома
и кроме халата...
Андрей!
Ладно, Андрей Иванович,
тогда я вам спою.
Господа, Ольга Сергеевна
нам сейчас споет.
Всю следующую неделю
они почти не расставались.
Ольге было с ними,
как ни с кем, легко и просто.
Штольца она знала давно,
называла другом,
любила за то, что он не давал
скучать, но немного боялась.
Она была в глазах его
только прелестный ребенок.
Как свободно сошлись
они все трое,
как просто познакомились
Ольга с Обломовым...
Обломов был проще Штольца
и добрее его,
хотя не смешил ее так
и легко прощал насмешки.
Штольц собирался за границу
и поручил Обломова ей.
У них развился план, как она отучит
Обломова спать после обеда,
как прикажет прочесть книги,
которые оставит Штольц,
писать в деревню письма,
приготовиться ехать за границу.
Словом, Штольц не узнает его.
Все было очень хорошо.
Пришло время нам прощаться.
- Илья, ты за чем?
- Я сейчас вернусь.
Ольга Сергеевна, не оставьте Илью,
возвратите его к жизни.
Андрей Иванович,
я уже все придумала.
Я заставлю его читать газеты
и пересказывать мне новости.
Он напишет план
переустройства имения.
А сколько славы доктору,
который спасет больного!
Лечение этой болезни,
которую я называю обломовщиной,
требует от доктора
терпения и доброты.
Я завещаю вам Илью
всего на месяц.
Через месяц я жду его в Париже.
Илья Ильич, что это?
Там уже такого не поешь.
Это обломовский, с грибами.
Я нарочно велел приготовить.
Горячий!
Прими пирог.
Андрей Иванович, пора,
не успеете до станции засветло.
- До свидания, Ольга Сергеевна.
- До свидания, Андрей Иванович.
Счастливо, Захар.
Пошел!
Штольц уехал в Англию, взяв
с Обломова слово приехать в Париж.
До отъезда он должен был
отправить план построек,
сдать квартиру,
читать книги и газеты.
Без меня пирогов не ешьте!
Илья, я жду тебя в Париже!
Но Обломов не уехал
ни через месяц,
ни через полтора, ни через два.
Обломов нанял дачу рядом
с Ильинскими и живет там.
Встает он теперь в 7 часов,
читает, носит куда-то книги.
На лице ни усталости,
ни сна, ни скуки.
На нем появились краски,
в глазах блеск,
что-то вроде отваги
или самоуверенности.
Он с Ольгой с утра до вечера.
Он читает с ней,
посылает цветы, гуляет.
Они часто остаются наедине.
Иногда общество им составляет
Ольгина тетка
с бароном Лангвагеном,
старинным своим другом.
Злые языки намекали на большее
между теткой и бароном,
но внешне в их отношениях
не было ни тени особенной симпатии.
На появление Обломова
в их доме тетка смотрела...
лучше сказать, никак не смотрела.
Ему за 30 лет, не станет же он
говорить Ольге пустяков.
По-иному смотрел на это барон,
но мнения своего не высказывал.
Не получали ли вы письма
от Андрея Ивановича?
Получил.
Звал в Париж, теперь зовет в Рим.
- И что же вы?
- Как соберусь, поеду.
Он вас давно дожидается.
Будете писать ему,
передайте от нас поклон.
Илья Ильич, я жду вас.
Простите, пожалуйста.
Доброе утро.
Каковы ваши успехи?
Все, что обещал, я исполнил.
Что не вспомнил сам,
выписал из книжек.
Эпоха Ренессанса.
Какой несносный орешник здесь.
Как бы выиграл ландшафт,
не будь куста на этом месте.
Простите, я перебила вас.
Продолжайте, мне интересно.
Различают три времени
эпохи Ренессанса в Италии:
треченто,
кватроченто, чикквенченто.
Время треченто знаменательно
работами Джотто, Учелло.
Далее проступают черты
разных школ:
миланской,
мантуанской, вэрарийской...
Мсье Обломов.
Мсье Обломов,
у вас листок упал.
Благодарю вас.
Вы меня перестали слушать,
поэтому я замолчал.
Появляются...
Я все думаю про этот орешник.
Если бы живописец писал пейзаж,
то куста бы в картину не взял.
- А по-моему, он на месте.
- Барон, нам пора.
- Но я не дочитал.
- Без меня и дочитайте.
Мы ждем вас к обеду.
Читайте о живописи.
А к обеду мы вас
непременно ждем, как всегда.
Я жду вас здесь в два часа.
Подождите меня, пожалуйста.
Куда вы так торопитесь?
Ужасный куст.
А я считаю, он здесь на месте.
Не спорьте, барон.
Сань, гляди, чего барин делает.
Ах, Андрей, Андрей!
Швейцария!
Вы меня не видите?
Алексеев, а вас я не приметил.
Здравствуйте, голубчик.
Я тут два часа вас дожидаюсь.
Вы гуляли?
Гулял.
Алексеев, как я теперь занят!
Андрей сердится,
зовет меня в Швейцарию.
Куда я теперь?
Возможно ли?
Как она прелестна!
Даже Андрей этого не знает.
Как глубока, естественна,
какая в ней сила,
сколько в ней мягкости, понимания.
Вы про кого?
Даже когда она говорит
о чем-то саркастически,
в ней блещет такая грация,
такой живой ум!
Это вы про барышню Ильинскую?
Это верно.
- Вы знаете Ольгу?
- Нет, вы так говорили.
Господи, это чудо!
Да что там!..
Алексеев, а почему бы вам
не пожить у меня?
Дачи у вас нет,
в городе жарко.
Захар, готовь комнату
для Ивана Алексеевича!
Илья Ильич,
лучше я вас слушать буду.
Ольга назначила Обломову
сойтись в беседке,
но что-то опаздывала.
Ему не терпелось показать
пейзаж без куста,
так ей мешавшего.
Ее все не было, он ждал.
Наполнявшая его радость
куда-то уходила.
Природа жила деятельной жизнью.
Вокруг кипела невидимая работа,
а все, казалось,
лежит в торжественном покое.
Между тем, в траве
все двигалось, суетилось.
Вот муравьи бегут в разные стороны
так хлопотливо и суетливо,
сталкиваются,
разбегаются, торопятся.
Вот шмель жужжит около цветка
и вползает в его чашечку.
Вот птица в чаще
повторяет один и тот же звук,
может, зовет другую.
Трава сильно пахнет.
Из нее раздается
неумолкаемый треск.
"Какая тут возня", - думал Обломов,
вслушиваясь в мелкий шум природы.
Снаружи все так тихо, покойно.
Вот какие летом дни длинные.
Зимой об эту пору ночь совсем.
Нынче на святки
в пять часов уже темно.
Это на святки Мария Петровна
вздумала с гор кататься?
На святки.
По-моему, на святки.
Это тогда Лука Савич
себе лоб расшиб.
Ну-ка, Лука Савич,
расскажи, как это ты...
Чего рассказывать?
Это Алексей Наумович выдумал.
А лобик, лобик здесь!
Вот шрамик-то!
Что вы смеетесь?
Это Васька салазки старые подсунул.
Они развалились, я и того...
Уснул мой маленький.
Ну, пойдем.
Пойдем, мой хороший,
я тебя уложу.
Вот так, мой хороший.
Пойдем.
Пойдем, мой золотой,
я тебя уложу в постельку.
- Давайте, барыня, я.
- Не надо.
- Барыня, давайте я.
- Я сама уложу.
Мой мальчик, мой дорогой.
Моя радость, пойдем,
я тебя уложу.
Вот так, мой хороший,
я тебя укрою.
Давай сюда ручку, вот так.
Ты не уходи.
Я не уйду, я с тобой.
- Зима еще будет?
- Будет.
Я не сплю.
Обломов, увидев
давно умершую мать,
и во сне затрепетал
от жаркой любви к ней.
У него у сонного выпали
из-под ресниц две теплые слезы
и стали неподвижно.
Илья Ильич!
Неужели вы не можете
не спать и пяти минут?
Ольга, простите, я...
Я, кажется, и не спал,
точно видел все совсем рядом.
Обломов хотел рассказать Ольге
виденное, но вдруг зевнул.
Вот мой доктор
велит ехать куда-нибудь,
а я не могу, я и Андрею говорил.
Я иногда чувствую, будто я
маленькая часть большого целого,
как лист на ветке.
Так спокойно бывает, счастливо,
будто слышу иногда,
как соки бегут по стволу,
как иногда дерево закачается
и я вместе с ним, и не страшно.
Чувствуешь корни
глубокие, сильные.
Оторвешься - подхватит ветер.
Где упадешь?
Чем станешь?
Вы что?
Вы иногда смотрите на меня,
как моя няня.
- Ольга Сергеевна.
- А если я вдруг умру?
- Какая мысль.
- А как я простужусь?
Вы приходите сюда - меня нет,
к нам приходите - тоже.
Катя вся в слезах шепчет:
"Больна, умирает".
Доктор качает головой.
Что с вами тогда будет?
С ума сойду или застрелюсь.
А вы выздоровеете.
Боже, какие мы дети.
Какие мы дети...
Ольга Сергеевна!
Ольга! Ольга!
Я давно хотел сказать вам, что...
Нет, ничего.
Нет, у вас есть что-то на уме.
Говорите.
Не нужно.
Я прошу вас.
Что, разлюбил, может быть?
Ну что ты говоришь...
Ты любишь Андрея?
Он конечно, мой друг.
Ты не это хотел сказать.
Ольга, ты не знаешь опасности.
Это страшный путь.
Пусть. Ну...
Нам нельзя видеться наедине.
Ох, уходите, уходите.
Уходите.
Илья Ильич!
Я не пойду по этому пути,
потому что на этом пути
всегда расстаются,
а я не хочу расстаться с вами.
Я люблю вас.
- Поглядел!
- И чего?
Хорошо!
Мишка, у дверей сундук стоит,
притащи его.
Большой не тащи,
там есть маленький.
Вы, наверное, проститься пришли.
Очень с вашей стороны любезно.
Вы уезжаете?
Представьте, да.
Желаю приятно провести время.
Желаю успеха
и на научном поприще.
- Мне очень приятно было...
- Оставьте, пожалуйста.
Благодарю за гостеприимство,
не поминайте лихом.
Мы были очень вам рады.
Простите, что так
неудобно все получилось.
Поверьте, мне искренне жаль.
Я верю, что вам
действительно искренне жаль.
Ах, да...
- А вы почему...
- Что?
Теперь долго не увидимся.
Да, долго не увидимся.
Ну, с Богом.
А где Ольга?
В парке.
А впрочем, я не знаю.
Она вам ничего не сказала?
Ну как же?
Нет, ничего.
Барон сделал Ольге предложение,
она решительно отказала
и поэтому он уехал.
Я думала, она пошла к вам
и все сказала.
Катя.
Бегу, барыня.
Он ей предложение...
Как это так?
Как, он Ольге?..
Стойте!
Остановитесь! Стойте!
Я велю вам остановиться!
Ничтожество!
Как вообразить мог он, старик...
Ну, ладно.
Да как он посмел!
Как он смел в мыслях
видеть ее своей?!
Что стряслось?
Барон, этот старый волокита,
этот плешивый селадон
сделал Ольге предложение!
Господи, и что же она?
Отказала, разумеется.
Но как он смел
оскорбить ее мыслью,
что он будет
под венцом стоять с ней...
держать в своей
старческой ладошке ее пальцы!
Он, значит,
представлял ее в мыслях своею!
Как он смел?!
- Илья Ильич.
- Пошел прочь!
Вы же знаете, Алексеев,
вокруг нее кипит жизнь,
она молода и все вокруг нее
должно быть молодым и прекрасным.
- Пошел вон.
- Сейчас.
Илья Ильич, не надо
так волноваться.
Ведь барону она отказала.
А потом, вы давеча сказали,
что она вас любит.
Зачем же так расстроились?
Господи, а ведь она меня любит.
Любит, Алексеев.
Сама сказала.
Вот и слава Богу.
Вставайте, Алексеев.
Я все понял.
Я говорил, что она меня любит,
но я ошибался, и она ошибалась.
Ольга не должна меня любить.
Это ошибка.
Это же горе какое,
если правда.
Горькая, но правда.
Чем я лучше этого барона?
Что молчите?
Я его не видел.
Таких, как я, не любят,
не должны любить.
Если бы я мог поразить ее
умом или красотой.
А так я Обломов, и больше ничего.
Штольц!
Штольц - это дело другое.
Это сила, обаяние,
умение влиять на судьбы других.
Она его любит,
она мне сама сказала.
Сказала, что любит, как друга,
но мы знаем, что это ложь.
Дружбы между мужчиной
и женщиной быть не может.
Но если не Андрей, то не Обломов,
а такой, как Андрей.
Она готова была к восприятию
любви и я попался случайно.
Придет другой и она
отрезвится от этой ошибки.
Боже мой, что я делаю...
Если я это понимаю и принимаю
чужое, значит, я вор.
Все, будить Захара
и уезжать отсюда
пока я не скатился в эту бездну
и ее с собой не увлек.
- А как же она?
- Кто?
Ольга Сергеевна.
Когда вы уедете.
Утром встанет, пошлет к вам.
Ей скажут, уехал.
Что ей думать?
Да, вы правы,
объясниться необходимо.
Я напишу ей письмо.
Вам не страшно, Илья Ильич?
Я посижу здесь тихо.
Нет, ступайте с Богом.
Спасибо вам.
- Я один.
- Хорошо.
Вам странно вместо меня самого
получить это письмо.
Прочитайте, и вы увидите,
что мне иначе поступить нельзя.
Мы полюбили так внезапно,
будто оба сделались больны,
и это мне мешало очнуться ранее.
Я только ночью понял, куда я падаю,
и решил остановиться.
Я говорил, что люблю вас,
вы отвечали тем же.
Вы не слышите,
какой диссонанс в этом?
Так услышите позже,
когда я буду уже в бездне.
Вдумайтесь в мое существование.
Можно ли вам любить меня?
Любите ли вы меня?
"Люблю", - сказали вы вчера.
"Нет", - твердо отвечаю я.
Ваше "люблю" - это только
бессознательная потребность любить.
Мне с самого начала
следовало бы строго сказать вам:
"Перед вами не тот,
о ком вы мечтали.
Погодите, он придет, и вам
будет досадно за свою ошибку.
А мне эта досада сделает боль".
Вот что мне следовало сказать,
если бы я был прозорливее умом
и если бы был искренним.
Я говорю это прощаясь,
отпуская друга в далекий путь.
Прощайте, ангел,
улетайте скорее,
как птичка улетает с ветки,
где села ошибкой,
так же легко и бодро, как она,
с той ветки,
на которую сели невзначай.
- Ольга...
- Уйдите, зачем вы здесь?
Вы правы.
Все может случиться.
Появится человек,
которого я смогу полюбить.
Но это будете не вы, нет.
- Как?
- Нет. Нет.
Я потому и писал,
что мне дорого ваше счастье.
Вам досадно стало за мое тихое
счастье и вы возмутили его.
Но я жертвую собой.
Зачем же я сделал все это?
Да затем, зачем вы спрятались
теперь за кусты,
чтобы посмотреть,
буду ли я плакать и как.
Но если бы вы хотели
того, о чем пишете,
вы бы давно уехали
не повидавшись и не мучая меня.
Какая мысль.
Обломова поразило
это предположение.
Ему вдруг стало ясно,
что это правда.
Вы не меня жалели,
а свою гордыню, самолюбие.
Вчера вам нужно было мое люблю,
сегодня - мои слезы.
Ваша любовь постоянно
требует жертв от меня.
Если ее не покормить,
она начинает таять, умирать!
Илья Ильич!
Ой, мамочки!
Илья Ильич!
Илья Ильич, вы что тут?
Ольга! Я не могу не сказать!
То, что ты сказала, - правда,
но я не знал этого.
Я писал это письмо...
И наслаждался.
Да, ужасно наслаждался.
Голова моя и сердце
были наполнены, я жил.
Мне казалось, что я страдаю,
а на самом деле я наслаждался.
Новостью своего положения,
горем своим, сигарой.
Боже мой, Ольга,
прости меня ради Бога!
Я хотел этой разлуки,
мне казалось это.
Но я не вынесу ее...
Не вынесу.
Мне страшно.
Это гроза, не бойся.
Мне и за тебя страшно,
сердце замирает.
Видишь, мой друг, в темноте кто-то?
Ты что, здесь никого нет.
Закрой мне глаза скорей чем-нибудь.
Вот так... Крепче.
Это нервы.
Как у тебя пальцы дрожат.
Ольга, у тебя жар, идем домой.
Нет, нет. Хорошо.
Ольга... пожалей меня... Ольга...
У меня колени дрожат.
Я сделаюсь больным.
Дмитрий, закрой двери.
Гроза начинается.
Сейчас, барыня.
Ольга, ложись спать, поздно уже.
Сейчас лягу.
- Катя! Катя!
- Я, барыня.
Закрой окна. Гроза начинается.
Сейчас.
Илья Ильич!
Что с вами?
Зачем вы не дома?
Мы с Захаром весь парк обегали.
Гроза-то какая!
Вот, я плед принес.
Укройтесь.
Укройтесь, и пойдем рядышком.
Я зонт нарочно большой взял.
Спасибо, вы ступайте,
а мне здесь нужно.
Господи, как же?
А я чашку украл.
- Может, я с вами посижу?
- Нет, ступайте.
Ступайте.
Алексеев...
Если я женюсь
и насовсем уеду в Обломовку...
Поезжайте с нами.
Можно я с вами посижу?
Нет, ступайте, ступайте.
Проснулся, мальчик мой.
- Не мутны ли глазки?
- Нет.
- Не болит ли чего?
- Нет.
Давай помолимся.
Повторяй за мной.
Владыка Божий, Отче Вседержитель,
помилуй меня, Боже,
милостью твоею
и по множеству щедрот твоих
огради меня, Господи, силою...
Катя, здравствуй.
Илья Ильич, вы что тут?
Катя, скажи, барышня спит?
Так ведь шестого половина.
Хорошо.
Катя, денежку хочешь?
- Господи, Илья Ильич...
- Возьми!
Барышня!
Что вы тут делаете, сумасшедший?
Вы всю ночь
просидели под дождем?
Ольга, а вы спали?
А вам жаль, что я спала?
Нет, мне казалось, что я
всю ночь разговаривал с тобой.
Милый мой.
Ночью была гроза.
В саду было сыро, неуютно,
ручьи текли по дорожкам.
Я сидел в беседке.
А сейчас солнце все высушило.
Но вода осталась. Немного.
Откуда у тебя моя чашка?
Это теткин подарок.
Еще только шесть часов?
Немедленно идите спать.
Вы что же, Илья Ильич,
всю ночь не ложились?
Сейчас лягу.
Хорошо ли?
Настоящий барин,
умница, красавец,
а точно разбойник
по ночам где-то скрывается,
дома не спит, под дождем мокнет.
Полно, Захар.
Разбуди меня в два часа.
Кто от Ильинских придет, скажи,
что барин будет ждать барышню
в три часа в парке.
Смотри, не перепутай.
Что это? Ладно.
Не перепутай смотри.
Захар!
Проснулись.
- Который час?
- Пять.
Что же ты меня не разбудил?
Я же тебе приказывал!
Попробуйте вас добудиться.
Ночью ходите невесть где.
Лотом спите, как каменщик,
да еще ругаетесь.
Губитель! Меня же барышня
в три часа в парке ждала!
Не ждала.
Горничная приходила,
сказала, что гости приехали,
не может барышня в три.
- Какие гости?
- Я почем знаю.
Больше ничего?
Чашку просили вернуть,
говорят, подарок.
Я проверил - не наша. Отдал.
Ладно, поди вон.
Спать будете?
Нечего делать там в сырости.
Где?
Барышня с гостями чай пьют.
Велели приходить к четырем
в этот, как его... сад, что ли...
- В парк?
- Да.
Что же ты молчал, губитель?
Вы не спрашивали.
Да теперь уже шестой час.
Одеваться!
Андре прекрасно играет
"Утреннюю зарю".
Барин!
Посмотрите,
котенка от соседей принесли.
Вы давеча спрашивали.
Не надо ли?
- Захар!
- Чего изволите?
Я, может, в город перееду.
- Квартиры-то нету.
- На Выборгскую сторону.
С одной дачи на другую
станете переезжать?
Чего мы там не видали?
Здесь неудобно.
Куда нам еще переезжать?
Тут вот умаялись совсем.
Лучше скажите, куда
чемоданы ваши новые девать,
которые Андрей Иванович
зимой приказал купить?
Продать их, что ли?
Ты что, с ума сошел?
Я на днях за границу поеду.
А что, поеду, и все.
Что же тебе так странно?
Поеду, и конец.
У меня и паспорт готов.
Он с зимы готов.
На следующий день
два раза приходила Катя,
передавала приглашение
на обед в честь гостей,
потом, как стемнеет,
звали на фейерверк.
Его должны были делать
Пьер с Мишелем.
Но Обломов не пошел,
сказав через Захара,
что простудился,
должен напиться горячей травы
и посидеть дома.
Расскажите что-нибудь.
Все переговорили,
нечего рассказывать.
Как же нечего?
Вы в город ездили.
Нет ли чего новенького?
Я думаю, читаете.
Да, читаю иногда.
Или другие читают,
разговаривают, а я слушаю.
Нынче у Алексея Спиридоновича
сын читал вслух.
И что же он читал?
Про англичан, что они
ружья и порох куда-то завезли.
Алексей Спиридонович сказали,
война будет.
Куда же завезли?
В Испанию или в Индию.
Не помню.
Только посланник был
очень недоволен.
Какой посланник?
Забыл!
Что еще нового в политике?
Земной шар все охлаждается,
скоро замерзнет весь.
Разве это политика?
Сначала про политику упомянули,
потом все подряд читали
и не сказали, когда она кончится.
Я знаю, что это уж
литература пошла.
Илья Ильич, вас горничная
от Ильинских спрашивает.
Я же просил тебя
отвечать, что я болен.
Она все равно просит,
мол, важное дело какое-то.
Я говорю, у нашего барина
важных дел не бывает.
Ступай скажи,
что я сейчас выйду.
Здравствуйте.
Барышня здесь, велела спросить.
Ольга Сергеевна здесь?
Правда?
Да.
Скорее.
У меня для вас известие.
Ольга, нас могут увидеть.
Я сбежала от гостей,
чтобы сообщить вам одну вещь.
Завтра ваш друг приезжает.
Сегодня письмо получили.
Горло ваше как?
Так вы совсем не были больны?
Обманщик.
Горло прошло...
- До завтра.
- Ольга, подождите!
До завтра!
Андрей, как я рад, что ты здесь.
Отчего же ты не приезжал?
Я ждал тебя.
И на письма не отвечал.
Чем ты здесь занят был?
Собирайся, поехали
кататься в коляске.
Только поживей, Ольга ждет.
Как, Ольга Сергеевна здесь?
Я сейчас.
Здравствуй, Захар.
Живо одеваться барину.
Постой, вот тебе.
Здесь шейные платки.
И порошок от клопов, французский.
Ступай.
Бегу.
Илья, а что же ты не писал мне?
Я решил, что ты в деревне,
поэтому и приехал к Ильинским,
а мне говорят -
Обломов на даче, болеет.
А, и вы тут.
С приездом, Андрей Иванович.
Простите, не заметил.
Здравствуйте, Алексей...
- Иван Алексеевич.
- Виноват. Вот, вам.
- Это брелок из Англии.
- Спасибо, Андрей Иванович.
- У вас часы есть?
- Нет, часов у меня нет.
Я теперь нарочно куплю.
Красиво.
Тонкая работа.
- Андрей, я готов.
- Прекрасно.
Андрей Иванович, наверное,
у вас остановится.
Андрей Иванович у вас остановится,
так я в город перееду.
Это тебе из Мексики.
Иван Алексеевич, после поговорим.
Андрей, идем.
Подержите, пожалуйста.
Здравствуйте, обманщик.
Андрей Иванович, он опять лежал.
Стоило мне два дня с гостями
заняться, как он опять лежит.
Что же вы не приходили?
Я скучала.
Простите меня, Ольга Сергеевна.
Как вы похорошели на даче.
К вашему лицу
подойдут синие ленты.
В другой раз непременно привезу.
Верно, Илья,
расцвела Ольга Сергеевна?
Не ждите от него
для меня комплимента.
В первую встречу вы еле
уговорили его послушать мое пение.
Вы несправедливы ко мне.
Я отказывался, пока
не услыхал, как вы поете.
Благодарите еще, что он не заснул
под вашу "Каста диву".
Неужели всего 4 месяца прошло?
Да...
Всего 4 месяца прошло,
а кажется, как далеко все.
Можно я к вам сяду
и править буду?
Извольте.
Вы не боитесь?
А сидеть ночью в чужом саду?
Или в гостях расколотить соусник?
Господи, вы и это помните!
А быстрее можно?
Но, пошел!
- Ольга Сергеевна, спойте.
- Да, Ольга Сергеевна, спойте.
Хорошо, только все вместе.
Зачем так громко, Андрей Иванович.
Вот и приехали.
Никита, прими.
Ольга Сергеевна, осторожнее.
Как хорошо.
Андрей Иванович, можно я покажу
то, что вы привезли?
Конечно.
Захар, Митька, скорей!
Боже мой, как изменилась эта
девочка, как выросла, развилась.
Андрей, ты знаешь, я...
Знаю.
- Что?
- Все.
Что все?
И про занятия, и про гуляния,
и про куст,
и про письмо, про чашку...
Боже мой, как же?..
Смотрите, что Андрей Иванович
из-за границы привез!
Иди сюда, Илья!
Поехали!
Смотрите, как
Андрей Иванович катается!
Скоро весь мир будет
путешествовать на таких машинах.
Ни овса, ни подков,
ни кучера, ничего не нужно.
Андрей Иванович,
можно я теперь?
- Илья, попробуй.
- Илья Ильич, не бойтесь.
Я вижу, ты опять спишь.
Я от тебя не отстану, пойдем.
- Что ты, Илья?
- Я не поеду.
Ты испугался чего-то?
Это же так просто, я прошу тебя.
Я не поеду.
Это же глупо.
Тебя все просят, и я прошу.
Я не поеду.
Я помогу тебе.
Это так весело и приятно.
Я не поеду.
Эх, Илья...
Бог с ним, Ольга Сергеевна,
мы сами прокатимся.
Илья Ильич, смотрите,
даже я не боюсь.
- Андрей!
- Догоняй!
Илья Ильич, догоняйте!
Андрей!
Ольга Сергеевна!
Андрей, подождите!
Ольга Сергеевна, подождите меня!
Илья Ильич, держите!
Ну как, все?
На другой день Илья Ильич
переехал на Выборгскую сторону.
Ольга писала ему,
один раз даже приходила,
но они виделись все реже и реже.
Лотом отношения их прекратились.
На другой год Ольга
вышла замуж за Штольца.
Обломов безвыездно жил теперь
на Выборгской стороне
в доме вдовы
Агафьи Матвеевны Пшеницыной.
Занимался ее детьми, обедал, спал
и все мечтал о поездке в деревню.
Штольц бывал у него, уговаривал
начать новую жизнь,
ехать за границу, в Обломовку,
но потом он отступал.
Вскоре Агафья Матвеевна
стала женой Ильи Ильича.
У них родился мальчик,
названный в честь Штольца Андреем.
Илья Ильич не делал различия
между своим сыном
и детьми Агафьи Матвеевны
от первого брака.
Вглядываясь, вдумываясь
в свой быт,
Обломов решил, что идеал
его жизни осуществился.
Хотя без поэзии, без тех лучей,
которыми некогда воображение
рисовало ему жизнь в деревне.
Через 7 лет Обломов умер от удара.
Захар спился, нищенствовал
и все ходил на могилу барина.
Штольц звал его к себе в деревню,
но Захар не поехал.
Маленького Андрюшу Обломова
Штольцы взяли себе на воспитание
и считали членом своего семейства.
Агафья Матвеевна осталась одна.
С потерей Ильи Ильича
нечего было ей больше желать.
Оживала она только
когда виделась с Андрюшей.
А виделась с ним редко, когда
только Штольцы жили в городе
или снимали дачу
недалеко от города.
Иван Алексеевич, сделайте
мне, пожалуйста, лекарство.
Оно на подоконнике.
Сейчас, Ольга Сергеевна, несу.
- Пожалуйста.
- Спасибо.
Нянька говорит,
что Оленька кашляла ночью.
Не послать ли за доктором?
Я напоила ее теплым
и не пущу купаться.
Сыграйте, Иван Алексеевич.
Я не умею, Ольга Сергеевна.
Я и забыла, извините.
Отчего ты не отвечала на письмо
своей приятельницы Сонечки?
Я ждал, чуть не опоздал на почту.
Это третье письмо ее без ответа.
Мне хочется забыть ее скорее.
- Отчего?
- Так.
Андрей Ильич,
мальчики деревенские прибежали,
сказывают, маменька ваша идет!
Бегите скорее встречать!
Маменька приехала!
Маменька!
Маменька!
Маменька приехала!
Тебе поклон от Рейнгольда.
Я его видел в банке.
Он замечательно выглядит.
Совершенно оправился.
С удовольствием вспоминал
нашу поездку.
Справлялся о тебе и о детях,
звал в гости, я дал слово,
что мы будем на неделе,
а по дороге вспомнил, что мы
должны быть на открытии выставки...
Ныне отпущаеши Ты
раба Твоего, Владыко...
А глаза его укрой с миром...
Маменька приехала!
Маменька!
 

////////////////////////////