Живые и мёртвые (1964 год). Цитаты и фразы из фильма
«Живы́е и мёртвые» — советский двухсерийный художественный фильм,
снятый на Московской ордена Ленина киностудии «Мосфильм» в 1964 году
режиссёром Александром Столпером, тщательная экранизация первой части
одноимённого романа Константина Симонова. Премьера фильма состоялась 22
февраля 1964 года. В 1967 году по второй части романа («Солдатами не
рождаются») Столпер снял продолжение — фильм «Возмездие».
Все фразы и цитаты
Константин СИМОНОВ
ЖИВЫЕ И МЁРТВЫЕ
ЖИВЫЕ И МЁРТВЫЕ
Вам посвящается этот фильм...
о 41-ом.
Страшном и героическом годе.
Только военным, товарищи.
Только военным.
Проходите. Проходите.
Только военным, товарищи.
Только военным.
Проходите. Проходите. Проходите.
- Я как приеду, сразу же тебе напишу.
- Не надо, у тебя не будет времени.
- Просто дай телеграмму и всё.
- Нет, я непременно напишу.
Ты жди письма.
[Голос рассказчика]
Они ещё не могли представить себе, что ничего...
ровно ничего из того, о чём
они сейчас говорили...
уже долго, а может быть и никогда
не будет в их жизни...
Ни писем, ни телеграмм, ни свиданий.
Ничего.
Сборный пункт за рекой!
Сборный пункт за рекой!
За рекой сборный пункт!
Сборный пункт за рекой.
Сборный пункт за рекой.
Сборный пункт за рекой.
- Сборный пункт за рекой.
- Товарищ старший политрук,
нам нужен комендант гарнизона.
- Сборный пункт за рекой.
- Мы уже сутки ищем коменданта.
- Я вам говорю, сборный пункт за рекой!
Ну, хоть это.
Раз до своих частей не добрались.
Разве вы не видите, что делается?
Про какую газету вы говорите?
Какая может быть теперь газета?
- Я по должности армейский газетчик.
- По должности...
Все мы здесь путники,
странствующие из отпусков.
Вам нужно в штаб или
в политуправление фронта.
Там вам скажут, куда являться
и что делать.
- А где сейчас штаб и политуправление?
- Где-то под Могилёвом.
Вот он едет туда.
Возьмите его с собой.
Берите свои вещи и пошли.
Нет у меня вещей.
Когда бомбили под Оршей,
остались в поезде.
Ну, мои вещи тоже все тут.
Даже шинели нет.
Сгорела в машине.
Всё сгорело.
Пройдите метров 200 вперёд -
проголосуем до Орши.
Не задержу я, задержите вы.
Стой!
Где сейчас находится ваша редакция,
к сожалению, не знаю.
Признаюсь, пока ещё не знаю, где находится
и политотдел вашей третьей армии
и вообще...
Садитесь!
Ешьте.
Ещё жена в Москве упаковала.
Сердился на неё: "Что снаряжаешь!"
А теперь рад.
- А я рад, что встретил вас.
- Устали скитаться?
Вы первый хоть немножко знакомый человек,
которого я встретил за последние пять суток.
Главное, больше не надо бродить...
совать свои документы,
выслушивать ответы: "Неизвестно...
не знаем".
Да, очень устал.
Да, тяжело.
Ешьте.
Сегодня утром выпустили газету,
а куда везти, неизвестно.
С утра рассадил людей по машинам.
Разослал по разным дорогам.
Чтобы в каждую часть, какую найдут,
отдали пачку газет.
Газеты отдадут...
и материал, может быть, привезут.
А у вас есть какой-нибудь материал?
Я видел за эти дни столько,
сколько не видел за всю жизнь.
Разве можно написать об этом в газете?
Нет.
Нет у меня никакого материала.
Вообще тяжело.
Товарищ батальонный комиссар,
разрешите обратиться?
Познакомьтесь, товарищ Синцов.
Будет у нас вместо Турмачёва.
Младший политрук Люсин.
Товарищ батальонный комиссар,
оружие Турмачёва осталось.
Я проверил, всё в порядке.
Оружие осталось...
Ночью ехал на редакционной полуторке
в политуправление.
Кто-то остановил с фонарём,
стали проверять документы,
а потом из нагана в упор, и скрылись.
Возьмите.
Из-под самого Борисова даже
без нагана идёте.
В отпуск ехал, не думал.
Если бы не думали - не гадали,
ещё бы ладно,..
а то ведь и думали, и гадали,
а на поверку то, вот как получилось.
Товарищ батальонный комиссар.
Говорят, наши части за Березиной
сильно потрепали немцев.
- Где это?
- А вот здесь.
На подступах... к Бобруйску.
- Разрешите мне завтра отвезти туда газеты?
- А не далековато ли?
Честно говоря, после того, что видел,
очень хочется быть там, где дерутся.
- Очень хочется.
- Ну что ж, поезжайте.
- И товарища Люсина с собой захватите.
- Есть!
Всё идут и идут.
Вышли небось в первый же день,
как только началось, из Барановичей.
А на восьмой-то день, вон куда пришли.
Да...
Непонятно, товарищ старший политрук,
непонятно тихо, хоть грибы собирай.
До Березины ещё 10 километров.
10 километров что? Раз, два - и приехали!
Только вот куда приехали?
Товарищ командир,
какие будут приказания?
Какие приказания?
У вас есть своё начальство.
Да нет у нас своего начальства.
Позавчера послали парашютистов ловить.
Какие сейчас могут быть парашютисты,
когда немцы через Березину переправились?
- Кто это вам сказал?
- Да вот уже артиллерия, разве вы не слышите?
- Не может быть.
- Товарищ начальник,
возьмите нас с собой, зачислите бойцами.
Не дожидаться же нам тут,
когда фашист нас на сук вздёрнет.
- Или может, форму снимать?
- Мы сами ищем какую-нибудь часть.
Хотите ехать с нами, полезайте в кузов.
А куда вы едите-то?
Туда.
Ага.
Поехали.
Кругом мессера шныряют, а наши тяжёлые
так идут, без истребителей.
Товарищ старший политрук,
4 километра до Березины осталось.
Сейчас будет часть.
Не может же, в конце концов,
никого не оказаться на этом берегу.
- Наши сбросили.
- Эх, свой же мост бомбят!
Стойте! Стойте!
- Остановись!
- Да, стойте же!
- Стой! Стой!
- Остановитесь.
Стойте! Стой!
Стой!
- Куда машина идёт?
- В Бобруйск.
Немцы переправились
на эту сторону Березины.
Какие немцы?
- Танки!
- Где?
Метров 700 отсюда.
У нас только сейчас с ними бой был.
Всего 7 человек осталось.
Были бы гранаты, взрывчатка,
а то что из неё-то танку сделаешь?
Товарищ старший политрук,
разрешите обратиться?
Может, повернем до выяснения?
Повернули!
Лезьте в кузов, поедите со мной.
Давай винтовку.
Посадите раненого в кабину.
- Самолёты!
- Наши.
Справа, справа посмотри. Ну, посмотри!
- Почему не выбрасываются на парашютах?
- А может у них и парашютов-то нету.
- Ну, вниз! Ну!
- Давай! Скорей, скорей!
- Ох!
- Спускайся. Ну!
- Надо искать!
- А может, они ещё живы?
- Вперёд, поехали!
- Ребята, давайте! Поехали!
- Поехали!
- Живей! Скорее!
- Документы передать вам?
- Оставьте у себя.
Мне сдаётся те, что по правую руку
спустились, их ещё дальше отнесло.
Надо подъехать метров 400
и прочесать лес.
Примите.
Видели?
Прямо над нами.
Видели, как...
наших соколов, как...
слепых котят...
В общем...
переправу разбомбили.
Мост с танками пустили под воду.
Задание выполнили.
Хоть бы один истребитель дали
в прикрытие на всех!
Ваших двух товарищей нашли.
- Они уже мёртвые.
- Мы тоже не живые.
Лучший штурман полка.
Мой штурман.
Лучший экипаж... в полку был.
Ни за грош на съедение отдали.
- Документы, оружие взяли?
- Взяли.
Хоть эту тройку сопровождают.
Поехали.
Горит!
Смотри, горит!
Ушёл...
Сволочь.
Ушёл.
Товарищ Люсин.
Пойдите в лес...
Поймайте этого фашиста.
- Живым брать?
- Как выйдет.
Лишь бы не встретился со своими.
Поворачивайте машину,
поедем искать нашего.
[Голос рассказчика]
На земле лежал человек...
никогда особенно не боявшийся смерти.
Но сейчас ему было страшно
до отчаяния.
Он со злобой думал о том
как фашисты будут стоять над ним
и радоваться, что он мёртвый
валяется у их ног.
Он был бы рад,
если бы фашисты, придя сюда
нашли тело никому не известного
старшего лейтенанта,
который четыре года назад сбил свой
первый «фоккер» над Мадридом,
а не тело генерал-лейтенанта Козырева.
Он впервые в жизни проклинал тот день
и час, которым раньше гордился.
Когда после Халхин-Гола его вызвал,
сам Сталин
и произведя прямо из полковников
в генерал-лейтенанты,
назначил командовать авиацией
целого округа.
Сейчас, перед лицом смерти,
ему некому было лгать.
Он не умел командовать никем
кроме самого себя.
И стал генералом... в сущности оставаясь
старшим лейтенантом.
Говорят, человек перед смертью
вспоминает всю свою жизнь.
Может быть и так.
Но он вспоминал перед смертью
только войну.
Говорят, человек перед смертью
думает сразу о многом.
Может быть и так.
Но он перед смертью
думал только об одном - о войне.
Он всё-таки сбил сегодня ещё
одного фашиста.
Тридцатого...
и последнего.
В его душе не было предсмертного ужаса.
Была лишь тоска...
что он уже никогда не узнает,
как всё будет дальше.
Раз...
два...
три, четыре...
пять...
Стой! Свои! Стой!
Что у вас случилось?
Козырев?
Что с тобой?
Стрелял.
- Наверно думал, что мы немцы.
- Давай перевяжу.
Потом, в машине.
Берите.
Лю-ю-син!
Товарищ Лю-ю-син!
Лю-ю-син!
- Лю-ю-син!
- Товарищ младший политрук Лю-син!
Товарищ Лю-син!
- Лю-ю-син!
- Люсин!
- Лю-ю-син!
- Товарищ младший политрук!
Сквозная, заживёт.
Как он тебя? Чёрт его знает.
Стой!
Кто такие?
Из редакции фронтовой газеты.
Ищем своих людей.
Вот-вот! Мы их задержали.
Они на вас и ссылаются,
как вы им дезертировать помогали.
Давайте машину с дороги и к нашему
капитану, там разберёмся,
кто наши, кто ваши и кто вы сами.
Эй, ты! Подойди сюда.
С тобой майор говорит!
Сунь нос!
Я всё равно имею приказ
никого не пропускать.
- Портнягин! Сядь на крыло, проводи до капитана.
- Есть!
Поехали.
Стой!
Милиция из кузова на землю.
Здесь останетесь.
Поехали.
Отправляй!
Направо! Шагом марш!
Я помощник командира 17-й танковой
бригады по тылу. А вы кто?
- Я...
- С вами ясно, товарищ майор.
А вот вы? Зачем вы людей в тыл
с переднего края за собой тащите?
Кто вам на это право дал?
Не мог же я их бросить в лесу,
когда немецкие танки...
Да, у страха глаза велики!
Одним снарядом с танка 10 человек свалить,
да ещё в лесу. Да это же враки!
А вы уши развесили.
Так сколько хочешь можно в тыл увезти.
Одни напугались, другие часть свою в тылу ищут.
Вон, их там в чувства приводят.
Командир бригады приказал мне
к вечеру сколотить триста человек.
Из тех, что по лесам шляются.
И я их сколочу, будьте спокойны.
И вашего младшего политрука
возьму, и вас.
Он в бок ранен.
Ему в госпиталь скорее ехать надо.
Ранен?
Доложите своему политруку,
почему вы остаться и идти в бой отказываетесь
или вы тоже ранены, но от меня скрывали?
Я не ранен. И я ни от чего
не отказываюсь, на всё готов.
Но у меня есть задание редактора
- поехать и вернуться.
И я без приказания старшего по команде
не могу своевольничать.
Ну?!
Как вы ему прикажете?
Пока я тут людей собираю, на Березине
бригада свои последние головы кладёт.
Да, конечно.
Оставайтесь, товарищ Люсин, если хотите.
Я бы тоже...
Ну! Теперь всё?
Идите к старшине и вместе с ним
принимайте команду над группой.
Только вы доложите редактору
про это самоуправство
и что вы тоже...
- Доложит! Доложит, не беспокойся.
Иди выполняй приказание, ты теперь
у нас в бригаде.
А не будешь подчиняться, так знаешь...
жизни лишу!
Езжайте!
Раз вы ранены, я не держу.
У нас в машине ещё двое раненых
и убитый.
- Пошли.
- Пожалуй, я здесь останусь.
Слушаю, слушаю!
Когда же они связь дотянут?
- Винтовку дашь?
- Не дам.
Не дам, дорогой сокол. Куда ты мне?
И что это даст? Иди туда.
От самого Слуцка пятимся.
Каждый день мучаемся,
что вы мало летаете.
Иди летай, ради Бога!
Вот всё, что от тебя требуется.
- Остальное сами сделаем.
- Не дашь - сам достану!
А-а...
Поезжай.
Только штурмана моего в госпиталь
доставь по-хорошему.
Слушаю. Слушаю. Слушаю!
- Слушаю!
- А как ваша фамилия, товарищ капитан?
Фамилия?
Что? Жаловаться хочешь?
Зря! На моей фамилии
вся Россия держится. Иванов.
- Запиши или так запомнишь?
- Запомню.
Возьмите газеты, они в кузове.
Я очень рад, что вы вернулись.
Печатайте, печатайте.
Я тогда не одобрил, что товарищ Синцов
разрешил вам остаться у этого...
Иванова или Петрова,
на котором вся Россия держится.
Что же мне прикажете, всех в части раздать?
Сегодня вас, завтра Синцова,
послезавтра ещё кого-нибудь.
Самоуправство.
А в общем...
вы оба вели себя молодцами.
Мне шофёр потом всё рассказал.
Вот что!
Поезжайте в госпиталь и
заберите с собой Синцова.
- Я ему обещал, если будем переезжать.
- Есть!
Только вы ему не говорите, что немцы перешли
Днепр возле Шклова и обходят Могилёв.
- Не надо поднимать излишней паники.
- Есть!
- С приездом, товарищ политрук.
- Здорово!
Как вы только от этого капитана
отделались? Вот зверь, а?!
Не так страшен чёрт, как его малюют.
- Госпиталь где находится?
- На той стороне реки.
Давай в Смоленск.
- Мишка, здорово!
- Здорово-здорово!
- Когда ты сюда подскочил?
- "Подскочил". Всё то же любимое словцо.
- Ты-то откуда подскочил7
- Я! Я еду сейчас по шоссе,
увидел, как немецкие танки бьют.
Подскочил и снял!
Три танка разделали, как Бог черепаху.
Жаль только далеко друг от друга стоят.
Ну ничего! Природу вырежу,
один к другому подклею,
панорама будет - во!
- А сейчас куда едешь?
- Мне сказали,
что под Могилевом, какой-то Серпилин,
20 танков подбил.
Представляешь, какая панорама?!
Может, вместе подскочим?
- Ну, что ж...
- Слушай, у тебя подхарчиться нечем?
С утра не ел, честное пионерское.
- Что-то есть.
- Давай!
На, держи!
А то ведь ты пока не подхарчишься,
тебя о чём-нибудь расспрашивать бесполезно.
Слушай!
Так как ты всё-таки сюда подскочил?
Прямо из госпиталя.
А редакция уехала.
- Даже не сообщили, где их искать.
- Свиньи.
Постой!
А почему тебя в госпиталь занесло?
Случайное ранение.
- Скользнула пуля по ребрам - вполне мог ехать.
- Настоящие свиньи.
Соберу материал.
Вернусь хоть не с пустыми руками.
А где они сейчас?
- Где-то под Смоленском.
- Считай, тебе повезло.
Обратно вместе подскочим.
- Слушай, ты то ел?
- Нет.
Ешь, ешь!
Вот так я всегда: забываю товарищей.
Просто неудобно.
- Кто вы такие?
- Военные корреспонденты.
Какие корреспонденты?
Какие корреспонденты ездят
ко мне в 12 ночи?
Вот, положу всех троих на землю
и будете лежать до утра.
Пока не удостоверим ваши личности.
Товарищ комбриг, это я - Миронов.
Из политотдела дивизии.
- Вы же меня знаете.
- Да, вас я знаю.
Ну сами посудите,
товарищи корреспонденты,
все кругом только и твердят:
"Диверсанты, диверсанты".
А я не желаю, чтобы в расположении моего
полка, даже слух был о диверсантах.
Я их не признаю!
Если охрана ведётся правильно,
никаких диверсантов быть не может.
- Можете идти, вы свободны.
- Слушаюсь!
Серпилин.
Вовремя приехали.
Три часа раньше здесь жарко было.
- 39 немецких танков уничтожили.
- Тридцать девять?!
Тридцать девять.
А почему? Вот завтра утром,
когда рассветёт, посмотрите.
У меня в полку 20 километров
одних окопов и ходов сообщений нарыто.
Точно, без вранья.
Вот завтра будете свидетелями.
Если они повторят, и мы... повторим.
Вот, пожалуйста, один стоит.
100 метров до моего
командного пункта не дошёл...
и ничего, встал и стоит себе,
как миленький...
Там, где ему положено.
А почему?
Потому, что солдат в окопе перестает себя
зайцем чувствовать.
Уши не прижимает.
И сегодняшний бой тому... доказательство.
Доволен им, не могу скрыть.
С утра волновался, как невеста на выданье.
20 лет не воевал, первый бой не шутка.
А сейчас в своём полку уверен
и тем счастлив.
Очень счастлив!
- Шинели при вас?
- При нас.
Так ложитесь спать здесь, наверху.
Если пулемёт услышите - просто так,
нервы треплют.
Ну, а артиллерия станет бить,
милости прошу, в окоп.
Скажите, товарищ комбриг.
Почему, когда мы через мост проезжали
ни одной зенитки на нём не видели?
А зачем нам этот мост?
- Ну, как зачем? А если обратно туда придётся?
- Не придётся.
Пойду, обойду посты.
Прошу извинить.
Иван, вот это материал!
[Голос рассказчика] - Серпилин знал то,
чего ещё не знали ни Синцов, ни Мишка.
Он знал, что если за эту ночь не придёт
приказа отступить,
то он со своим полком обречён
на бои в окружении.
Но он не только не ждал,
но и не желал приказа отступить.
Им владела гордость солдата
не хотевшего верить, что рядом с ним,
кто-то плохо дерётся, отступает
или бежит.
Иван, вот это панорама!
- Ложитесь.
- Да ничего, сейчас затишье.
Затишье? Лесочек видите?
700 метров отсюда.
Давай сюда.
Всё ходишь, ходишь - ноги горят.
Брезентовые сапоги с училища,
а других нет.
Ребята мне с немца, с офицера
сапоги сняли - не подошли.
В подъёме жмут и голенище жесткое.
Ничего, бой будет,
обещали другие подобрать.
Держи.
- Обопьёшься.
- Ну...
Большие потери были вчера в роте?
Чувствительные.
Убитых и раненых до 30 человек.
- Товарищ комбриг, разрешите обратиться?
- Садитесь.
Что с вами случилось?
Я не поеду с моим товарищем.
Я с вашего разрешения,
пока останусь у вас в полку.
Пока что?
Почему?
Мне кажется, вы не думаете отступать.
Отступать мы действительно не думаем,
но на нас свет клином не сошёлся.
Повидали, как у нас, посмотрите,
как у других.
Поезжайте, поезжайте не разрешаю оставаться,
нечего вам тут делать.
Товарищ комбриг...
Мне надоело бегать, как зайцу,
и не знать, о чём писать.
Уже четвёртая неделя войны,
а я ещё ничего не написал.
Не знаю, может, мне как-то
особенно не везло...
но я сегодня в первый раз
приехал в полк,
где действительно подбили
39 немецких танков.
Я их видел собственными глазами.
Если у вас завтра начнётся бой,
я его тоже увижу собственными глазами
и напишу о нём.
Я работник фронтовой газеты. У вас здесь фронт.
Где же мне быть, если не у вас?
- Вы слышали артиллерию?
- Слышал.
Вы её плохо слушали.
Сейчас немцы уже с двух сторон от нас,
уже... далеко за Днепром.
У вас могут быть сложности по дороге,
даже если вы уедите тотчас же.
У нас будут не просто бои,
а бои в окружении.
Идите, дайте мне дописать письмо,
времени мало и у меня и у вас.
Товарищ комбриг.
Я - коммунист.
Старший политрук по званию.
И я прошу вас оставить меня здесь.
Что будет с вами, то будет и со мной.
Будем живы - напишу всё, как было.
А обузой вам я не стану.
Надо будет умереть - умру не хуже других.
Смотри, Синцов,
не пожалей потом.
Я не пожалею.
Скажи своему товарищу, что через минуту
допишу, пусть собирается.
А нас тут на дорогу харчами
подзаправили.
Комбриг нам не сказал, а сам
распорядился.
Слушай, Миша.
Я не поеду с тобой.
Я останусь пока тут на несколько дней.
Что значит останешься? До каких пор?
Что, у тебя материала мало?
- Мало.
- Мало?
Приедешь в другой раз,
наберёшь больше, пока и это хлеб.
Нет, Миша, я остаюсь.
Слушай, это свинство!
Ты же знаешь, что я не могу остаться здесь
с тобой: в редакцию снимки никто не доставит.
Правильно, вот и поезжай.
Это ж получается, что я бросаю
тебя здесь одного.
Не валяй дурака - поезжай, и всё.
Ладно.
Я подскочу в Москву, сдам снимки
и обратно к тебе, сюда.
Самое большее через 3 дня.
Но только уж никуда!
Ждать здесь, на месте. Слово?
Слово.
Слушай! Давай, напиши мне 100 строк,
чтоб была текстовка, как подбили эти танки.
Отвечаю, пойдёт вместе с моей панорамой.
Напечатаешься в «Известиях»,
чем тебе плохо?
Сам напишешь.
Вот, написал.
Потом вложите наши фотографии
и отдадите жёнам.
- Остальные вам письма отдали?
- Отдали.
В добрый путь.
Возьми, передай Маше.
- На тебя надежды больше, чем на почту.
- Ещё бы.
Не нравится мне, что я уезжаю,
а ты остаёшься.
Очень не нравится.
Но я подскочу к тебе.
Слово!
Через сутки увижу Машу.
Скажу, что видел тебя живого и здорового.
Будь здоров!
[Голос рассказчика]
Ни Синцов, ни Мишка...
Оба не знали, что будет с ними через сутки.
Мишка, расстроенный мыслью, что он
оставил товарища на передовой,
а сам возвращается в Москву.
Не знал, что через сутки
Синцов не бyдет ни убит, ни ранен,
а живой и здоровый, только
смертельно усталый,
будет без памяти спать на дне окопа.
А Синцов завидовавший тому, что Мишка
через сутки будет в Москве говорить с Машей...
Не знал, что через сутки,
Мишка не будет в Москве и не будет
говорить с Машей...
Потому, что его смертельно ранят
ещё утром под Чаусами.
Пулемётная очередь в нескольких местах
пробьёт его большое сильное тело.
И он, собрав последние силы,
истекая кровью,
будет засвечивать плёнку со снимками
немецких танков,
с Серпилиным и с Синцовым.
А потом повинуясь последнему
безотчётному желанию,
он будет ослабевшими толстыми пальцами
рвать в клочки письма,
которые эти люди послали с ним
своим жёнам.
И клочки этих писем сначала усыплют землю,
рядом с умирающим Мишкиным телом.
А потом сорвутся с места и гонимые ветром,
понесутся по пыльному шоссе
под колеса немецких грузовиков,
под гусеницы ползущих к востоку
немецких танков.
Товарищ комбриг!
Я хотела обработать рану
в наилучших условиях,
но командир дивизии приказал
привести его сюда.
Эх, вы! Приказал вам.
Ну что, жив будет?
Всё, что можно было сделать, сделано.
Ранение тяжёлое.
Позвольте, а кто вы такая?
Я вас в первый раз вижу в своём полку.
Командир дивизии привёз меня с собой.
У вас вчера врача убили.
А вы что, врач? Хирург?
Нет.
Я окончила зубоврачебный институт.
Но других всё равно нет.
- Серпилин.
- Овсянникова. Военврач Овсянникова.
Что ж, доктор, идите в медпункт,
там раненые в очереди на земле валяются.
Синцов, проводи.
Кажется, отвоевался, Фёдор Фёдорович.
Готовься принимать дивизию.
Пиши приказ.
При живом командире дивизию
не принимают.
Перележишь, отойдёшь.
Ты мужик, вон какой... здоровый.
Вот, добирался к тебе. Меня, как видишь,
а Глущенко убили.
Глупо убили, случайным снарядом.
А кого умно убивают?
У меня тоже замполита убило,
я вам докладывал, тоже сирота.
Знаю.
Вот, замену тебе привёл.
- Шмаков.
- Лектор из самого УРКК.
Лекции к нам приехал читать,
а у нас видишь, какие тут лекции.
Для вашего сведения,
товарищ командир полка,
по мобилизации на Деникина, около года был
комиссаром 42-ой стрелковой дивизии.
Правда, после гражданской тут же
отозвали на партработу,
и снова хожу в форме только неделю.
Он тоже, ещё месяца нет, как надел
военную форму.
Тоже когда-то дивизией командовал.
Так, что вы оба попались тут друг другу
большие начальники.
Накрой меня шинелью.
Знобит.
Что там немцы?
Говори!
Ты же сам сказал, что я
ещё живой, комдив.
Вышли к Днепру и захватили мост.
Одним ударом отрезали друг от друга
все три полка.
Всё сразу в клочья.
Если Ложкарёв догадается
сегодня же ночью
попытаться прорваться на восток,
Может быть, что-нибудь и вытащит.
Не догадается - пропало.
Что это?
Ужинают.
Достаточно успевают за день.
Товарищ старший политрук.
Товарищ старший политрук.
Вас комбриг зовёт.
Да, потери большие.
Очень большие.
К началу боя полк насчитывал
2100 человек,
а сейчас половины не осталось.
Разрешите?
Ну что, навоевался, политрук?
Теперь не будешь жаловаться,
что нечего писать?
Мы тут с комиссаром решили,
нечего тебе за мной хвостом ходить,
пока не убьют.
Раз политрук, иди политруком роты.
Справишься?
- Я только не командовал никогда.
- А ты покомандуй!
Так, что добирайся на вторую к Хорышеву,
пока темно.
А не доберёшься - дезертир!
Я в гражданскую сразу в командиры
батальона шагнул и ничего, справился.
Так, что же мне в нём сомневаться?
Или они за 23 года Советской власти
хуже нас стали? Не верю.
Может быть, не всегда так, как надо...
воспитывали,
но всё же думаю, ничего, крепко.
Покрепче думаю, чем фашисты своих.
Даже бывало...
в тюрьме,
лишний раз в этом убеждался.
- Про тюрьму не удивляешься?
- Не удивляюсь.
Зайчиков рассказал мне вашу историю.
Вот, как вам не повезло, товарищ Шмаков.
К кому вас судьба комиссаром забросила.
Ответственность в квадрате.
можно даже считать, в кубе.
- Товарищ Серпилин,
я не умею быстро переходить на «ты».
Прошу вас не придавать этому ровно
никакого значения.
Если я вас верно понял, вам нет дела
до моего недавнего прошлого?
- Вы меня верно поняли.
- Да, но я то его ещё пока не забыл.
Нет-нет, да вспомню.
Так вот, чтобы вы меня до конца поняли.
Время, проведённое там, считаю прежде всего,
бездарно потерянным временем.
Мне вернули звание, оружие,
обещали восстановить в партии.
Чего я мог ещё желать?
Но я хочу доказать своим примером,
что со многими другими, ещё оставшимися
там, совершена такая же нелепость,
как и со мной.
Именно нелепость.
- Это вы понимаете?
- Понимаю.
- Как вас зовут?
- Сергей Николаевич.
Меня Фёдор Фёдорович.
Вот и окончательно познакомились.
А то кому-нибудь из нас помирать,
и вышло бы даже неудобно.
Не знали бы, какие инициалы
на похоронные ставить.
Эх, Сергей Николаевич, брат мой во Христе
и в полковой упряжке.
Уметь помирать, это ещё не всё
военное дело.
Чтобы немцы помирали,
вот что от нас требуется.
Вот, вы сейчас...
о смерти заговорили.
И я вам тоже скажу, чтобы вы меня
до самых потрохов поняли.
Умереть у всех на глазах я не боюсь.
Я безвести пропасть не имею права.
Товарищ командир роты.
Товарищ командир, до вас прибыли.
- Здорово!
- Здоров.
Подобрали?
Подобрали, в самый раз.
- Меня к тебе политруком назначили.
- Ну...
Ну ложись.
Хочешь в землянке, хочешь здесь.
Утро вечера мудренее.
Как думаешь, завтра опять пойдут?
Конечно, пойдут,
а что им остаётся делать?
[Голос рассказчика]
За 5 дней боёв...
полк Серпилина сжёг и уничтожил
70 немецких танков.
Сотни трупов лежали перед его окопами.
И немцы не хотели больше тратить
на полк Серпилина танки и пехоту.
Они бросили авиацию, отведя ей роль
безнаказанного убийцы.
Они решили смешать с землей,
а потом взять голыми руками то,
что останется от этого досадившего им полка.
Нет ничего труднее, чем гибнуть
не платя смертью за смерть.
После кромешного ада переправы
в живых осталось 143 человека.
С каждых четырёх вошедших в ночь
на прорыв из окружения,
трое погибли в бою.
Утонули.
Остался в живых только один - четвёртый.
Товарищ комбриг, как вы думаете,
дойдём сегодня до наших?
Когда дойдём, пока не знаю.
Знаю, что когда-нибудь да дойдём.
Пока спасибо и на этом.
Товарищ комбриг, прибыл от лейтенанта
Хорышева из головного дозора.
Наших встретили из 527-го.
Смотри-ка.
- Здравствуйте, товарищ комбриг.
- Здравствуй, дорогой!
С прибытием в дивизию.
Тебя за всех!
Вот! Явились, товарищ комбриг.
- Говорят, командир дивизии здесь у вас.
- Здесь.
Вынесли командира дивизии.
- Как вынесли?
- Только...
Пошли к нему.
Продолжайте движение.
Товарищ командир дивизии,
уполномоченный Особого отдела Сытин,
явился в ваше распоряжение.
Привёл с собой отряд в составе
19 человек.
Опустись пониже, зовёт.
Комбриг Серпилин принял дивизию.
Рапортуйте ему.
Разрешите доложить?
Вынесли на себе знамя дивизии.
Старшина Ковальчук вынес на себе.
Где оно?
Ковальчук! Достаньте знамя.
Слушай, там в лесу пушка обнаружена.
Хочу доложить комбригу.
Товарищ комбриг.
Тс-с...
- Ну, что там за орудие, немецкое?
- Наше. С ним пять бойцов.
- А снаряды?
- Один остался.
Да, небогато.
- А далеко отсюда?
- Шагов 500.
- Здравствуйте, товарищи артиллеристы!
- Здрасть!
Кто у вас за старшего?
Я, старшина отдельного противотанкового
дивизиона Шестаков.
Являюсь в настоящее время
старшим по команде.
Вывел оставшуюся материальную часть
из под города Бреста.
- Откуда? Откуда?
- Из под города Бреста.
Где в полном составе дивизиона
был принят первый бой с фашистами.
[Голос рассказчика]
Пять почерневших, тронутых голодом лиц.
Пять пар усталых, натруженных рук.
Пять измочаленных рваных
исхлестанных ветками гимнастёрок.
Пять немецких, взятых в бою автоматов,
и пушка.
Последняя пушка дивизиона
не по небу, а по земле...
Не чудом, а солдатскими руками,
перетащенная сюда с границы,
за четыреста с лишним вёрст.
На себе, что ли?
- Да, бывало по-разному.
- Шли на конной тяге и на руках.
- Лошадьми разживались.
- Больше на руках.
- Ну, а здесь, через Днепр, как?
- Плотом позапрошлой ночью.
А мы вот...
ни одного не переправили.
Говорят, и снаряды есть у вас.
Да один последний остался.
- А где предпоследний истратили?
- Тут, километров за десять прошлой ночью.
Выкатили к шоссе в кусты,
на прямую наводку
и по автоколонне в головную машину,
прямо по фарам вдарили.
А не побоялись, что лес прочешут?
А надоело бояться, товарищ комбриг.
Пусть нас боятся.
- Так и не прочесали?
- Да, мин вокруг набросали.
Командира, вот нашего, насмерть ранили.
А где он?
Как фамилия?
Капитан Гусев.
Не записывай.
Так не забуду до смертного часа.
Товарищ батальонный комиссар.
Товарищ батальонный комиссар!
Разрешите доложить?
Привёл задержанных.
Задержал и привёл под конвоем.
Потому что не объясняют себя,
а также по их виду.
Разоружать не стали,
потому что отказались.
А мы не хотели в лесу
без необходимости открывать огонь.
Заместитель начальника оперативного
отдела штаба армии полковник Баранов!
- Извиняюсь.
- А чего вы извиняетесь?
Правильно сделали, что задержали,
так действуйте и в дальнейшем.
- Можете идти.
- Есть!
Прошу ваши документы.
Серпилин?
- Здесь?
- Да, я комбриг Серпилин.
Командир вверенной мне дивизии.
А вот кто вы, пока не вижу.
Ваши документы.
Но я же Баранов!
- Ты что, с ума сошёл?
- В третий раз прошу предъявить документы.
- Нет у меня документов.
- Как нет?
Так вышло, я случайно потерял.
Оставил в той гимнастёрке,
когда менял её вот на эту.
Откуда же я должен знать,
что вы заместитель начальника
оперативного отдела штаба армии
полковник Баранов?
Но ты же меня знаешь.
- Мы с тобой вместе в академии служили.
- Допустим, что так.
Но, если бы вы встретили не меня,
кто бы мог подтвердить вашу личность,
звание и должность?
Вот, он.
Это мой водитель.
- У вас есть документы, товарищ боец?
- Есть.
Есть, товарищ генерал.
Красноармеец Золотарёв Пётр Ильич.
Воинская часть 2214.
Товарищ Золотарёв,
вы можете подтвердить личность человека,
вместе с которым вас задержали?
Так точно, товарищ генерал.
Это действительно полковник Баранов.
Я его водитель.
Значит, вы удостоверяете, что это
ваш командир?
- Так точно, товарищ генерал.
- Брось издеваться, Серпилин.
Спасибо, что хоть вы можете удостоверить
личность вашего командира.
А то, не ровен час, могли бы
его расстрелять.
Документов нет, знаков различия нет.
Гимнастёрка с чужого плеча.
При каких обстоятельствах оказались здесь?
- Сейчас я тебе всё расскажу.
- Пока я не вас спрашиваю.
Говорите.
Три дня назад, товарищ генерал,
товарищ полковник приехал из армии
в штаб дивизии
и заночевали там.
Утром, товарищ полковник ушёл в штаб
и сразу кругом началась бомбёжка.
Один шофёр, приехавший из тыла,
сказал, что там высадился немецкий десант
с танками.
Ну, я на всякий случаё поставил
на ход свою машину.
А ещё через час прибежал
товарищ полковник
и приказал скорее гнать назад в Чаусы.
Когда мы выехали на шоссе, впереди уже
была сильная стрельба и дым.
Мы свернули в просёлок,
но обратно услышали стрельбу и увидели
на перекрёстке немецкие танки.
Тогда мы свернули прямо в лес.
И товарищ полковник...
приказал остановить машину...
Приказал остановить машину?
Дальше!
Потом...
товарищ полковник приказали мне...
Вынуть из под сиденья мою старую
гимнастёрку и пилотку,
и переоделись.
А машину велели облить бензином
и поджечь.
Только я...
Только я, товарищ генерал, не знал,
что товарищ полковник оставил свои...
документы в гимнастёрке.
Я бы, конечно, сказал,
если бы знал, а то...
Так, вместе с гимнастёркой и... зажёг.
Вы слышите, Баранов?
Ваш боец сожалеет о том, что
не напомнил вам о ваших документах.
Спасибо вам, товарищ Золотарёв.
Вы свободны.
Идите получайте довольствие.
Есть!
Идите.
Зачем вам при мне понадобилось
спрашивать его?
Могли бы спросить меня,
не компрометируя перед красноармейцем.
Ты слышишь, Шмаков?
Я скомпрометировал его перед
красноармейцем.
Смеху подобно.
Не я вас, а вы своим позорным
поведением,
скомпрометировали перед красноармейцем
командный состав армии.
Если мне не изменяет память,
вы были членом партии.
- Что, партийный билет тоже... сожгли?
- Всё сгорело.
Вы говорите, что случайно забыли
в гимнастёрке все документы.
- Случайно!
- А по-моему, вы лжёте.
По-моему, если бы ваш боец напомнил
вам о них...
Вы всё равно избавились бы от них
при первом удобном случае.
Но я же с оружием шёл!
Я против немцев оставил оружие!
Против немцев!
Не верю!
У вас, у штабного командира,
под руками целая дивизия была!
Так вы из неё удрали.
Как же вам одному с немцами воевать?
Фёдор Фёдорович, о чём тут
долго говорить?
Я не мальчик, я всё понимаю.
Я смою свою вину кровью.
Дайте мне роту, взвод наконец.
Как, комиссар, дадим этому бывшему
полковнику под команду роту?
Нет.
- Взвод?
- Нет.
По-моему, тоже.
Данные нам здесь с комиссаром властью,
вы разжалованы в рядовые.
До тех пор, пока выйдем к своим.
Твоя власть, Серпилин.
Всё выполню.
- Но не жди, что я это тебе забуду.
- Пойдёмте со мной.
Без веры.
Без чести. Без совести.
Пока война казалась далёкой,
кричал, что "закидаем шапками".
А пришла и... первый побежал.
Раз он испугался, раз ему страшно,
значит уже всё проиграно и мы не победим.
Как бы не так!
Кроме него, капитан Гусев есть!
И его артиллеристы!
И мы грешные и живые, и мёртвые.
- Товарищ комбриг, вас полковник зовёт.
- Полковник?
Да, идём, идём. Как он?
Три раза думала, что умирает.
Нет сил смотреть, как человек мучается.
А у меня, думаете, есть силы?
Товарищ полковник.
Я привела.
Это ты, Серпилин?
Я, Николай Петрович.
Хоть бы номер дивизии сохранить.
А почему бы не сохранить?
Вынесем знамя, выйдем с оружием.
Доложим, как воевали.
Почему же не сохранить?
Мы его не запятнали и не запятнаем.
Даю тебе коммунистическое слово.
Слушай, что я тебе скажу...
Умер.
[Голос рассказчика]
Ни Серпилин...
ни шедшие с ним люди его дивизии...
не знали ещё полной цены
всего уже совершенного ими.
И, подобно им...
полной цены своих дел ещё
не знали тысячи других людей,
в тысячах других мест.
Они не знали и не могли знать, что генералы
ещё победоносно наступавшие на Москву,
Ленинград и Киев германской армии...
Через 15 лет назовут этот июль
сорок первого года,
месяцем обманутых ожиданий.
Успехов, не ставших победой.
Они не могли предвидеть
этих будущих горьких признаний врага.
Но почти каждый из них тогда, в июле,
приложил руку к тому,
чтобы всё именно так и случилось.
Что вы там видите?
Докладывайте.
Вижу ракеты и вспышки разрывов
в тылу у немцев.
От меня до места боя метров 800-900,
товарищ командующий.
Ваш сосед слева доносит то же самое.
Но бой идёт справа от него.
Всё происходит на узком участке фронта
прямо перед вами.
Как вы оцениваете обстановку
и думаете поступить?
Я думаю, товарищ командующий, что на моём
участке через немецкую передовую с боем...
прорывается выходящая
из окружения часть.
Разрешите произвести разведку боем?
По моим сведениям, в ближайшем тылу у немцев,
давно уже нет никаких окружённых частей.
Сейчас октябрь, а не июль.
Возможно, это не глупая провокация.
Сначала заставить нас ринуться вперёд,
потом опрокинуть...
и на наших же плечах ворваться
в наше расположение.
Считаюсь с такой возможностью.
Но если это наши пробиваются, нельзя же им
не помочь, товарищ командующий.
Товарищ командующий,
если мы не ударим навстречу,
это будет самый чёрный день
в моей жизни.
Действуй!
[Голос рассказчика]
Всё, что произошло в ту ночь
на участке разведбата 17-й танковой бригады,
заняло потом всего пол страницы
во фронтовой оперсводке.
Но самая высшая из всех доступных
человеку радостей -
радость людей, которые спасли
других людей,
была от этого ни сколько не меньше.
Товарищ комбриг, я вызвал врача,
с минуты на минуту будет.
Отставить врача, майор.
Отправишь прямо в медсанбат.
Только сначала свяжи меня
с командующим армией.
Раненых в медсанбат!
Товарищ командующий,
докладывает комбриг Серпилин.
Вывел в ваше расположение
вверенную мне
176-ю стрелковую дивизию.
Здравствуй, Сергей Филиппович.
Серпилин говорит.
Серпилин?
Какой Серпилин?
Это ты, Фёдор Фёдорович?
Товарищ командующий, комбриг ранен,
он потерял сознание.
Врач есть.
- Командующий едет сюда.
- Нельзя сюда приезжать.
Надо везти в медсанбат немедленно.
Товарищ командующий,
врач докладывает, что комбрига
надо немедленно везти в медсанбат.
Есть, товарищ командующий!
Командующий сказал, что может быть
поспеет в медсанбат до операции.
Товарищи командиры и политработники,
разрешите от лица командования армии,
поздравить вас с выходом из окружения.
Что касается вашего вопроса,
товарищ Шмаков,
будет ли сохранён номер дивизии,
то этот вопрос решается не в один день,
не мной и даже не командованием армии.
Тем более, что в группе самой
176-й дивизии
оказалось всего 107 человек.
Да, но остальные две трети к нам
присоединились.
Вот поэтому и приходится рассматривать
всех вышедших из окружения,
не как воинскую часть, а как временно
сформировавшуюся в условиях
окружения группу,
которая как таковая выполнила
свои задачи.
Товарищи командиры,
после торжественного построения
и митинга,
весь наличный состав будет срочно
переброшен в район Юхоново,
в распоряжение командования фронтом.
Товарищ Данилов, у вас есть коррективы?
- Сдача оружия уже произведена?
- Какого оружия?
Трофейного оружия, которое имеется
у личного состава.
А почему нам его сдавать?
Трофейное оно или не трофейное -
это наше оружие.
Мы с ним пробивались.
С какой стати нам его сдавать?
Нашего или вашего оружия в армии нет.
Военнослужащим, направленным
на сортировку и формирование,
иметь на руках оружие вообще не положено,
а трофейное во всяком случае.
Незачем тащить его в тыл,
тут не о чем говорить.
Это ещё неизвестно, есть о чём говорить
или не о чем говорить.
Мы ещё подадим рапорта, чтоб была
сохранена наша дивизия.
Мы этот вопрос не будем здесь
дискутировать.
Не будет дивизии, будет дивизия
- не нам это решать.
Есть указание: трофейное оружие надо сдать,
товарищ батальонный комиссар.
Обидно.
Обидно всё это!
Очень обидно.
Перед людьми стыдно.
Забудем, что на нас вот это.
- Вам не стыдно?
- Разрешите войти?
Товарищ батальонный комиссар,
разрешите обратиться?
Слушаю вас.
Товарищ батальонный комиссар,
комбрига отправили в Москву.
Я сам проводил его до самолёта.
- Комбриг ничего не приказал передать?
- Приказал.
Приказал передать, что не умрёт.
Не для того шёл.
Спасибо, товарищ Синцов.
Спасибо.
Идите.
Может, успеете ещё бороду снять до митинга,
а то заросли, как поп.
- Только наперстного креста не хватает.
- Есть!
- Разрешите готовиться к построению?
- Выполняйте!
- Стройте людей.
- Есть строить.
Я бы попросил вас задержаться
на два слова.
Хаустов! Приготовь что-нибудь.
Вот садитесь, грейтесь.
Что вы всё время улыбаетесь?
Под Бобруйском, помните?
Вы меня задержали.
Так точно!
То-то я думаю,
где я этого политрука видал?
Ну, садись!
Слушайте, а как тот мой товарищ,
который у вас остался, Люсин?
А, младший политручок,
в лихой фуражечке.
Между прочим, интересная личность,
надо сказать.
Три дня воевал вполне прилично.
Ну, а как только положение маленько
стабилизнулось,
сразу начальству рапорт.
Мол насильно, самоуправно и ...
уехал в свою редакцию.
Мы его за эти дни боёв даже хотели
к медали представить,
но а как смотался, конечно, похерили.
- Да...
Слушайте, а лётчик, майор?
А вот этого я не знаю.
Этого на второй день ранили.
Где он теперь: в небе, на земле
или под землей,
мне неведомо. Садись!
А тебя, значит,
по-прежнему зовут Иванов
и на тебе вся Россия держится?
- Не на мне, на моей фамилии.
- Слушай, а ты же был тогда пом. по тылу.
- А, был...
Когда через немца пробиваешься,
где перёд, где зад, забудешь.
То в морду бьёшь, то как конь лягаешься.
Был пом. по тылу, стал разведбат.
Жаль, что тогда не остался,
вместе бы воевали.
Ну, меня ж тогда ранили.
Только ты не верил.
- Ну, всё возможно. Ну, а как, зажило?
- Зажило.
Жаль, не остался тогда,
вместе бы топали.
Я потопал...
Широка страна моя родная.
Не переживай.
Подожди, ещё въеду я в Германию на своей
тридцать четверке и тебя на броню подсажу.
Конечно, если не выйдет нам до этого
с тобой со святыми упокой
и фанерная память со звёздочкой.
Я просил вас задержаться, потому что
вы знаете ваших людей - мы их не знаем.
Как по-вашему мнению,
можете вы полностью отвечать
за каждого из людей,
которые вышли вместе с вами?
- Отвечать?
- Да.
Да, по-моему они сами ответили
на ваш вопрос.
Тем, что не остались у немцев,
а с боем вышли к своим.
И потом мы перешли фронт, мы у себя
дома. Я не понимаю, что вас волнует.
Меня ничего не волнует,
товарищ батальонный комиссар.
Меня, как человека, который отвечает
за своё дело интересует,
не может ли среди людей, вышедших
вместе с вами, оказаться лиц,
которые присоединились к вам
в своих целях.
И лучше знать об этом сейчас,
чем потом, когда будет поздно.
Нет у меня таких лиц!
Одного подлеца выявили, расстреляли,
не дожидаясь вашего совета.
Другой подлец, может быть слышали,
полковник Баранов, сам застрелился.
Насчёт "рано или поздно"...
Так мы, в последнее время слишком часто
и слишком рано начинали думать,
что человек не внушает доверия.
А потом слишком поздно спохватывались,
что он всё-таки внушает его.
Тогда у меня всё.
В моей эмке есть два свободных места,
могу предложить вам.
Товарищи бойцы и командиры!
17-я танковая бригада не забудет
ваш подвиг!
И наше братство в ночном бою
отметки 211,
где мы подали друг другу руку
боевой дружбы!
А наш разведбат
всегда будет гордиться, что
вы вышли к своим
на их боевом участке!
Салют в честь боевой дружбы!
Смерть фашистским оккупантам!
Товарищи бойцы и командиры,
176-й стрелковой дивизии!
В честь боевой дружбы - салют!
Эх! И как это ваше командование
согласилось оружие сдать?
О! Я б вами командовал -
ни в жизнь бы не согласился отдать.
Ведь мы же сами эту трофею
у фрицев забирали.
- У кого, у кого?
- У фрицев!
Фашистов теперь так зовём - фрицы.
- Не слыхали там, в окружении то?
- Нет, не слыхали.
- Значит, совсем оторвались от мира.
- Это точно, оторвались от мира.
Вот меня, например, взять. Я уж почти
три месяца за баранку не держался.
Э, милый, мало кто за что по 3 месяца
или больше того, не держался.
И ничего, терпим.
Едем и не жалуемся,
а он за баранку слёзы льёт.
Может быть, наши возвращаются.
А вот сейчас и увидим.
Присядь.
- Теперь если и сбросят, то мимо.
- Могут вернуться, если заметят.
Подождём ещё минутки три - четыре.
Три - четыре...
Бывало, в окружении часами лежишь
на земле, пока немцы идут по шоссе.
Тишина такая...
что дыхание слышно.
Да, мне это знакомо.
Я тоже отходил с остатками
своего отряда из под Ломжи.
- Из под Ломжи?
- Да.
Почему вы, пограничник,
в особом отделе?
А где они теперь, границы?
Я рад, что вы перестали обижаться.
Честно говоря, мне самому эта история
с оружием не по душе.
По машинам!
Знаете что, я вас покину.
Поеду на грузовике в центре колонны.
Полковой комиссар впереди, вы позади,
а я в центре. Так будет лучше.
Товарища доктора оставляю
на ваше попечение.
Хорышев, я с вами!
[Голос рассказчика]
Никто из них не знал,
что уже несколько часов тому назад,
немецкие танковые корпуса прорвали
Западный фронт
и давя наши армейские тылы, развивают прорыв
на десятки километров в глубину.
Никто из них ещё не знал,
что эта вынужденная задержка у моста,
в сущности уже поделила их всех
на живых и мёртвых.
Как вы себя чувствуете?
Ничего, спасибо.
Просто немножко температурю,
но это пройдёт.
Вы курите.
Я не курю, но люблю дым.
Выходите скорей!
Бегите в кусты - останетесь целы.
Скорей! Будет поздно.
Часть вторая
ЖИВЫЕ И МЁРТВЫЕ
Ну, бросьте меня. Слышите?
Бросьте!
Мне хуже, что вы из-за меня мучаетесь.
Мне легче, если я одна останусь.
Иван Петрович, если люди плохие,
не оставляйте меня.
Отдайте мне мой наган, лучше
я застрелюсь.
- Лучше будет.
- Почему плохие?
Все плохие, одни мы с вами
хорошие, что ли?
Вы то с Золотарёвым хорошие,
вон сколько меня тащите.
Даже стыдно.
- Может, я в дом пойду, разведаю?
- Раз немцев нет, пойдём прямо.
Мы же на своей земле.
Не верю, чтобы там сволочи были.
Ну, а если сволочи, у нас винтовка есть.
Покажи, куда положить.
Видишь, у нас беда какая.
- Кроме тебя здесь ещё есть кто?
- Есть.
Как не быть.
Ленка, возьми тюфяк из горницы.
Да только одеяло с простынёй оставь,
один тюфяк возьми. Да, живо!
Видишь, держать нелегко.
Что смотришь?
Не радуюсь вам?
Чему радоваться-то?
Наедут немцы, и будет нам с вами конец.
В изголовье подверни, длины то хватит.
А вы смелый.
Кругом немцы второй день, а вы
всё ещё комиссарите.
Ленка, принеси воды напиться.
Видишь, люди устали, пить хотят.
Садитесь.
Гостями будете.
В подпол бы вас спрятать.
Да, я так или уж боюсь, или уж не боюсь.
Заночуете?
А после?
На рассвете будем пробираться к своим.
А больную - доктора,
хотели бы оставить здесь.
У неё жар сильный и нога покалечена.
Ей отлежаться надо.
Даже если немцы придут, женщина
не может вызвать особого подозрения.
- Тем более не раненая, а больная.
- Доктор, значит?
А я думал, жена ваша.
Почему?
Не всякий не всякую, так вот...
на руках попрёт.
Доктор, значит...
Ишь, как вас прихватило.
Горите вся.
- Не тиф?
- Нет. Простуда.
- Наверное, воспаление лёгких.
- Ну, а хоть бы и тиф, я тифа не боюсь.
Все тифы прошёл.
- А с ногой что?
- Вывихнула.
Завтра поглядим.
Может, тебя попарить надо.
С ногой баловаться нельзя.
Будем знакомы,
Бирюков Гаврила Романович.
Отца Романом звали, а фамилию к нашим
лесным местам подогнал.
Сперва ей.
Откуда идёте?
Какой день?
Если всё считать, то 73-й.
Как же так?
Сперва дивизией выходили,
когла вышли, поехали
на формирование,
под танковую колонну попали.
Да...
Лихая вам досталась доля.
Только, что можно сказать, дома...
и опять всё кувырком.
Слышь, Ленка?
Тюфяк здесь оставь,
а сама с ней ляг в горнице.
- Хорошо.
Мы, мужики, тут расположимся.
Ой, как хорошо.
Даже не верится.
Иван Петрович, вы мне мой наган оставьте.
Я бы вам его отдала, но он мне
тоже нужен.
Нет, Таня, не оставлю.
Это гибель для вас.
Для ваших хозяев.
Девочка, помоги мне раздеться.
Ленка, поди-ка сюда на минутку.
- Ну что?
- Не нукай, а сюда иди.
Будешь её раздевать, если бельё
солдатское, тоже сними
и дай материну рубаху.
И всё, что на ней солдатское собери
и снеси в дровянник.
А то и не поглядят, что женщина.
- Документы вынешь - мне отдашь.
- Ага.
Документы я схороню.
- А может, с собой возьмёте?
- Пусть будут с ней.
Могут потом понадобиться.
- Вы, так и располагаете в форме идти?
- Да.
А коли немцы?
Примем бой. Винтовка у нас есть.
Много ты ей теперь навоюешь.
Вон, сейчас и лежачего бьют.
А вы и есть лежачие.
Нет.
- Ну, ползучие.
- Нет.
Мы не ползучие.
Мы идём к своим и дойдём до них.
Вроде вы и не вправе у меня спрашивать,
кто я, да что я.
Не я у вас, а вы у меня в дому.
Но человека здесь оставляете, значит,
совесть требует знать на кого.
- Так?
- Именно так.
Вот, как... Даже "именно".
Не бойся.
Докторшу одну на смерть не отдам.
Я не боюсь, я верю вам.
А вам ничего больше и не остаётся.
Товарищ политрук, вас зовут.
Плохо вам?
Нет, мне лучше.
Только я боюсь, вдруг забудусь
или усну,
а вы не простясь уйдёте.
Не уйдём не простясь.
Простимся.
Вам правда лучше?
Серпилина если увидите,
расскажите обо мне, хорошо?
Хорошо.
Спите.
Это что же такое делается?
Вот, ты сидишь передо мной,
рабоче-крестьянская Красная армия...
И раз ты форму не снял,
я тебя уважаю,
но я с тебя и спрашиваю.
Может, у вас...
планы, как у Кутузова?
Но и про людей же, тоже...
думать надо.
Конечно...
не во всякой щели и не всякий таракан
советскую власть любит.
Но я не про тараканов, я про людей.
Сказали бы мне по совести, что уйдёте!
Что план такой!
Я бы тоже снялся и ушёл.
А теперь что?!
Теперь мне здесь жить,
да перед немцами Лазаря петь.
Что я такой-сякой хороший!
Из партии выгнанный
советской властью.
Несогласный. Так, что ли?
Зачем меня под такую долю бросать?!
Я бы ушёл лучше!
Дай, я схороню!
Товарищ политрук.
Я вам что хочу сказать,
вы не бойтесь за Татьяну Николаевну.
Вы не слушайте его, что он говорит,
что из партии исключённый.
Это ведь когда было, когда ему
ногу отрезали и пить стал.
Когда война началась, он сразу в райком пошёл
проситься, чтобы обратно его приняли.
Но только тогда все в армию поуходили,
так собрания не было.
- Вы не бойтесь за него.
- А я не боюсь.
Давайте я вам зашью.
Я, Татьяну Николаевну, что она наша
родственница выдам.
Мы уже с ней договорились.
Я всё сделаю.
- Даю вам слово комсомольское.
- А ты уже комсомолка?
Да, с мая уже. Билет вот.
Спрячь подальше... от беды.
Немцы едут, дождались.
Бегите!
Давай в окно, а там огородами в лес.
Скорей!
Прощайте, Таня.
Прощайте... прощайте.
[говорят по-немецки]
Вань,..
а дорога с булыжным покрытием,
которую мы перешли,
чтобы это могла быть за дорога, а?
Похоже, что на Верею.
А далеко ли эта Верея от Москвы?
Километров сто.
Н-да...
Почти 100 километров до Москвы не дошли
и всё через немцев идём.
Ум верить отказывается.
На Москву.
Так каждую ночь в это время.
Не взяли, значит, её раз летают.
Вань...
- Ваня?
- Что?
А всё-таки оставили мы с тобой
докторшу. Не спасли.
Да как её спасёшь?
Тонули бы, над головой подняли,
а так что сделаешь?
Умерла бы в дороге, лучше бы было?
Это верно.
А что спасётся, веришь?
Оставляли, верил.
А сейчас не знаю.
Ваня, там же передовая!
Если бы была передовая,
ночью бы не было так тихо.
Слушай, это наши пробиваются!
Точно! Патроны экономят.
- Пошли!
- Пошли.
Ну, как?
Перележим или пойдём?
Пойдём!
Неужели правда дойдём, а?
Просто не верится.
Ваня?
Вань!
Ваня.
Вань...
Ваня! Вань!
Ваня.
Ваня!
Не дотащу я один!
Я добегу до своих и вернусь
с кем-нибудь.
Ты подожди.
А вот и Золотарёв явился,
с неба свалился!
- Патроны есть?
- Есть!
Ну, тогда давай веди огонь,
сейчас фрицы опять явятся.
Мы с Синцовым шли.
Он тяжело раненый, тут недалеко.
Вы мне дайте кого-нибудь,
мы сейчас вернёмся, вытащим, а?
- А где ты его оставил?
- Там.
М... А куда ранение?
Вы нас на испуг берёте, а мы вас
на мушку!
А ну, подходи! Подходи, гады!
Ну, как же быть то, а?
Дайте мне бойца,
я схожу найду политрука.
Ну, куда ты теперь сходишь, а?
Дурья твоя башка!
- Ну, покажи, куда?! Куда?!
- Ну, тогда я один пойду!
Самоубийцу из себя не строй!
Давай, веди огонь.
Видишь, фрицы опять пошли!
Сволочи!
Золотарёв.
Золотарёв!
[говорят по-немецки]
Обратитесь, как положено.
Обратитесь, как положено!
Встать!
Встать, я говорю!
Не пугайте, пуганный.
Я старший политрук.
По званию старше вас,
а стоять мне тяжело.
- Документы есть?
- Нет у меня документов.
- Пока нет документов, ты для меня не политрук.
Ваши люди накормили меня,
побрили и спать уложили.
Ну, чего вы меня среди ночи подняли?
Мне уже доложили все эти басни,
которые вы о себе наплели,
но я Фома неверующий и вашим
басням не верю.
Сколько времени идёте,
а ватник новенький.
К сожалению, вышел
в расположение вашей части
и должен повторить вам свои "басни".
- Я этот ватник снял с убитого.
- Странная история.
Ранение у вас в голову, без памяти упали,
а потом 40 километров подряд прошли?
Даже передовую на 20 километров
промахнули!
Ну как, будем говорить правду?
Видели?!
Это я специально для вас
гвоздём проткнул.
И это тоже для маскировки,
здесь нет ничего! Развязать?!
Я тебе не доктор, ты мне дурака не валяй!
И откуда только вы такие... берётесь?
Вот, завтра мы тебя отправим туда,
куда надо.
Вот, там тебе объяснят,
откуда берёмся мы, и откуда - вы.
Мы то с фронта, а вот вы?...
Немцев, наверное, ещё и не видели,
а с оружием балуетесь.
Откуда такая привычка?
Завтра утром тебе объяснят,
откуда такая привычка.
- Разрешите идти спать... до утра?
- Молчать!
Евстигнеев!
- Ефремов я.
- Ну, Ефремов.
Пойдёшь в соседнюю деревню.
Там в двух последних избах... крайних,
находится особый отдел.
- Ну?
Передашь это туда.
- Может, до утра, товарищ...
- Срочно!
Есть!
Весь сон перебил, дурак.
Старший лейтенант.
Старший лейтенант!
Эй, боец! Давайте сюда!
Помогите вытащить. А ну, быстрей!
Раз, раз! Ещё раз! Ещё!
Ладно, спаси...
Люсин!
Здорово!
А мы тебя списали уже в без вести
пропавшие.
- И жене сообщили?
- Вот это уж не знаю. Где ты был?
Вчера из окружения вышел.
Куда ты едешь?
В редакцию?
Ну, где она теперь?
Когда уезжал на передовую,
была в Перхушково.
- Это ж под самой Москвой.
- Ну да, а где ж ещё?
Вот пробыл 5 дней на передовой, а ночью
в политотделе сказали,
что редакция не то в Москве в "Гудке",
не то чуть ли не за Москвой.
А ты куда сейчас шёл?
От тебя, можно сказать, половина осталась.
Куда?
Теперь, раз тебя встретил, туда же,
куда и ты... в редакцию.
Довезёшь?
Конечно, садись. Правда, тут на днях
шофёрам драконовский приказ вышел,
никого не подсаживать,
но я думаю, ничего.
Да, уж ладно.
Тем более, если что, вы на себя, возьмёте.
Вы под ноги пихните.
Тут одну машину разбомбило,
я кое-чего раскулачил с неё.
Слушай!
Ты не обиделся на меня тогда,
под Бобруйском?
Нашёл о чём говорить.
Во-первых, наоборот, спасибо.
Благодаря тебе получил боевое крещение,
а во-вторых, давно и забыл об этом.
В стольких переплётах с тех пор был.
А ты знаешь, я потом встретил
того капитана, танкиста.
- А,.. смелый мужик, но холера.
- Нет, ты слушай!
Он даже говорил, что они тебя
к медали представили.
Но потом, когда ты в редакцию вернулся,
представление похерили.
Ну, и наплевать. Видал?
Без их помощи получил.
Поздравляю.
- За что?
- За Ельницкие бои.
Сначала до конца просидел
в одной дивизии и угадал:
Как раз она Ельню и взяла.
Командиру дивизии - Героя! А мне медаль.
Разрешите доложить,
товарищ старший лейтенант?
Разрешите доложить?
Они сказали, передайте своему
товарищу старшему лейтенанту...
что этот случай на диверсантов
не похож.
Пусть спит спокойно, не боится.
- Идите.
- Есть!
Бумагу вернуть велели.
Говорят, пускай ваша канцелярия
подшивает, у нас своей хватает.
- Идите, вам сказали!
- Есть!
Политрука позовите.
- Нету политрука.
- Как нету?
Так и нету.
На улице нету, нигде нету.
Та-а-к!
А называется особисты!
Ушёл!
Ушёл. Ушёл, сволочь! Диверсант!
Ну! Куда ушёл? Где его теперь искать?
- А может, в бумаге прописано?
- В какой бумаге?
А в той, что под вашим
пистолетом лежит.
Хорошо, что пистолет не взял.
- А то мало ли, что могло случиться.
- Идите к чёртовой матери отсюда!
Есть!
Давай-ка выйдем на минутку.
Отойдём подальше.
Слушай...
положение под Москвой напряжённое,
сейчас будет контрольный пункт,
а у тебя нет документов.
Ну, что ты молчишь?
А что же мне говорить?
Ну, если б ты сразу сказал, когда садился
в машину, что у тебя нет документов.
- Ну, так что?
- Хорошо.
- Довези меня до КПП, и я слезу.
- Тут уже недалеко.
Я, конечно, могу тебя подвезти немного,
но перед самым КПП нельзя.
Надо за полкилометра.
А почему не до КПП?
Почему за полкилометра?
Подумай сам.
Тебя всё равно задержат.
Со мной или без меня.
А я везу материалы.
Мне не из-за себя, из-за них надо спешить.
Мне прямо здесь, на месте,
могут дать 5 суток за то, что я тебя везу.
Вот так, без документов.
Им даны такие права.
А тебе дойдёшь ты или не доедешь,
какая разница?
Подумаешь, 5 суток - большое дело.
А обо мне ты подумал?!
Ты меня сдашь или я один прийду
пешком из окружения?
Поди объясни, что я не дезертир.
Да ничего. Пока тебя задержат,
начнут выяснять...
Я уже буду в редакции и мы свяжемся
по проводу с этим КПП.
Да уж, ты свяжешься!
Ну, что ты в самом деле?
- На! Возьми на всякий случай.
- Сволочь ты.
Тот старший лейтенант меня
хоть не знал, а ты...
Просто мелкая сволочь. Шкура!
Ну и... как угодно. Давай!
- Прошу предъявить документы.
- Пожалуйста.
- А что у вас в кузове?
- Двое военнослужащих.
Но я старший по команде.
Это ещё ничего, не значит.
Ваши документы.
Можете следовать.
- Мы здесь сойдём, тут совсем рядом.
- Хорошо.
Ровно в 7:00 будьте готовы.
Я совсем недолго, а ты иди, Нюся.
Я только к соседу зайду,
может письмо есть.
А потом соберу вещи и прийду.
Заходи. Один я, недомогаю.
- Ну, что скажешь?
- Ну, что ж я скажу, Зосим Иванович.
Я думала, может, вы мне что скажете?
Сказал бы, да нечего.
Пустой твой ящик.
Недели две не глядел, в больнице лежал.
А вчера поглядел, пустой.
И чего вздыхаешь?
- А где ваши, Зосим Иванович?
- Уехали. Завод-то эвакуировали.
- Вы теперь их догонять поедите?
- Ждать, да догонять - это хуже нет.
Где-нибудь здесь пристроюсь, на каком-нибудь
оставшимся заводишке, мины точить.
Раньше бы уехал, а теперь
душа не лежит.
Беглецов из Москвы и без меня
многовато.
Утром вышел хлеба купить.
Плюнул!
Стыдно сказать, во дворе матрацы
валяются...
Я теперь из Москвы ни на шаг,
из принципа.
Как ржавый гвоздь в доске буду сидеть
тут до победы, до одоления.
Так, что... письма будут, пришлю.
На фронт нас отправляют,
Зосим Иванович.
И вас на фронт?
А кто же вы есть такие?
Адрес давай.
Ну, не отвечай, коль не вправе.
А ты скажи ты мне, пожалуйста,
что это за внезапность за такая?
Про которую нам четвёртый месяц
только везде и талдычат?
Внезапность, внезапность.
Я с одним полковником в больнице
лежал, спрашиваю его:
"Скажи, пожалуйста,
что это за внезапность за такая?
Где же вы, говорю, были, военные люди?
Почему товарищ Сталин, не знал
про это от вас,
хотя бы за неделю? Ну, за 3 дня?
Ну, где же ваша совесть?
Почему не доложили товарищу Сталину?"
Ну и что же он вам сказал?
Да ничего он мне не сказал.
Нагрубил мне, старику.
А тебе вот, наверное, всё понятно?
Не знаю я, Зосим Иванович.
Ничего не знаю.
А теперь я тебе скажу, как я понимаю.
Какая это была внезапность эта...
не знаю, не моего ума дело.
За стенкой гости придут,
на стол собирают,
людям слышно, а как это такое, чтобы
под боком целое войско собрали
и не слыхать? Не знаю.
Но я про другое скажу.
Я теперь так понимаю,
что не всё у Красной Армии есть,
чему надо было быть.
Так вот, я спрашиваю и прошу
за это к ответу.
Почему же нам не сказали?
Я бы на крайний случай
на осьмушке хлеба, на одной баланде,
как в гражданскую жил.
Только бы у Красной Армии всё было.
Только бы не пятилась она с границ.
Так почему нам не сказали по совести?
Ничего, Зосим Иванович,
мы ещё всех погоним отсюда.
Ну, вот!..
Я ей про Фому, она мне про Ерёму.
Да кто, в конце концов, сверху будет,
а кто под низом, не хуже тебя знаю.
Ну, ладно...
Война - это проходящее...
Может, чаю с тобой попьём?
Спасибо, Зосим Иванович.
Как-нибудь в другой раз.
Когда же в другой то раз?
Не знаю.
Ну, ладно, иди.
Ты ранен?
Легко.
Перевязать?
Лучше не страгивать.
- Пошла на военную службу?
- Пошла.
Так и подумал. Вошёл, всё пусто.
Я уже месяц здесь не была.
Это, как чудо!
Значит, очень нужно было увидеться.
Да, очень нужно. Очень!
Ты был в партизанах?
Нет. Мишка был у тебя?
Нет.
Значит, не доехал.
Тебя на сколько отпустили?
До утра.
Я тебя сейчас раздену, вымою
и уложу спать.
Подожди.
Я тебя сама вымою. Можно?
Подожди.
Сядь.
Я сначала должен рассказать тебе.
Всё гораздо хуже, чем ты думаешь.
Ты даже не знаешь, что значит для меня
сегодня увидеть тебя.
Почему не знаю?
Не знаешь.
Расскажу всё, тогда будешь знать.
Потом.
Потом, всё потом.
Когда вымою тебя и уложу.
Что это?
За этим нас и отпустили.
Понятно.
Вот значит, какая у тебя служба.
А говорила, зенитчица.
Хотела, чтоб ты не волновался.
Прости.
Когда?
Не знаю.
Наверно, скоро.
Адрес всё-таки оставь.
- Что у вас там, ящик или полевая почта?
- Я уже записала.
Единственный мой документ
на сегодняшний день.
Ты меня проводишь до машины?
Нет.
Не хочу, чтобы меня видели твои.
И вообще, не надо им обо мне.
Ваше дело каверзное.
Решат, что я дезертир...
- Станут тебе не доверять из-за такого мужа.
- Не говори так.
Я говорю, как есть.
Я знаю, это их право.
А ты будь спокойна за меня.
Ваня...
Машина пришла.
Скажи, куда летишь?
Хочу хотя бы знать, где ты будешь.
- В район Смоленска.
- Будь осторожной.
Будь хитрой, как лиса, как чёрт,
как дьявол.
Только не попадись к ним, слышишь?
Я умоляю тебя, не попадись!
Мне ничего не надо, только чтобы
ты была жива! Понимаешь, ты!
Ну...
До свидания, Маша.
Машенька моя!
Маша.
Маша.
То, что вы в райком пришли, это хорошо.
Ну, что же у вас с партбилетом
получилось?
Всё, что я вам говорю, подтвердить
некому.
Не кому.
Не восстановят.
Я не о том сейчас думаю, товарищ Ёлкин.
Что такое остаться без партбилета...
это я понимаю.
Вы мне другое скажите.
Куда мне сейчас, вот ещё пойти и заявить
обо всём, что со мной было?
И о том, что я прошу только одного -
взять и оправить меня на фронт, бойцом.
Пожалуй, всё лучше будет пойти
к райвоенкому.
Ну, кто же ещё то сейчас отправляет
людей на фронт.
Слушай, Малинин!
- Что?
- Слушай, Малинин!
Тут такая история, посоветоваться надо.
Вы повторите ему вкратце всё,
что мне рассказывали.
А чего повторять?
Я всё слышал, я не сплю.
- И сколько ты уже не спишь?
- Нисколько не сплю.
Пальто на голову накинул,
всё равно не спится.
Ну, а раз ты всё слышал,
что посоветуешь?
Накорми человека.
Хлеб на подоконнике, банка с рыбой тоже.
В самом деле, вы же голодный.
Садитесь.
- Ну, так и что?
- Слушай, Ёлкин, дал бы ты ему чаю.
- Где он, чай?
- Ну, кипятку.
Там у тёти Тани есть, наверно.
- Я сам схожу, коль тебе лень.
- Да нет, лежите.
Что, нескольких немцев сам убил?
Сам видел или только думаешь?
Видел.
Ешь, не отвлекайся.
Ну, так что посоветуешь?
А чего советовать, ты уже всё
насоветовал.
Ну и ладно. Вы ешьте, ешьте.
- Ну я пошёл. Мы с тобой ещё увидимся?
- Увидимся.
Спасибо.
Я пойду.
А я тебя помню.
Я тогда на месте Ёлкина работал и документы
твои готовил, когда тебя принимали.
А ты не пробуй меня вспомнить.
Меня вспомнить - это роли не играет.
А то, что я тебя помню, это играет роль.
Ни слова не соврал?
От "аза" до "яти" всё правда?
Всё правда.
Значит так...
У нас сейчас в районе коммунистический
батальон сформирован.
Ну, там не только коммунисты, комсомольцы
и беспартийный актив тоже.
Командиров пока нет.
Я за старшего в своём взводе,
так что я запишу тебя к себе.
Ну что?
Писать, что ли?
- Что вы спрашиваете?
- Как зовут?
Иван Петрович.
Синцов
Иван Петрович.
Прибудем, доложу комиссару батальона.
Как решит.
А я своё слово скажу.
Никогда в жизни вам этого не забуду.
А чего помнить-то?
Если б я тебе места до Казани достал,
то это надо бы помнить.
Вон вчера - человек двадцать
обещали век не забыть.
А я тебе что ж...
помогаю опять на войну попасть.
Так ты всё равно и без меня
попадёшь, один чёрт.
Только лишняя волокита была бы.
Хлеб заверни.
Ладно, молчу.
Просто я рад, что мне поверили.
А всем верить нельзя.
Всем верить - в трубу вылетишь.
Да, это то чёрт с тобой, что вылетишь -
советскую власть по ветру пустишь.
Пошли.
Трофимов опять рыбу удить собрался.
Ишь, как жена его упаковала.
Тут и харчи на два дня, и белая головка.
Но-но, но-но!
И... подушечка-думочка.
Всё, как положено.
А где твои удочки, Трофимов?
- Забыл, что ли?
- Забыл, ребята. Забыл!
Малинин. Малинин пришёл.
Ого! Старшой показался, значит,
пора строиться.
Пошли.
Привет, Малинин!
- Здравствуйте, товарищ Малинин.
- Здравствуй, командир.
- Здравствуйте, товарищ Малинин.
- Здрасте. Здрасте.
А где Иконников?
- Не явился?
- Не будет Иконникова.
Заходил я к Иконникову, там бригада работает
- подвал выкапывают, а он в подвале.
Живой?
Пока стучат, значит живые.
Ну, раз Иконникова не будет, значит все.
Стройся!
Становись!
Равняйсь!
Смирно!
Направо!
Шагом марш!
Становись!
Равняйсь!
Смирно!
Коммунистическому батальону нашего
Фрунзенского района
выпала честь
дать из своих рядов пополнение
гвардейской дивизии,
сражающейся на Волоколамском
направлении.
Генерал Орлов лично прибыл принять
пополнение.
Пополнение нужно в 300 человек.
Идёт только тот, кто желает.
Предупреждаю, кто пойдёт,
завтра будет в бою!
Добровольцы!
Три шага вперёд!
Шагом... марш!
- Только бы нас отобрали.
- Отберут.
[Голос рассказчика]
Немцы шли на Москву,
охватывая её с севера и с юга.
Всё ближе прорываясь к ней
на центральном участке фронта.
В этом громадном затяжном
оборонительном сражении,
казалось вот-вот должны были иссякнуть
и силы наступающих и силы обороняющихся.
и силы обороняющихся.
Но ни те, ни другие
не иссякали и не иссякали.
И люди, защищавшие Москву,
всё больше чувствовали себя пружиной,
которую со страшной силой
жмут до отказа.
Но как бы её не давили,
она всё равно в конце концов, должна
была распрямиться.
Распрямиться и ударить.
Первый день на глазах никого
не убивают, не ранят.
А смерть у соседей ходит.
Ты считай, что тебе повезло.
Кабы не так, зря брился.
Значит скоро с тебя причитаться будет.
- Видимо, так.
- Ну, почему видимо?
Раз на фото тебя снимают, значит не иначе,
партийный билет оформлять.
Выходит, утвердила тебя дивизионная
комиссия,
настоял на своём Малинин.
- Вот!
Вот!
"В деревне Никулино фашисты
изрубили на куски
8 раненых красноармейцев-артиллеристов.
У троих из них отрублены головы."
А я вчера немца убил, так ты мне
в ухо дал. Да!?
Правильно сделал. Люди старались, языка брали,
а ты бьёшь - тоже стрелок нашёлся.
- Так я же его и брал!
- Не ты один брал.
Ладно, по уху.
Не будь он обделён, он бы у меня покатился.
Но он же мне ещё пригрозил!
Ещё раз повторишь, расстреляю!
Не имеешь права!
А это я имею право читать?!
Это нам для чего пишут?
- А это, чтобы злее были.
- А я и так чересчур злой.
А языка, ты всё равно не трогай.
Раз взял, значит взял!
Чересчур вы добрые, погляжу я на вас.
Ты злой.
А сколько у тебя фашистов на счету,
кроме того пленного?
Два.
Два...
А Комаров вот он... добрый,
а у него четверо.
- Не все пишутся.
- У всех не все пишутся.
У Комарова тоже не все написаны.
Какая ж у твоей злости цена?
От злости, что мало убил,
решил к двоим третьего добавить?
Пленных бить - злость недорогая.
- Много вы знаете про мою злость!
- Знаю!
Мало ты ещё чего видел, вот что!
Больно много вы обо мне знаете.
Он твой отделённый,
он про тебя всё должен знать.
Ты нам свою злость в глаза не суй.
Мы сейчас на войне все одинаковые.
И злые - злые, и добрые, тоже злые.
А языка всё равно нам же брать и не кому
другому, я Малинину слово дал.
- Раз надо, так я и пойду!
- Вот, ты и пойдёшь!
Вас утром не было,
а я пришла к заместителю, к вашему.
Этому... Ну, рыженький такой, молоденький.
Не заместитель.
Командир батальона.
- Это командир батальона был.
- Да, ладно. Мне всё равно.
Так ведь он двух молодых
санитарок взял!
А я уже говорит, ему не по штату.
Конечно, он сам ещё молоденький,
я понимаю...
Это вы бросьте! Бросьте эти намеки.
Понятно вам?
Ну, а что же мне то теперь,
обратно в Подольск ехать?
- А может и так.
- Нет.
Не поеду.
Нет, вы же человек взрослый,
вы должны понять.
Ведь я же 30 лет по больницам работаю.
В одной нашей железнодорожной 20-й!
И чего мне надо?
Мне ж ничего не надо. Мне только обидно,
что такие санитарки неопытные работают.
И мало ещё чего умеют.
Счастье, что молодые.
Я же троих перевяжу, пока они одного.
Ведь вот, чего обидно.
Раненых не только перевязывать,
их с поля боя выносить надо.
А для этого нужна сила и молодость.
Но ты то не больно молодой.
- Ну и что?
- Ну и всё!
Так и пущай твоего рыженького молодые
вытаскивают в случае чего.
А тебя, старичка, я на плечи взвалю.
Разрешите обратиться,
товарищ старший политрук?
Сейчас обратишься.
Сядь, подожди.
Валенки у меня свои, а шинельку дайте.
Моя чёрная на снегу приметная.
Ушанку тебе выписывать?
Это как звать будешь.
Будешь звать "тётей Пашей", в платке сойду,
а бойцом Поляковой, так выписывай ушанку.
Идите становитесь на котловой и вещевой,
а в остальном...
вернётся командир батальона - решим.
Зайдёшь.
На-ка вот!
Что это?
А это путёвка подольская.
Меня ведь райком в армию отбирал,
я не Христа ради к тебе пришла.
Что?
Обижаться пришёл?
Не утвердили?
- Пока задержали.
- Почему?
Пока не знаю. Думаю, всё по тому же.
Алексей Денисович, можно на полную
откровенность?
Валяй.
- Значит, на полную откровенность?
- А ты меня не пугай.
Я правды не боюсь, а неправды тоже.
Ну, тогда скажите мне,
что по-вашему важнее человек
или бумага?
- А ты, как думаешь?
- Бумага.
Лежит она сейчас где-нибудь в лесу,
гниёт и думает обо мне...
Считаешь, ты без меня человек?
Врёшь!
Ты без меня не человек.
Не ты виноват, не ты меня бросил,
а жить тебе без себя не дам!
Ну, это она тебе говорит.
- А ты ей?
- А я молчу, Алексей Денисович.
Заявления пишу, объяснения.
Жду, кто кого перетянет,
я или бумага!
Ну, если там только... бумага...
в лесу гниёт,
тогда чего ты о ней, так хлопочешь?
А если там партбилет твой,
то тебя в партию никто силком не тащил.
Сам шёл!
И сам знал, какая партбилету цена.
Если стоишь на своём, что не зарывал,
если хоть удави, стоишь на своём,
значит, не так всё это просто.
Зарыл, порвал. Я не знаю, куда дел.
Зарыл один человек, порвал другой,
а соврал третий.
- А как быть тому, кто правду сказал?
Научимся мы когда-нибудь верить людям?!
Или это нам лишнее?!
Ты на кого это обижаться пришёл?
На меня, что ли?
Я ещё от своего слова не отказался.
Или на дивизионную парткомиссию?
Ты их кого-нибудь в глаза-то видел?
Нет!
И они тебя не видели.
Вот нашим с тобой бумажкам не верят.
Может, им тоже человек дороже,
чем бумажка.
Не допускаешь?
А я вот допускаю.
Я допускаю, что там какой-нибудь
сухарь сидит,..
которого снизу не размочишь,
только сверху мочить надо.
Партия то она большая и в ней люди
разные бывают.
Уж не ты мне, а я тебе говорю,
раз уже на полную откровенность.
Но замахиваться на партию не смей!
"Когда это только мы людям
верить научимся?"
Ишь какой быстрый!
Из собственной болячки
целый лозунг вывел.
- Болячка то болит, Алексей Денисович.
- Да, ты совсем какой-то психованный стал.
Пей чай.
Спасибо, пойду я.
Разрешите идти?
Двое мы с тобой остались
от всей нашей ополченческой роты.
Кто бы мог подумать о такой судьбе?
На! Держи!
- Эй, пехота, закурить нету?
- Есть.
Вот! По одной на брата и по одной в запас.
Не возражаешь?
- Валяй!
- Спасибо.
Ну, как деревню без нас не отдадите?
Как-нибудь.
А то, если слабина будет,
залезайте на колокольню, да вдарьте.
Услышим, подъедем.
Эй, Петя! Держи, поехали.
- Письмо получил?
- Да.
Хорошо! Ух, сейчас генерал в штабе полка
всем подряд духу дал.
"Почему,- говорит,- на вашем боевом участке
мне языка взять не можете?"
Это, значит, командиру полка.
А потом мне:
"А у вас,- говорит,- знаю языка взяли,
а не довели! Дураки!"
Ух!.. Засну, батя, немного, пока тихо.
Валяй!
"Не довели,- говорит,- дураки".
- И откуда он только вызнал?
- От политотдела.
Это я вчера в политдонесении указал.
- Ну и зря!
- Разговор старый и напрасный.
Это я, как факт собственной
недоработки записал.
Хоть ты и против сора из избы,
но сор из избы плохо,
а сор в избе - ещё того хуже.
Весь сон пропал!
Вот ты скажи, батя, что это у нас за люди
такие невоспитанные?
Воспитываем их, воспитываем,
как будто понимают.
- А потом пленному - раз! И пулю в лоб.
- Не одни мы воспитываем.
С одного конца мы, а с другого немцы.
Мы ему говорим: "Не трогай!"
А он в Куськове собственными глазами
видел, как немцы наших...
живьём в избе пожгли.
Наука на науку.
- Значит, оправдываешь, батя?
- Да не оправдываю,
объясняю для себя.
Ему после этого Куськово, самому Гитлеру
или Геббельсу руки-ноги поотрывать!
А он ещё не знает, доживёт ли.
А тут ему под горячую руку...
ефрейтор попался.
Да.
Ну, а тут, батя, как без меня дела то?
Тут дела...
Дела, как сажа бела.
Опять Синцову от ворот поворот.
Да, что они там, понимаешь,
дурака-то ломают!
Мы же с тобой писали? Писали.
Поддерживали? Поддерживали.
Что им ещё надо?!
Ох, батя, доберусь я до них!
Поливай!
Да, мы с тобой, комбат, сила.
Большая сила.
Только, видать, ещё не всюду.
- А это мы ещё посмотрим.
- Ну-ну, посмотрим, посмотрим...
Фёдор Фёдорович, я знаю,
что я звоню не вовремя.
Я знаю, что вы 3 месяца лежали в госпитале,
но меня в это время не было в Москве.
И я знаю, что вы срочно уезжаете
на фронт,
но я не задержу вас больше,
чем на 10 минут.
Мне необходимо с вами поговорить.
- Мне необходимо.
- Хорошо, приходите.
Жду вас.
- Баранова?
- Баранова.
Она уже два раза звонила, когда ты
был в наркомате.
- Что ты ей скажешь?
- Скажу, что есть. Скажу, что муж её трус.
И что я разжаловал его в рядовые.
Скажу, что бывший полковник
Баранов застрелился...
Застрелился, потому что и немцев,
и своих боялся.
И кого больше, не знаю.
Да, кстати, ты не помнишь,
как её зовут?
А я её вообще не помню.
И не хочу помнить.
Не хочу помнить жену человека,
пусть умершего...
Который приложил руку к тому,
что с тобой случилось.
Четыре года...
Год войны за три года службы считают.
А эти годы, как считать?
Покрасила?
Покрасила.
Хочешь сказать, что зря старалась
и так любишь?
Знаю.
Попробовал бы не любить.
Ну как?
Вычеркнул те годы?
- Или только притворяешься?
- Вычеркнул.
Ну и я вычеркнула.
Кабы от природы, красить не стала бы.
Открывай сам.
- Садитесь.
- Благодарю вас.
Я не хочу вас задерживать, тем более мне
и самой на дежурство в госпиталь.
Что муж погиб, я знаю уже месяц.
И уже месяц, как мой старший сын,
которому 18 лет,
узнав о гибели отца,
ушёл на фронт добровольцем.
Но я совсем недавно узнала, что мой муж
выходил из окружения вместе с вами.
Я хотела бы знать...
как всё это произошло.
А вам не сообщили подробности?
Нет.
Я знаю только то, что вы
выходили вместе.
Да, мы действительно вместе выходили.
Расскажите мне, пожалуйста, правду.
Всё, как было. Мне это важно.
А главное, это хотят знать сыновья.
Я обещала старшему написать на фронт.
Я встретил вашего мужа...
в конце июля,
когда выходил со своей частью лесами
из Могилева на Чаусы.
А 4 сентября он погиб в ночном бою
при переходе шоссе.
Я сам этого не видел, так что...
к сожалению, мало что могу добавить.
Но мне сообщили, что Баранов...
погиб смертью храбрых.
Вам, конечно, от этого не легче,
но в живых к сожалению, из нас вообще
осталось меньшинство.
Может быть, вы мне что-нибудь
недоговариваете?
Может быть, вы всё-таки мне что-то
недоговариваете?
Нет, я сказал всё, как есть.
Можете написать об этом сыну.
Спасибо, Фёдор Фёдорович.
Не буду вас задерживать.
Да, с характером человек.
Ну, что ж...
пора ехать.
Всё ей сказал?
Ничего я ей не сказал.
Сказал, что пал смертью храбрых.
Не знала за тобой прежде
привычки врать.
Сын пошёл добровольцем на фронт,
мстить за отца.
Так за кого же прикажешь ему мстить?
За труса?!
А разве кроме, как за его дорогого отца
мстить не за кого?
А если бы отец был жив, значит, сыну
можно было не на фронт, а за Урал ехать?
Оказалась бы на моём месте...
А мне незачем на твоём месте
оказываться.
Я и на своём достаточно видела.
[Голос рассказчика]
Они по-солдатски догадывались,
что не спроста им уже третьи сутки,
приказывают во чтобы то ни стало,
взять языка.
Догадывались, но ещё не знали,
что сегодня
последняя ночь обороны Москвы.
Я его дотащу
и приду за тобой.
Я ребят возьму и приду.
Только ты на этом месте будь,
никуда не ползи, слышишь?
Сам придёшь?
Сам приду, слово даю.
А где Леонидов?
Ступню оторвало.
- Сейчас пойду за ним.
- Куда ты такой пойдёшь?
- Не надо, и так жарко.
- Я сам пойду, только объясни, где.
Я пойду с вами.
Вот только отдохну немножечко.
Немцу кляп выньте, а то как бы...
Оставайся.
Я Комарова возьму с собой.
Без меня вы всё равно не найдёте.
Пошли, товарищ старший политрук.
Товарищ командующий,
генерал-майор Серпилин прибыл
в ваше распоряжение.
Вот и встретились, Фёдор Фёдорович.
Я очень рад.
Рад поздравить тебя со всем, чем могу.
И что из окружения вышел,
и что звание восстановили,
и ордена вернули.
И особенно рад, что тебя ко мне
заместителем послали.
Я очень рад за тебя, Федя.
- Раздевайся.
- И я рад.
Тем более, что от жены знаю, как ты,
когда я был там,
в глухие стены лбом стучался.
- Никогда этого не забуду.
- Оставим этот разговор...
до другого времени.
Ладно, оставим.
А у нас тут, пока ты ехал,
целая драма вышла.
Прекрасного командира дивизии
убило - генерала Орлова.
И это в самый канун наступления.
Придется тебе, Фёдор Фёдорович,
начинать с того, что на эту дивизию идти.
Выручай.
Батальон приму, лишь бы наступать.
В этом наступлении главными
именинниками будем не мы.
Левее нас целую свежую армию вводят.
Но и нам при всей нашей бедности за
первую неделю приказано выйти вот куда.
Это по снегу, под огнём противника.
Это не с карандашом по карте идти.
Через полчаса прибудут командиры дивизии
для последних уточнений.
Чтобы не повторяться, остальное при них.
Ну, а пока чаю выпьем.
Вопросы ко мне есть?
Один.
Сергей...
Ты накануне войны в Генштабе сидел
и не на малом месте.
Скажи, как вышло, что мы не знали?
А если знали, почему не доложили?
- Спроси чего полегче.
- В то, что не докладывали, не верю.
- А если он не слушал, почему не настаивали?
- Молчи.
Врать не хочу.
Отвечать... не могу.
Одно могу сказать.
Не будет нам ни прощения, ни в душе покоя,
пока мы не погоним немцев к чёртовой матери.
Кто бы и как бы войну не начал,
но кончать её не кому-то, а нам.
Я не всё сказал, но думаю...
всё понял?
Понял.
Товарищ сержант!
- Слушаю, товарищ генерал.
- Где у вас тут медсанбат разместился?
В бывшей больнице.
Вон там, на горушке, товарищ генерал.
А вы подремлите, товарищ полковник,
пока гипс застынет.
- Да не дремлется.
Третьи сутки, небось, не спите.
С тех пор, как началось наступление?
- Ну, а вам спится, что ли? Есть на это время?
- Да-да...
Здорово, танкист. Сиди, сиди, сиди.
Взяли всё же город с Божьей
и твоей помощью?
- Зачем дал себя ранить?
- Да вот, гипс застынет, дальше пойду.
С тем к тебе и пришёл.
Приказ из армии о том, что со мной
наступаешь,
меня поддерживаешь, получил?
- Получил.
Ну, а кто выполнять будет?
Ты или заместитель?
Нет, всё равно я.
- Вы город-то видели?
- Осторожней, осторожней.
Подождите, доктор.
Дайте наглядеться на эту картину.
Сдавать города - сдавали,
а берём первый.
Не привыкли.
- Кругом дым.
- Чего?
- Дым, говорю, кругом - деревни жгут.
- Вот, и я всё иду и считаю.
То с утра пять дымов было,
а теперь восемь.
Всё больше и больше жгут.
Восемь!
Да ещё считай ту, что утром взяли,
как её?
- Мачеха.
- Именно, что Мачеха.
Считай девять! Была Мачеха и нет Мачехи,
а жили ведь люди.
Я б по армии приказ дал. Раз они такие
паразиты,
что кругом всё жгут,
их кругом в плен не брать.
Сжёг избу - пулю в лоб!
- Где комбат?
- Впереди колонны.
Офицера у конюшни кто снял?
Комаров гранату кинул.
Посторонись!
Ну! Чего отстал?
Чего отстал, говорю?
- Вы знаете, кто это проехал?
- Знаю.
- Новый командир дивизии.
- Как его фамилия?
- Где-то записано в тетрадке. Забыл.
- Серпилин?
Да.
- Тот самый?
- Тот самый.
Мать честная.
Хоть за санками беги.
Нет, Алексей Денисович, не побегу.
Хочу, чтобы всё шло, как идёт.
Хочу, чтобы поверили до конца.
Не кому-нибудь, а мне самому,
старшему сержанту Синцову.
- Ладно, чего зря языком болтать.
Остановимся, устроим очную ставку.
Только подольше бы не останавливаться.
Что ж мы так, до Берлина дойдём?
- Хоть бы до Вязьмы.
- Ха!
Видите это зарево?
Это горит станция Воскресенская.
Немцы жгут станцию прямо на глазах.
Точно так же, как здесь жгли
эту деревню.
Сейчас от вас зависит,
чтоб на этой станции осталось
хоть что-нибудь,
кроме дыма и пепла.
И людям, женщинам и детям
завтра было бы где жить.
И второе.
От вас зависит, чтобы ваши товарищи,
не легли безвозвратной жертвой
под этой станцией.
Вот уже 4 часа они атакуют
и не могут её взять.
Я, командир дивизии, знаю,
что вы сегодня полностью
выполнили приказ.
Сделали всё, что могли.
Но я всё же прошу вас сделать
последнее усилие.
Пойти и перерезать фашистам путь
к отступлению.
Они побегут, как только ваш батальон
выйдет им в тыл.
Такая у меня просьба.
Большая просьба.
Товарищ генерал, батальон выполнит
поставленную вами задачу.
Выполним и доложим ещё до рассвета.
Батальон, направо!
Шагом марш!
Синцов!
Да, товарищ генерал.
А мне сказали, что ты мёртвый.
А я живой.
А почему сержант?
Долго рассказывать, товарищ генерал.
Разрешите идти?
Устал, боюсь, своих не догоню.
Понятно.
Иди.
Как только первая передышка будет
найду, вызову.
Иди.
Слышь-ка, Полякова...
Найди время,
сходи погляди: Синцов,
старший сержант, если поблизости,
пусть зайдёт ко мне, пока тихо.
Да, спал бы ты.
Ну что, с людьми не наговорился,
что ли?
Так в госпитале ещё наговоришься.
Тебе сейчас молчать лучше.
Это что же?
Чтоб со словами дух вон не вышел?
Так что ли?
Чего пришёл, комбат?
Чего пришёл?
Раненных проведать.
Как бой идёт?
Нормально.
Ребята вперёд ходили,
немецких машин поле стоит.
До утра только б дотерпеть.
Больно уж посмотреть хочется,
чего мы там...
наковыряли.
Рассветёт - посчитаешь.
Ну, а ты то, батя, как?
Ничего.
Мы тут не пропадём.
Лежим у печки да греемся.
Слушай, комбат.
Ты вместо меня...
Синцова поставь.
Не утвердят.
- Если б восстановили...
- Если б восстановили, тогда и...
разговора бы не было.
А ты его, вот таким, как есть поставь!
Вот таким, как есть.
Ладно.
Молодой, а как апостол,
с посохом ходишь.
Иди, комбат.
Иди к своим обязанностям.
Не отвлекайся из-за нас.
Иди.
[Голос рассказчика]
Война каждый час разлучает людей,
то смертью, то раной.
И всё-таки, как ни наглядишься
на всё это...
Но что она такое, разлука?
До конца понимаешь только,
когда она нагрянет на тебя самого.
А батальон пойдёт дальше.
Тебе уже не дотянуться них, не пойти
рядом с людьми.
Не достать их ни взглядом, ни голосом.
Ну, как думаешь, политрук, нагоним мы
сегодня немца или не нагоним?
Похоже, догоним.
Вон дым то уже опять видать.
- Дай закурить.
- Чего на ходу-то?
Так, вдруг захотелось.
[Голос рассказчика]
Трудно... трудно привыкнуть к мысли,
что как бы много всего
уже не осталось за плечами,
а впереди ещё была...
целая война.