Братья Карамазовы (1968 год). Цитаты и фразы из фильма

«Братья Карамазовы» — широкоэкранный художественный трёхсерийный фильм — экранизация одноимённого романа Ф. М. Достоевского, осуществлённая в 1968 году. Последняя работа в карьере Ивана Пырьева, скоропостижно скончавшегося до завершения создания фильма. Третью серию картины закончили исполнители главных ролей Кирилл Лавров и Михаил Ульянов.

Все фразы и цитаты

1-3 серия

 БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ
О, господи!
Простите, батюшка!
Не скажете,
где живет преподобный отец Зосима?
Старец Зосима живет в
скиту, наглухо в скиту.
Это шагов четыреста-пятьсот.
Вот в те ворота.
И прямо. Леском, леском...
Не угодно ли, я провожу вас?
Премного вам благодарен.
Вот сюда.
Вы шляпу-то... Ах, да.
Благословите, ваше преподобие.
Во имя Отца, и Сына, и Святого
Духа.
Простите великодушно,
что заставил себя ждать.
Но слуга Смердяков, посланный батюшкой,
на мой вопрос о времени
ответил, что назначено в час.
А теперь я узнаю, что...
Ничего, что
несколько замешкались.
- Не беда.
- Чрезвычайно вам благодарен.
Что же вы замолчали, Петр Александрович?
Продолжайте.
Позвольте мне эту
тему отклонить.
Тема, к тому же, слишком
мудреная.
Вот Иван Федорович
на нас усмехается.
Должно быть, у него есть что-то
любопытное?
Он ведь у нас эксцентрик
и парадоксалист.
Ничего особенного, кроме небольшого
резюме.
Мне кажется, что такого закона природы,
чтобы человек любил человечество,
не существует.
А если есть и
была до сих пор любовь на земле,
то не от закона естественного,
а единственно потому, что люди веруют в
свое бессмертие.
Уничтожьте в человечестве
эту веру, и в нем
тотчас же иссякнет
не только любовь к ближнему,
но и всякая живая сила,
чтобы продолжать жизнь.
Без веры в бессмертие,
ничего не будет безнравственного.
Всё человеку будет
дозволено, буквально всё:
от эгоизма до злодейства.
И не только дозволено,
но и признано самым необходимым
исходом в его положении.
Но, позвольте!
Значит, злодействование не
только должно быть дозволено,
но даже признано самым
необходимым и самым умным выходом из
положения всякого безбожника?
- Так, что ли?
- Да. Так.
Запомню.
Неужели вы действительно такого убеждения
о последствиях иссекновения у людей
веры в бессмертие души их?
Да, я это утверждаю.
Нет добродетели, если нет
бессмертия.
Блаженны вы, коли так веруете.
- Или уж очень несчастны.
- Почему несчастен?
Да потому что, по всей вероятности,
сами не веруете в бессмертие души вашей.
Может, и не верю.
Вы правы.
Этот вопрос еще не решен
вашим сердцем и мучает его.
Вы мучаетесь и забавляетесь.
Мученики любят иногда забавляться
своим отчаяньем.
Истина, ваше преподобие!
Святая истина.
Простите, а может ли быть
этот вопрос решен во мне?
И решен в положительную сторону?
Если не может решиться в
положительную,
то никогда не решится
в отрицательную.
Это свойство вашего сердца.
И в этом вся мука его.
И дай вам бог, чтобы решение
постигло вас на земле.
Божественный святейший старец,
это мой сын любимый, плоть моя.
Это мой почтительнейший сын.
Так сказать, Карл Мор.
А вот этот -
тот, против которого я у вас
управу ищу.
Это уже не почтительнейший.
Франц Мор.
Оба из разбойников Шиллера.
Ну, а я...
Я жалкий граф фон Мор.
Рассудите
и спасите.
Нуждаемся не только в молитвах,
но и в пророчествах ваших.
Говорите
без юродства.
И не начинайте
оскорблением домашних ваших.
Недостойная комедия!
Простите, преподобный
отец, но вас обманули.
Вы были слишком добры,
позволив нам съехаться у вас.
Батюшке нужен лишь скандал!
Для чего уж - его расчет.
Обвиняет... Сын обвиняет отца!
Обвиняет меня в том,
что я его детские деньги за сапог спрятал.
Но разве не существует суда?
В суде вам все
сочтут, Дмитрий Федорович!
Видите ли, святой отец,
ведь весь город трещит от его кутежей.
Влюбил в себя благороднейшую из
девиц из хорошего дома, с состоянием.
Теперь она здесь, невеста его,
а он на глазах ее к одной здешней
обольстительнице ходит.
И хоть обольстительница
эта и жила в гражданском
браке с одним почтенным
пожилым человеком,
но характера не зависимого
и крепость неприступная!
Да-с, отцы-монахи, неприступная.
А Дмитрий Федорович, отец святой, хочет
эту крепость золотым ключиком отпереть.
Вот для чего и денег занимает.
Межу прочим, господа,
как вы думаете, у кого занимает?
Не сметь!
Не сметь при мне марать
благороднейшую девицу!
Не позволю!
Митя, Митя,
а родительское благословение на что?
А ну прокляну здесь при святом
старце - что тогда будет?
Бесстыдник, притворщик!
Вы потому по моим векселям
и распискам
в тюрьму меня засадить
хотите, что ревнуете меня
к этой обольстительнице!
И сами пристаете к
ней со своей любовью!
Простите гнев мой,
святой отец, но видит бог,
что я шел сюда, чтобы прощения просить
у отца моего.
Но так как он оскорбил не только
меня, но и благороднейшую девицу,
я решился обнаружить его
мерзкую игру публично!
На дуэль!
На дуэль!
На пистолетах!
На расстоянии трех шагов.
Через платок!
Через платок!
Простите, ваше преосвященство,
но в происшедшем скандале мы все виноваты.
Лично я обо всем этом
странном происшествии
узнаю только теперь.
Отец ревнует сына
к скверного поведения женщине
и хочет из-за этой твари
засадить сына в тюрьму.
Да во всем вашем роде, сударь, не было
выше
и святее женщины, как
эта, по-вашему, тварь!
- Стыдно!
- Стыдно и позорно!
Чего стыдно?
Чего стыдно?
Может, эта тварь святее вас самих,
господа иеромонахи!
Может, она пала в юности заеденная средой!
Она возлюбила много!
А возлюбившего много и
Христос простил!
Христос не за такую
любовь простил!
Нет-с, монахи, за такую-с!
За эту самую!
Вы тут на капусте спасаетесь.
Пескариков кушаете...
По одному пескарику в день!
И думаете,
пескариками бога купить.
Награду на небеси получить!
Не получите!
Ничего не получите!
Ничегошеньки!
Остановитесь вы!
Замолчите!
Зачем?
Зачем живет такой человек?
Скажите, отец святой,
разве можно такому человеку
бесчестить землю?
Разве можно
терпеть его?
Боже мой!
Простите.
Это, что же, господа, он в ноги-то?
Разве так дозволено?
Исповедь есть великое таинство,
а он вдруг при всех на колени!
Нет-с, это я так не оставлю.
Завтра же об этой эмблеме в Синод напишу.
А сына моего, Алешку,
что у вас тут в остроге
спасается, домой заберу.
А ты, Фонзон, зачем с нами
к старцу ходил?
- Вы это мне-с?
- Конечно, тебе. А кому же еще?
Я не Фонзон.
Я Максимов.
Нет, ты Фонзон.
Ты настоящий Фонзон.
А вы знаете, что такое "Фонзон"?
Его в Петербурге в блудилище убили.
Да, об этом даже в газетах писали.
Убили, ограбили,
в ящик заколотили и в Москву отправили.
А когда в ящик заколачивали,
отец почтенный,
блудницы песни пели
и на гуслях играли.
Вот он и есть,
этот самый Фонзон.
Из мертвых воскрес!
Эй, Виктор, куда вы?
Куда вы, любезнейший мой родственничек?
А ты, Фонзон, что стоишь?
Скачи! Прыгай за нами!
С превеликим удовольствием!
Ступай, сынок,
ступай...
Это нужнее.
Благословите здесь остаться,
отец святой.
Там ты нужнее.
Там миру нет.
Знай, сынок,
не здесь твое место.
Как только сподобит
бог преставиться,
и уходи из монастыря.
И вот тебе завет:
горе
и счастье свое ищи.
Много
несчастья принесет тебе жизнь.
Но им ты и счастлив будешь.
И жизнь благословишь.
Запомни слово мое.
Ибо не только дни,
а и часы мои
сочтены.
А теперь иди, милый.
Молиться мне надо.
Да около братьев своих будь.
И не около одного, около обоих.
- Иди!
- Ты чего здесь делаешь?
На секрете стою...
Ах, как славно, что я тебя увидел!
Лезь сюда.
Лезь скорее!
Вот здесь
уже пятый день
царицу свою стерегу.
Эх, Алешка!
Взял бы я тебя
сейчас, прижал к груди так, чтобы
раздавить.
Ибо по-настоящему...
вникни, вникни,
по-настоящему люблю только
одного тебя.
Одного тебя, да еще одну подлую,
в которую влюбился,
да с тем и пропал.
Влюбиться - не значит любить.
Влюбиться можно и ненавидя.
Запомни это.
И садись.
Садись
и молчи, а я буду говорить,
потому что срок такой пришел.
А ты выслушаешь.
Ты рассудишь.
И ты простишь.
Эх, Алешка...
Страшно много бед дано
человеку на земле терпеть.
Страшно много!
Я, брат, очень необразован.
Но я много обо всем думаю.
Вот, красота -
это, брат, тоже страшная вещь.
Что уму представляется позором,
то сердцу сплошь красотой.
- Знал ты это или нет?
- Нет, не знал.
Нет, широк человек,
слишком даже широк.
Я бы сузил.
Это черт знает что
такое даже, вот что.
Ужасно и то, Алешка,
что красота не только страшная,
но и таинственная вещь.
Тут дьявол с богом борются.
А поле
битвы - сердца людей.
Впрочем, что у кого
болит, тот про то и говорит.
Ты куда шел-то?
К отцу, а потом к Катерине Ивановне.
К ней и к отцу?
Ух ты, совпадение.
Я же тебя для того алкал и
жаждал всеми изгибами души,
чтобы послать именно к
ней, а потом к отцу, да тем
и покончить разом с обоими!
Ох, ты!
Ох, ты иезуит смердячий!
Да кто тебя такому научил?
Подлец он, сударь, вот кто!
Да как ты,
подлец, смеешь так рассуждать?
Насчет подлеца повремените,
а лучше рассудите сами.
Ведь в божественном писании сказано,
что клеймить веру хоты бы на самое малое
зерно, и при том
скажете горе, чтобы съехала в море,
то она съедет по первому же приказанию.
Так или не так?
Ну, так, так.
Иван, Иван, это он для тебя говорит.
Ну, а коли я неверующий,
а вы столь верующие,
то попробуйте сказать сей горе, чтобы она,
не то, чтобы в море,
а хотя бы в речку нашу вонючую,
что за садом течет, съехала.
Вот и увидите, что ничего
никуда не съедет, сколько бы вы ни кричали.
А это означает, что и вы не веруете.
Врешь, проклятый, верую я!
Верую...
Ох, каков!
Напрасно ругаетесь,
Григорий Васильевич.
В наше время не только вы-с, но решительно
никто не может спихнуть гору в море.
Ну, кроме какого-нибудь
одного, двух человек на земле.
Да и то! Может, они где-нибудь
в египетской пустыне в секрете
спасаются.
Стой, ослица!
Стой, прохиндей.
Но два таких, что могут
горы сдвигать?
- Ты, полагаю, все-таки есть.
- Полагаю-с.
- Иван, заруби черту, запиши.
- Да, совершенно верно.
Это народная в вере черта.
Червонца
стоит твое слово, ослица.
Но в остальном ты врешь.
Врешь, врешь и врешь.
Врет.
Знает, прохиндей,
что мы от легкомыслия лишь не веруем.
Времени бог мало определил:
всего во дню только
двадцать четыре часа.
Так что некогда выспаться,
а не только покаяться.
А вот и он!
Алешка!
А мы тут, видите, беседуем.
- Обедал ли?
- Обедал.
А кофейку выпьешь?
Да постный,
да славный, да горячий...
Кофейку выпью охотно.
Смердяков, налей ему горяченького.
Иван, ну не могу я видеть,
как он смотрит в глаза, как смеется.
Люблю его, люблю.
Дай я тебя поцелую.
Ну, теперь садись.
Садись
и пей кофе.
А вы же убирайтесь отсюда вон!
Не дают, канальи,
после обеда в тишине посидеть.
И Смердяков за обедом
каждый раз сюда лезет.
Это ты ему стал любопытен.
Чем ты его так заласкал?
Ничем.
Вонючий лакей и хам!
Уважать меня вздумал.
Уважать...
Да он нас всех терпеть не может.
Выпороть бы его, да
теперь нельзя.
А жаль... Наш мужик - мошенник.
Его пороть надо!
А то эта ослица черт до
чего додуматься может.
Черт с ними!
Давай лучше выпьем.
- Не довольно ли вам?
- А я еще одну, да еще одну.
А потом и покончу.
Алеша, не сердись,
что я старца твоего давеча разобидел.
Меня просто зло берет.
Ну, конечно, если бог существует,
я виноват и на том свете. Отвечу.
А коли его нет?
Тогда у этих старцев-иеромонахов
головы надо срезать!
Взять бы всю эту мистику,
все эти монастыри,
да разом по всей земле русской
и упразднить.
- А зачем?
- Как зачем?
Чтобы истина скорее воссияла!
А ведь коли истина
воссияет, так вас же первого сначала
ограбят, потом упразднят.
Ба!
А, пожалуй, ты и прав.
Ах, ослица.
Ну, тогда пускай
стоит твой монастырек, Алешка,
пускай стоит, коли так.
А мы, умные люди, будем в тепле
сидеть, да коньячком пользоваться.
Да будет вам.
Только одну.
Скажи, Иван,
есть бог или нет?
Только серьезно говори.
- Серьезно!
- Бога нет.
Так, Алешка, говори:
- есть бог?
- Бог есть.
Иван, ну, а бессмертие-то есть?
Ну, хоть какое-нибудь?
Ну, маленькое?
- Малюсенькое?
- Нет и бессмертия.
- Никакого?
- Никакого.
Алешка, есть бессмертие?
- Есть.
- И бог, и бессмертие?
Бог и бессмертие.
Прав ты, вероятно, Иван.
Господи,
ведь это подумать только,
сколько отдал человек веры!
Сколько сил даром на эту мечту!
И это уже тысячи лет...
Кто же так смеется
над человеком?
Черт, должно быть.
- А черт есть?
- И черта нет.
Вот, черт возьми!
Что бы я сделал с тем,
кто первый выдумал бога!
Повесил бы я его на горькой осине!
Цивилизации тогда бы не было.
- Без бога-то?
- Да.
- И коньячку бы не было.
- Ну!
Все-таки придется его у вас забрать.
Поставь! Я только одну!
Ты меня презираешь.
Приехал ко мне, в мой дом,
и в моем доме меня презираешь!
Алешка, не люби Ивана!
Не люби! У него глаза подозрительные.
Как вас коньяк-то разбирает.
А я просил тебя Христом-богом в
Черношню съездить на день, на два!
А чего ты не едешь?
Тебе подсматривать за мной хочется.
Тебе шпионить надо!
Злая ты душа...
Если вы так настаиваете - завтра же поеду.
Ну!
- Неужто поедешь?
- Поеду.
Вот спасибо!
Вот утешил!
Дай я тебя поцелую.
Иван,
поедешь в Черношню,
там есть одна девчонка.
Я ее давно насмотрел.
Но, правда, она еще босоножка,
но ты вроде
не пугаешься босоножек, не презираешь.
Перлы!
Ох, детки мои милые!
Для меня во всей моей жизни не было
безобразнее женщины!
Во всякой женщине можно найти,
черт возьми, такое интересное,
чего ни у какой другой не найдешь.
Только надобно уметь находить!
Вот в чем штука.
А это талант!
Талант!
Где она?
Я сам видел, что она сюда повернула!
Где она?
Убьет!
Не давай меня!
Не давай меня!
А, вы там ее спрятали?
Отойди, старик!
Не пущу, разбойник!
Прочь!
Он убьет вас!
- Пустите!
- Нет ее там!
Где она?
Куда вы ее спрятали?
Держи его!
Убивают!
Сумасшедший!
- Ты же убьешь его!
- Так ему и надо!
Коли не убил, так убью! Не устережете!
Уходи отсюда, Дмитрий!
Сейчас же уходи!
Алексей, скажи,
тебе одному поверю:
- была здесь Грушенька или не была?
- Не было ее здесь.
Клянусь тебе, не было.
Стало быть, она...
Сейчас же узнаю, где она!
Катерине Ивановне, как наказывал, Алешка!
И непременно скажи,
кланяться велел!
Кланяться и раскланяться!
Ванечка, Лешечка!
А ведь Грушенька
где-то здесь!
Да нет ее здесь, нет,
безумный вы старик!
Надо его отнести в постель.
- Бери его за ноги. Алеша, помоги.
- Осторожно.
Вот разбойник...
Черт возьми...
Если бы я его не удержал,
он бы, пожалуй, убил Эзопа.
Боже сохрани...
А зачем сохрани?
Один гад съест другую гадину.
- Обоим туда и дорога.
- Что ты, брат?
Пойди лучше к старику, посиди около него.
А я выйду на двор.
У меня что-то голова болит.
Алешик...
Посиди.
Посиди около меня.
А где Иван-то?
Он на двор пошел, у него голова болит.
Боюсь я его, Лешенька.
Я его больше, чем того боюсь.
Не бойтесь, батюшка,
не бойтесь. Он сторожит вас.
А Митька? Митька, неверное,
к Грушеньке побежал.
Он на ней жениться хочет...
Жениться!
Не пойдет она за него, батюшка.
Не пойдет?
Не пойдет?
Ни за что...
Ни за что не пойдет.
Ангел милый,
повидай Грушеньку.
Расспроси ее.
Расспроси,
своим глазом угадай,
к кому она хочет:
ко мне или к нему?
Коли увижу, то спрошу.
Нет, не надо тебе спрашивать.
Она тебя целовать начнет.
Нельзя тебе к ней идти.
Да и нехорошо это, батюшка.
А Митька-то куда
тебя давеча посылал?
К Катерине Ивановне.
За деньгами?
- Денег просить?
- Нет, не за деньгами.
У него денег нет,
ни капельки нет.
Иди.
Я, может,
засну.
- Ну, что он?
- Уснул.
Скажи, Иван,
чем кончится весь этот ужас?
А ничем...
Расплывется все.
Во всяком случае, Дмитрия
сюда пускать не надо.
Ну, неужели
каждый имеет право решать, кто из
людей достоин жить, а кто - не достоин.
Кто же не имеет права желать?
Но ведь не смерти же другого!
А хотя бы и смерти...
Ты это насчет давешних
слов моих?
Неужели ты считаешь и меня, как Дмитрия,
способным
пролить кровь отца?
Что ты, брат?
Никогда даже в мыслях у меня этого не было!
Да я и Дмитрия не считаю!
Спасибо хоть на этом.
И знай, Алексей,
убийству совершиться я не дам,
как не дал и сейчас.
Но в желаниях
моих я оставляю за собой
полный простор.
Иди.
И не смотри ты на меня, как на злодея.
Слава богу! Наконец-то!
Поля, зажгите, пожалуйста, еще свечей.
Я потому вас так
ужасно хотела видеть,
что от вас одного могу узнать правду.
Я пришел...
То есть...
- Он послал меня...
- Он послал вас?
Вот как?
А с чем же он послал вас ко мне?
Да вы садитесь, и говорите
все. Не стесняйтесь.
Самое последнее говорите.
Он приказал кланяться.
И сказал, что больше не придет никогда.
Кланяться?
Он так и сказал, так и выразился?
Да, так.
Ну, может быть, он сказал это
нечаянно, мельком?
Может быть, он ошибся в слове?
Нет, он просил передать именно это
слово, повторив его три раза.
Тогда мне нужна ваша
помощь, Алексей Федорович.
Я вам сейчас скажу свою мысль, а вы мне
ответите, верно ли я думаю.
Вот если бы он велел кланяться мельком,
нечаянно,
то это было бы всё.
Это был бы конец.
Но если он особенно настаивал
на этом слове, подчеркнул его,
то, стало быть, он был в
возбуждении, вне себя, может быть!
Решился, а решения
своего испугался.
Не ушел от меня твердым шагом,
а полетел с горы!
Так, так, мне самому так показалось.
А коли так,
то я еще могу его спасти.
Я должен вам сказать:
Дмитрий сейчас был у отца,
и, кажется, побежал к той женщине.
Ах, боже мой!
А вы думаете, я не перенесу эту женщину?
Но он не женится на ней.
Это страсть, а не любовь.
Мне кажется, что женится.
Он не женится,
потому что она за него не пойдет.
Что вы так смотрите на меня?
Может быть, не верите?
Аграфена Александровна!
Ангел мой, пойдите к нам!
А я только и ждала, что вы меня
позовете.
Здравствуйте, Алешенька.
Здрасьте...
Мы в первый раз видимся,
Алексей Федорович.
Я хотела идти к
ней, но она по моему желанию пришла сама,
и принесла мне покой и радость!
Не погнушались
вы мною, милая барышня.
Не смейте мне так говорить, волшебница!
Вами-то гнушаться?
Да я поцелую вас.
Вот.
И еще.
Вы посмотрите, Алексей Федорович,
как она смеется!
Сердце радуется!
Нежите вы меня, милая барышня.
А я, может быть,
и не стою вашей ласки.
Не стоит!
Она-то не стоит!
Ах, боже мой!
Знайте, Алексей Федорович,
что мы своевольное,
но гордое сердечко.
Мы благородны и великодушны.
Мы были лишь несчастны.
Был один тоже офицер.
Мы его полюбили, отдали ему
все, а он нас забыл и женился на другой.
Теперь он овдовел и едет сюда.
И знайте,
что только его мы любим
и любили всю свою жизнь.
Скоро он приедет,
и Грушенька опять будет счастлива.
И кто же посмеет попрекнуть
ее или похвалиться
ее благосклонностью
за годы несчастья?
Ну, разве только
этот купец безногий.
Но он был, скорее,
нашим отцом, нашим оберегателем.
Он застал нас тогда брошенную в муках,
и спас, буквально спас от гибели.
Очень уж
вы защищаете меня, милая барышня.
Очень уж вы поспешаете.
Защищаю?
Да мне ли сметь защищать вас?
Вы посмотрите, Алексей Федорович,
на ее лицо.
Вы посмотрите на эту
прелестную ручку!
Она мне счастье принесла
и воскресила меня!
Я ее сейчас целовать буду!
Вот! Вот!
Не устыдите
вы меня, милая барышня,
что ручку мою
при Алеше целовали?
Да разве я вас устыдить хотела?
Ах, милая,
как вы меня дурно понимаете.
Да ведь и вы меня тоже
не совсем понимаете.
Я, может, гораздо
дурнее, чем у вас на виду.
Я ведь Дмитрия Федоровича тогда
из-за насмешки одной заполонила.
А теперь вы спасете его.
Вы дали слово.
Вы вразумите его
и откроете ему, что любите другого.
А нет,
я вам такого слова не давала.
Как не давали? Вы же обещали...
Ничего я вам не обещала.
Я ведь скверная, непостоянная.
Может, что и пообещала,
а вот сейчас обратно думаю.
А вдруг он мне снова понравится?
Митя-то.
Ведь в прошлый раз он мне
очень понравился.
Вот пойду сейчас, да и скажу ему, чтобы
он у меня сего же дня и насовсем остался.
Но давеча вы говорили совсем не то.
Как же вы?
А ведь сердцем нежная и глупая.
Вот приду домой, да и
пожалею его.
Я не ожидала.
Я думала, что вы... Ах, барышня,
какая же вы передо мной
добрая и благородная выходите!
Вы теперь, пожалуй, меня,
такую дуру, совсем разлюбите.
Дайте мне вашу
ручку, ангел-барышня.
Вот возьму я вашу
ручку и, так же как вы мне,
поцелую.
Вы мне три раза,
а я, может, триста
поцелую, чтобы сквитаться.
А ручка-то какая у вас нежная!
Барышня вы моя милая,
раскрасавица вы моя невозможная.
А знаете что, ангел-барышня,
не поцелую я вашу ручку!
- Не поцелую!
- Что с вами?
А вот с тем и оставайтесь на память:
что вы-то у меня ручку целовали,
а я у вас - нет.
Да вы наглая!
Наглая!
А я и Мите сейчас перескажу,
как вы мне ручку целовали!
Ах, как
он будет смеяться, Митя-то!
- Как он будет смеяться!
- Вон, мерзавка! Вон!
Стыдно!
Стыдно, милая барышня!
И непристойно вам такие слова говорить.
Вон, продажная тварь, вон!
Ну, уж и продажная!
Сами-то вы, девицы,
в сумерки к кавалерам за деньгами хаживали!
Красоту свою
продавать приносили!
- Вон!
- Успокойтесь!
Вон!
Как можно? Уйдите! Ради бога, уйдите!
А я уйду.
Я уйду.
Проводи-ка меня, Алешенька.
Проводи, голубчик.
Я тебе по дороге одно хорошенькое
словечко скажу.
А ведь я эту
сценку для тебя проделала.
Монашек ты мой миленький!
Это тигр!
Тигр! Ее надо в клеть!
Ее на эшафот через палача!
Зачем вы удержали меня, Алексей Федорович?
Я бы избила ее!
- Избила...
- Я же вас предупреждала, Катрин!
Но вы слишком пылки, слишком своевольны.
О, вы еще не знаете этих тварей!
А братец ваш - подлец, Алексей Федорович.
Как он смел рассказать этой твари
про тот роковой, тот проклятый вечер?
Ох, он подлец!
Подлец!
А та кричала: "Тигр"!
Царица наглости.
Восторг в своем роде!
Митя,
ну, неужели ты на такой женишься?
Коли захочет, Алешка,
так тотчас же.
А не захочет -
на дворе ее дворником буду,
самовары раздувать, на посылках бегать.
А Катерина Ивановна, Митя?
Ведь ты жених ее!
Ты и теперь жених!
Ах, Лешка, какой я жених.
Разве тут любовь?
Тут, брат, война.
Вечная война.
Не может забыть
того рокового дня,
когда я
ее
купить вздумал.
Брат, что ты? Ты бредишь!
Нет, за деньги купить...
Было это год назад.
Я еще прапорщиком
служил в линейном батальоне.
А командовал этим батальоном родной Катин
отец.
Ах, Лешка,
посмотрел бы ты на нее тогда:
красавица из красавиц.
Умна, образована...
Ну, не скрою, добивался ее взаимности.
Но только кто я для нее был?
Бурбон, хам!
Она на меня даже не взглянула ни разу.
Но дождался и я своего часа!
Прошел слух, что у Катиного
отца недостача казенных денег.
Подослал я
к ней: так, мол, и так,
коли придет ко мне секретно,
так после того
отвалю ей требуемые четыре с
половиной тысячи - все мое достояние.
- Как же ты, брат?
- А разве я не злое насекомое?
Пришла, брат.
В сумерки.
Глянул я на нее и понял,
что своим бесчестием
она меня в грязь топчет!
Что она своим падением так себя хочет
возвысить, чтобы мне вовек ее не достичь!
Только жертву я ее не принял.
Вручил ей деньги
и благороднейшим образом отправил.
Вот этого
она мне не простит,
до смертного часа не простит.
Я же ее благородством превзошел.
А потом пошло, пошло...
Из гордыни судьбу свою насилуя,
в невесты себя предложила.
А любит-то брата Ивана.
Так оно и есть, Алешка.
Все это, брат, драма.
Произошла она там.
Трагедия же, Алешка,
произойдет здесь.
Куда же она спрятала водку-то?
Митя, ну что ты?
Алешка,
дала мне Катя три тысячи
под условием,
чтобы я их отправил к тетушке в Москву.
А я их не только не
отправил, я их прокутил
с Грушенькой в "Мокром".
Как же ты мог?
А вот так смог!
Смог!
Вот проклятая!
Мне бы только отдать их, Алешка.
Согласен быть подлецом,
но вором, карманным вором...
Ты скажи,
где мне эти деньги взять?
Ну, где же их возьмешь,
три-то тысячи?
- А у отца?
- Он не даст, он ни за что не даст.
Знаю, что не даст.
В совершенстве знаю!
Мне бы только отдать!
Отдать...
Смотри.
Тут готовится страшное бесчестие.
Страшное!
Гибель и мрак, Алешка.
Ладно,
иди своей дорогой, а я - своей.
Митя, я молиться за тебя буду!
Не молись за меня.
Не стоит!
И не нуждаюсь.
Прощай!
Знайте, отцы мои, каждый
единый из вас виновен за
всех и за все на земле.
Исцеляйтесь от страданий,
любите ближних ваших.
И тогда каждый из вас будет
в силах весь мир любовью объять,
и слезами своими
людские грехи омыть.
А, сынок!
Зайди, милый!
Я знал,
что ты прибудешь.
Чего ты?
Подожди еще оплакивать.
Видишь, сижу,
беседую с друзьями.
Может, еще долго проживу.
Встань, сынок.
Дай посмотрю на тебя.
Был ли у своих?
- Был.
- Видел ли брата?
Обоих видел.
Я про того спрашиваю,
которому сегодня до
земли поклонился.
Страданию его я поклонился,
великому будущему страданию,
которое ожидает его.
Отец и учитель,
не ясны мне слова ваши.
Какое страдание
ожидает брата моего?
Показалось мне нечто страшное.
Словно всю судьбу его
выразил один взгляд.
Был такой взгляд
у него, что ужаснулся
я в сердце моем тому,
что этот человек
для себя уготовляет.
Вот, ваше благородие!
- Бумага, перо и чернила-с.
- Браво, Вася!
Молодец.
Держи-ка...
Держи мой последний рубль.
Заведи мне музыку!
Слушаюсь.
А я сейчас
напишу.
Я ей напишу.
"Роковая Катя!
Завтра...
тебе...
а не достану -
пойду
к отцу,
проломлю ему
голову...
Жди.
Моли бога...
тогда
не будет...
А не дадут -
в крови...
Что же вам, сударь, от меня
угодно-с?
Вы, вероятно, уже наслышаны, Кузьма
Кузьмич, о моих контрах с отцом моим,
дочиста ограбившем меня?
Дело в том, что по наследству матери
мне принадлежит деревня Черношня.
Так вот из-за этой деревни у
меня с отцом моим идет тяжба!
Не пожелаете ли вы, благороднейший
Кузьма Кузьмич,
взять в суде мои права на этого
изверга, а мне дать три тысячи?
Смею вас заверить,
вы ни в коем случае не проиграете,
так как деревня стоит не
менее двадцати пяти тысяч!
Одним словом,
я готов тотчас же подписать все
бумаги и выдать вам
документы, какие имею.
А вы бы мне только три тысячи.
И тем спасли бы мою бедную голову для
благороднейшего, можно сказать, дела.
А?
Ибо вам могу
сказать, Кузьма Кузьмич, питаю весьма
глубокие чувства к известной вам особе,
которую вы слишком хорошо знаете
и о которой отечески печетесь.
На этой особе, Кузьма Кузьмич,
стукнулись три лба!
Ибо судьба - это
страшилище, реализм!
А так как вас, пардон, давно уже
надо исключить, то остается
два лба,
то есть один мой,
другой - изверга. Итак, выбирайте:
или я или он.
Теперь все в ваших руках.
Три судьбы и два жребия.
Вот документы.
Извините,
мы такими делами не занимаемся.
Как же это?
А мне говорили, что вы...
Извините, не занимаемся!
Но ведь я теперь пропал, погиб!
Нам, сударь, такие
дела не сподручны.
Суды, адвокаты - сущая беда.
Вот если хотите,
то тут есть один человек.
Боже мой!
Кто же это? Кто?
Нездешний он.
Лесом торгует.
Прозвище - Легавый.
У отца вашего уже год как
торгует в Чернышне рощу.
Да за ценой расходятся.
А теперь он приехал и остановился в
селе Ильинском у тамошнего священника.
- В Ильинском Легавый-то?
- В Ильинском, батюшка.
Вот если бы вы все это
ему предложили,
- то, может статься...
- Гениальная мысль!
Именно он! Именно ему в руку!
Он торгуется, с него дорого просят,
а тут ему документ на самое владение!
Не знаю, как мне вас
благодарить!
О, вы не знаете...
Вы спасли меня!
Не стоит благодарности!
Век вам этого не забуду, Кузьма Кузьмич.
Это вам истинно русский человек
говорит, русский человек!
Итак, в Ильинское к Легавому!
Лечу!
Доброе утро, батюшка.
Чего это пожаловал?
Узнать о вашем здоровье.
Напрасно
изволите тревожиться, Алексей Федорович.
Вздор все это.
Вздор.
Ну, что, как там у вас?
Как твой старец-то?
Очень худо ему.
Может быть, сегодня умрет...
А Иван-то
у Митьки невесту его отбивает.
Для того сюда и приехал.
Неужто он вас сам это сказал?
Для чего же он тогда приехал?
Не зарезать же меня тайком?
Зачем вы так?
Денег не просит, молчит,
усмехается. Меня сторожит!
Боится, чтобы я на Грушке
не женился.
Для того и Митьку на нее
наталкивает.
Если Митька на Грушеньке
женится,
то Иван его богатую
невесту себе и возьмет.
Подлец он, твой Иван.
Как вы раздражительны, батюшка.
- Это вы, наверно, со вчерашнего?
- Пошли бы, да прилегли.
А Митьку твоего любимого
я раздавлю как таракана!
Вот так туфлей!
Щелкнет Митька - и нет его!
Я же его в полицию
за вчерашнее-то...
- Но ведь вы не станете жаловаться?
- Иван отговорил.
Засади я его,
она тотчас же услышит и к нему побежит.
Я ведь ее, стерву,
насквозь знаю.
- А что, коньячку не выпьешь?
- Нет, благодарю.
- Выпей.
- Нет, спасибо.
Ну, а я выпью.
Вот булочку возьму,
коли вы дадите.
Бери, бери.
А коньячку и вам бы не надо.
А я только одну рюмочку.
Вот и довольно.
От одной рюмочки не околею.
Вы теперь как будто даже добрее стали.
Слушай, Алексей,
а что, если я Митьке
тыщенки полторы дам?
Согласился бы он, мерзавец, отказаться
от Грушеньки и убраться отсюда совсем?
Не знаю я.
Я спрошу.
Только он говорил, ему надо три.
Глупости!
Не надо спрашивать! Ничего я ему не дам.
Ничегошеньки!
Мне самому денежки нужны.
Мне каждая копеечка нужна.
С деньгами, стоит только захотеть -
все и будет, Алексей Федорович.
Я вот в скверне моей до
конца дней хочу прожить.
В скверне-то
оно слаще.
Все ее ругают, а все живут.
Только все тайком,
а я - открыто.
А в рай твой я не хочу.
Не хочу, Алешка.
По-моему, порядочному человеку
быть в раю даже неприлично.
А Митьке о деньгах ничего не говори.
Он надеяться будет, каналья!
А Грушеньку вот он получит!
В грязь его обращу!
В грязь!
Мерзавец, подлец...
А ты чего стоишь-то?
Ступай, ступай. Нечего тебе у меня делать.
Прощайте, батюшка.
Ты чего это?
Думаешь, не увидимся?
Нет, это я так...
Ну, я тоже так.
Ты не обижайся,
не обижайся на отца.
Приходи на уху!
Я тебе уху сварю.
Особенную!
- Придешь?
- Приду.
Приходи непременно.
Здравствуйте, Павел Федорович.
Не знаете вы, где сейчас брат Дмитрий?
А почему, собственно,
мне про них должно быть известно?
А вот кабы я при них сторожем
состоял...
Я только спросил,
не знаете ли...
Давеча я был у его хозяев и мне
сказали, что он не ночевал дома.
Ничего я про их пребывание
не знаю и знать не желаю-с.
А брат мне говорил, что вы все знаете,
и даже ему обо всем знать даете.
Это потому что он
меня бесчеловечно
стеснил и два раза
грозил смертью.
Как смертью?
А что это для них
составляет по ихнему характеру?
Сами вчера изволили наблюдать-с.
А намедни даже угрожали
меня в ступе истолочь!
Ну, если в ступе - я думаю,
это только разговоры.
Не скажите...
А где Иван Федорович вы тоже не знаете?
В вот это мне
доподлинно известно-с.
Иван Федорович сейчас находится в доме
госпожи Хохлоковой
у Екатерины Ивановны Веровцевой.
Я больше не люблю
Дмитрия Федоровича.
Он мне стал жалок.
И если он даже
женится на той твари,
то я все-таки его не оставлю.
То есть не то, чтобы я таскалась
за ним или мучила его...
О, нет!
Я уеду в другой город,
но всю жизнь не уставая,
я буду следить за ним.
И когда он станет с
той тварью несчастен,
а это непременно будет...
Непременно, непременно будет!
То пусть тогда придет ко мне,
и он встретит сестру,
встретит истинного друга!
Я добьюсь того, что буду его богом,
которому он будет молиться!
Я обращусь
в средство к его счастью,
в инструмент, в машину для его счастья!
И это на всю жизнь,
на всю жизнь!
Таково мое решение.
У всякой другой все это
вышло бы надломлено и
вымучено,
у вас же все было в высшей
степени искренно.
И потому вы правы.
Но ведь это только в эту минуту!
А что такое эта минута?
Всего лишь вчерашнее оскорбление.
Возможно, и так.
Но с характером
Катерины Ивановны,
эта минута продлится
всю ее жизнь.
Ваша жизнь, Катерина Ивановна,
будет теперь проходить
в страдальческом созерцании
собственного подвига и горя!
Ах, боже мой,
как это все не так!
Как все не так!
Алексей Федорович,
скажите же вы, наконец,
мне мучительно надо знать,
что скажете именно
вы о моем решении!
Да что же я могу сказать?
Я... Ничего-ничего, продолжайте.
Это от сегодняшней ночи.
Но рядом с такими друзьями,
как вы, я чувствую себя крепко.
Потому что знаю,
вы никогда меня не оставите.
К сожалению,
я завтра же должен оставить вас,
так как уезжаю в Москву.
Завтра в Москву?
Как же?
Ах, боже мой...
Но это же очень хорошо!
То есть не то, что вы покидаете нас.
Напротив, я буду очень несчастна.
А то хорошо,
что вы лично передадите
письмо моей тетушке,
и откровенно ей расскажете
о моем ужасном положении.
Поверьте, я так этому рада.
Я сейчас же бегу писать
письмо моей тетушке.
- Сейчас же...
- А Алеша?
Что Алеша?
Ведь вы же так хотели
выслушать его мнение.
Я жажду ваших слов,
Алексей Федорович.
Ну, что с вами?
Я никогда не думал...
Я не мог себе представить.
Чего не могли?
Он уезжает в Москву,
а вы вскрикнули, что рады?
Это вы сыграли.
Как на театре,
как в комедии сыграли.
В каком театре, в какой комедии?
Я не понимаю вас!
Я знаю,
что плохо буду говорить,
и все-таки скажу.
Ведь вы
брата Дмитрия...
Я, право, не знаю...
Но надо же кому-то правду сказать...
Потому что
здесь никто почему-то
правды сказать не хочет.
Какой правды?
А вот какой:
позовите сейчас сюда брата Дмитрия,
пускай он придет, возьмет вас за руку.
Потом возьмет за руку
Ивана и соединит ваши
руки, потому что вы
Ивана только любите.
А Дмитрия
вы не в правду любите,
надрывом любите.
Вы маленький юродивый!
Вот вы кто!
- Катрин!
- Ты ошибся, мой добрый брат.
Катерина Ивановна никогда не любила меня.
Хотя знала, что я люблю ее.
Она держала меня при себе
для беспрерывного мщения.
Она мстила мне за все те оскорбления,
которые выносила от Дмитрия.
Такова эта женщина, Алеша.
Теперь я уезжаю.
Уезжаю навсегда!
И знайте, Катерина Ивановна,
что вы действительно
любите только Дмитрия,
и любите его таким,
каким он есть: оскорбляющим.
А если бы он вдруг
исправился, вы тотчас разлюбили бы его.
Вот это и есть ваш надрыв.
Мне не надо вашей руки.
Вы слишком
сознательно мучили
меня, чтобы в эту минуту я
мог вам простить!
Может быть, потом.
А сейчас - нет.
Иван!
Это я виноват.
Это я, я виноват!
Я должен его вернуть! Иван, Иван!
Постой, погоди!
- Иван!
- Не вмешивайся в мои дела, Алексей!
Ты злобно и несправедливо говорил, Иван.
Ты обидел ее!
- Как это нехорошо...
- Я не вернусь туда, Алеша, не вернусь.
- Ну...
- А ты успокойся.
Надень свою скуфью и успокойся.
И знаешь, что?
Пойдем лучше мы с
тобой в трактир.
Пообедаем, выпьем шампанского
за мою свободу.
- Но ведь она же...
- Пошли!
Значит, ты завтра утром уезжаешь?
Утром?
Разве я говорил, что утром?
А впрочем, может, и утром.
А ты чего беспокоишься?
А как же отец и Дмитрий?
Я что, сторож у них?
Дела окончил и еду.
Дела давеча кончил,
ты был свидетель.
Подумать только,
почти около года мучился я с ней.
Она меня мучила...
И вдруг разом все взлетело!
Давеча вышел от
нее и расхохотался.
Ты теперь вон как весел!
Только, может быть,
это не любовь?
Алешка, не говори о любви!
Тебе это не прилично.
А что весел, брат, так это от молодости,
от жажды жизни.
Ты знаешь, мне кажется, нет в мире
такого отчаянья,
которое могло бы победить во мне
эту иступленную,
почти неприличную, жажду жизни!
Я очень рад, Иван,
что ты так любишь жизнь.
Только это ведь
одна половина. Теперь бы
тебе надо подумать о второй.
В чем же она,
твоя вторая половина?
Ты сам знаешь, в чем.
Как верующий или
вовсе не верующий?
- Так, что ли?
- Да, так.
Ну, что ж,
могу сказать тебе прямо и
просто: я принимаю бога,
принимаю премудрость его и
цель нам совершенно уже неизвестную.
Верую в порядок и в смысл жизни.
И прочее, прочее, прочее...
Слов-то на этот счет много понаделано.
Но в окончательном результате
я все же мира
божьего не принимаю.
Я убежден, как младенец,
что страдания людские,
в конце концов, заживут и сгладятся.
Что весь комизм
человеческих противоречий
исчезнет как жалкий
мираж. Что, наконец,
в мировом финале в момент вечной
гармонии явится нечто до
того драгоценное, что хватит
его на все сердца,
на искупления всех злодейств
людских,
все пролитой ими их крови!
Хватит не только чтобы простить,
но и оправдать все, что случилось
с человечеством за долгие века.
Пусть это будет!
Пусть это явится!
И все же мира божьего я не принимаю.
И не хочу принять.
Вот кратко моя суть, Алеша.
Вот мой тезис.
Я высказал его, наверно,
как нельзя глупее.
Но тебе ведь не о боге
нужно было знать, а чем
живет твой брат, во что верует.
А для чего ты говорил
как нельзя глупее?
А чем глупее, тем яснее.
Глупость коротка и нехитра,
а ум виляет и прячется.
Может, ты все-таки объяснишь,
почему ты мира
божьего не принимаешь?
Конечно, объясню.
К тому и вел.
По-моему, Алешка,
христова любовь к людям
есть невозможное чудо на земле.
Не понимаю...
К чему это ты?
А вот к чему.
Жил как-то
большой и важный генерал в своем поместье.
Две тысячи душ.
И была у него псарня
с сотнями собак
и чуть ли не сотня псарей.
И вот как-то дворовый
мальчик лет восьми,
играя, пустил камнем
и зашиб ногу любимой
генеральской гончей.
Почему собака моя охромела?
спрашивает генерал.
Докладывают, что мальчик
камнем пустил и ногу ей зашиб.
- Взять его! - приказал генерал.
Взяли мальчика.
Взяли у матери.
Всю ночь просидел он в кутузке.
А наутро чуть свет
выезжает генерал во всем параде на охоту.
Кругом него собаки, ловчие,
псари - все на конях.
Вокруг собрана дворня для
назидания, а впереди
всех мать виновного мальчика.
Выводят мальчика из кутузки.
Генерал велит
раздеть мальчика!
Раздевают ребеночка,
раздевают всего донага!
Он дрожит, обезумел от
страха, не смеет пикнуть.
- Гони его! -командует генерал.
- Беги, беги! - закричали псари.
- Ату его! - завопил генерал.
И бросил на него всю стаю борзых собак.
И псы на глазах у матери
растерзали ребеночка на куски.
Ну?
Как, по-твоему,
что нужно было сделать с этим генералом?
Расстрелять!
Браво!
Ай да схимник!
Так вот какой бесенок у
тебя в сердечке сидит?
Я...
Я, может быть,
сказал сейчас нелепость, но...
То-то и есть, что "но"!
Знай, послушник,
на нелепостях мир стоит.
Я рассказал тебе про этого растерзанного
ребеночка для того, чтобы вышло очевиднее.
Об остальных слезах человеческих, которыми
пропитана вся земля
от коры до центра,
я не хочу говорить.
Я клоп!
Клоп!
И признаю, что я ничего не
понимаю, для чего так все устроено.
Люди сами виноваты!
Им дан был рай.
Но они захотели свободы
и похитили огонь с небеси.
Поэтому их и жалеть-то нечего.
Но если они должны страдать для того, чтобы
страданиями купить
вечную гармонию, то при чем тут дети?
Скажи мне, Алексей,
мог бы ты,
возводя здание судьбы человеческой,
осчастливить людей, и дать
им, наконец, мир и покой,
Замучив для всего этого
хотя бы только одно
крохотное создание -
вот этого самого ребеночка?
Нет, не смог бы.
Но есть существо,
которое может простить всех, вся и за все.
Это ему воскликнут: "Прав
ты, господи", -
когда все на небе и
под землей сольется
в единый хвалебный глас.
Ты забыл об этом, Иван.
Нет, не забыл.
Но я не хочу и не
буду восклицать
ему: "Прав ты,
господи", - видя, как
мать будет обниматься
с мучителем, растерзавшим псами ее сына.
Не хочу!
И пока еще
есть время, я постараюсь взять свои
права и свои меры.
Но, это же бунт!
- Бунт!
- Бунт?
Я бы не хотел от тебя такого слова.
Можно ли жить бунтом?
А я хочу жить!
- Жить!
- Да как же ты будешь
жить с таким адом в голове?
Разве это возможно?
Ведь ты не выдержишь.
Есть такая сила,
- что все выдержит.
- Какая сила, какая?
Карамазовская сила - низость.
Это потонуть в разврате и
загубить душу в растлении?
Да, пожалуй, и это.
А, может быть, и избегну.
Да как же ты избегнешь?
Чем?
Опять по-карамазовски.
Это чтобы все позволено?
Так, что ли?
Да, пожалуй, все позволено.
От этой формулы я не отрекусь.
А ты что же?
Отречешься от меня за это?
Нет.
Не отрекусь.
Пойдем, брат.
Да, пойдем.
Вот что, Алеша,
я завтра, наверное, уезжаю.
Если мы когда-нибудь еще с
тобой встретимся, то ты уж на
эту тему, что мы сейчас говорили,
больше со мной ни слова.
Хорошо.
Да и насчет Дмитрия
тоже больше никогда
со мной не заговаривай. Хорошо?
А теперь ступай
к своему старцу.
А то еще, пожалуй,
умрет там без тебя.
Целуй меня.
- И прощай.
- Прощай, брат.
 

На перепутье встретились мы с вами,
на полчаса случайно мы сошлись.
Безумны вы,
но хорошо мне с вами.
Ах, хорошо!
Удивляюсь я на вас,
Павел Федорович.
Чему-с?
И повар вы искусный,
и на гитаре играете душевно,
и голос у вас какой-то особенный.
Да и сами вы точно
иностранец какой.
Ну,
самый благородный иностранец.
Это уж я
вам через свой стыд говорю.
Насчет гитары и кулинарии, Марья
Кондратьева, вы правы.
А что до иностранца, то,
если желаете знать, и наши
иностранцы по разврату все
похожи, и все шельмы.
Только они в лакированных сапожках
ходят, а наш подлец смердит в своей
нищете и ничего в этом дурного не видит.
Русский народ, Марья
Кондратьевна, пороть надо-с,
как верно вчера изволили заметить
Федор Павлович.
Хоть он и сумасшедший со всеми
своими детьми.
А вы говорили,
что Ивана Федоровича очень уважаете.
Они вчера про меня
сказали, что я вонючий лакей!
Да что вы?
Да-с!
А чем, извиняюсь,
ихний Дмитрий Федорович лучше, чем я?
У меня, положим,
только бульончик,
но при счастье могу в Москве на
Петровке даже кафе-ресторан открыть.
Потому, как изволили заметить,
умею готовить специально-с.
А Дмитрий Федорович
ничего не умеет.
Голоштанник-с!
И не в пример глупее меня.
Сколько денег просвистал
без всякого употребления!
Вот вызови он на дуэль первейшего
графского сына, тот с ним пойдет,
а со мной - ни-ни.
Сколько мне стараться, буду
удаляться, жизнью наслаждаться,
и в столице жить,
чтобы не тужить.
Иван Федорович идут.
Я пошла.
Идите, Марья Кондратьевна.
Бульон не пролейте!
Что батюшка: спит или проснулся?
Еще почивают-с.
Удивляюсь я на вас, сударь.
С чего это ты удивляешься?
Почему это вы, сударь, в Черношню не едете?
Зачем мне туда ехать?
Да ведь вас же об этом сам
Федр Павлович умоляют-с.
Ты говори яснее, чего тебе надо?
Существенного ничего-с.
Так, к разговору...
Ужасное мое положение,
Иван Федорович.
Не знаю, даже, как себе помочь.
А что такое?
Да, полагаю, сударь, со мной
завтра длинная падучая приключится.
Какая такая длинная падучая?
А это припадок такой длинный.
Два дня продолжается.
Разве можно падучую заранее предузнать?
Это точно, нельзя-с.
Вы же говорите, что она завтра придет.
А я на чердак лазаю-с и в погреб.
Могу упасть.
Ты, что же, притвориться,
что ли, хочешь?
Для спасения жизни моей хочу
это средство употребить.
Ибо, когда лежать больной
буду, то хотя бы
Аграфена Александровна и
пришли к родителю вашему.
Не смогут тогда Дмитрий
Федорович с меня спросить:
зачем не донес?
Постыдятся-с.
Все это угрозы да
азартные слова.
Но я пуще всего боюсь, чтобы меня в
сообществе не сочли, когда они
что-либо над родителем своим учинят-с.
Почему же тебя сочтут сообщником?
А? А потому что я вашему братцу все
секретные знаки, о которых у нас
условлено с их папашей, передал.
Какие знаки?
А вот такие...
А как же ты смел, коли они секретные?
От страху-с.
Но если ты думаешь,
что Дмитрий этими знаками
воспользуется, то не впускай его!
Ну, а коли я в припадке буду?
А поему ты, черт тебя возьми,
так уверен, что будешь в припадке?
Предчувствие имею-с.
Ну, тогда предупреди Григория.
А Григорий Васильевич от вчерашнего
удара сильно расхворались.
Что за ахинея?
У тебя падучая, он расхворался!
Слушай,
да уже не хочешь ты сам так
подвести, чтобы все сошлось?
А для чего подводить, когда все от
одного Дмитрия Федоровича зависит?
Зачем же ему в дом врываться,
ели эта тварь сюда не придет?
А для чего они вчера ворвались?
Окромя прочего, им опять же
от меня известно, что у Федора
Павловича конверт
большой приготовлен, а в
нем три тысячи запечатаны,
и надпись их рукой:
"Цыпленочку моему".
Так вот и это
сомнительно.
Вздор!
Дмитрий не пойдет грабить и убивать отца!
Вздор!
Ему очень теперь деньги нужны-с.
Именно эти самые
три тысячи нужны.
А ко всему тому рассудите,
Иван Федорович, а вдруг
Аграфена Александровна придут
сюда и захотят барыней сделаться?
Тогда ни вам,
ни братцам вашим ровно
ничего после смерти
родителей не останется.
А помри ваш родитель пока этого
ничего нет-с, то на всякого
из вас по сорока
тысяч верных придется.
Так зачем
же ты мне после всего этого
в Черношню советуешь ехать?
Я уеду, а у вас тут...
Совершенно верно-с.
Как
совершено верно?
Я бы на вашем месте, Иван Федорович,
все тут же бросил
и немедля уехал-с.
Ты, кажется, большой идиот
и страшный мерзавец!
Я завтра рано утром в Москву уезжаю!
Вот это самое лучшее!
Это самое лучшее...
Вот он.
Но он пьян.
Второй день пьет.
Надо будить его,
непременно будить!
Это мне не приказано.
Н мое дело слишком важное!
Я спешу.
- Я сегодня же должен вернуться.
- Не приказано.
Эй!
Господин Легавый!
Проснитесь!
Господин!
Ну, проснитесь!
Проснитесь!
Вот черт!
Проснитесь же!
Проснитесь!
Нет уж, вы повремените до утра.
Потому он, видимо,
не в состоянии.
Ах, если бы вы знали, батюшка,
как он мне нужен и в каком
я теперь отчаянии!
В каком я отчаянии!
- Нет уж, повремените до утра.
- До утра?
Это невозможно!
Это невозможно!
Послушайте, послушайте!
Господин Легавый!
- Что, мать твою, вы...
- Да проснитесь!
Проснитесь вы!
Какие страшные трагедии
устраивает с людьми реализм.
Если
дело ваше,
как вы говорите, важное,
то едва ли вы что
добьетесь, хотя и разбудите.
Лучше уж повремените до утреца.
До утреца...
Я, батюшка,
останусь здесь
и буду ловить мгновение.
Пробудится - я и начну.
Ты фонарь оставь.
За свечку я заплачу и за постой тоже.
Это как вам угодно.
Спасибо вам, батюшка.
А как же вы
домой-то доберетесь?
А я на его кобылке уеду.
Вот еще что:
ни в коем разе
не называйте его
Легавым.
Он страшно не любит!
Его зовут Горский
Степан Власович.
Благодарствую, батюшка.
Трагедия...
Не плач, сын мой.
Радуйся, а не плач.
Али не знаешь, что сей день
есть величайший из дней его?
Где он теперь в минуту сею?
Вспомни-ка.
Пожалуйста, плач.
Плач, добрая душа.
Христос тебе эти слезы послал.
Плач.
Вам, по-видимому,
объяснил здешний сторож?
Я поручик Дмитрий Карамазов,
сын Карамазова,
у которого вы торгуете рощу.
Это ты, брат, врешь.
Как вру?
Федора Павловича Карамазова,
отца моего, вы изволите знать?
Никакого Пал Федоровича
я знать не изволю.
Рощу вы у него торгуете!
Меня сам Кузьма Кузьмич
Самсонов к вам прислал!
- Брат, врешь...
- Послушайте, а ведь это не шутка!
Может быть, вы пьяны,
но можете же вы понять!
Ты красильщик, маляр.
Как красильщик?
Я Дмитрий Карамазов!
Имею к вам предложение,
выгодное предложение по поводу рощи!
Ты у меня подряд взял
и, подлец, вышел.
Уверяю вас, вы ошибаетесь!
Я Карамазов!
Я Карамазов!
Ну, подлец.
Подлец!
И говорить я с тобой не желаю!
Эй, ямщик!
Стой!
Чего вам?
Скажи, любезный,
верно я иду на Воловью станцию?
Верно, верно, сударь.
Версты три пройдете и за мостом направо.
Ну!
Я подлец...
Подлец!
Они идут, отче!
Сюда идут!
Слышу, сын мой.
Укройся в спаленке.
Негоже тебе здесь быть.
Извергая извергну!
Сатана изыди!
Изыди, сатана!
О, господи!
Сатана, изыди!
Почто пришел, честной отец?
Пришел гостей ваших,
чертей поганых, изгонять!
Нечистого изгоняешь?
А, может, сам ему и служишь?
Кто про себя может
сказать: свят есть?
Изыди, отче!
Изыди и стадо не возмущай!
Не человеки судят, а бог!
Изыди, повелеваю тебе!
Изыди, изыди!
Возгордились вы тут!
Вознеслись!
И провоняли зело!
Пусто место сие, братья!
Пусто!
За что?
За что, господи,
ты дозволил глумиться
им над прахом святого старца?
Почему ты не поразил их,
господи, гневом своим?
Где же справедливость
небес твоих?
Где провиденье твое
и перст твой, карающий зло?
Где?
Алеша!
Алеша!
Алексей!
А, вот ты где!
А я тебя ищу, ищу.
Что с тобой?
Чего это ты здесь лежишь, а?
Да взгляни хоть на меня.
О, да ты совсем переменился.
Рассердился на кого, что ли?
- Отстань.
- Ого! Вот мы как?
Это из-за ангелов-то?
Да неужели ты из-за того,
что твой старик провонял?
Неужели ты серьезно верил, что он
- чудеса отмачивать начнет?
- Верил, верую и хочу веровать!
Чего тебе еще?
Ничего, голубчик, ровно ничего.
Значит, ты
рассердился на бога своего?
Взбунтовался.
Я против бога не бунтуюсь.
Я только мира его не принимаю!
Как это мира не принимаешь?
Что за белиберда?
Да ты хоть ел сегодня?
Не помню. Кажется, ел.
Тебе надо подкрепиться.
А то ты черт знает до
чего додуматься сможешь.
Есть у меня с собой
кусочек колбасы.
Но ведь ты колбасу
есть не станешь?
- Давай колбасы.
- Эх, вот мы как?
Значит, совсем бунт?
Баррикады?
А насчет водки,
небось, не решишься?
- Давай и водки!
- Эвона!
Ну, раз так, то дело это хорошее
и упускать его не следует.
Вставай и пойдем.
- Куда?
- Как куда?
В трактир.
Или нет. Знаешь, что?
Пойдем мы лучше с
тобой к Грушеньке.
А? Пойдешь?
Пойдем к Грушеньке.
Мне все равно теперь.
Кто там?
Это я, барышня!
Это Михаил Осипович.
Что ты как закричала?
Ах, это ты, Ракитка?
С кем ты? Господи!
Кого привел-то!
Вели подать свечей!
- Темень.
- Свечей!
- Несу, барышня.
- Проходи, Алешенька.
Проходи, голубчик.
Да ты не бойся.
Страх как я тебе рада!
Гость ты мой неожиданный.
А ты меня напугал, Ракитка.
Я ведь думала, Митя пришел.
Фенечка, сбегай к воротам,
да огляди, нет ли где капитана?
Может, спрятался, высматривает.
Боюсь я его.
И ставни закрой.
Что это ты его сегодня боишься?
Весточки жду.
Такой весточки,
что Митеньки теперь вовсе бы и не надо.
- А разрядилась куда?
- Да говорю же тебе, весточки жду.
Придет весточка -
вскачу и полечу.
Куда это ты полетишь?
Много будешь знать, скоро состаришься.
Алеша, голубчик,
да что же ты стоишь-то?
Да ты проходи.
Вот сюда.
И садись.
Вот так.
Месяц ты мой молодой!
По правде сказать, Алеша, не ждала
я и не гадала, чтобы ты мог прийти.
Эх, Ракитка!
Ежели бы ты его вчера
или третьего дня привел!
Ну, да я и так рада.
Что ты такой грустный, Алешенька?
Неужто меня боишься?
Горе у него.
Какое горе?
Старец его пропах.
- Как пропах?
- Провонял.
Какой ты вздор мелешь, Ракитка!
Да молчи, дурак.
Пустишь меня, Алешенька,
к себе на коленочки посидеть?
Пустишь?
Неужели позволишь
мне так сидеть?
И не рассердишься?
Прикажешь, я и соскочу.
Ну, хватит глупости болтать.
Ты лучше шампанское давай!
Долг на тебе.
Ой, и вправду долг!
Знаешь, Алеша, я ему шампанского
обещала, ежели он тебя приведет.
Феня!
Феня!
Неси шампанского, ту
бутылку, что Митя оставил.
Слушаюсь, барышня.
Хоть и не тем
- душа моя полна, так и быть, выпью с вами.
- Да что у тебя за минута такая?
Секрет, что ли?
Какой секрет? Ты же знаешь.
Офицер мой едет.
Это я знаю.
Но разве он так близко?
В Мокром.
Оттуда и эстафету жду.
В Мокром?
Ой-ой-ой...
А как же Митенька?
Он-то знает?
Кабы знал, так убил бы.
Ну, да не хочу я об этом думать!
Вот об Алешеньке могу думать.
Да развеселись ты, голубчик!
Ну?
Ну, усмехнись на радость мою.
Улыбнулся, улыбнулся!
Ишь, как ласково смотрит.
Знаешь, Алеша,
я боялась, что ты рассердился
на меня за барышню.
Собака я была, вот что.
Только хорошо, что так произошло.
И дурно,
и хорошо.
Зазвала меня,
победить хотела,
шоколадом обольстить.
Нет.
Хорошо, что так произошло.
Да вот я боюсь, что ты рассердился.
А ведь она, Алешка,
на самом деле тебя боится,
цыпленка этакого.
Это для тебя он цыпленок,
потому что у тебя совести нет!
А я Алешу всей душой люблю.
А офицер, а эстафета?
Вот оно, Алешка, как
по-ихнему, по-бабьи, выходит.
Не зли меня, Ракитка!
Я Алешу по-иному люблю.
Знаешь ли, Алеша,
иной раз смотрю я на
тебя и стыжусь,
самой себя стыжусь.
Шампанское!
Шампанское!
Отрокоубийца ты моя,
возлюби раба божьего!
Подходи, Алешка.
Бери бокал и покажи себя.
И ты, Грушенька, бери.
Ну, так за что же нам выпить?
А?
За райские двери, что ли?
За какие это райские двери?
- Нет уж, лучше не надо.
- О! А хвалился.
Ну, коли так, и я не буду.
Пей, Ракитка, всю бутылку.
- Вот ежели Алеша выпьет, тогда и я выпью.
- Телячьи нежности...
У него, положим,
горе, а у тебя что?
Он против бога
своего взбунтовался.
Колбасу жрал.
Что так?
Старец его помер, старец Зосим.
Господи!
А я этого и не знала.
Не дразни ты меня, Миша.
Я сегодня такое пережил,
что ты меня упрекать не можешь.
Ты лучше вон на нее посмотри.
Ведь я шел сюда найти душу
злую, потому что сам я был зол,
а нашел сестру
искреннюю, нашел душу любящую.
Ведь она сейчас, может,
пощадила меня, спасла.
Спасла...
Она тебя поглотить хотела.
Отстань, Ракитка!
И молчи!
Ты, Алеша, тоже молчи,
потому что от слов
твоих меня стыд берет.
И не хвали ты меня, не считай доброй!
Я злющая-презлющая баба.
Прав Ракитка,
хотела я проглотить тебя да посмеяться.
До того
хотела, что вот
ему двадцать пять рублей
пообещала, ежели он тебя ко мне...
Экий вздор ты говоришь!
А ну погоди!
Принимай долг.
Небось, не откажешься?
Еще бы... Отказаться-то!
- Это нам вельми на руку.
- А теперь молчи!
Не любишь ты нас,
так сиди и молчи!
А за что мне вас любить-то?
Что вы мне такое сделали?
А ты ни за что люби!
Вот как он, как Алеша любит!
Любит...
Да что он тебе такое показал?
- Что ты с ним носишься?
- Молчи!
И не смей мне впредь "ты" говорить!
Ишь ты, какую смелость взял!
Что ты, взбесилась?
Садись в угол!
И молчи как лакей!
Я сама Алеше всю
чистую правду скажу.
Ты ведь, Алеша,
ничего и не знал...
А мимо меня когда
проходил - отворачивался,
глаза опускал.
А я на тебя сто раз смотрела,
лицо твое у меня
в сердце осталось.
Презирает он, думаю, меня,
даже взглянуть не хочет.
А за что?
За что?
Ведь никто, истинный бог,
никто в городе не посмеет сказать и
подумать, чтобы ко мне
за этим худым делом прийти.
Кузьма Кузьмич только был у меня.
Связана я ему и продана!
Сатана нас венчал!
Обозлилась я тогда на
тебя, ох, как обозлилась!
И решила, проглочу я его!
Проглочу и смеяться буду!
Вот видишь, какая злая тварь!
А ты меня
сестрой своей назвал.
Не надо...
Зачем вы так?
Вот и теперь,
приехал этот обидчик мой,
сижу я здесь, и весточки жду.
А ведь никто во
всем свете не знает,
да и не может знать, каково мне
сейчас, что на сердце у меня...
Может,
я туда, в Мокрое это,
нож с собой возьму и отплачу ему,
за все отплачу.
А, может,
может, и поползу, как собачонка.
Не надо, не надо!
Барыня, голубушка!
Гонец прискакал!
Тарантас из Мокрого за
вами прислали и письмо!
Вот письмо!
Кликнул!
Ползи, собачонка.
Еду! Прощай, Алеша.
Решена моя судьба.
Дай я тебя, голубчик, поцелую.
Может, на смерть иду.
А теперь ступайте, ступайте!
Ступайте все от меня!
Прощай и ты, Ракитка.
Полетела Грушенька в новую жизнь.
Алешенька, голубчик!
Поклонись от меня Митеньке.
И скажи, чтоб не поминал
меня, злодейку, лихом!
И еще прибавь, что любила его Грушенька
часок, так пусть он этот
часок всю свою жизнь помнит!
Эвоно как!
Зарезала братца твоего,
а теперь велит на всю жизнь помнить.
Какое плотоядие!
А ты, наверно, презирать меня за
те двадцать пять рублей будешь?
Продал, дескать, брат.
Ну, так и ты не
Христос, а я не Иуда.
Перестань, Миша. Что ты?
Поберегись!
Гляди, гляди!
Ведь это братец твой промчался.
И, правда, Митя...
Откуда это он?
Эх, не туда поехал...
Ему бы сейчас к Грушеньке завернуть -
вот была б потеха-то!
Ну, пошли.
Иди, Миша. Я не пойду в монастырь.
- Как не пойдешь?
- Я к Дмитрию пойду. У него и переночую!
Погоди!
Марфа Осиповна, Марфа Осиповна!
Меня тут никто не спрашивал, не приходили?
Приходили, сударь, приходили.
Братец ваш вчера давеча
приходил два раза, спрашивал.
- Да и этот рыжий...
- Смердяков?
Он самый.
А Аграфена Александровна не
спрашивала, не была?
Нет.
Так-с.
Так-с!
- Кто там?
- Это я, Марфа Осиповна!
Где брат мой?
Где Дмитрий?
Я только что видел,
как он проехал.
Где он?
Что это ты
так закричала?
А?
Груша!
Груша!
Грушенька!
- Где она?
- Не знаю, барин-голубчик.
Ничего не знаю!
Феня,
ради господа-Христа нашего,
скажи, где она?
Истинный бог, барин, ничего не знаю!
Истинный бог, ничего не знаю!
Хоть убейте, ничего не знаю!
Хоть убейте!
Врешь, проклятая!
Уж по одному твоему испугу
знаю, где она!
Знаю!
Господи!
Убить кого-то хочет!
Грушенька!
Грушенька!
Где ты, маточка моя?
Иди сюда.
Не бойся.
Не бойся, цыпленочек.
Один я тут.
Один.
Господи, гроза какая!
Что ты стоишь? Закрывал бы окошки-то!
Я пойду!
Я к батюшке моему пойду!
Гроза-то какая!
Батюшки!
Застанет, поди, барыню-то нашу.
А чего ей сделается-то?
Тарантас с верхом.
Доедет, не промокнет.
Ты обманула меня подлая!
Говори сейчас же, где она?
Говори!
Говори! Уйди, старуха!
Говори проклятая!
К офицеру поехала.
К какому
офицеру?
К тому самому, который бросил ее.
А вам сказывать
ничего не велела.
К тому самому...
Как же это?
Зачем?
А руки-то
у вас все в крови, Дмитрий Федорович!
И лицо!
Лицо тоже!
Кровь...
Человеческая кровь, Феня...
И зачем она только пролилась?
О, господи.
Есть, Феня, один забор:
высокий-высокий,
страшный.
Завтра, когда взлетит солнце,
Митя этот забор перескочит.
Не понимаешь ты, наверно,
Феня, какой это забор.
Не понимаешь...
Ну, да ничего...
Завтра услышишь и все поймешь.
А теперь прощай.
Прости и прощай.
Батюшка!
Дмитрий Федорович, не погубите барыню!
Я вам все рассказала!
Не погубите ее, голубчик!
Не погубите!
Не погубит Митя больше никого.
Добрая
девушка, не плачь ты, не плачь.
И встань.
Встань...
Не помешаю я
Грушеньке, устранюсь.
Навсегда устранюсь.
Любила она часок один
Митю Карамазова...
Она меня все Митенькой называла.
Митенька...
Митенька...
Ты прости меня, Феня, и помилуй.
И ты, Матрена, прости.
А не простишь -
все равно...
Эй, хозяин!
Открывай!
Батюшки!
Дмитрий Федорович!
Отворяй ворота, Кузьма!
Да вас ли мы вновь
видим, Дмитрий Федорович?
Вас ли вновь обретаем?
Стой, Трифон Борисович.
Прежде всего самое главное -
где она?
=- Аграфена Александровна?
Да здесь она, здесь прибывает.
Так-с...
А с кем она?
Гости приезжие:
один чиновник из поляков,
а другой - товарищ его.
Что же они кутят? Богачи!
- Какой кутят...
- А еще кто?
- Двое господ из нашего города.
- Только и всего?
- Только.
- Но она, как она?
Весела? Смеется?
Да, кажись, не очень.
Скучная вроде сидит.
Так-с.
Теперь слушай, Трифон, и понимай.
Через час из города прибудет вино, закуски
разные, пироги и конфеты
- все тотчас наверх!
Ящик этот раскрыть,
и тотчас шампанское подавать.
И главное - цыган,
непременно цыган!
Двести рублей за цыган!
Понимаю, Дмитрий Федорович.
Получай расчет, Андрей.
О, барин!
- Чего это так много?
- Бери, бери.
И помни Карамазова!
А ты, Трифон, проводи меня наверх
и дай мне тайком посмотреть на них.
Ой!
Простите, господа.
Можно с вами до утра
проезжему путешественнику?
Я тоже еду. Не бойтесь!
Я ведь ничего... Только до утра.
Последний
раз в этой комнате.
Мы здесь приватно, пане.
Имеются иные покои.
Только до утра,
господа, только до утра!
Да что вы, Дмитрий Федорович?
Садитесь с нами!
Здравствуйте,
дорогой мой человек и бесценный!
Ой, как вы крепко пожали.
А он всегда так жмет.
- Здравствуйте, Дмитрий Федорович.
- Здравствуйте!
- И вы тут?
- Как я рад, что и вы тут!
Господа, я летел,
я хотел последний час моей
жизни провести в этой комнате,
где я когда-то обожал мою царицу!
Это моя последняя ночь, господа.
Червь, ненужный червь!
Проползет по земле - его не будет.
Выпьем, господа!
Сейчас подадут вино!
Эй, вина!
Я привез вот это.
Я хочу песен, музыки, гаму,
грому - все, что было в ту ночь!
Ну, господа!
Ежели повелит моя крулева...
Крулева, крулева...
Смешно мне, как вы все говорите.
Садись, Митя.
И не пугай меня.
Коли не будешь
пугать - я тебе рада.
Мне? Мне пугать?
Идите, проходите мимо.
Я не помешаю.
Я не помешаю...
Ну, вот!
Экой ты!
Ну? Митя!
- Да с чего ты плачешь?
- Я не плачу,
- я не плачу.
- Ну, перестань! Было бы еще с чего!
- Я не плачу.
- Развеселись!
Я очень рада, что ты приехал,
слышишь, Митя, очень рада!
Я хочу, чтобы он сидел здесь с нами.
Коли он уйдет, так и я уйду.
Что позволит моя царица -
то закон.
Прошу пана до нашей компании.
Выпьем!
Выпьем, пани!
Выпьем!
- Я не против.
- Все, все, господа! Все!
Прошу, прошу, господа.
Прошу, все!
Прошу.
Позвольте.
Все, господа!
Прошу!
Выпьем, панове!
И побратаемся.
Однако что же мы
так сидим?
Господа, чем бы нам заняться, чтобы
весело было?
А? В самом деле,
ужасно невесело.
В банчик бы сыграть, как давеча.
В банчик? Великолепно!
Ежели панове?
Поздно, пане.
То правда.
Все-то им поздно, все-то им нельзя...
Сами скучные сидят,
так чтобы и другом скучно было!
Перед тобой, Митя,
они все так молчали и надо мной фуфырились.
Богиня моя,
вижу нерасположение ко мне крулевы моей.
От того и печален я.
Ну, что ж,
начнем, пани.
Я тебе хочу много проиграть.
Бери карты, закладывай банк.
Ежели моя крулева,
но карты чтоб от хозяина.
Господин,
на два слова.
Чего це, пан?
Прошу в ту комнату, в тот покой.
Два словечка тебе скажу хороших.
Останешься доволен.
Что?
Что, телохранитель, да?
Давай его,
его даже непременно...
Ну?
Марш!
Панове...
Куда это вы?
Сейчас вернемся.
- Чем могу служить, пане?
- А вот чем:
хочешь три тысячи?
Бери, и убирайся куда знаешь.
Три тысячи?
Бери и убирайся ко всем чертям!
Да телохранителя с собой захвати!
И навеки, понимаешь, навеки!
Вот в эту дверь и выйдешь.
У тебя там что, пальто, шуба?
Я тебе вынесу.
Сию же секунду заложат
тройку, и до видзенья, пани.
А?
А рубли, пане?
А рубли вот так.
Пятьсот сейчас задаток,
а две тысячи пятьсот -
завтра в городе.
Ну, семьсот?
Семьсот, а не пятьсот!
Не веришь?
Да не все же три
тысячи тебе сразу дать!
Я тебе дам, а ты завтра к ней воротишься.
Да и нет у меня сейчас
всех трех тысяч.
Они у меня в городе, дома лежат.
Ты не потребуешь еще чего?
Вы от того плюетесь, панове, что
от Грушеньки больше
хотите тяпнуть!
Каплуны вы!
Пани Агриппина... Аграфена я!
Грушенька!
Пани Аграфена,
я пшиехал, чтоб забыть старое и
прость, что было допреш.
Простить?
Это
ты меня
- приехал просить?
- Так есть, пани.
Я не малодушный, я великодушный.
Пан Митя в том покое давал мне тши
тыщенца, чтобы я отбыл.
Я плюнул пану в физию!
Как?
Он тебе давал за меня деньги?
Правда, Митя?
Пани, пани, она чиста, она сияет!
Не смей меня перед ним защищать!
Неужто
он с тебя деньги соглашался взять?
Да брал, брал!
Только он все три
тысячи разом захотел
взять, а я ему только
семьсот задатку давал.
Теперь
понятно,
зачем он приехал!
Пани Агриппина!
Я есть рыцарь, а не лайдак!
Я прибыл,
чтобы взять тебя в супруги,
а вижу иную пани,
не ту, что прежде!
Ну, и убирайся, откуда приехал!
Дура я была,
что себя из-за такого мучила!
Да и не он это вовсе!
Не он!
Тот
был сокол, веселый, песни пел!
А этот?
Селезень.
Лысый селезень!
Ты где это себе парик заказал?
Ясновельможный!
Пани, если хцеш, исчезеном.
Ели не - бывай здрава.
Ну,
ясновельможный!
Иди!
Господи, стыд-то какой!
Стыд-то какой!
Прокляты пусть будут пять
лет, прокляты!
Прокляты!
Груша, Грушенька!
Грушенька!
Грушенька!
Ромале,
ромале!
Ты чего грустен?
Что ты все хмуришься?
Ничего...
Больного одного
в городе оставил.
Эх, кабы знать,
что выздоровеет -
десять лет бы моих отдал.
Ну, и бог с ним,
коли больной, бог с ним.
Неужто,.
Митя,
ты меня хотел уступить ему? Нет!
Счастья твоего губить не хотел.
Дурачок ты, дурачок.
А ведь я
таких глупых, как ты,
и люблю.
Вошел ты давеча и так
сердце во мне и упало.
"Дура, вот ведь кого ты
любишь" - шепнуло оно мне.
А ведь ты забоялся,
когда вошел сюда.
Да.
Меня забоялся.
Митя,
сокол ты мой,
как это я,
дура, могла подумать,
что я другого люблю?
Груша... Груша...
Подожди!
Груша... Потом...
Груша... Ступай, веселись.
Ступай!
Ступай, веселись!
Я весела и ты веселись!
Лишь тебя одного я любила,
и любовь сберегла, как святыню.
Лишь тебя одного я любила...
И любовь сберегла
как
святыню... Лишь тебе одному
доверяла мои тайные думы
и речи, лишь тебе одному
позволяла целовать
мои смуглые плечи.
Лишь тебе одному
дозволяла
целовать мои смуглые плечи.
За тебя
одного лишь
смогу покраснеть перед светом
суровым, для тебя поклянусь и
солгу я...
И слезой,
и улыбкой,
и словом.
Господи, боже мой!
Створи чудо, оживи поверженного!
Пронеси эту страшную
чашу мимо меня!
Ты чего это, Борисович?
Ничего.
Меня, что ли, ищешь?
Помилуйте!
Зачем мне вас искать?
Сердишься, поди,
что мы так поздно?
Что вы, как можно?
Который час-то?
Да уж четвертый пошел.
Потерпи немного, скоро кончим.
Это как вам угодно-с.
Митя!
Митенька!
А хорошо ведь на свете жить!
Хорошо?
Хоть скверные мы и хорошие.
Скверные и хорошие.
Но скажи,
я ведь хорошая?
- Я очень хорошая.
- Ты божественная.
Ты божественная!
А у меня все кружится...
И печка кружится, и стол кружится...
Я плясать хочу!
Пусть все видят, как я хорошо пляшу!
Слаба, простите, слаба...
Митя, Митя!
Целуй меня!
Целуй меня крепче!
Целуй... Только не трогай.
Твоя, а ты не трогай.
Пощади.
Гнусно здесь как-то...
Послушай, не мыслю...
Я знаю, ты хоть и
зверь, но благородный.
Надо, чтобы честные...
Чтобы мы были честные и добрый.
Не звери, а добрые.
Увези меня далеко-далеко!
Я не хочу здесь.
Увези меня.
Далеко, непременно далеко!
Я тебя люблю,
тебя одну...
В Сибири буду любить вечно.
Почему в Сибири?
Хотя все равно...
В Сибири хорошо,
в Сибири снег... Я люблю по
снегу ездить, и чтобы колокольчик...
Слышишь, звенит колокольчик?
Да.
Где это звенит
колокольчик?
Вот и перестал звенеть...
Да, колокольчик...
Что это я спала?
Да.
Я спала и видела сон:
будто по снегу
с тобой еду.
А колокольчик звенит, звенит...
Сюда, пожалуйста.
Сюда.
Пожалуйста, сюда.

- Я спала?
- Да.
Колокольчик...
Я спала,
и видела сон:
я еду по снегу,
будто с тобой еду...
Колокольчик звенит, звенит...
Сюда, пожалуйста.
Сюда.
Пожалуйста.
Что это
вы, господа?
Мы имеем к вам...
Одним словом, существует необходимость
с вами немедленно объясниться.
Старик!
Старик и его кровь...
- Понимаю...
- Понимаешь?
Убийца проклятый!
Это невозможно, это не так,
Михаил Макарович! Не так!
Это же бред!
Прошу позволить мне одному!
Господин
отставной поручик Карамазов,
вы обвиняетесь в убийстве отца
вашего, Федора Павловича
Карамазова, происшедшем в эту ночь.
Это я, с окаянная виновата!
Это из-за меня он убил, из-за меня!
Я виновата!
Вы виноваты?
Ты неистовая и развратная!
Это уж совсем беспорядок!
Михаил Макарович, вы портите дело!
Вместе судите,
вместе казните нас!
С ним хоть на смерть пойду!
Груша!
Груша, жизнь моя, святыня моя,
в этой крови я не повинен!
Хотел убить, хотел, но не убил!
В крови отца моего я не повинен!
Итак, вы утверждаете,
что в смерти отца вашего
невиновны?
Невиновен.
Виновен в другой крови,
крови старика Григория.
И оплакиваю....
Вы напрасно беспокоитесь
за слугу Григория, он жив.
Жив, несмотря на тяжкие побои.
Жив?
Жив?
Так он жив?
Господи,
благодарю тебя за чудо,
содеянное тобой, мне грешному,
по молитве моей.
Так вот,
от этого самого Григория...
Одну минуту, господа, только одну минуту!
Я сбегаю к ней!
Позвольте-с!
Этого никак нельзя.
Как жаль, господа...
Как жаль! А я хотел к ней!
Я хотел возвестить,
что исчезла и смыта кровь, что я теперь
не убийца!
Господа, ведь она невеста
моя, царица души моей!
Вы слышали ее крик: "С
тобой хоть на смерть"?
А что я ей дал?
Я нищий голяк,
неуклюжая позорная тварь!
А она давеча из-за меня
у вас в ногах валялась.
Ну, как же мне ее не боготворить?
Как же мне к ней не стремиться?
Ну, простите,
господа, простите.
Теперь я утешен.
Вы меня возродили, воскресили.
Как мне вас благодарить, господа?
Итак, вы...
Одну минуту, простите...
Одну минуту... Пожалуйста...
Все это
ужасно потрясает, господа.
Ужасно...
Не барабанная же шкура
человек, господа.
Вы бы водицы... Вы, Николай Парфенович,
искуснейший, как я вижу, следователь.
Но я вам теперь сам помогу.
И не претендуйте на меня, господа,
что я к вам так запросто обращаюсь.
Я же понимаю, что на мне лежит
страшное подозрение. Ужас!
Но я думаю, господа,
что мы в один миг с этим покончим.
Потому что, если я знаю, что я
невиновен, то мы, конечно же, с этим
в один миг покончим.
Так, господа?
Итак, мы пока запишем,
что вы отвергаете
возводимые на вас обвинения?
Ну, это же дикая мысль!
Господа, это дикая мысль!
В буйстве, в пьянстве - виновен.
Но в убийстве старика-отца я невиновен.
Я вам докажу.
Вы убедитесь!
Вы будете смеяться над
вашими подозрениями.
Вы будете хохотать
над вашими подозрениями.
Вы, кажется, не любили покойного Федора
Павловича, были с ним к какой-то ссоре?
Полчаса тому назад вы изволили даже
произнести здесь, что хотели убить его.
Но не убил.
Да, к несчастью, господа.
Я этого хотел.
Я понимаю, что в таком
случае на мне улики страшные:
всем говорил, что убью
отца, и вдруг его убили.
Кто же его убил в таком случае,
если не я, не правда ли?
Если не я, то кто?
Кто же?
Скажите же, наконец, господа:
а где и как он убит?
Как и чем?
Я хочу знать.
Я требую!
Мы нашли его лежащим на полу
в своем кабинете навзничь
с проломленной головой.
Страшно это, господа...
Страшно...
Ах, господи,
мать пресвятая богородица...
Грех-то какой!
Какой грех!
Ай-ай-ай...
Да перестаньте вы, Максимович.
Всю душу вымотали!
Хнычете, хнычете....
Властей я боюсь,
Аграфена Александровна.
Ох, как боюсь!
Ну-с?
Вы выхватили пестик и
что произошло затем?
А затем убил!
Хватил в темя,
раскроил череп - так, по-вашему?
По-нашему, а по-вашему?
А, по-моему,
вот как было, господа:
слезы ли чьи, мать ли моя бога
умолила, дух ли светлый
облобызал - я не знаю!
Но черт был побежден!
Я бросился от окна и побежал к забору.
Вот тут меня отец в первый раз
рассмотрел, вскрикнул и отскочил от окна.
Я это очень хорошо помню.
А я через сад, к забору...
Вот тут меня настиг Григорий,
вцепился мне в ногу... Ну, я его и
ударил.
А ведь вы, господа,
в эту минуту надо
мной насмехаетесь.
Почему вы так заключаете?
А потому, что ни одному
слову моему не верите!
Насмешники вы, господа!
Знаком вам этот предмет?
Это отцовский,
стало быть, конверт,
в котором были приготовлены три
тысячи, и надпись.
Позвольте.
Ну, да, вот видите?
Три тысячи.
- Видите?
- Видим.
Но он был пустой и валялся на полу.
Стало быть, вы знали,
где лежал пакт!
Никогда не знал.
Никогда!
Только первый раз его вижу.
От Смердякова я прежде слыхал о нем.
Только один он знал, где у старика конверт.
- А я не знал...
- Прекрасно-с.
Откуда вы разом взяли столько денег?
- Эти деньги были мои.
- Как ваши?
- Позвольте, вы же говорили, что...
- Эти деньги были мои!
А откуда вы их взяли?
С шеи.
Вот с этой самой шеи.
Они были зашиты в тряпку
и висели вот здесь.
- И у кого же вы их присвоили?
- Вы хотите сказать: украли?
Да, я все равно что украл.
Но не у отца, господа,
не у отца, а у...
Но это вы знать, господа, не достойны.
Позвольте!
У бывшей своей невесты,
Катерины Ивановны Верховцевой.
Знаете ее?
Месяц тому назад она дала мне три тысячи
под условием, чтобы я отправил их в Москву.
А я...
Это было в тот час,
господа, когда я только
что полюбил другую.
Я ее схватил и сюда, в Мокрый.
Ну, и прокутил половину
этих проклятых трех тысяч.
А где же другая?
А другую держал и носил вот
здесь, на шее, вместо ладанки.
Почти чудесно.
Почти чудесно!
Да.
Это интересно.
Запишите.
А на что, собственно,
вы хотели эти припрятанные
полторы тысячи употребить?
Это...
Тут отец-покойник,
он Аграфену Александровну смущал,
а я ревновал.
И вот я ждал каждый день:
а что если она мне вдруг
скажет: "Тебя люблю.
Увози меня
на край света".
А у меня всего
два двугривенных!
Так ведь.
Ну, я ехидно отсчитываю
половин от трех тысяч, зашиваю.
А уже когда зашил,
на остальные еду пьянствовать сюда.
Ну, не подлость, господа, а?
По-моему,
благоразумно - не все прокутили.
Боже, как вы меня
ужасаете непониманием.
Я же каждый день говорил
себе, что я вор!
Вор!
Я же только вчера
распечатал эту ладанку.
И в тот же миг стал бесчестный
человек и вор на всю жизнь!
А почему именно вчера
вы решились на это?
Да потому что решил
покончить с собой
на рассвете.
Это нервы.
Болезненные ваши нервы, вот что-с.
А почему бы вам, например,
не отдать эти полторы тысячи той особе,
и объяснившись,
у нее же не попросить
нужную вам сумму?
Господа,
ну до какой же подлости может
дойти комбинация чувств человеческих:
пойти к ней,
объяснить ей мою измену и на эту же
измену у нее, у Кати, просить деньги?
Да эту уж так бы воняло!
Вы что, с ума сошли, прокурор?
Велика ли была эта ладанка на вашей шее?
- Нет, не велика.
- Какой, например, величины?
Бумажку сторублевую пополам
сложить - вот и величина.
Где же и когда вы ее сняли?
А вот как шел домой за пистолетами, так и
сорвал, и вынул деньги.
В темноте?
- Ну, для чего же тут свечка?
- Без ножниц, на улице?
Ну, для чего ножницы?
Ветхая тряпка - сразу разорвалась!
Куда же вы ее дели?
- Кого?
- Тряпку.
Там же и бросил!
Где именно?
Да на площади же!
Черт ее знает, где на площади!
А где вы взяли тряпку?
Не помню.
Кажется, от чего-то оторвал.
Из чего эта тряпка была:
из холста или полотна?
Ну, черт ее знает, из чего!
А иголку откуда взяли?
- Чего?
- Иголку.
Верите, господа,
я иногда вижу один сон,
он мне часто снится:
будто кто-то гонится за мной,
которого я ужасно боюсь.
Гонится, ищет меня,
а я от него прячусь.
Прячусь унизительно, а главное -
ему отлично известно, где я от него
спрятался.
Но он будто бы нарочно притворяется,
что не знает, где я сижу,
чтобы подольше промучить меня,
страхом моим насладиться.
Вот и вы теперь это делаете.
На то похоже.
Только это не сон,
а реализм действительной жизни, господа.
Я волк, а вы охотники.
Ну, и травите
волка...
Попрошу вас выложить на стол все ваши
вещи, а главное - деньги.
Что ж, деньги... Извольте.
Я принужден учинить самый
подробный осмотр вашего платья.
Необходимо будет снять одежду.
Как? Раздеться?
Черт! Ну, обыщите так!
Так нельзя.
Одежду придется снять.
Только, может, не здесь?
- Может, за занавесками?
- Конечно, за занавесками.
Прошу.
Позвольте-с.
Так как же?
Кровь.
Да, кровь.
Господа!
Господа,
я вижу, что я пропал.
Но она! Умоляю вас, скажите,
что вы с ней сделаете?
Митя!
Могу я проститься?
Без сомнения.
Но только в видах.
Прощай, Аграфена Александровна.
Верь богу и мне.
В крови отца моего я не повинен.
Верб я тебе, голубчик, верю.
Помни, Митенька,
что твоя
и буду твоя!
Куда бы тебя не решили - я с тобой
навеки!
Прости...
за любовь мою.
Прости и за то, что
сгубил я тебя любовью моей!
Куда садиться, начальник?
Садись на телегу. Куда тебе еще?
За ним.
Братцы, идет!
Смотри, смотри!
Отцеубийца...
Брат,
завтра ужасный
и великий день для тебя.
Ты про что это?
- Про суд, что ли?
- Да, про суд.
Ты с адвокатом-то говорил?
Говорил...
Не верит он мне ни на
грош, шельма столичная.
Зачем же в таком случае,
говорю, защищать меня приехали?
А, да наплевать...
Груша,
Груша меня убивает.
Она-то за что такую
муку теперь на себя?
- Ты ее видел?
- Видел.
Она говорила, что была у тебя.
Благоговею я перед ней,
Алешка, благоговею.
Повенчают ли нас там?
Каторжных разве венчают?
Венчают?
Не знаю я.
Коли нет - умру от
ревности, умру...
А Ракитин зачем сюда ходит?
Что ему надо?
Хочет о моем деле
статью написать,
и тем карьеру свою в
литературе устроить.
Считает, что я подлец.
Умный.
Дельно говорит, много знает.
Бога только не любит.
Ух, не любит!
Только как же,
спрашиваю, без бога-то?
Кого же тогда любить человек будет?
Кого убоится?
Кому гимн воспоет?
Ведь тогда все
можно, все дозволено?
А ты и не знал,
- говорит Ракитка.
А сам смеется.
Умному, говорит, человеку все дозволено.
Умный человек
умеет раков ловить.
Ты, вот, говорит, убил и влопался,
и в тюрьме гниешь. Это он мне-то!
Свинья!
Я таких прежде по мордам бил!
А теперь слушаю.
Ты, говорит, как дурак из-за
трех тысяч влопался, а я их
полтораста тяпну:
на вдовице одной женюсь,
каменный дом в Петербурге куплю
и газету издавать начну.
Ох, свинья!
Чистая свинья!
Брат, я удивляюсь на тебя.
Завтра суд, а ты вместо
дела бог знает что говоришь!
А что суд?
Не боюсь я его теперь, Алеша.
Прежде боялся,
а теперь в этих облезлых
стенах столько я всего
передумал, столько во мне сил
зародилось, что, кажется, все поборю,
все страдания, все муки.
Только сказать бы себе, что я
живу, я существую, я вижу солнце.
А коли не увижу его там, в рудниках,
под землей, то буду знать, что оно есть.
А знать,
что есть солнце - это вся жизнь, Алешка,
вся жизнь!
Ракитин этого не понимает.
Ему бы
только дом купить,
да жильцов пустить.
- А брат Иван...
- Что брат Иван?
Иван - сфинкс.
Молчит и идею таит.
У него бога нет.
У него идея.
Он, наверное, масон.
Я у него спрашивал,
хотел в руднике его водицы испить.
Молчит!
Один только раз
словечко вымолвил.
Что он сказал?
Папенька наш, говорит, был
поросенок, но мыслил правильно.
Вот ведь что отмочил!
Это, брат, почище Ракитина!
Когда он у тебя был?
И что он еще говорил?
Бежать предлагает мне в Америку,
с Грушей.
Без Груши я не могу.
И не вынесу я тамошних смердов.
Не моей они души люди.
Россию я люблю, Алешка,
русского бога, хоть и подлеца.
Но кто же выдумал Америку?
Иван, Иван выдумал.
Только ты не говори
ему, что я тебе передал.
Это секрет.
Он страшно настаивает!
До истерики хочет.
А почему же?
Почему же он мне не велел
ничего передавать? Боится.
Боится, что ты как совесть
передо мной станешь.
А без тебя,
без твоего согласия я не решусь.
Ты ведь у меня - все.
Ты мой высший суд.
Неужели, брат, неужели ты
совсем не надеешься оправдаться?
Время свидания окончено!
Пора тебе, Алеша.
Обними меня.
И перекрести на
завтрашний крест.
А Иван-то
бежать предлагает.
А сам ведь верит, что я убил.
Ты спрашивал его об этом?
Да и зачем...
Я ведь по глазам его вижу.
Ну, прощай.
Стой, Алексей!
Подожди!
Скажи мне правду,
полную правду как перед господом богом!
Ты-то, ты-то веришь, что я убил?
Полно, брат!
Только не лги!
Никогда, ни единой минуты не
верил, что ты убийца!
Спасибо тебе.
Спасибо...
Теперь ты меня возродил.
Спасибо.
Ну, иди.
Благослови тебя бог.
Иди.
А, это ты?
- Ты к ней, что ли?
- К ней.
- Не советую. Она в волнении.
- Нет, нет, Алексей Федорович!
- Вы от него?
- Да, я был у него в тюрьме.
Зайдите, Алеша.
А вы, Иван Федорович, воротитесь,
непременно воротитесь!
Слышите?
Подслушивала.
Позвольте мне быть в пальто.
Я более минуты не останусь.
И я.
Я тоже спешу.
Что же он велел мне
передать, Алексей Федорович?
Сегодня ничего.
А вчера
он просил
сказать, чтобы вы щадили
себя и не показывали в суде
того, что было
между вами, в тот, как он сказал,
роковой вечер.
Кого же я должна щадить?
Его или себя?
И себя, и его.
То-то!
Вы еще не знаете меня,
Алексей Федорович.
Может быть, завтра после суда,
вы захотите растоптать меня.
Вы должны показать все
честно, только честно!
Женщины часто бесчестны.
Еще час тому назад я
думала, что мне страшно
дотронуться до этого
изверга, как до гада.
Вот нет!
Он все еще для меня человек.
Да убил
ли он? Он ли убил-то?
Я сегодня была у Смердякова.
Это ты, только ты убедил меня,
что Дмитрий - отцеубийца!
- Ты!
- Ну, однако, довольно!
Хватит!
Я пойду.
Куда же вы? Иван Федорович!
Ступайте за ним, Алеша!
Он помешанный!
У него горячка!
Бегите!
Догоните его!
Догоните!
Иван! Постой!
Погоди!
Чего тебе?
Велела бежать за мной,
потому что я сумасшедший?
- Знаю наизусть...
- Она, разумеется, ошибается.
Но ты болен, Иван.
У тебя очень больное лицо.
А ты знаешь, Алексей,
как сходят с ума?
Нет, не знаю.
А над самим собой можно
наблюдать, что сходишь с ума?
Мне кажется, что нельзя.
Она теперь всю ночь будет думать,
как ей завтра на суде поступить.
Спасительница или губительница?
Ты о Катерине Ивановне?
За няньку меня принимает: хочет,
чтобы я ее убаюкивал и наставлял!
Но она любит тебя, Иван, любит!
Может быть. Только я до нее не охотник.
Зачем же ты иногда говоришь такие
слова, что она надеется?
Не могу я как надо
разорвать с ней сейчас.
Если я разорву, то она завтра же
погубит этого негодяя на суде!
Потому что ненавидит его!
Тут все ложь, ложь на лжи!
Да чем таким она может погубить, брат?
Что она может такого показать?
У нее в руках есть
собственноручный Митькин документ,
показывающий, что он убил Эзопа.
Этого не может быть.
Я сам читал его.
Такого документа быть не может!
Потому что не он убил отца.
А кто же, по-вашему, убил,
Алексей Федорович?
Ты сам знаешь, кто.
Кто?
Смердяков, что ли?
Ты сам знаешь, кто.
Кто, кто? Говори, черт возьми!
Я знаю только одно, Иван,
не ты убил отца.
Не ты, не ты...
Что такое "не ты"?
Не ты убил, Иван.
Не ты.
Ты бредишь, брат мой.
Я и сам знаю, что не я.
Нет. Ты сам себе много раз
говорил, что убил ты.
Когда я говорил?
Когда?
Не знаю.
Но мне
кажется, почему-то,
что ты обвиняешь себя.
Алексей Федорович,
я пророков и эпилептиков не терплю!
Вы это слишком хорошо знаете.
Прошу сейчас же на этом перекрестке
оставить меня,
и не заходить ко мне никогда!
Слышите?
Никогда!
Брат...
Кто там?
Откройте, это я, Карамазов!
Сейчас открою.
Павел Федорович очень больны.
Он лежит?
Не то что лежит, а так...
Не в своем уме.
- Даже чай пить не захотели.
- Буянит, что ли?
Какой... Напротив.
Совсем тихие.
А ты и впрямь болен.
Я тебя долго не задержу.
Где у тебя тут сесть?
Что смотришь и молчишь?
Я к тебе с одним
вопросом: была у тебя Катерина Ивановна?
Ты чего?
Ничего.
Что ничего?
Ну, была.
Но не все ли вам равно?
Когда была?
Не помню. Сами вы, кажись, больны.
Ишь, как осунулись!
Оставь мое здоровье!
Говори, о чем спрашивают.
И глаза у вас чего-то пожелтели.
Мучаетесь, что ли, очень?
Встань, смердящая шельма, и
говори, о чем тебя спрашивают!
Была она или не была?
Да чего вы-то
беспокоитесь? Что завтра суд-то?
Ведь вам ничего не будет.
Ступайте домой
и ничего не бойтесь.
Не понимаю, чего мне бояться?
Не понимаете...
Охота ж умному человеку
такую камедь представлять.
Идите домой.
Не вы убили.
Да я и сам знаю, что не я.
Знаете?
А вот вы-то и убили, коли так.
Это ты про тогдашнее,
про наш разговор у ворот?
Ты сумасшедший.
Сумасшедший!
Вы убили, вы главный убийца.
А я только вашим слугой был,
личардой верным.
И по словам вашим дело
это и свершил.
Как свершил?
Разве
ты убил?
Неужто вы вправду
ничего не знали?
Знаешь,
я боюсь, что
ты сам
призрак!
Никакого призрака тут
нет, кроме нас двоих,
да еще некого третьего.
Кто?
Кто третий?
Где?
Где?
Не ищите. Не найдете.
Третий - это бог, провидение.
Ты врешь!
Врешь, что ты убил!
Подождите-ка.
Вот-с.
Что это?
Извольте взглянуть.
Руки-то у вас дрожат.
Здесь все,
все три тысячи.
Неужто вы ничего не знали?
Не знал.
Я все на Дмитрия думал.
Ах, брат...
Брат...
Слушай,
ты один убил или вместе с ним?
Всего только вместе с вами.
Душно как...
Я весь дрожу.
Слово сказать не могу.
Тогда вы смелый
были: все, дескать, позволено.
А теперь, вот, испугались....
Чайку не хотите?
Сейчас прикажу.
А?
Нет, не хочу.
Ты говори, говори.
Говори, как ты это сделал?
Вы бы шубу сняли.
А, да...
Говори, все говори.
Как было сделано?
Да самым естественным
манером было сделано-с.
С ваших тех самых слов.
О моих словах потом, потом!
Рассказывай, как ты это сделал?
Только все подробно, по порядку.
Ну, значит, как вы уехали,
я упал в погрею.
В падучей или притворился?
Понятно, притворился.
Дальше, дальше. Не тяни!
Ну, положили меня на
койку за перегородку.
Лежал, тихо стонал
и ждал Дмитрия Федоровича.
Как ждал?
К себе?
Зачем к себе?
В дом ждал, к барину-с.
А если б не пришел?
Ну, тогда б ничего и не было-с.
Один бы не решился.
Стой, погоди!
Если бы он убил, то взял бы деньги и унес!
Что ж тебе-то досталось бы после него?
Так ведь деньги никогда б не нашлись.
Это ведь я только им
сказал, что они под тюфяком,
а пакет-то этот самый в
углу, за иконой лежал.
Погоди, погоди!
Я что-то
путаюсь.
Стало быть,
убил Дмитрий?
А ты только деньги взял, да?
Нет, убили вы.
Вы и есть самый законный убивец.
А почему?
Почему, черт тебя возьми, я убийца?
Разве я этого хотел?
Разве я говорил тебе?
Ничего не говорили, это точно-с.
Сами вы не хотели,
да и не могли.
А вот, чтобы кто другой
убил - вы этого хотели.
Зачем, зачем мне было хотеть?
Как зачем?
А наследство-с?
Ведь вам, после убиения родителя
вашего, по сорока
тысяч на каждого пришлось.
А коли Дмитрия Федоровича засудят,
то еще по двадцать получите!
Слушай, ты,
презренный ты человек!
Если я тебя сейчас не убью,
то только потому, что ты мне нужен
на завтрашний день в суде!
Видит бог, может,
я имел тайное желание, чтобы умер
отец, имел, но клянусь,
не столь я виновен, как ты думаешь!
И не подбивал я тебя вовсе!
Нет! Нет, не подбивал!
Но все
равно я завтра на
суде покажу на себя сам.
Я все скажу!
Все!
Но и ты, ирод,
должен перед судом сознаться!
Должен!
Мы вместе пойдем!
А не пойдешь -
я один во всем сознаюсь!
Один!
Ничего этого не будет-с.
Не пойдете-с вы.
Слишком стыдно вам будет.
А потом, я ведь прямо скажу,
что ничего такого вам не говорил,
что все это вы про меня выдумали,
так как всю жизнь
меня за мошку считали.
А я ведь родной братец ваш.
Такой же,
как и вы есть Карамазов.
Ты?
Ты брат мой?
Ты мой брат?
Что это вы?
Аль не знали?
Папенька-то с вами
у нас один и тот же.
Да и по отчеству меня
также как и вас величают.
Ты мразь! Ты ничтожество!
Ты лакей!
Вонючий лакей!
Не верите?
А, и бог с вами...
Деньги-то возьмите с собой.
Почему ты отдаешь их?
Не надо мне
их, вовсе не надо...
Была такая мечта,
что с такими
деньгами жизнь начну
али пуще того, где-либо
заграницей...
Мечта была...
Потому как вы меня учили:
бога нет и все дозволено.
А теперь, стало быть, в бога уверовал,
коли деньги назад отдаешь?
Нет.
Пока еще не уверовал.
Так зачем отдаешь?
Вот вы сами тогда говорили:
все позволено, все позволено,
а теперь почему-то даже
показать на себя хотите.
Только ничего этого не будет.
- Не пойдете вы...
- Непременно пойду.
Не может этого быть.
Умны вы очень.
Примите деньги.
Завтра на суде покажу их!
Никто вам там не поверит.
Повторяю тебе, презренный ты человек,
если я тебя не убил, то только
потому, что ты мне на завтра нужен!
Ну, что ж, убейте,
убейте сейчас же, убейте!
Не посмеете.
Ничего не посмеете,
прежний смелый человек-с.
Ненавижу я вас!
Всех ненавижу:
и монашка вашего, и Митеньку!
Всю Россию ненавижу!
Постойте!
Чего тебе?
Покажите мне их еще раз.
Мечту-с мою...
Прощайте!
До завтра!
Надо сейчас же пойти к прокурору и
все объяснить, все рассказать ему.
Нет, завтра, завтра...
Все завтра.
Почему же ты не
пошел к прокурору?
Завтра.
Завтра...
Все завтра...
Ты!
Ты снова здесь!
А где же мне быть?
На улице метель, мороз.
Нет, нет, я не боюсь тебя!
Ты мой сон!
Моя болезнь!
Моя дрянь!
Я преодолею тебя!
Приживальщик проклятый!
Приживальщик?
Это восхитительно.
Кто же я на земле,
как не приживальщик?
А ты знаешь, мне нравится,
что мы с тобой стали на "ты".
Дурак.
Что же я с тобой буду на "вы", что ли?
Ведь ты воплощение меня самого,
моих мыслей и
чувств, самых гадких
и глупых! Я только не знаю,
чем мне тебя истребить?
Сейчас намочу
полотенце в холодной
воде, обвяжу им
голову - авось ты и испаришься.
У тебя сегодня особенно
расстроенный мир.
Молчи, дурак!
Понимаю, великое решение.
Ведь ты завтра идешь в
суд защищать своего брата.
Хочешь благородно
принести себя в жертву.
Молчи, лакей!
Это же глупо, наконец!
Сам считает меня за
сон, и бросается в сон.
Это по-женски.
Ты просто злишься на меня за
то, что я не явился тебе
в красочном сиянии, гремя и
блистая, с опаленными крыльями.
А предстал в таком жалком виде.
Как, дескать, к такому великому
человеку мог войти такой жалкий черт?
Ох, как ты глуп!
Ты ужасно глуп и пошл!
Ну, вот опять.
Лучше бы ты затопил камин,
а то у меня разыгрался
ревматизм.
Разве может быть у черта ревматизм?
А почему бы и нет?
Если я иногда воплощаюсь в
человека, то принимаю и последствия.
Хоть я и сатана,
ничто человеческое мне не чуждо.
Это не глупо.
Рад, что угодил.
Постой, где же я подхватил этот
ревматизм?
- А, это было там.
- Там?
Где там?
Ну, там, у нас.
Я торопился на дипломатический прием
к одной высшей петербургской даме.
Как ты глуп!
Ты хочешь своим ревматизмом уверить
меня, что ты существуешь, но
я никогда, слышишь,
никогда не поверю этому!
Вот на сотую долю не поверю!
Но на тысячную ты,
наверное, веришь?
Ни одной минуты, негодяй!
Ни одной секунды!
Напрасно, напрасно...
Был у вас на земле уже
один такой мыслитель и
философ - все отвергал:
законы, совесть,
веру, а главное - будущую жизнь.
Помер.
Думал,
что прямо во мрак и смерть.
А перед ним будущая жизнь!
Изумился и вознегодовал.
- Это противоречит моим убеждениям!
- Стой!
Я тебя поймал!
Этот анекдот я сам сочинил,
когда еще был в гимназии. Поймал, поймал!
Я тебе твой же анекдот рассказал,
чтобы ты окончательно во мне разуверился.
Лжешь!
Цель твоего появления - уверить
меня, что ты есть!
Именно.
Но колебание, но беспокойство,
но борьба веры и
неверия - это ведь такая мука для
совестливого человека, вот как ты,
что лучше повеситься.
Я тебя вожу между верой
и безверием попеременно.
Послушай, может быть,
ты и сам в бога не веришь?
Как тебе сказать?
Если ты серьезно, то я...
Есть бог или нет?
Не знаю, голубчик,
ей-богу, не знаю.
Не знаешь, а бога видишь!
Видишь, а не веруешь?
Нет, нет!
Ты не сам по себе,
ты - это я, я!
Я!
Я!
Я с тобой одной философии,
одних убеждений.
И, слушай, пришла пора разрушить
в человечестве самую идею о боге!
Вот с чего надо было начинать!
Раз человечество отречется от
бога, то человек сам возвеличится
духом титанической гордости,
и явится человекобог!
И уж, конечно, в этом новом чине
человек с легким сердцем перескочит
всякую нравственную преграду!
Для бога не существует закона!
Все ему буде дозволено! Все! Все!
Оставь меня, оставь! Ты стучишь
в моем мозгу как ужасный кошмар!
Это не я стучу,
это стучит твой брат.
Он пришел к тебе с
любопытным известием.
Отвори ему, отвори!
Отвори!
Брат!
Алеша? Я ведь не велел тебе приходить!
Чего тебе надо?
Час тому назад
повесился Смердяков.
Доводится до сведенья господ
присяжных, защиты и прокурора,
что свидетель мещанин Смердяков
ввиду внезапной кончины
присутствовать в суде не может.
О чем имеется свидетельство полиции.
Продолжается допрос свидетелей
по делу об убийстве отставного титулярного
советника Федора Павловича Карамазова.
Прошу пригласить свидетеля
Алексея Федоровича Карамазова.
Скажите, свидетель,
говорил ли вам когда-нибудь
брат ваш,
что намерен убить своего отца?
Прямо не говорил.
А как же?
Косвенно?
Он говорил мне однажды,
что в крайнюю минуту он
может и смог бы убить его.
И вы, услышав,
поверили этому?
Нет, не поверил.
Я всегда был убежден,
что некоторое
высшее чувство спасет его в роковую
минуту, как спасло и в самом деле.
Потому что не он убил отца моего. Почему
вы так уверены в невиновности вашего брата?
Я не могу ему не верить.
Я знаю, мне он не солжет.
По лицу его знаю.
Ах, только по лицу?
В этом все ваши доказательства?
Да. Других доказательств не имею.
Благодарю вас.
Спасибо, Алешка.
Прошу пригласить свидетельницу
Екатерину Ивановну
Верховцеву.
Не скажете ли вы нам, Екатерина
Ивановна, в каких отношениях
вы были с подсудимым?
Я была его помолвленной невестой,
была до тех пор,
пока он сам меня не оставил.
Отдавали ли вы ему
какие-нибудь деньги
для отсылки на почту?
Я дала ему три тысячи под условием,
чтобы он отослал их в течение месяца.
Я предчувствовала,
что ему нужны были деньги в эту минуту.
И напрасно он так
мучил себя из-за этого долга.
Если бы он пришел
тогда ко мне,
я бы тотчас успокоила его тревогу.
Кроме того,
я сама однажды получила от него
денежное одолжение еще большее,
и приняла его.
Не помните ли вы каких-либо угроз
по отношению к отцу с его стороны?
Нет, никаких угроз при
мне он никогда не говорил.
Не скажете ли вы,
глубокоуважаемая Катерина Ивановна,
если вам это, конечно, удобно,
что это за роковой день,
связанный с вашим именем,
о котором упоминает в своих
показаниях подсудимый?
Конечно, удобно.
Это было год тому назад.
У отца моего, - он
командовал тогда батальоном,
в котором служил
Дмитрий Федорович, -
была обнаружена большая
растрата казенных денег.
Надо было спасать честь
отца и всей семьи.
Нужно сказать,
что Дмитрий Федорович в то время
не то чтобы
домогался меня... Нет!
Этого не было. Была,
скорее, игра самолюбий.
И на все его попытки хоть как-то
сблизиться, я отвечала только презрением.
Но тут я решилась на все.
Я пришла поздним вечером
на квартиру к Дмитрию Федоровичу.
Пришла просить денег.
Дмитрий Федорович мог бы воспользоваться
моим отчаянным положением
в полной мере.
Однако он проявил полное бескорыстие.
Тут же вручил мне билет на пять
тысяч.
Это было, как я узнала позже,
все, что у него оставалось,
все его последнее достояние.
Почтитильнейшим
образом поклонился,
и отпустил меня.
А потом я сама
написала Дмитрию Федоровичу
письмо, в котором просила
его стать моим мужем.
Вот и все.
Покорнейше благодарю вас.
Есть ли еще к госпоже
Верховцевой вопросы?
- У меня нет.
- Садитесь, пожалуйста.
Свидетельница Аграфена
Александровна Светлова.
Что вы можете сказать, Светлова,
по существу дела об убийстве
Федора Павловича Карамазова?
А что сказать?
Я во всем виновата.
Смеялась я над тем и другим.
От того все и произошло.
А с купцом первой гильдии
Самсоновым какие были отношения?
А какое вам до этого дело?
Он был мой благодетель.
Он босую да нагую меня подобрал,
когда родители из дома вышвырнули.
Суду на вопросы надо
отвечать точно и ясно.
А я и отвечаю. Видели ли вы конверт,
в котором находились три тысячи,
приготовленные для вас покойным
Федором Павловичем Карамазовым?
Видать не видала,
но от злодея слыхала, что есть
такой пакет.
Про кого это вы сейчас
упомянули, как о злодее?
А про лакея Смердякова,
что барина своего убил,
а вчера повесился!
Какие же у вас основания для
такого решительного обвинения?
Никаких.
Уверена, что он убил - и все!
При аресте в Мокром вы
закричали: "Я во всем виновата".
Стало быть,
у вас в ту минуту была уверенность,
что отцеубийца никто иной,
как Дмитрий Карамазов!
Я чувств своих тогдашних не помню.
Все тогда кричали, что он убил.
И я почувствовала, что я виновата.
А как сказал он, что невинен,
так я ему и поверила.
И всегда буду верить!
Не такой он человек,
чтобы обмануть.
Это разлучница его погубила!
- Всему она причиной!
- На кого это вы намекаете?
На барышню вот эту!
Стыда в ней нет, вот что.
Свидетельница Светлова,
садитесь, пожалуйста.
Карамазов Иван Федорович.
Ну, что еще?
Вы, может, не совсем здоровы?
Не беспокойтесь, ваше
превосходительство, я достаточно здоров.
Могу сообщить вам
кое-что
любопытное.
Вы имеете предъявить суду
какое-нибудь особое сообщение?
Нет.
Не имею ничего особенного.
Ничего.
Иван!
Не ты!
Не ты!
А я, ваше превосходительство,
как та крестьянская девка! Помните?
Захочу - вскочу,
захочу - не вскочу!
- Брат...
- Что вы этим хотите сказать?
А вот.
Деньги, из-за которых убили отца.
Каким образом эти деньги очутились у вас?
Я получил их вчера вечером от
Смердякова, от убийцы.
Это он убил отцы,
он, а не Дмитрий!
Он убил, а я его научил убить!
Кто не желает смерти отца?
Вы в уме ли?
В том-то и дело, что в уме.
В подлом уме!
В таком же, как и вы!
И все эти рожи!
Убили отца, а притворяются, что испугались!
Друг перед другом кривляются!
Лгуны!
Все желают смерти отца...
Один гад съедает другую гадину.
Если бы здесь не
было отцеубийства,
они бы рассердились и разошлись
злые.
Зрелищ... Хлеба и зрелищ!
Дайте мне воды.
Христа ради, дайте мне воды.
Воды!
Он болен! Оставьте его!
Иван...
Успокойтесь, господа,
я не помешанный.
Я только убийца.
А с убийцы нельзя спрашивать
красноречия. Свидетель,
ваши слова не понятны и невозможны!
Успокойтесь и расскажите,
если имеете что сказать.
Чем вы можете подтвердить
такое признание?
То-то и есть,
что нет у меня никаких свидетелей,
кроме только разве одного.
Кто ваш свидетель?
С хвостом, ваше превосходительство.
Обыкновенный, дрянной, мелкий черт!
Он под столом с вещественными
доказательствами сидит.
А где же ему сидеть, как не там?
Да освободите же его!
Берите меня, берите!
Берите!
Берите!
Как у вас тут все глупо!
Почему у вас так все глупо?
- Уймитесь!
- Это еще что?
Ты!
Вот письмо!
Возьмите, прочтите!
Это он убил отца!
А тот больной, тот в белой горячке!
Я получила это письмо накануне
преступления. Он писал его пьяный!
Он ненавидел меня, потому что сделал
подлый поступок и пошел за этой тварью!
А три тысячи я дала ему
нарочно, я хотела уличить его!
И он понял, понял, что давая эти
деньги, я только пытаю его!
В глаза мне глядела и
он мне глядел в глаза!
И все-таки взял мои деньги!
Правда, Катя, в глаза тебе
глядел, и понимал, что бесчестишь меня!
И все-таки взял твои деньги!
Взял!
Презирайте подлеца, господа!
Все презирайте!
Подсудимый, еще одно слово, и я
велю вас вывести.
Эти деньги мучили его,
вот он и убил отца!
А денег все-таки не отдал,
а уехал с тварью в деревню и пропил их!
Прочтите, прочтите это письмо и вы
увидите, что он заранее обдумал,
как он убьет отца!
Ваше ли это письмо, подсудимый?
Все мы жестоки, господа.
Все мы изверги...
Все мы заставляем плакать
людей, матерей, грудных детей.
Но и всех, пусть уж так
будет, решен теперь, всех.
Пусть буду я самый подлый гад, пусть!
Но клянусь богом и страшным судом
его: в крови отца моего я не виновен!
Прощаю тебя, Катя!
Братья, други,
- пощадите другую...
- Митя!
Митенька!
Погубила тебя твоя змея подколодная!
Ах, как она всем себя показала.
Грушенька!
Ах, как она показала!
Душегубы, изверги!
Будьте вы прокляты!
Будьте вы прокляты!
Вот он! Митя!
Митя!
Прощай, Алешка!
Прощай, брат мой!
Помни, воссияет истина на земле!
Воссияет!
Ну, прощай, Алеша.
Прощай, голубчик.
Спасибо тебе за все, за все.
Не забывай нас с Митей в Сибири-то, пиши.
Ну, что вы? Непременно.
Не поминайте меня лихом.
Пошел.

////////////////////////////