Бесы (1 сезон, 2014 год). Цитаты и фразы из телесериала
«Бесы» — четырёхсерийная экранизация одноимённого произведения Ф. М.
Достоевского. Произведено по заказу телеканала «Россия» кинокомпанией
Нон-стоп продакшн. Режиссёр фильма — Владимир Хотиненко.
Все фразы и цитаты
1-2 серия
- Пашка!
Пашка! Пашка!
Пашка! Где его черти носят-то?
Пашка!
Пашка?
- Чего? Ты чего орешь?
- Пашка...
- Я по нужд...
Утопленник.
- Люди. Люди!
- Люди! Люди!
- Люди! Люди!
Люди!
- Помоги ему.
- Так, стало быть, короче,
ежели напрямки.
Конечно, так господский дом.
Все испокон тут ходят,
потому как короче.
- Ну да.
- Чернила усохли.
- Маманя, кто это?
- Пойдем поближе, узнаем.
- Не знаю, утоп кто-то.
- И пошли...
- Идем мы, идем, вдруг вижу -
Пашка пропал.
Я кричать: "Пашка, Пашка".
Сперва покойник всплыл. Я ведь грешным
делом подумал, это Пашка в воде лежит.
- А что это мне в воде-то лежать? Тут
у нас отродясь утопленников не было.
Потом уже я увидел.
Ну, струхнули, побежали.
- Куда?
- Пустите, разрешите. Я знаю, кто это.
- А вас, барышня, как звать?
- Дарья Павловна Шатова,
воспитанница Ее Сиятельства
Варвары Петровны Ставрогиной.
Это мой брат Иван Шатов.
- Итак, 15 сентября сего года
на берегу пруда, находящегося в глуши
парка, принадлежащего генеральше
Ставрогиной Варваре Петровне,
найдено тело бывшего студента
Ивана Шатова, который предположительно
и с большой долей вероятности
убит.
А может, все-таки изволите отдохнуть
с дороги? В гостиничку?
- Я бы хотел сразу к делу. Какие-то
предварительные результаты есть?
Подозреваемые?
- Сударь, подозреваемых-то пруд пруди.
А кто из них виновен, поди разберись.
Некоторые личности,
конечно, уже в деле.
Например, Верховенский Петр
и Ставрогин Николай.
До их приезда в городе
все было по-другому.
Тихо, благолепно. Как эти объявились -
весь город как с цепи сорвался.
Одно за другим, одно за другим.
Итог: десять трупов.
Даже младенчик мужеского пола.
А раньше все было по-другому.
Даже мост капитальный строить
собирались, соединить два берега.
Покойный Кириллов, к слову сказать,
его и проектировал.
Даровитый был человек,
хоть и с причудами.
А эти два субъекта, Ставрогин
и Верховенский, нагрянули аккурат
накануне праздника Преображения,
17 августа в воскресенье.
Надо сказать, появления одного
из них, Ставрогина Николая,
у нас в городе ждали
с некоторым опасением.
В свой прошлый приезд
он тут такое учудил!
- Да, в этом городе никогда
ничего не меняется.
- Ставрогин, я решился быть
с вами во всем откровенным.
- Стало быть, до этого
были неоткровенны?
- Отправляясь сюда,
я решился взять роль.
Сначала хотел взять лицо дурачка,
потому как дурачок легче.
Но так как дурачок - все-таки
крайность, я остановился
на собственном лице окончательно.
- Останови, любезный.
- Ставрогин, а вы куда?
- Я сейчас вспомнил, что я как-то
действительно назвал вас бездарным,
но вас тогда не было.
Стало быть, вам донесли.
- Чего встал? Поехали.
- Господин Гаганов,
я получил ваше письмо.
Несмотря на крайне оскорбительный тон,
я понимаю ваши чувства.
Это происшествие с вашим отцом здесь,
в клубе, 4 года назад...
И хотя мой поступок был неумышленный
и совершен по болезни,
я готов принести
всевозможные извинения.
И кажется, только для этого
сюда и приехал.
- Мерзавец.
Трус.
- Я к вашим услугам
в любое удобное для вас время.
- Будьте вы прокляты!
- Останови.
- Кириллов!
Кириллов, отпирайте, это я.
Кириллов!
Вы, верно, заждались?
- Приехали, значит.
- Вы нашли людей?
- Вот список.
- Лямшин, Липутин, Эркель, Виргинский.
Кто такие?
- Виргинский - чиновник.
У него жена - местная акушерка.
Лямшин - музыкант. Эркель - офицер
молодой, у него мать болеет.
- Поглядим, поглядим. А Шатов где?
Он прислал мне письмо о том,
что выходит из общества.
Как это понимать?
У него наша типография, и вообще...
попахивает предательством. Что с ним?
- Я не сторож ему.
- Кто это к нам пожаловал?
- Следователь по особо важным делам
канцелярии Его Величества
господин Горемыкин.
- Значит, вы говорите,
этих молодых людей в городе нет?
- Нет. Как в воздухе испарились.
Господин Ставрогин и господин
Верховенский. Да и батюшка-то его
Степан Трофимович, тоже царствие
ему небе... пропал. Пропал.
Нигде найти не можем.
- Как? Куда пропал?
- А вот так. Как-то ушел
поутру и не вернулся.
- Как, вы говорите, его имя?
- Кого?
- Родителя.
- Верховенский Степан Трофимович.
- Степан Трофимович. А это не тот ли,
что в Петербурге историю преподавал?
- Ой, не знаю, что он там преподавал,
только у нас он воду мутил.
Скользкий старик.
Идеи проповедовал, в либерала играл.
Врал, что с Герценом
на дружеской ноге.
А сам у генеральши Ставрогиной
в приживалах числился.
Болтун. Вредный человек.
Судя по всему,
он и покровительницу свою утомил.
Потому как в то самое воскресенье
она собиралась устроить помолвку
Степана Трофимовича со своей
воспитанницей Дарьей Шатовой.
Вот такой мезальянс.
- Шатов! Иван Павлович!
Нам, как я понимаю, в одну сторону.
Мон ами, я должен объясниться.
- Да.
- Знаю-знаю. Да, наконец, смешно.
Но моя женитьба на вашей сестре
выглядит в глазах общества комедией,
а в ваших глазах - сущей подлостью.
Но вы же знаете мои обстоятельства.
- Степан Трофимович,
для чего вы хотите сделать
несчастной мою сестру?
- В том-то и дело,
есть обстоятельства.
Я хочу, чтобы ваша сестра сама
объявила мне, из своих уст.
Я не хочу краснеть, я не хочу лгать.
Я не хочу тайн.
Я не потерплю тайн в этом деле.
Я отослал ей вчера письмо.
Поверьте, с благородством.
Я уведомил ее, что написал Ставрогину
еще пять дней назад.
И тоже с благородством.
- Да какого черта!
Вы же... Какое вы имеете право
так их сопоставлять?
- А предположите, что между ней
и Николя действительно что-то было
в Швейцарии или начиналось.
Должен же я спросить.
Не помешать сердцам и не стать
столбом на их дороге.
- Это клевета.
- Я с глубочайшим почтением отношусь
к Дарье Павловне,
но вы же знаете Ставрогина.
Вы же сами от него пострадали.
А как вам эти слухи насчет
какой-то хромоногой идиотки?
- Помолчите.
- Весь город говорит,
что Ставрогин и с ней...
Садитесь, садитесь.
Мон шер, не давите на меня.
Я и так весь раздавлен, как таракан.
Теперь только он, мой сын,
мой Петруша, спасет меня.
В Скворечники. Почему же он не едет?
- Спасибо, милая.
- Вы несчастны?
Вы нуждаетесь в вспоможении?
- Я приехала,
только чтобы вашу ручку поцеловать.
- Только за этим и прибыли?
- Ручку-то пожалуйте.
- А где вы живете?
- Кажется, это Лебядкиных. Братец ее,
так сказать, человек неосторожный.
Деньги, говорят, фальшивые печатал.
А это их сестрица.
Видать, из-под надзору ушла.
- Так вы, милая моя,
госпожа Лебядкина?
- Нет, я не Лебядкина.
Брат мой Лебядкин.
- Я вот что сделаю. Я вас,
милая моя, возьму с собой.
Хотите ехать со мной?
- Хочу!
- Тетя? Тетя, можно, и я с вами к вам?
Простите.
Дорогая кузина, я к тете.
Тетя, если вы меня
с собой не возьмете,
то я за вашей каретою побегу.
- Садитесь, моя милая.
Как, вы хромаете?
- Лизавета Николаевна...
- Останьтесь.
- Да-да, это странно.
- Лямшин, куда это они ее увезли?
- А что, умыкнули сестрицу?
- Что значит "умыкнули"?
Я брат, а не фантом какой-нибудь.
Во мне говорит оскорбленная
фамильная гордость.
В Скворечники.
- Вот закончу ваше дело - и на пенсию.
- Полноте, сударь,
в ваши-то лета на пенсию.
Я чаю, вы помоложе меня будете.
- Начальство просит.
Беспокоится о моем здоровье.
Хотите вина?
Хорошее вино, мне его из Греции
присылают. Врач прописал от легких.
- Служба. А хотя... Давайте!
- За здравие, ибо здравие
почитается у нас за добродетель,
а то и за талант.
- Да.
- Стой! Стой, тебе
говорят! куда прешь?
- Кстати, а кто такие Лебядкины?
Пришлые люди.
Брат и сестра. Брат чем только
ни занимался: поговаривают,
даже фальшивые деньги печатал.
А сестра сумасшедшая.
За неделю до приезда Ставрогина
матушка его Варвара Петровна
получила по почте анонимное письмо, в
котором ее уверяли, что между ее сыном
и упомянутой госпожой
есть некая связь.
- Что, красивая была?
- Мало того, что сумасшедшая,
так еще и хромая.
Абсолютно без царя в голове. О, о!
Вот такой анекдот.
Я полагаю, появление этой самой
хромоножки и ее брата
в Скворечниках решительно повлияло
на дальнейший ход событий
и расстроило планы генеральши
касательно помолвки.
- Было назначено в 12.
- Варвара Петровна изволили
поехать к обедне
и еще не возвращались.
- Я так давно не видал Петрушу.
Когда я оставил его тогда
в Петербурге, я...
Одним словом, я считал его за ничто.
Мальчик был, знаете, нервный,
очень чувствительный и боязливый.
Ложась спать, клал земные поклоны
и крестил подушку ночью,
чтоб не умереть.
- Это правда - крестил подушку?
- Да крестил.
- Угу.
А вы-то сами в бога веруете?
- А я не понимаю,
почему меня все выставляют
безбожником.
Я в бога верую.
- Да?
- Но не могу же я веровать, как моя
служанка или как вы, милый Шатов?
Вы веруете насильно,
как московский славянофил.
Что же касается до христианства,
то я, при всем моем искреннем
к нему уважении, я, скорее,
древний язычник. Как великий Гете
или древний грек.
Но тут важнее другое.
Россия есть слишком великое
недоразумение, чтоб нам одним его
разрешить - без немцев, без труда.
А так как мы
никогда не будем трудиться...
- Чашку кофе скорее!
Карету не откладывать.
Садитесь.
Степан Трофимович,
вот посмотрите на эту женщину.
Что это такое?
- Мон шер, да я, в известном смысле...
- Шатушка, ты тут! Представь себе,
я тебя вижу, да думаю - не он.
Ну как он сюда проедет?
- Вы знаете ее?
- Знаю.
- Ну?
- Говорить не стоит.
- Вы озябли, моя милая?
Выпейте, согреетесь.
- Мерси!
Тетя, а не сердитесь ли вы?
- Что?
Какая я вам тетя?
- А я... Я думала, так надо.
Вот эта девушка, Лиза, давеча
вас так называла. Вот, забыла отдать.
Возьмите.
- Наденьте сейчас же,
оставьте себе. Пейте ваш кофе и,
пожалуйста, не бойтесь меня,
моя милая.
Поезд давно как прошел. Почему нет
Николая Всеволодовича до сих пор?
- Мон шер, я, в известном смысле...
Дарья Павловна!
- Так это ваша Дарья Павловна?
Шатушка, не похожа на тебя
твоя сестрица.
Как это мой Лебядкин этакую прелесть
крепостной девкой Дашкой зовет?
- Даша, знаешь ты ее?
- Я ее никогда не видала. Должно быть,
это больная сестра одного господина.
Лебядкина.
- Господин Лебядкин внизу дожидает.
Просит о себе доложить.
- Это невозможно.
Это человек бесчестный,
каторжник или фальшивомонетчик.
- Он мой лакей. Я ему крикну:
"Лебядкин, принеси воды!",
"Лебядкин, подай башмаки!" -
он и бежит.
- Она его третирует, как лакея,
только он воды-то не несет,
он ее бьет за это. А с ней
нервные припадки случаются,
она и не помнит ничего.
- Повременить.
Дней шесть тому назад
я получила анонимное письмо,
в котором какой-то негодяй
уверяет меня, что мой сын,
Николай Всеволодович, сошел с ума
и что мне надо бояться
какой-то хромой женщины,
которая будет играть в моей судьбе
чрезвычайную роль.
Поэтому я хочу видеть этого человека.
- Павел Дмитриевич, к вам пришла
одна дама, генеральша.
Я вам о ней уже рассказывал. Она
очень хотела бы с вами переговорить.
Шатов был ее крепостным. Убитый Шатов.
- Как имя дамы?
- Варвара Петровна Ставрогина.
- Уж вы меня извините,
Иван Львович, но я ждать не намерена.
- Варвара Петровна, голубушка,
нельзя же так!
- Иван Львович, я прошу вас,
оставьте нас вдвоем.
- Однако.
- Я не стану говорить при вас.
- Иван Львович, оставьте нас.
- Я пришла с тем, чтобы сообщить.
В общем, могут найтись люди,
а у меня здесь слишком
много недоброжелателей,
которые решат воспользоваться...
Словом, мой сын,
он, конечно, часто ведет себя
вызывающе, то есть необычно.
Он ни в чем не виноват.
Он любил покойного Шатова,
они выросли вместе.
- Напомните, ваш сын...
- Ставрогин Николай Всеволодович.
- А за что Шатов ударил вашего сына?
Ведь была какая-то пощечина,
не так ли?
- Донесли уже?
- А кто может воспользоваться
и почему?
- Тут много желающих найдется.
Все началось месяца полтора назад.
Мой сын вернулся домой
после долгого отсутствия.
И тогда же я получила письмо
от некоего капитана Лебядкина,
которое меня совершенно озадачило.
И такое же письмо
получила Лиза Тушина,
девушка из хорошей семьи. И все мы
считали, что ее брак с моим сыном -
дело почти решенное.
- Я пришел, сударыня...
- Сделайте одолжение,
милостивый государь,
сядьте вон там.
Сначала позвольте узнать ваше имя.
- Сударыня, я желал бы
называться Эрнестом,
но принужден носить грубое имя Игната.
Я желал бы называться
князем де-Монбаром,
а между тем, я всего лишь Лебядкин.
Лебядкин, от лебедя.
Я поэт. Я поэт в душе, я мог бы
получать тысячу рублей от издателя,
а принужден жить в лохани.
- Вы можете сказать
что-нибудь определеннее?
- А я могу вам прочесть
пьесу "Таракан".
- Что?
- Жил на свете таракан,
Таракан от детства,
И потом попал в стакан,
Полный мухоедства.
Это когда в жару в стакан налезают
мухи, происходит мухоедство!
- Замолчите. Эта жалкая особа
действительно ваша сестра?
- Да... Богаты чертоги ваши, сударыня!
Но бедны они у сестры моей,
урожденной Лебядкиной,
но которую пока - только пока -
мы назовем Марией Неизвестной.
Вот вы дали ей 10 рублей.
Она приняла, приняла
но потому, что от вас.
Потому что от вас, сударыня!
Ни от кого никогда она не возьмет!
А от вас возьмет все и всегда!
- Почему это от меня она может
взять, а от других не захочет?
- А вот потому что, сударыня,
это тайна, которая может быть
похоронена лишь во гробе.
- Я жду ответа.
- А вот нет!
Не проговорится Лебядкин!
Таракан не ропщет.
- Нет-нет, меня представлять не стоит.
Варвара Петровна!
Ваш сын Николай Всеволодович
велел мне тоже сюда приходить
через четверть часа.
Ах, Лизавета Николаевна!
Как я рад, что встречаю вас
с первого же шага.
Кстати, как ваше здоровье,
Варвара Петровна?
- Петруша! Пьер! Сыночек мой!
Ведь я же не узнал тебя.
- Не шали, не шали!
- Я не видел тебя 10 лет!
- Верю, верю, что любишь,
но убери свои руки.
А вот и он.
- Николай Всеволодович,
остановитесь на одну минуту.
Николай Всеволодович, правда ли,
что эта несчастная хромая женщина,
правда ли, что она законная жена ваша?
- Вам нельзя быть здесь.
- Можно я сейчас перед вами на колени
встану?
- Нет, нельзя.
Подумайте о том, что вы девушка,
а я хоть и самый преданный друг ваш,
но все же посторонний вам человек.
Не муж, не отец, не жених.
Я провожу вас до кареты. Пойдемте.
- Пойдемте.
- Я вам не советую улепетывать,
господин Лебядкин.
И мне, и Николаю Всеволодовичу слишком
хорошо известны ваши проделки.
Варвара Петровна, разрешите мне
прояснить это дело?
Благодарю. Николай Всеволодович
вел тогда в Петербурге жизнь,
так сказать, насмешливую. У Лебядкина
этого была сестра - вот та самая,
что здесь сейчас сидела.
Он шлялся по улицам, попрошайничал,
что наберет - пропивал,
она питалась как птица небесная.
Николай Всеволодович его приютил,
тот стал вроде при нем человеком,
над которым все смеются,
и ему платят за это деньги.
А мадемуазель Лебядкина - Ставрогин
был, так сказать, бриллиант
на грязном фоне ее жизни. Однажды
Николай Всеволодович вступился
за нее при всех. Выкинул обидчика
в окно - тут она окончательно
помешалась, стала считать
его вроде жениха,
не смеющего ее похитить,
потому что у него много врагов
и семейных препятствий
или что-то в этом роде.
Таким образом, Николаю Всеволодовичу,
исключительно по доброте душевной,
пришлось распорядиться
о ее содержании -
ежегодном пансионе рублей в 300.
А господин Лебядкин разыскивает
сестру, берет ее прямо из монастыря,
привозит сюда и здесь он ее не кормит,
бьет, тиранит, пьянствует,
пользуется ее пансионом,
а в благодарность кончает
дерзким вызовом Николаю Всеволодовичу,
бессмысленными требованиями,
рассылая всем мерзкие
анонимные письма.
Господин Лебядкин, правда ли все то,
что я здесь сейчас говорил?
- Петр Степанович... Если фамильная
честь и незаслуженный сердцем позор
возопиют меж людей, то неужели
и тогда виноват человек?
- Вы очень раздражительны,
господин Лебядкин.
А ведь я еще ничего не начал по поводу
вашего поведения в его настоящем виде.
- Петр Степанович!..
- Петр Степанович нам рассказал
историю одного человека,
рыцарски-благородного.
Простишь ли ты меня, Николя?
- Рыцарски? Так у вас, значит,
и до этого дошло.
Что ж, я благодарен Петру Степановичу
за его торопливость.
Я слышал, вас можно поздравить.
Или еще нет?
Вы же знаете, я был извещен.
- Да, я знаю.
- С чем поздравить?
Ба! Да не с тем ли самым?
А помните, в Швейцарии уверяли,
что никогда не выйдете замуж?
Ах да, по поводу Швейцарии. Чуть
не забыл. Ты-то когда в Швейцарию?
- Я? В Швейцарию?
- Как? Разве не едешь?
Ты ведь тоже женишься - ты писал.
- Пьер!
- Да что Пьер? Ты пишешь в письме,
что тебя надо спасать,
о каких-то там грехах в Швейцарии.
Женюсь, дескать, по грехам
или из-за чужих грехов,
и потому бросай все и лети спасать.
- Степан Трофимович так и написал вам,
что женится на "чужих грехах"?
Чтоб вы летели "спасать его"?
- Так и писал.
Если, конечно,
я чего-то тут не понял...
- Николай Всеволодович,
вы тоже были извещены?
- Да, я получил от него
самое невиннейшее и...
благородное письмо.
- Довольно.
Степан Трофимович, сделайте милость,
оставьте нас.
И впредь не переступайте
порога моего дома!
- Пожалуйста!
- Дарья Павловна,
я в известном смысле...
- Будьте уверены, что я вас
все так же уважаю, так же ценю,
и думайте обо мне тоже хорошо.
- Лиза! Воды, скорее! Лиза!
- На, воды выпей.
- Лиза...
- Лиза!
- Лиза!
- Почему же все-таки ваш сын
не вызвал на дуэль Шатова?
- Я не знаю. Знаю одно,
что он не мог убить его, не мог!
- Вашу точку зрения я уже усвоил.
Скажите, а где теперь ваш сын?
Нам было бы очень кстати
поговорить лично с ним.
- Я не знаю, где он. Все эти события
так на него подействовали.
А меня, увы, не было рядом.
Мы с Дашей были в отъезде,
когда все это так обернулось.
Я не могу себе простить.
- Да, у меня тут донесение. Связывают
смерть этих Лебядкиных с его участием.
- Вам-то зачем повторять
эти мерзкие слухи?
Их убил этот каторжник,
это же всем ясно.
- Пока следствие не закончено,
ничего ясно быть не может.
- Но он не виноват,
он не мог убить, не мог.
Если бы вы знали, какое это сердце!
И поверьте, мой сын был сам не свой
после того рокового воскресенья.
Он неделю не выходил из дома.
- Должна вам заметить,
что вы удивительно точно понимаете
все деликатные моменты,
связанные с вашим родителем.
Но ваше предложение о богадельне -
это, пожалуй, чересчур.
- Николя. Я могу пригласить
к тебе Петра Степановича?
- Можно, можно, конечно, можно.
Эх, если б вы только знали,
что мне пришлось им всем наболтать.
Вы теперь загадочное и романтическое
лицо, выгодное положение.
Все вас ждут до невероятности.
Я пустил в ход жену Шатова,
то есть слухи о вашей связи в Париже.
Вы не сердитесь?
- Убежден, что вы очень старались.
Она никогда не подслушивает.
- А это что за насекомое?
- Это нимфалис полихлорос,
бабочка-многоцветница.
- А это?
- Ванесса аталанта, бабочка адмирал.
Не кажется ли вам странным,
Верховенский,
что такой ничтожной твари -
насекомому, как вы говорите, -
дана такая удивительная щедрая форма,
красота? Воплощенное совершенство.
- А вы теперь бабочками увлекаетесь?
Люди надоели?
- А я так думаю, что люди -
существа переходные,
и существование наше на земле
есть лишь, очевидно,
беспрерывное существование куколки,
переходящей в бабочку.
Помните выражение
"Ангел никогда не падает,
бес до того упал, что всегда лежит,
человек падает и встает"?
- Вы, никак, в бесов уверовали?
- Зачем вы в воскресенье устроили
эту комедию о благородном рыцаре?
Хотели показать, что мы в сговоре?
Я вас ни о чем таком не просил.
- Именно. Я именно так и хотел.
Я именно это и делал, чтобы понять,
в какой степени вы боитесь.
- Переменили тактику?
- Тактики нет.
Теперь одна во всем ваша полная воля.
А о нашем деле не заикнусь до тех
самых пор, пока сами не прикажете.
Кстати, я Лебядкиных
в тот же день переправил.
Вы получили мою записку с их адресом?
- Получил.
- Лизавета Николаевна после обморока
совершенно поправилась.
Ходят слухи о ее помолвке
с Маврикием. Вы знаете?
Вы правы, она из-под венца прибежит,
стоит вам только...
Ну что же, я к вашим услугам.
Вы сами знаете. Я серьезно
к вашим услугам. Понимаете это?
Ну, я в путь.
Здесь по ночам неспокойно.
В городе бродит Федька-каторжный,
беглый из Сибири,
которого папаша лет тому 15 назад в
солдаты упек. Замечательная личность.
- Вы с ним говорили?
- Говорил. На все готовая личность,
на все. За деньги, разумеется.
Но есть и убеждения -
в своем роде, конечно.
Что это вы за палку хватаетесь?
Кстати, все тут убеждены,
что вы Шатова убьете.
- Ты?
- Я.
Но я не к вам, я к Кириллову.
Шатов! А вы ведь меня ударили
не за связь мою с вашей женой?
- Нет, конечно, нет.
- И не потому, что поверили в глупые
сплетни насчет Дарьи Павловны?
- Нет! Что за глупости?
- Стало быть, вы угадали и я угадал.
Вы правы:
Марья Тимофеевна Лебядкина - моя
законная, обвенчанная со мною жена,
в Петербурге, года четыре с половиной
назад, после пьяного обеда, на спор.
За нее ведь ударили?
- Нет.
Я ударил вас за ваше падение. За ложь.
За то, что вы так много
значили для меня.
И никак не хотел наказывать вас.
Когда подходил, не думал, что ударю.
Я думал, вы придете убивать меня.
Револьвер вот купил у Лямшина.
На последние деньги.
Не хотел вам даваться.
И ждал, беспрестанно думал о вас.
Не могу вырвать вас из своего сердца,
Николай Ставрогин.
- Смотри, какой мячик. Во как прыгает.
- Прыгает-то как.
- Чаю?
- Дайте.
Прочтите.
Этого Гаганова я встретил
месяц тому в Петербурге.
Он был очень дерзким, сердит на меня
за происшествие с его отцом.
Я готов был принести ему всевозможные
извинения, но он уехал.
И теперь я застаю его здесь
уже в совершенном бешенстве.
- Да, я слышал что-то такое в клубе.
А вы что, действительно прихватили
старика за нос и?..
- Нелепая история.
Впрочем, я тогда был не совсем здоров,
когда он в который раз
повторил свое "Меня никто не сможет
провести за нос", то...
мне вдруг очень захотелось.
Впрочем, я пришел узнать, согласитесь
ли вы быть моим секундантом.
- Говорите, как драться?
- Оружие, конечно, пистолеты.
Особенно попрошу вас устроить так:
барьер в десять шагов.
Каждый непременно должен дойти
до своего барьера, но выстрелить
может и раньше, на ходу.
- Десять шагов, близко.
- Оружие зарядить умеете?
- Да. Есть все: порох, пули.
У меня еще револьвер.
- А вы все в тех же мыслях?
- В тех же.
- Когда? - Это не от меня,
как знаете. Когда скажут.
- Да нет, я, конечно, понимаю,
застрелиться. Сам иногда представлял.
Но ведь вы, кажется, очень счастливы,
Кириллов. Мост проектируете.
- Да, очень счастлив.
Видали вы лист, с дерева лист?
Я видел недавно желтый,
немного зеленого, с краев подгнил.
Ветром носило.
Когда мне было десять лет,
я зимой закрывал глаза нарочно
и представлял себе лист зеленый,
яркий, с жилками,
переливается, на солнце блестит.
Открывал глаза и не верил,
потому что очень хорошо,
и опять закрывал.
Лист хорош. Да все хорошо.
- Все?
- Человек несчастлив потому,
что не знает, что он счастлив,
только потому, это все. Кто узнает,
тотчас станет счастлив.
- А кто с голоду умрет,
кто обидит и обесчестит девочку -
это хорошо?
- Ему надо узнать, ему надо
обязательно узнать, что они хороши,
и они тотчас же станут хороши все,
все до единого.
Когда узнают,
то не будут насиловать девочку.
Кто научит, что все хороши,
тот мир закончит.
- Кто учил, того распяли.
- Он придет, и имя ему Человекобог.
- Богочеловек.
- Человекобог, в этом разница.
- Сами еще не молитесь? И икона вон.
- Это хозяйка. А я не препятствую,
я всему молюсь.
- Думаю, что когда я в следующий раз
к вам приду, вы в Бога уверуете.
- Почему?
- А вы не знаете, что в Бога веруете,
поэтому и не веруете.
- Это не то, перевернули мысль.
Вспомните, что вы значили
в моей жизни, Ставрогин.
"Слава богу,
на 15 шагов сговорились".
- Черт, руки дрожат.
- Артемий Павлович!
- Ну что там еще?
- Только для проформы: не угодно ли
в последний раз примириться?
Обязанность секунданта.
- Я присоединяюсь к словам
господина Кириллова. Мысль, что нельзя
мириться на барьере, предрассудок.
- Я опять же подтверждаю
мое предложение представить
все возможные извинения.
- Он не считает возможным
от меня обидеться!
За кого он меня принимает?
Вы меня только раздражаете,
чтобы я не попал!
- Переговоры кончены.
Прошу слушать команду.
Раз, два, три.
- Я заявляю: этот человек выстрелил
нарочно на воздух! Умышленно!
- Я не хотел вас оскорбить.
Я выстрелил вверх, потому что не хочу
более никого убивать.
- Он меня щадит!
Я презираю его пощаду, я плюю, я...
Зачем он меня вызвал?
- Вы не хотели слушать.
Как же от вас отвязаться?
- Замечу, если противник объявляет,
что стрелять будет вверх,
дуэль продолжаться не может.
- Вы не знаете, что у меня на уме
и как я буду стрелять.
Я никак не нарушаю дуэли.
- Вячеслав Иванович, ну вы-то!..
- А что я? Позавтракать не успел.
- Господа, займите ваши места.
Раз, два, три.
- Опять?! Все равно,
я вызван и пользуюсь правом!
Я хочу стрелять в третий раз!
- Прошу слушать команду.
Раз, два, три.
Слишком долго, слишком долго.
Стреляйте. Стреляйте!
- Стреляйте, не держите противника.
- Слава богу, доктор не понадобился.
- Дуэль окончена.
- Я думаю, без Ставрогина не обошлось.
Такой человек не мог
такую обиду снести.
- Ну, вызвал бы на дуэль.
С Гагановым же он стрелялся.
- Гаганов - дворянин-с,
а Шатов - бывший крепостной. Не мог
наш красавчик с мужиком стреляться,
это даже смешно-с.
И правильно. Кириллов же был
секундантом у Ставрогина,
когда он с Гагановым стрелялся.
Вся эта дуэль для того, чтобы скрыть
главное - убийство Шатова.
- Виновен! Виновен! Я виновен!
- Эй, стой.
- Мы все виновны, все пятеро!
- Да что это такое!
- Какие пятеро?
- Изменников государства, государства!
Убили, убили, грех на душу взяли!
Устрашить хотели...
- Кто таков?
- Лямшин, чиновник с почтамта-с.
Стойте. Как фамилии? Фамилии!
- Я, Липутин, Виргинский, Шигалев
и поручик Эркель.
Тайное звено, все это цепочка звеньев
по всей России...
- Пошел.
Так это, может, в Петербург сообщить?
Раз такое дело.
- Да уж, за такое дело они уцепятся,
будьте покойны.
Там народ ушлый,
знает, где рыбку ловить.
А вам еще и попадет - проглядели,
упустили. Нет уж, Иван Львович,
давайте-ка мы сами.
- Свистулька... Липутин свистел,
сигнал подавал.
- Сами.
Вы нездоровы?
Принесите теплый плед,
накидку, он болен.
- Итак, с вашей помощью мы сейчас
восстановим картину происшествия.
Нуте-с. У кого было орудие убийства?
У вас? У вас?
- Напоминаю, что добросовестное
участие в сем
серьезно смягчит вашу участь.
Так же, как и запирательство.
- Я, Ваше превосходительство,
должен заявить...
- Вот, возьмите.
- ... должен заявить, что это незаконно.
Меня не было при убийстве.
- Но в эту ночь вы были с нами.
- Я ушел, милостивый государь,
после ясно выраженного мной протеста.
- Господин Виргинский, что вы молчите?
- Мышь...
- Что?
- Все началось с мыши.
- С мыши?
- Священное Писание с картинками
для детей! Подарочное издание!
Покупаем, люди добрые, покупаем
Священное Писание! Золоченые листы!
С картинками для детей! Покупаем,
люди добрые, покупаем!
- Пи-пи-пи-пи-пи! Попалась.
- Ой, мышь!
- Ой, господи!
- Мышь! Ой, мышь!
- Господа! Так, разойдемся.
- Нигилисты.
- Нет, социалисты.
Да все они праздные...
- А ты, гимназист, чего?
- Да вот, приехал. Весело тут у вас.
- Поехали с нами, еще веселее будет.
- Пожалуйте.
- Спасибо.
- Постойте здесь.
О господи, господи...
- Любви пылающей граната
Вспыхнула в груди Игната.
И вновь заплакал горькой мукой
По Севастополю безрукий.
- Можно? На украшение ризы.
- Позволительно. Всякое даяние благо.
- Спасибо.
- Я в Севастополе никогда не был,
и я не безрукий, у меня руки есть,
но какие рифмы, какие рифмы! Прочтите!
- Оставьте, оставьте, довольно!
- Прошу вас. Пошел!
- О, как мила она,
Елизавета ТушинА!
- Значит, мышь -
Верховенского рук дело.
А мы-то думали,
Федька Каторжный изгалился.
- Петр Степанович всегда говорили, что
начинать надо с разрушения церквей.
- Иными словами, он атеист?
- Если бы вы знали,
какие странные вещи
творились вокруг него.
Нормальные еще вчера люди
превращались в черт знает что.
Как, например, тогда, при первой
нашей встрече в моем доме.
- Завтра перевезешь их в Заречье.
Я нанял там дом.
Если Лебядкины
будут протестовать, скажи -
лично по просьбе
Николая Всеволодовича.
- Понятно-с. А бричка?
У меня же своей нет.
- Кант сказал: звезды над головой
и закон во мне. Во мне!
А не где-то там. Я - бог, во мне бог.
- Бога нет, господа, это идея.
И как всякая идея, это пшик,
чистая абстракция, метаморфоза.
- Прочь Паскалей вместе с Декартом.
Господа, читайте Маркса.
- К сожалению, моя жена в отъезде.
Она акушер и жуткая подвижница -
роды поехала принимать,
и потому не могу оказать вам,
так сказать, достойный прием.
А вы ведь сынок Степана Трофимовича?
Я вашего папеньку имею честь знать.
- Худшую рекомендацию
трудно представить. Ну да ладно.
Вы имеете представление
о цели нашей встречи?
- В общих чертах.
- То есть вы понимаете,
что, уже находясь здесь, вы связываете
себя определенными обязательствами?
- Ну да. Хотя...
- Думаю, вам объяснили все
предостаточно. Или вы трусите?
- Нет-нет, что вы.
Думаю, я вполне.
А что я должен буду делать?
- Вот эти господа: Липутин,
его вы знаете, Лямшин...
- Шигалев.
- Шигалев, Эркель - вы все теперь
так называемая пятерка, звено,
одно из множества звеньев одной цепи.
- Господа, минуту внимания.
Вот вы все говорите, что Бога нет.
Предположим, это так. Но...
Если Бога нет, то какой же я
после того капитан?
Да идите вы к черту!
К черту, к черту!
- Я заблудился. Я и сам не знаю, как.
Во имя светлых идеалов.
Во имя просвещения.
- Значит, во имя светлых
идеалов вы Шатова?..
- Это не я. Я не мог.
Меня обманули.
Разве вы не видите,
что я обычный человек?
- Должен сказать вам, сударь, все
убийцы очень похожи на обычных людей.
- Боже мой, я больше так не могу.
Я болен, выпустите меня.
Я просто ошибся, ошибся.
Неужели нельзя простить
заблудившегося человека?
- Кто первый предложил убить Шатова,
Верховенский или Ставрогин?
- Я не помню, хотя...
Кажется, это был Верховенский.
Да-да, кажется, он.
Это все догадки.
Вспомнил.
Мне говорили, что у Ставрогина
с женой Шатова был роман.
- Вы уверены?
- Я не могу быть уверен.
Так боюсь ошибиться...
Спросите кого-то еще.
А вдруг я ошибся?
- Уведи его.
Я уверен, что идея убить Шатова
принадлежит Ставрогину.
Ставрогину, Ставрогину.
А все эти революционны игры -
это так, для отвода глаз.
Помилуйте, какие из них революционеры?
- А какими они должны быть?
- Я не знаю.
Повнушительней наших этих.
- Романтизируете, Иван Львович.
А я так думаю, что именно все эти
наши, тутошние, и примкнули.
Именно потому,
что внушительности маловато.
- Ну да, ну да...
- А кому не хочется внушительным быть?
Внушать желаем страх и трепет-с.
Кстати, говорят, у Верховенского
была дружба с женой губернатора.
- Говорят, больше, чем дружба.
Но это между нами.
"Собираясь к нам,
губернаторша Юлия Михайловна,
я полагаю, старательно
поработала над супругом.
Они ведь в наших краях люди новые.
Замечу, что у нас тотчас пошли слухи
о том, что она вольнодумка
и новых правил.
Ей хотелось перелить
в супруга свое честолюбие,
а он вдруг вернулся
к любимому детскому развлечению -
клеить бумажные безделушки".
- Юлия Михайловна,
простите, что беспокою вас.
Меня зовут Горемыкин Павел Дмитриевич.
Как здоровье Его сиятельства?
- Так же. Ухудшений видимых нет,
улучшений, правда, тоже.
- Я слышал о подвиге вашего супруга,
я искренне восхищен.
К сожалению, миссия моя печальна:
я назначен вести расследование
убийства студента Шатова,
произошедшего в вашем городе.
- Чем же я могу помочь?
- Скажем так, вы считали
близким другом
Петра Степановича Верховенского.
- Сплетни собираете?
- Я не вижу ничего
предосудительного в слове "друг".
Я пришел к вам за помощью.
Я бы просто хотел узнать
о его отношении к покойному Шатову.
- Что тут можно сказать...
Петр Степанович искренне
любил этого бедного Шатова.
- Любил? Вы это серьезно?
- Да, и даже пытался его спасти.
Я однажды стала
невольной свидетельницей
его прямого обращения к моему
супругу с целью "протеже Шатов",
оградить этого Шатова
от неприятностей.
- Надеюсь, Петр Степанович
еще не знает об этом?
- А кто он, чтобы его опасаться?
- Не опасаться.
Надо дорожить нашей молодежью.
Я вот действую лаской
и удерживаю их на краю.
Все кричат, что они коммунисты,
а по-моему, надо щадить их
и дорожить ими. Да, только мы
своим благотворным влиянием
и лаской - да-да, именно лаской -
можем удержать их у бездны.
- Конечно, это идея,
но если мы их будем ласкать,
они же черт знает что могут натворить.
Вот этот безобразный случай с мышью...
У меня мрачные предчувствия.
- Поймал-таки вас,
скрытный градоначальник.
- Оставьте, сударь, оставьте.
- Чего так? Вы сердитесь?
- Должен вам заметить,
милостивый государь,
что я вовсе не потерплю
вашей фамильярности.
- А вы все-таки сердитесь.
- Молчите.
Молчите же наконец. И не смейте!
Вот, опять нашли на фабрике.
Вам таки ничего не известно.
- Я этих листовок вам сколько угодно
натаскаю. Да, топор.
Тут та самая... Вы уж меня
извините, Андрей Антонович,
но в одной строчке такой
прокламации более смысла,
чем в какой-нибудь вашей канцелярии.
- Но там приглашение
к разрушению церквей.
- Вы же умный человек и,
конечно, сами не веруете,
но понимаете, что вера нужна,
чтобы народ дурачить.
- Это у нас рано. Рано!
Мы вам не враги, нет.
Мы вам говорим - идите, вперед.
Прогрессируйте, расшатывайте
старое, подлежащее переделке.
Но мы вас, когда надо,
сдержим в необходимых пределах.
- Мягкий вы человек, Андрей Антонович.
Тут надо бы по-старинному.
- Что значит - по-старинному?
На фабрике, когда была холера,
мы все вычистили.
Я сам велел.
- А Шпигулины фабрику
все равно закрыли,
а между рабочими бунт.
- Бунт?
- Перепороть их всех.
И дело с концом.
- Бунт - вздор.
Я не такой уж мягкий.
- Это все к черту. Я вам пришел
сказать серьезную вещь,
дело для меня важное.
Я пришел просить вас спасти
одного человека. Во имя его молодости,
во имя вашей гуманности.
- А за кого вы просите?
- Это... Вот черт, а...
Я ведь не виноват, что в вас верю.
Поймите, что называя вам его имя,
я ведь вам его предаю.
Ведь предаю, не так ли?
- А как же я могу угадать,
если вы не решаетесь высказать?
- Всегда вот подкосите
этой вашей логикой.
Черт... Это Шатов.
Вот вам все.
- Шатов?
Это он - автор?
- Да нет, Шатов - это студент,
который Ставрогину пощечину дал.
Спасти его прошу, понимаете?
- Так это он виновен в прокламациях?
- Слушайте, вы мне Шатова отдайте,
а там черт дери их всех
остальных, жалкая кучка.
Полагаю, человек пять-семь,
девять-десять...
Я сам за ними слежу, от себя.
Надо еще шесть дней. Если хотите
какого-нибудь результата добиться,
не шевелите их еще шесть дней.
А пошевелите раньше -
гнездо разлетится.
А главное, ни полсловечка
Юлии Михайловне.
Секрет.
- Разве вы Юлии Михайловне
ничего не открывали?
- Да сохрани меня и помилуй,
я слишком ценю ее дружбу
и высоко уважаю.
Там все это, ведь она отсюда
хочет удивить Петербург.
- Да.
- Нет, слишком горяча. Вот.
- Да, в ней есть
несколько этой... фуги.
- Вот, именно фуги.
Пусть она женщина гениальная,
но воробьев она распугает.
- Да, распугает.
- Петр Степанович!
- Ты чего,
- Петр Степанович,
вы "Апокалипсис" читали?
- Чего?
- Забавная книга. Скоро конец света,
вот как в ней сказано.
- Ты чем занимаешься?
Ты где должен быть, а?
- Поиздержался я-с.
И пачпорт бы мне.
Без пачпорта, сами знаете...
- Сделаешь дело - будут
тебе и деньги, и пачпорт.
Держи. Еще раз увижу - придушу.
- Придушить - это по нашей части.
А насчет конца света попытайте.
Ведь как есть про нас писано.
- Это вы? Вы?
Если бы не данное вами слово,
перестал бы верить.
Милости просим.
Вот, изволите видеть.
Трезвость, уединение и нищета.
Имею угол и шесть дней
ощущаю благоденствие совести.
Даже стены пахнут смолой,
напоминая природу.
- Марья Тимофеевна...
- Здесь, здесь.
Как узнала, тут же сделала туалет.
Сейчас сидит в карты гадает.
Как жестоко поступил
со мной Петр Степанович.
- Довольно. Все кричите
о фамильном позоре?
Какой позор для вас в том,
что ваша сестра
в законном браке со Ставрогиным?
- Так брак под спудом, роковая тайна.
- На днях, завтра или послезавтра,
я намерен сделать мой брак известным
как полиции, так и обществу.
- Как? Она же полоумная!
А как же ваша родительница?
- Это не ваше дело
и к вам не относится.
- Подождите!
Как - не мое дело? Как - не относится?
А как же я?
Главный-то тут я.
Неужели вы меня скинете,
как старый изношенный сапог?
- Я подумаю. Пустите.
- Да-да, конечно. Не прикажете,
я на крылечке постою,
как бы не подслушать чего невзначай.
- Это дело.
- Напугал я вас, Марья Тимофеевна?
- Здравствуйте, князь.
- Должно быть, сон дурной видели?
- А вы откуда узнали,
что я про это сон видела?
Садитесь, прошу вас, вот тут.
Не смотрите на меня,
пока я вас сама об этом не попрошу.
Слушайте.
Я долго думала и ясно вижу,
что не гожусь вам в жены.
Нарядиться сумею, принять,
пожалуй, тоже смогу,
но все же какая я им родня?
Конечно, от графини требуются
только душевные качества
и еще, может быть,
немножко светского кокетства,
чтобы уметь принять
иностранных путешественников.
Но все же тогда, в воскресенье,
они смотрели на меня как-то
безнадежно. Одна Даша - ангел.
- Вы обиделись на них,
Марья Тимофеевна?
- Кто, я?
Посмотрела я на вас всех тогда:
все-то вы сердитесь,
все-то вы перессорились,
сойдутся - и посмеяться
по душам не умеют.
Столько богатства и так мало веселья!
Хорошо у них там потолки расписаны.
Странно это все.
Ох... Сны нехороши стали.
А сны нехороши стали,
потому что вы приехали.
- Сердитесь?
Боитесь, что я вас разлюбил?
- Я сама боюсь,
кабы кого очень не разлюбить.
Виновата я, должно быть,
перед ним в чем-то очень большом,
вот только не знаю, в чем виновата.
Опять же таки, не мог же
он связаться с такими людишками.
Неужто и он изменил?
Слушайте вы: слыхали вы
про Гришку Отрепьева,
что на семи соборах был проклят?
А впрочем, поворотитесь-ка.
Я хочу в последний раз удостовериться.
- Что с вами, Марья Тимофеевна?
- Встаньте и войдите, князь.
- Как - войдите? Куда я войду?
- Я все эти пять лет ждала,
как он войдет. Встаньте,
выйдите в ту дверь, в ту комнату.
А я сяду здесь. Буду сидеть,
как будто ничего не замечаю,
возьму в руки книжку.
И вдруг вы войдете
после пяти лет путешествия.
Очень хочу посмотреть, как это будет.
- Довольно!
Марья Тимофеевна, сделайте одолжение,
соберите, если, конечно, можете,
все ваше внимание!
Не совсем же ведь вы сумасшедшая!
Завтра я объявляю наш брак.
Хотите жить со мной,
но только очень далеко отсюда?
В горах Швейцарии есть одно место.
Хотите, всю жизнь не будем
с вами говорить. Хотите, буду
читать вам. Будем гадать по картам.
Буду слушать ваши повести, как тогда
в Петербурге, но только так -
всю жизнь на одном месте.
А место это угрюмое.
Хотите? Решаетесь?
- Эдак я 40 лет на горе просижу?
Ни за что не поеду.
- Даже со мной?
- А ты что такое,
чтобы я с тобой ехала?
40 лет с ним на горе сиди -
ишь, подъехал.
Не таков мой князь.
- А с чего вы меня князем зовете?
- Как? Разве вы не князь?
- Никогда им не был.
- Господи.
Всего от врагов его ожидала,
но такой дерзости - никогда.
Жив ли он? Убил ты его или нет?
Признавайся.
- За кого ты меня принимаешь?!
- А кто тебя знает, кто ты таков
и откуда ты вылез? Нет, брат,
плохой ты актер, хуже даже Лебядкина.
Всех я вас насквозь вижу,
всех до одного понимаю.
Похож-то ты очень похож,
только мой - ясный сокол и князь,
а ты - сыч и купчишка.
Как ты поднял меня тогда,
когда я упала, - точно червь
ко мне в сердце забрался.
Не он, думаю, не он. Не постыдился бы
сокол мой ясный никогда меня
перед светской барышней...
Сокол мой где-то там за горами летает,
на солнце взирает.
Говори, самозванец, много ли взял?
За дорого ли согласился?
Я бы гроша не дала.
Прочь, самозванец! Я моего князя жена,
не боюсь твоего ножа.
- Ножа?
- Да. Ножа. У тебя нож в кармане.
Ты думал, я спала, а я видела.
Когда еще вошел,
из кармана нож вынимал.
- Николай Всеволодович!
- А-а-а! Гришка! Отрепьев!
Анафема!
- Нож, нож...
Ты, Федька-каторжный.
- Крестили Федором Федоровичем.
- Что тебе Петр Степанович
от меня обещал?
- Они не то чтобы обещали-с. Сказали,
что вашей милости могу пригодиться.
- Послушай меня, Федор, я привык,
чтобы мои слова понимали
с первого раза.
Впредь не встречайся мне нигде.
А не послушаешься,
свяжу - и в полицию.
Убери, убери, убери,
спрячь нож, спрячь сейчас.
Правду говорят, ты церковь
где-то здесь обокрал?
- Я-то? Помолиться
спервоначалу зашел-с.
- Сторожа зарезал.
- Так вместе и прибирали.
Только спор у нас вышел,
кому мешок тащить.
Согрешил, облегчил его маленько.
- Режь еще, обокради еще.
- Не знаю, поверите,
у капитана Лебядкина иной раз дверь
нараспашку, до самого утра не заперта.
А он спит мертвецки пьян. Из всех
карманов деньги прямо на пол сыплются.
- Что же не зарезал?
- Полторы сотни рублей я и так выну.
А пообождав, полторы тысячи возьму.
Так что на Ваше Сиятельство
я все мои надежды возлагаю.
Так три рублика, Ваше Сиятельство.
Соблаговолите аль нет?
Эх, эх...
Эх, эх, эх.
- Это правда, что вы по просьбе
Верховенского перевозили Лебядкиных
из дома Филиппова в Заречье?
- Правда-с. Я выполнял его указания.
- Все-таки зачем понадобилось
Петру Степановичу отсылать их
из центра города в такую глушь?
- Я не знаю, я исполнял его указания,
я был простой солдат и рядовой,
так сказать, слепое орудие.
- Ставрогин знал об этом?
- Не знаю. Они же мне не говорили.
- Августа шестого дня в обгоревшем
доме, третьем справа по улице Малая
в Заречье обнаружено два трупа:
мужчины лет сорока и женщины.
Комнаты были залиты кровью.
Мужчине было перерезано горло,
на трупе женщины обнаружены
множественные ножевые ранения.
Соседи опознали в них
брата и сестру Лебядкиных.
- Говорят, что их убил
Федька-каторжный из-за денег.
- И вы в это верите?
- Я, сударь, уже давно
никому и ничему не верю.
- А-а-а!
"Этот капитан-бедолага
получил перед строем выговор
от начальства, и не стерпел, обиделся,
бросился на командира, плечо укусил".
- Люди, да что же вы стоите-то?
Сделайте же что-нибудь, господи!
- Липутин-то, что это с ним?
- Молешота с Фохтом начитался,
вот и уверовал.
- Пусть!
Пусть твой бог накажет меня! Пусть!
- Куда тебя больше-то наказывать?
- Спекся капитан.
Народ, разойдись! Расступись!
Расступились.
Спокойно, капитан.
- Свобода! Равенство!
Нет никаких капитанов!
- Давай.
- Нет поручиков! Нет маршалов!
Архиереи упразднены!
Да! Упразднены!
- Порадуем святошу.
Чш-ш-ш.
- Славный мяч. Вы, однако ж,
о здоровье своем заботитесь?
- Это подарок. Ставрогин
в Швейцарии подарил. Бросать-ловить.
Укрепляет спину.
- Я пришел напомнить об уговоре.
Вы давным-давно уже положили лишить
себя жизни. Была такая идея.
- Только уговора нет и не было. А была
одна моя воля, и теперь одна моя воля.
- Я согласен, согласен, пусть воля,
но лишь бы эта воля не изменилась.
- То есть? Если вы накуролесите,
и будут виновных искать,
а я вдруг застрелюсь,
то оставлю письмо, что это я.
- Да, но вспомните, вы обязались,
что когда будете сочинять
предсмертное письмо,
то не иначе как вместе со мной.
- Я не обязался, а согласился,
потому что мне все равно.
- И вы однако ж в Америке были?
- Три года тому.
Хотели испробовать жизнь
американского рабочего.
Потом еле ноги унесли,
из Америки этой.
- Понимаю, понимаю, Америка.
Федька у вас?
- У меня.
- Это хорошо. Я скоро его выведу,
не беспокойтесь.
- Я не беспокоюсь. Он только ночует.
Я ему ночью Апокалипсис читал, и чай.
Очень слушал, всю ночь.
- Так вы его
в христианскую веру обратите.
- Он и так христианской веры.
Не беспокойтесь, зарежет.
А кого вы хотите зарезать?
- Знаете, подарите-ка мне ваш мяч?
К чему вам? Я заплачу.
- Возьмите так.
- Вот неудача. Серьезно больны?
- Нет, голова немного. Зачем пришли?
- Ладно, к делу. Завтра под видом дня
рождения Виргинского соберутся у него
все наши. Я приду с Николаем
Ставрогиным. Там окончательно решим,
каким образом вам оставить Общество.
Теперь, кажется, они согласны, с тем,
разумеется, что вы сдадите типографию,
станок и буквы. Тогда ступайте себе
на все четыре стороны.
- Я не признаю никакой обязанности
давать черт знает кому отчет.
Никто меня не может
отпускать на волю, слышали?
- Не совсем. Вам многое было доверено.
- Интересно, что вы сможете
сделать со мной?
- Вас отметят, и при
первом успехе революции повесят.
- Это когда вы захватите верховную
власть и покорите Россию, да?
- А вы не смейтесь.
Не лучше ли расстаться дружелюбно?
- Ставрогин будет?
- Будет, непременно.
- Приду. А вы убирайтесь.
Я более не в силах
с вами оставаться в одной комнате.
- Не я это! Говорю,
не мое это, голубчик. Больно!
Отпусти же! Я сама пойду! Не мое это,
голубчик, не мое, тебе говорю.
- Упразднены...
- Я бы эту мерзость в руки не взяла.
- Что там было-то?
- Да тетки голые.
- А-а-а! А-а-а!..
- Маврикий Николаевич
просит принять-с.
- Если можете, то женитесь
на Елизавете Николаевне.
- А...
Если не ошибаюсь, Елизавета Николаевна
уже помолвлена с вами.
- Помолвлена и обручена.
- Вы... поссорились?
- Нет. Она меня "любит и уважает" -
ее слова.
Но знайте, если она будет стоять
под венцом и вы ее позовете,
она бросит меня и пойдет к вам.
- Из-под венца?
- И после венца.
- Я вам скажу правду: я женат.
Жениться мне уже более невозможно.
- Если после такого признания вы
не оставите Елизавету Николаевну, я...
Я убью вас палкой,
как собаку под забором.
- А вы подслушивали.
А, постойте, я вам что-то обещал.
А, да, да, к "нашим".
Сейчас как нельзя более кстати.
К "нашим"!
Все это материал,
который надо организовать.
Членов кружка всего пятеро.
Остальные в ожидании.
Шпионят друг за другом
и мне переносят, этим и повязаны.
- Нет, я вам скажу,
есть одна штука получше.
Подговорите четырех членов кружка
укокошить пятого под видом того,
что тот донесет, и вы их тотчас же
пролитою кровью как узлом свяжете.
Рабами вашими станут, не посмеют
бунтовать и отчетов спрашивать. А?
- Красавец, Ставрогин.
Знаете ли вы, что вы красавец?
- А так?
- О, великолепно!
- Откуда они тут взялись?
- Да кто их знает? Приблудные.
Хозяина уже неделю ищут. Эй, вы,
на мясо вас скоро. На мясо!
Итак, мы члены-учредители
из-за границы.
Главное, сочинить физиономию,
побольше мрачности, и только.
Больше ничего не надо,
очень нехитрая вещь.
- Господа, животно-магнетическая
теория говорит, что вся поверхность
человеческого тела испускает
некоторую энергетическую жидкость.
И эта жидкость в некоторых случаях
выпускается вся разом,
и тогда происходит спиритический стук.
И это - явление энергии умерших людей.
- Вульгарный мистицизм.
Вы ребенок, вы набрались ерунды.
Езжайте лучше домой к мамочке.
- Я бы попросил вас.
- Правда, братец,
пока все деньги не просадил.
- Это мои личные средства-с! И до вас
это не касается. Это мое дело.
- Сам же вчера рыдал,
что приданое сестры прокутил.
- Это не ваше дело.
- Право, езжай домой, Сашка.
- Все это не ваше дело!
- Господи, тише. Я прошу, тише.
- Дамы и господа,
Николай Всеволодович Ставрогин.
О нем вам уже известно.
- Чаю?
- Да конечно же. Кто ж об этом
гостей спрашивает?
- Я хотела заявить собранию
о страдании и протесте студентов.
- Господа, если кто желает начать
о чем-нибудь, более идущем к делу,
то я предлагаю приступить,
не теряя времени.
- Молчу. Простите.
- Я хотел бы знать,
составляем ли мы здесь
какое-нибудь заседание
или мы просто собрание
обыкновенных смертных?
- Я предлагаю голосовать на тему
заседание мы или нет. - Да.
- Совершенно поддерживаю предложение.
- Итак, на голоса.
Лямшин, прошу вас,
сядьте за фортепиано.
- Уверяю вас, Арина Прохоровна,
никто не подслушивает.
- Предупредительность
всегда необходима. Сядьте.
Тем, кто желал бы,
чтобы было собрание,
я предлагаю поднять правую руку.
- Я ничего не понял.
- И я.
- Господа, я полагаю все за то,
чтобы было заседание?
- Однако порядочный вздор.
- Почему же вздор-с?
- Видите, господа, я понимаю,
вам здесь, в городишке, скучно.
Я прибыл сюда с сообщениями и потому
прошу всю почтенную компанию
прямо и просто заявить,
что вам веселее -
черепаший ли ход в болоте или
на всех парах через болото?
- Я решительно за ход на парах.
- А я тоже.
- В выборе, разумеется, нет сомнения.
- Господа, рассудите, однако:
правда ли, что вы все готовы?
- А какие у вас полномочия,
чтобы задавать нам такие вопросы?
- Ведь я никак не думал,
что о таких, почти невинных вещах
надо говорить с глазу на глаз.
Или вы боитесь доноса?
Неужели, господа, между нами
может заключаться доносчик?
И если бы так, то ведь всех более
компрометировал себя я.
А потому предложу ответить
на один вопрос.
- Какой вопрос?
- Если бы каждый из нас
знал о замышленном политическом
убийстве, то пошел бы он донести?
Ответ на вопрос скажет ясно,
разойтись нам или остаться вместе,
и далеко уже не на один
только этот вечер.
Позвольте обратиться к вам первому.
- Агентом тайной полиции
никогда не бывал-с.
- Сделайте одолжение, точнее -
да или нет? Донесли бы или не донесли?
- Разумеется, не донесу.
- Позвольте обратиться к вам.
- Вы же меня знаете. Я никак.
- А вы, господин Эркель?
- Напрасный вопрос.
- А куда уходит этот господин?
- Шатов, вы куда?
- Шатов, ведь это
для вас же невыгодно.
- Зато для вас это выгодно,
как шпиону и подлецу.
- Вот она, проба-то, пригодилась.
- Пригодилась.
- Не поздно ли пригодилась-то?
- Кто такой Шатов? Вдруг донесет?
- Если бы доносчик, он бы прикинулся.
А он наплевал да и вышел.
- А вот и Ставрогин встает.
Ставрогин тоже не отвечал на вопрос.
- Господин Ставрогин, позвольте.
- А я не вижу необходимости отвечать.
- Мы себя компрометировали,
а вы - нет.
- А мне какое дело,
что вы себя компрометировали?
- Как - какое дело?
- Позвольте, господа, позвольте,
но ведь и господин Верховенский
не отвечал на вопрос.
- Нет, это черт знает что уже.
- Что вы со мной делаете?
Что вы со мной делаете?!
- Вам Шатова кровь нужна, этой мазью
вашу кучку слепить хотите?
Только знайте: Шатова я вам не отдам.
- А не вы ли мне рецепт этой мази
предложили сами, а?
Неужто запамятовали, а?
- Что вы несете? Что вы несете?
Какой рецепт?!
- Николай Всеволодович!
Николай Всеволодович, помиримтесь!
Помиримтесь, Николай Всеволодович!
Ставрогин, вы красавец. Вы мой идол.
Вы никого не оскорбляете,
и вас все ненавидят.
Вы держитесь со всеми ровно,
и вас все боятся. Это хорошо.
Вы ужасный аристократ. Аристократ,
когда идет в демократию, обаятелен.
Вам ничего не значит пожертвовать
жизнью ни своей, ни чужой.
Вы именно таков, какого надо.
Вы предводитель, вы солнце,
а я ваш червяк.
- Помешанный!
- Может, и брежу, может, и брежу!
Но вы... Вы мне надобны.
Без вас я нуль.
Вы - моя лучшая половина.
Без вас я муха, идея в склянке,
Колумб без Америки.
- Да на что я вам, наконец! Черт!
- Мы проникнем в самый народ.
Наши не только те, что режут и жгут,
да делают классические выстрелы
или кусаются.
Я без дисциплины ничего не понимаю.
Учитель, смеющийся с детьми над
их богом и над их колыбелью, уже наш.
Адвокат, защищающий образованного,
богатого убийцу, уже наш.
Школьники, убивающие мужика,
чтобы испытать ощущение, наши, наши!
Администраторы, литераторы...
О, наших много, ужасно много.
Они и сами того не знают.
Нынче же у каждого ум не свой.
Русский бог спасовал перед "дешевкой".
Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны,
церкви пусты. Дайте взрасти поколению.
Дайте взрасти поколению!
Одно или два поколения разврата
необходимо. Разврата неслыханного,
подленького, когда человек обращается
в гадкую, трусливую, жестокую,
себялюбивую мразь, вот чего надо.
- Послушайте, кто вы?
- Кто я? Я вам сейчас скажу,
кто я такой. К тому и веду.
Недаром же у вас ручку поцеловал.
Мы пустим пожары,
мы пустим легенды,
мы провозгласим разрушение.
Раскачка такая пойдет,
которой мир еще не видал.
Затуманится Русь, заплачет земля по
старым богам. Вот тогда мы пустим...
Кого?
- Кого?
- Ивана-царевича.
- Кого?
- Ивана-царевича; вас, вас!
- Самозванца.
- Да, мы скажем, что он скрывается.
Он есть, но никто не видал его,
он скрывается. О, какую легенду
можно пустить! Нет, главное - легенду.
Гордый, как бог,
ничего для себя не ищущий,
с ореолом жертвы скрывающийся.
- Вы что, всерьез на меня
рассчитывали, да?
- Почему?.. Не хотите?
Вы что, боитесь?
А ведь я потому и схватился за вас,
что вы ничего не боитесь.
Слушайте, я вам без денег;
завтра кончу с Марьей Тимофеевной...
Без денег, и завтра же приведу
к вам Лизу. Хотите Лизу завтра же?
- Зачем?
- Врете вы!
Дрянной, блудливый,
изломанный барчонок!
Не верю, аппетит у вас волчий.
Ну не могу я от вас отказаться!
Я вас сам выдумал! На вас же глядя!
Ставрогин!
Даю вам день. Ну, два-три.
Больше трех не могу.
А там - ваш ответ.
3-4 серия
- Из вашего "Катехизиса
революционера", позвольте.
"У каждого товарища должно быть
под рукой несколько революционеров
второго и третьего разрядов,
то есть не совсем посвященных.
Когда товарищ попадает в беду,
решая вопрос "спасать его или нет",
революционер должен соображаться
не с какими-нибудь личным чувствами,
но только с пользою
революционного дела".
А к какому разряду вы принадлежали,
господин Эркель?
- Ни к какому. Я вообще не понимаю,
о чем речь.
- Андрей!
- Господин Виргинский, это правда,
что убийство Шатова было задумано
на собрании в вашем доме?
- Правда-с. Не улыбайтесь так, юноша.
Мы все преданы. Зачем же выгораживать
человека, которому на нас наплевать?
- Итак, господин Эркель,
вы признаете этот факт,
что в доме господина Виргинского
было собрание, на котором постановили
убить Шатова, и на котором
присутствовали и вы?
- Мы просто пили чай.
Это разве запрещено законом?
- По некоторым обстоятельствам
я принужден был назначить вам здесь
сегодня встречу, чтобы предупредить,
что, может быть, вас убьют.
- Это вы для конспирации нарядились?
Впрочем, я припоминаю, как в детстве
вы так ловко ловили бабочек руками.
Я знаю, что мне может угрожать
опасность, но не думаю.
Хотя с этими дураками кто
может в чем-то поручиться?
Но я не боюсь их. Я с ними разорвал.
- Да, но эти господа вовсе
не намерены с вами расстаться.
Они почему-то совершенно убеждены,
что вы шпион и если не донесли,
то донесете. Знаете, Шатов,
вы не смейтесь. А что касается
до их здешних намерений, то ведь
движение нашей русской организации
такое дело темное,
почти всегда неожиданное,
что действительно,
у нас можно все попробовать.
Притом этот Верховенский -
человечек упорный.
- Этот клоп, невежда и дуралей, ничего
не чувствующий и не понимающий Россию?
- А вы его мало знаете.
Притом Верховенский энтузиаст.
- Верховенский энтузиаст?
- Да. Есть такая точка,
где он перестает быть шутом и
превращается в полупомешанного.
Я прошу вас, припомните одно
собственно выражение ваше -
"Знаете, как может быть силен
один человек?" Вот.
Он очень в состоянии спустить курок.
- Что ты здесь делаешь, Пьер?
Зачем эти бумаги?
- Что это? История города Гангра, труд
знаменитого профессора Верховенского,
глава первая - она же последняя.
- Помилуй, что на тебя нашло?
Ты рылся в моих бумагах?
- Где деньги за рощу?
За сколько ты ее продал?
- Какую рощу? А-а.
Видишь ли, я был в затрудненных
обстоятельствах. Я так виноват.
- Скажи прямо: "Рощу я продал, потому
что все эти годы пил и играл в карты".
Изображая ссыльного профессора
в объятиях прогрессивной генеральши.
Вся эта ваша дружба есть одно
взаимное излияние помоев.
Фу, какую лакейскую должность исполнял
ты все это время, я краснел за тебя.
- Я исполнял лакейскую должность?
- Хуже. Ты был приживальщиком,
лакеем добровольным. Ну, брат, как я
хохотал над твоими письмами к ней.
Совестно и гадко.
- Она показывала тебе мои письма?
- У тебя ужасный слог.
- Молчи, молчи! Сын ты мой или нет?
- Это тебе лучше знать. Всякий отец
склонен в этом случае к ослеплению.
- А я ведь тогда документ отыскал. Это
записка моей матери к тому полячку.
Вообще, ты так ты, поляк так поляк,
мне все равно.
- Еще слово - и я надаю тебе пощечин.
- Да не все ли тебе равно,
твой ли я сын или нет? Об этом
ты думал, когда меня, несмышленыша,
младенца, почтовым вагоном
из Берлина отправлял?
Ты рубля на меня не истратил за всю
жизнь. До 16 лет не знал совсем,
разорил мой дом, а теперь кричишь,
что болел обо мне сердцем всю жизнь
и ломаешься предо мной как актер.
- Проклинаю тебя отсель моим именем!
- Ну, прощай, старина. Прощай.
Кстати, твоя Варвара Петровна
хотела с тобой встретиться.
Я посоветовал отдать тебя
в богадельню.
Успокойся, в приличную.
Обидно не будет.
- Атеист не может быть русским. Атеист
тотчас же перестает быть русским.
Помните вы это? Это ваше.
- Да?
- Вы не помните? Вы забыли?
А не вы ли говорили мне,
что если б вам доказали существование
истины вне Христа, то вы бы предпочли
остаться с Христом, нежели чем
с истиной. Говорили вы это?
- К чему этот злобный экзамен?
- Я, может быть, глуп, неловок, но
я хочу напомнить вам ваши же слова.
Всего несколько строк.
"Ни один народ еще не устраивался
на началах науки и разума.
Разум и наука в жизни народов всегда
исполняют должность второстепенную.
- Вы пламенно приняли и пламенно
переиначили, не замечая того.
- Нет. Кто не верит, тот уже не народ.
Это же... Не смейтесь!
- А вы сами-то веруете в Бога?
- Я верую в Россию, в ее православие,
верую в тело Христово.
- А в Бога? В Бога?
- Я буду веровать в Бога.
Ставрогин, а правда, что вы Петербурге
принадлежали к этому скотскому,
сладострастному секретному обществу?
Правда, что маркиз де Сад
мог у вас поучиться?
Правда, что вы заманивали и развращали
детей? Говорите. Не смейте лгать!
Если это правда, то я здесь же
и сейчас же вас убью.
- Я детей не обижал.
- А знаете, почему вы женились
на этой женщине?
Потому что здесь позор и бессмыслица
доходят до гениальности.
Ставрогин и скудоумная,
плюгавая, нищая хромоножка.
Целуйте землю, облейтесь слезами,
молитесь о прощении.
- Шатов, я однако
не убил вас в то утро.
- Вам к Тихону надо.
- К кому?
- Тихон, бывший архиерей, живет тут,
в Богородском монастыре, по болезни.
К нему все ездят, ходят.
И вы сходите. Чего вы, сходите.
- Варвара Петровна...
- Добрый день.
- Да будет вам. Проходите, садитесь.
Я уверена, вы приготовили все ваши
пышные слова. Но лучше сразу к делу.
Тысячу двести рублей вашего
пенсионного я считаю моей
священной обязанностью
до конца вашей жизни.
Вы получаете от меня теперь сверх того
квартиру, прислугу и все содержание.
Кладу еще экстренных триста рублей.
Итого полных три тысячи.
Довольно с вас в год?
Итак, возьмите деньги и живите сами
по себе где хотите. Только не у меня.
- В богадельне.
- В богадельню не идут
с тремя тысячами дохода. Припоминаю,
Петр Степанович как-то расшутился
о богадельне.
- Оставим это.
И все? Все, что осталось от 20 лет?
- Вы ужасно любите восклицать.
Это уже не в моде, Степан Трофимович.
20 лет! 20 лет обоюдного самолюбия,
и больше ничего. Каждое ваше письмо
писано не ко мне, а для потомства.
- Боже, сколько чужих слов!
- Я не попугай, чтобы повторять
чужие слова. Что вы сделали
для меня в эти 20 лет?
Вы ревновали даже к моему развитию.
Вы ужасно расчетливы,
вы все хотите сделать так,
чтоб я еще оставалась в долгу.
Когда вы воротились из-за границы,
вы смотрели свысока. А когда я сама
с вами заговорила о впечатлениях
после "Мадонны Сикстинской",
вы не дослушали и стали высокомерно
улыбаться, точно я уже не могла иметь
таких же точно чувств, как и вы.
- Это было не то, вероятно, не то.
- Это было то самое. Да и хвалиться
было нечем передо мной,
нынче уже никто, никто "Мадонной" не
восхищается, не тратит на это время,
кроме закоренелых стариков.
Это уже доказано.
- Ах, уж и доказано!
- Она совершенно ничему не служит.
Попробуйте нарисовать яблоко и
тут же рядом положите настоящее.
Которое вы возьмете?
Небось не ошибетесь.
- Таков мой жребий. Я возьму мою суму,
нищенскую суму мою,
и уйду пешком, чтобы умереть
с голоду под забором. 20 лет!
Але якте эст. Жребий брошен.
"Полон чистою любовью,
Верен сладостной мечте".
Але якте эст.
- Я ничего не понимаю по латыни.
Но я была уверена, что вы только
для того и живете, чтобы под конец
опозорить и меня, и мой дом клеветою.
- Вы всегда презирали меня, но я кончу
как рыцарь, верный моей даме, ибо ваше
мнение мне было всегда дороже всего.
С этой минуты не принимаю ничего,
а чту бескорыстно.
- Никуда вы не уйдете, а преспокойно
кончите у меня на руках,
получая пенсионные,
собирая друзей по вторникам...
Прощайте, Степан Трофимович. Вы уж
там поаккуратнее путешествуйте,
Алексей Егорович сказал, шпигулинские
бунтуют - фабрику закрыли.
- Жребий брошен.
- Браво, браво!
Надеюсь, Андрей Антонович
не приревнует.
А Лямшин вам приготовил
сюрприз, музыкальный.
Восхитительный.
- Вы так смотрели на меня.
- Смотрела.
- Похож на Пушкина, так все говорят.
- Я знаю, его застрелили на дуэли.
А этот несчастный гимназист
сам себя убил.
- Деньги он родительские прокутил,
четыреста рублей.
- Никто не заметил в нем
ничего особенного.
- А там что такое?
Голубчики! Голубчики, что такое-то?
Голубчики! Что здесь такое, а?
- Листовочки. Живее, живее, живее!
Поживее!
- Что тут такое, а? Голубчики!
- Ну что, крысы, попрятались?
Айда к губернатору!
"Революция кровавая и неумолимая".
- Эта штучка называется
"Франко-прусская война".
- Потрясающе.
- Забавно, не правда ли?
- Вы... с этим молокососом?
Да?
Я не позволю вам, сударыня,
отвергать устои Бога. Да, Бога!
Я разгоню весь ваш этот
беспардонный салон без веры,
потому что я градоначальник,
я обязан служить Богу.
И вы как жена моя,
стало быть, обязаны.
- Что все это значит?
- Знаете ли вы,
что на фабрике нарочно подговаривают
людей ваши негодяи
и что мне об этом известно? Знаете ли,
что разбрасывают нарочно прокламации?
Нарочно!
- Послушай меня, я сама давно знаю
о преступных замыслах.
- Ты знала?
О, бестолковая! Ядовитая ты женщина.
Знай, недостойного
любовника твоего я арестую,
велю заковать в кандалы и препроводить
в равелин или... или...
Выброшусь сам в твоих глазах
из окошка.
Что?
- Полицмейстер Флибустьеров,
Ваше превосходительство.
В городе бунт.
- Флибустьеры. Флибустьеры!
- Так точно, Ваше превосходительство.
Шпигулинские бунтуют.
- Что? Да?
- Давай, пошел!
- Губернатора!
- Разойдись!
Приказываю: разойдись! Что такое?
- А ты не ори. Нам к самому генералу.
- Шапки! На колени!
- Разобраться надо.
- Всех в кандалы!
Флибустьеры, на каторгу!
- Господи ты боже мой!
- Ваше превосходительство!
- На неделе по сороку.
- А ты не моги говорить.
- Говорить пришли!
- Голодаем. Детей кормить надо.
- Розог! Всех высечь!
- Мы хотели по-хорошему.
Мы хотели по-хорошему!
- А-а! Убивают!
- Стыдно, шер!
Если же они тут на площади при нас
так бесцеремонно распоряжаются,
так что же ждать от этого, случись
ему действовать самостоятельно?
- Какого этого?
Какого этого? Ты кто?
Ты кто?
- Извините.
- Я в известном смысле...
- Степан Трофимович!
- Выпороть!
- Степан Трофимович, пойдемте.
Пойдемте, пожалуйста.
- Выпороть!
- Нет, конечно, старика Верховенского
не высекли, но испугали порядочно.
А теперь я понимаю: зря не высекли.
Яблоко от яблони...
Так что всех этих господ надо сечь
регулярно по субботам, до крови,
чтобы повыбить дурь-то из головушек.
- Думаете, поможет?
- А как же иначе, сударь?
А вы почитайте, что они пишут.
Почитайте, почитайте.
"Катехизис революционера".
Молоком писано.
- Да-да, я читал.
- Сударь, позвольте. Вы вчитайтесь.
"Революционер в глубине своего
существа не на словах только,
а на деле разорвал всякую связь
с гражданским порядком
и со всем образованным миром,
и со всеми законами, приличиями,
общепринятыми условиями,
нравственностью этого мира.
Он для него враг беспощадный.
И если он продолжает жить в нем,
то для того только,
чтоб его вернее разрушить.
Нравственно для него все, что
способствует торжеству революции".
Каково? Нравственность им новую дай,
старая не по ним.
Нет, Павел Дмитриевич, кулак и розга.
Андрей! Андрей!
- Да.
- На-ка, братец,
пусть увеличат и расклеят
по всему городу.
И раздай всем нашим. Пусть спрашивают
везде. На станции, на рынках - везде.
Ступай.
- Слушаюсь. В розыск.
А... расклеить?
Мы же отродясь такого не делали.
- Ага, а теперь будем расклеивать.
Случай особый. Ступай.
- Слушаюсь.
- Случилось так, после этих событий
все оказались в доме губернатора,
чтобы, так сказать,
обсудить все произошедшее.
И я положительно знаю, что с этого-то
рокового утра и начались
первые явные следы того состояния
бедного губернатора,
которое завершилось
столь драматично к вечеру.
- Степан Трофимович! - Куда?
- Остановите! Остановите его.
- Кто это?
- Отставной коллежский асессор
Степан Трофимович Верховенский,
Ваше превосходительство.
- Вы профессор? Профессор?
- Когда-то имел честь прочесть
несколько лекций юношеству.
- Юношеству?
Я, милостивый государь,
этого не допущу.
Я юношества не допускаю.
Это все прокламации.
Довольно! Довольно!
Флибустьеры нашего времени определены.
Ни слова более.
Меры приняты.
- Это бывает. Это с ним с детства.
- Откуда вы?
- Я стояла тут и ждала.
Я уйду. Варвара Петровна
и так догадывается.
- Ну и пусть ее. А вас я попрошу,
взгляните сюда.
- Какая красота.
- Нет-нет-нет, вот сюда.
- Ужас.
- Какой же это ужас?
Это красота в приближении к ней.
А это все призрак красоты, иллюзия.
Кто увидел красоту воочию,
тот уже отмечен знаком смерти.
- Вы очень больны.
Боже... И этот человек хочет
обойтись без меня.
- Послушайте, Даша,
я теперь все вижу привидения.
Один бесенок на днях предлагал мне
зарезать Лебядкина и Марью Тимофеевну,
дабы порешить с моим законным браком.
Задатку попросил три целковых.
Но дал ясно понять, что вся операция
будет стоить не меньше полутора тысяч.
Расчетливый такой бес. Бухгалтер.
- Вы уверены? Где вы его видели?
- Да нет, это Федька-разбойник,
бежавший с каторги.
- Неужто вы не видите,
что кругом окружены их сетью?
- И черт с ними.
У вас все вертится один вопрос.
По глазам вижу.
- Объявления о браке сегодня не будет?
И так теперь до конца?
- Всенепременно ждете конца?
А какой он будет, конец?
- Тут будет конец.
Тогда кликните меня, я приду.
Теперь прощай.
- Вы ведь не уверены,
что я не пойду к Федьке.
- За что вы меня мучаете?
- Послушайте, а если... ну...
одним словом...
Вы понимаете, если бы даже и к Федьке,
а потом бы вас позвал,
тогда пришли бы?
Сиделка.
- И сверкает звезда на коне
В окружении других амазонок;
Улыбается с лошади мне
Аристократический ребенок.
- Господа, еще сегодня утром я
подобрал одну из недавно разбросанных
здесь беззаконных бумажек.
И я в сотый раз задавал себе вопрос:
в чем ее тайна?
Господа, я разрешил тайну.
Вся тайна их эффекта в их глупости.
Это самая обнаженная, простодушная,
самая коротенькая глупость.
Будь это хоть как-то умнее высказано,
и всяк увидал бы всю нищету
этой коротенькой глупости.
- Это провокация!
- А я объявляю, что Шекспир и Рафаэль
выше освобождения крестьян,
выше народности, выше социализма,
выше крепостного права,
выше юного поколения, выше химии.
Ибо они уже плод,
настоящий плод всего человечества.
Может быть, высший плод,
который только может быть.
Да понимаешь ли ты, что если у вас
гильотина на первом плане,
и с таким восторгом, то лишь только
потому, что рубить головы всего легче,
а иметь идею всего трудней.
А человеку, кроме счастья,
также необходимо и несчастье.
- Долой! Долой!
- Эй вы, смеющиеся там, смешно вам?
Неблагодарные! Несправедливые!
Ну почему? Ну почему вы
не хотите мириться?
Проклинаю вас! Проклинаю!
- А вот и принц.
- Николай Всеволодович,
мне какой-то капитан, называющий себя
вашим родственником, братом вашей
жены, по фамилии Лебядкин
все пишет неприличные письма
и в них жалуется на вас,
предлагая мне открыть
про вас какие-то все тайны.
Если он и в самом деле ваш
родственник, то запретите ему
меня обижать,
избавьте от неприятностей.
- Да, я имею несчастье состоять
родственником этого человека.
Я муж его сестры,
урожденной Лебядкиной.
Вот уже скоро пять лет.
Я передам ему ваши требования
в самое ближайшее время.
Клянусь, что он не будет более
вас беспокоить.
- Дамы и господа. Дамы и господа,
в городе пожар. Горит Заречье.
- Шпигулинские! Шпигулинские,
больше некому!
- Конечно Шпигулинские, кому еще?
Кому еще?
- Пожар! Заречье горит!
- Лиза!
- Пощадите меня.
- Пожар!
- Пощадите меня.
- В Скворешники гони!
- Да что же это такое? Неужто
так и будет, а? Средь бела дня!
- Чего встали, раззявы?
А вы порядок навести не можете!
- Братцы! Да что ж это такое?
- Фомка!
Фомка! Ты чего орешь, буза
Шпигулинская? В участок захотел?
- Братцы! Доколе же это будет?
- Ваше превосходительство,
вам туда никак нельзя.
Вам бы на домашний покой.
Там даже стоять небезопасно!
- Это все четыре мерзавца.
Четыре с половиной!
Арестовать мерзавцев!
В чем дело?
Он провалится! Что он делает?
- Тушит, Ваше превосходительство.
- Невероятно!
- Ваше превосходительство!
Андрей Антонович!
- Пожар в умах, а не на крышах домов!
Стащить его!
Остановить и бросить!
Пусть само как-нибудь!
- Ваше...
Куда кидаешь? Зашиб, олух!
Брыхин, Кузькин, бегом!
Андрей Антонович, батюшка,
да как же так?
Андрей Антонович!
- Здрасте, барин. Куда это спозаранку?
- В никуда.
В никуда... Але якта эст.
- Господи...
- Отправил нарочного, скоро узнаем.
Мы уедем вместе. Сегодня же.
- Нет уж. Вы женаты.
Так и нечего говорить.
- Что же это такое было вчера?
- Было то, что было.
- Что это значит, Лиза? А зачем же
ты дала мне столько счастья?
- Просто моя фантазия. Более ничего.
Теперь вы можете всем смело
и победоносно смотреть в глаза.
- Что значат эти твои слова, Лиза?
Я не могу, я не могу теперь
потерять тебя! Ты знаешь...
Ты знаешь, чего мне это стоило?
- Неужели вы вчера не знали,
что я сегодня от вас уйду?
Знали или нет?
- Знал.
Хорошо. Хорошо, пусть так
должно кончиться.
- И я давно знала, что меня
всего на один миг только хватит.
Никого не бойтесь. Все на себя беру.
Я дурная, капризная.
Я оперной ладьей соблазнилась.
Я барышня.
А знаете...
...я все-таки думала,
что вы ужасно как меня любите.
Не смейтесь.
Я люблю себя жалеть.
Я ни на что не способна,
вы ни на что не способны.
Два щелчка с обеих сторон,
тем и утешимся.
- Это невозможно. Это жестоко.
- Я вам должна признаться.
У меня уже давно появилась мысль,
что у вас что-то есть на душе ужасное,
грязное и кровавое,
Ии в то же время, ужасно нелепое,
смешное...
Это правда?
Мне всегда казалось, что вы заведете
меня в какое-нибудь место,
где живет огромный паук
в человеческий рост,
и мы там всю жизнь
будем на него глядеть
и его бояться - в том и пройдет
наша взаимная любовь.
- Кто?
- Всего лишь я.
Здравствуйте, Елизавета Николаевна.
Я совершенно на одно мгновение.
Николай Всеволодович,
во что бы то ни стало на пару слов?
Необходимейших.
Всего только на парочку.
Если вы уже знаете,
то мы тут ни в чем не виноваты.
- Сгорели? Зарезаны?
- Зарезаны, но не сгорели,
это-то и скверно. Федька, видать,
торопился, пожара испугался.
Но вот какое совпадение. Я дал этому
дураку Лебядкину 230 рублей
от вашего имени...
- Вы мне угрожаете?
- Чем мне вам угрожать?
Я ведь не Маврикий Николаевич.
И представьте, я летел сюда в дрожках,
а Маврикий Николаевич
у садовой вашей решетки.
Должно быть, всю ночь сидел.
- Кто убит? Что вы сказали
про Маврикия Николаевича?
- А вы подслушивали?
- Что вы сейчас сказали
про Маврикия Николаевича?
Вы сказали - убит? Кто убит?
- Убита моя жена и ее брат Лебядкин.
- Дело рук Федьки Каторжного и дурака
Лебядкина, который показывал всем
свои деньги. Я с тем сюда и летел.
- Николай Всеволодович,
правду он говорит?
- Нет, не правду.
- Господи, я с ума сойду.
- Я тут ни при капле.
Вы что, его подозреваете?
Да он же с вами всю ночь пробыл.
- Николай Всеволодович, скажите как
перед богом, виноваты вы или нет?
А я, клянусь, вашему слову поверю.
Хоть на край света за вами пойду,
пойду, как собачка.
- Ни в чем, ни даже мысли.
- Я не убивал и был против,
но я знал, что они будут убиты,
и не остановил убийц.
- Я хочу видеть... Хочу видеть убитых.
Я... Я знаю... Я знаю, где они.
И этот дом знаю.
- Послушайте, Лизавета Николаевна,
нас заметит Маврикий Николаевич.
- Боже, он ждет меня.
- Куда же вы?
Куда же вы, Лизавета Николаевна?
- Кто ж окромя его-то? Он и зарезал.
На кой ему хромая жена?
- Сам, ему не впервой, такой человек.
- Пьяного зарезать - что цыпленка!
- Да Ставрогин, Ставрогин, кому еще?
- Нет. Я хочу сначала увидеть убитых.
Я хочу увидеть зарезанных. За меня...
Из-за них он разлюбил меня...
Маврикий Николаевич,
не прощайте меня, бесчестную.
Чего вы плачете?
Ударьте меня
и убейте здесь, как собаку.
- Лизавета Николаевна,
никто вам теперь не судья.
А я ваш судья меньше всех.
- Гляньте, братцы! Прибьют,
да потом еще глядеть придут.
- Прибей ее, как собаку!
- Стойте! Стойте!
- Кхм. Простите, Дарья Павловна,
не хотел вас пугать.
- Вы меня не испугали,
просто неожиданно.
- Я понимаю, что для вас случившееся
с вашим братом - большое горе.
Я не хотел вас беспокоить.
- Пожалуйста, без предисловий.
Задавайте ваши вопросы.
Мне скоро надо идти.
- Благодарю.
Вы знали о том,
чем занимался ваш брат?
- Нет. Меня он не посвящал.
- То есть ваши отношения...
- В детстве мы были очень близки.
Потом он уехал,
поступил в университет.
Потом вообще уехал в Америку.
Мне он не писал.
- А какого характера отношения
были у него со Ставрогиным?
- Его он буквально боготворил.
Мы же выросли все вместе.
Он был его кумиром. Хотя я не знаю,
после Америки брат сильно изменился.
- В какую сторону?
- Он стал очень религиозным.
Хотя в церковь не ходил,
но постоянно говорил об этом.
У него была своя какая-то идея,
как всегда запутанная...
- А Ставрогин? Он верил в бога?
- Бог знает.
Я - нет.
- Ну, вы же жили в одном доме.
- Не думаю, что этого достаточно
для доверительных отношений.
Извините, мне пора идти.
- А некоторые утверждают, что у вас
были более близкие отношения.
- Вы, сударь, строите свои
предположения на городских сплетнях?
- Мы не брезгливы. Поверьте, в нашей
практике сплетни слишком часто
оказываются правдой,
но я прошу прощения, если задел.
Последний вопрос.
Я более не буду вас беспокоить.
Как Николай Всеволодович пережил
смерть Елизаветы Николаевны?
Ведь она когда-то
считалась его невестой?
- У него и спросите.
- Знаете меня, нет?
Представлялся я вам?
- Вы не рекомендовались,
но я имел удовольствие вас видеть
четыре года назад здесь,
в монастыре, случайно.
- Я не был в здешнем монастыре
четыре года назад.
Я был здесь совсем маленьким,
когда вас тут еще совсем не было.
А это что у вас?
Ба, карта последней войны!
А вам-то это зачем?
- Интереснейшее описание,
сверялся по ландкарте.
- Странное, однако, для вас чтение.
А я не знаю, зачем я пришел.
- Вы нездоровы?
- Да, нездоров.
Я подвержен по ночам
некоторого рода галлюцинациям.
Я вижу, а иногда чувствую подле себя
какое-то злобное существо,
насмешливое, разумное,
оно является ко мне в разных видах,
но всегда одно и то же, а я злюсь.
Впрочем, это вздор все, вздор.
Я схожу к доктору.
- Конечно, сходите.
Давно вы этому подвержены?
- Около года, но это все вздор.
Это я сам в разных лицах,
и больше ничего.
А вы, наверное, думаете,
что я все еще сомневаюсь и не уверен,
что это я, а не в самом деле бес, да?
- Бесы существуют, это несомненно,
но понимание о них может быть
весьма различное.
- А можно веровать в беса,
не веруя в Бога?
- Очень можно, сплошь и рядом.
- А я уверен, что такую веру
вы находите гораздо более почтеннее,
чем полное безверие, да, поп?
- Полный атеизм почтеннее
светского равнодушия.
Равнодушный никакой веры не имеет,
кроме дурного страха.
- Помните в Апокалипсисе: "Ангелу
Лаодикийской церкви напиши... "?
Есть у вас? Я хочу прочесть.
- Я знаю место, я помню, помню.
- Помните наизусть? Прочтите.
- "И Ангелу Лаодикийской церкви
напиши:
сие глаголет Аминь, свидетель верный
и истинный, начало создания Божия:
знаю твои дела;
ни холоден ты, ни горяч;
о если б ты был холоден или горяч!
Но поелику ты тепл,
а не горяч и не холоден,
то изблюю тебя из уст Моих.
Ибо ты говоришь: я богат, разбогател,
ни в чем не имею нужды;
а не знаешь, что ты жалок,
и беден, и слеп, и наг... "
- Все, хватит, хватит.
Это ж для середки все,
для равнодушных?
А знаете, я вас очень люблю.
- И я вас.
- Наверное, уже знаете,
что я с чем-то пришел, да?
- Я угадал по лицу.
- Это листки, назначенные
к распространению.
- Читать ли?
- Читайте, читайте, я спокоен.
Будете читать - ничего не говорите,
а прочтете - скажете все.
- Совсем фикус загубили, Иван Львович.
- Виноват. Только это не наш фикус,
это вещественное доказательство.
Вдова Пичугина в нем краденое хранила.
Вдову на каторгу,
а фикус к нам на подоконник.
Нет, не похожи. Не похожи, не похожи.
Вот кабы мне дали,
я бы ни за что не опознал.
- Готовьсь!
Цельсь! Пли!
- Меткий, каналья. Кажется - вслепую
палит, а почти всегда попадает.
- Готовьсь! Цельсь! Пли!
- О, опять.
- Иван Львович,
вы в бессмертие верите?
- Это на вас фикус навеял?
Так не извольте беспокоиться,
я сторожу скажу, он землю заменит,
навозом удобрит -
оживет растение, даже не сомневайтесь.
- Пли!
- А, опять!
- Скажите, а что это за гимназист,
что недавно в городе застрелился?
- Да пустяки, все по глупости.
Деньги родительские промотал,
расстроился парень очень.
Все от глупости.
Хотя, должен признать, последнее время
стреляться стали часто. Да-с.
Как с корней сорвались.
- "Наше дело - страстное, полное,
повсеместное разрушение.
Он не революционер,
если ему чего-нибудь жаль
в этом мире".
Вы кто?
- Гимназист.
- А, который родительские деньги
потратил?
- Да, но это теперь уже не важно.
Жаль, вы меня тогда не допросили.
Я ведь теперь много чего знаю.
- Так давайте попробуем
сделать это сейчас.
- Теперь уже поздно.
Вы знаете, я сегодня первый раз
в жизни пил шампанское,
"Шато-д'Икем" называется.
Редкостная дрянь, однако.
- Сегодня?
- Нет-нет, завтра,
около этого времени.
Вы помните, что обещали написать
и подписать все, что я продиктую?
- Я ничего не обещал.
Я сам, сам хочу.
Стало быть, я должен буду взять
на себя все ваши мерзости.
- Я ничего никогда не понимал
в вашей теории,
но знаю, что вы не для нас
ее выдумали,
стало быть, и без нас исполните.
Этот человек у Мясничихи?
- Он здесь.
- Как - здесь, черт возьми?
Да как он смел?
Он обязан был ждать.
- Да вон он.
- Это что ты выдумал?
Почему не ждал, где приказано?
- Петр Степанович,
ты поганая человеческая вошь -
вот за кого я тебя почитаю.
Ты мне за невинную кровь
полторы тысячи сулил.
А я, как есть, ни капли не участвовал.
Значит, выходит, что ты убийца.
Ты в самого Бога, творца истинного,
перестал по разврату своему веровать.
Ты идол, ты злодей соблазнитель,
называемый атеист.
- Ах ты пьяная харя. Сам образа
обдирает, да еще Бога проповедует!
- Верно, обдирал,
но я только зеньчуг поснимал.
А ты мышь пустил, значит, надругался
над самим Божиим перстом.
- Каково, а?
- Если вздумаете бежать,
я вас на другом конце шара...
повешу как муху, раздавлю.
- Видели, что пил Федька на кухне?
- Как - что пил? Водку пил.
- Так знайте, что он последний раз
в жизни пил водку.
- Это Фомка его порешил.
- Это Фомка, больше некому.
Шпигулинский.
Несомненно, ссора между них
из-за утаенных Федькой денег. - А?
- Ну, тех, которые он у покойного
Лебядкина того-с, похитил.
- В участок.
- Эх, барыня, сама же
тыкала на Вознесенскую улицу,
а это Богоявленская.
Вознесенский-то переулок вон где.
- Вознесенская, Богоявленская -
все эти глупые названия
вам больше моего должны быть известны.
- Кто там?
- Если вы Шатов, то ответьте
прямо и честно, как всегда,
готовы вы впустить меня или нет?
- Мари, это ты?
- Я, я, Марья Шатова,
и уверяю вас, что ни минуты больше
не могу задерживать извозчика.
- Сейчас!
- Вот, возьмите ваши 30 копеек.
И уверяю, что вы не получите от меня
больше ни копейки.
- Барыня, добавьте.
- Не смейте этого делать.
- Да ты не волнуйся. Проходи.
- Только мерина запарил.
- Здесь левее. Проходи. Вот сюда.
Ты замерзла!
- Нет.
Я у вас ненадолго, пока поищу работу.
Но если я вас стесняю, то опять прошу,
сделайте одолжение,
заявите сейчас же, как и обязаны
сделать, если вы честный человек.
Я могу завтра продать что-нибудь
и заплатить в гостинице.
- Какая гостиница, Мари!
Зачем, зачем? Что ты.
- Вспомните, Шатов, мы были женаты
с вами две недели.
И вот уже три года как в разводе,
без особой, впрочем, ссоры.
Но я не намерена ничего возобновлять.
- Я...
- Я приехала искать работу
в этот город только потому,
что мне все равно.
- Хорошо.
- И если я обратилась прямо к вам,
то только потому,
что всегда считала вас гораздо
лучше других... мерзавцев.
Я устала.
- Устала? Мари...
Сейчас я...
Впрочем, если согласишься, может, чаю?
- Чего ж не согласиться, соглашусь.
Какой вы по-прежнему ребенок.
У вас тесно и холодно.
- Дрова есть, так что...
Впрочем, чаю. Сейчас.
- Так что, в доме чаю нет, что ли?
- Есть, сейчас будет.
Кириллов, чаю! Самовар давайте.
Ко мне жена приехала, представляешь?
- Берите, берите все.
Чайник горячий, самый горячий.
Все берите, сахар, хлеба.
- Давай.
- Хлеба много. Есть телятина.
- Здорово.
- Денег рубль.
- Давай, друг.
Все отдам, Кириллов, вдвойне отдам.
- Свечу, свечу возьмите - темно.
- Кириллов, вот если бы вы могли
отказаться от ужасных ваших фантазий
и бросить этот атеистический бред,
вот какой вы были бы человек,
Кириллов!
- Шатов, это я.
Вам нужно передать станок завтра же
ровно в 7 часов пополудни Липутину.
Я приду за вами завтра в 6 вечера,
и вы укажете место. И еще.
Велено передать, что более от вас
ничего и никогда не потребуется.
- Ничего?
- И никогда.
- А Верховенский? Будет?
- Нет.
- Вот ведь, надул всех и сбежал.
- Да нет, он еще здесь.
Он уедет только завтра. Я просил
его остаться в качестве свидетеля,
но он не согласился.
- А я зарыл печатный станок
в Ставрогинском парке в гроте.
Ступайте. Шагом марш!
- Завтра в шесть вечера.
- Дурачок.
- Что?
- Ничего. Ступайте.
- Я думал, вы что-то сказали.
- Я уснула на вашей кровати?
Как смели не разбудить меня?
- Мари, как же я мог тебя разбудить?
- Да, могли, должны были.
Что?..
- Поспи.
Мари, плохо? Больна? Что?
- Что это?
- У меня доктор Френцель, я сбегаю.
- Что?
- Он у меня очень... Если живот, так
я могу припарки. Ну и доктор не нужен.
- Нет, не надо. Идите,
не смотрите на меня, не смотрите.
Ходите, ходите, говорите что-нибудь.
Что-нибудь рассказывайте.
Чем занимаетесь? Проповедуете?
- Да, проповедую Бога, конечно.
- Бога проповедуете?
Не верите же в него.
- Я тоже для веры же проповедую.
- Да что же такое.
- Для веры проповедую.
- Что же такое-то?
- Что? Мари, я не знаю, как помочь.
- Неужто не видите, что началось?
- Что началось?
- Неужто не видите, что я мучаюсь
родами, будь он проклят, этот ребенок!
А- а-а!
- Сейчас. - Куда! Нет! Нет!
Не смейте!
- Я за бабкой повивальной.
- Не надо бабку, не надо бабку,
не надо никакую бабку!
- Как не надо?
- Никакую повивальную бабку! Просто...
- Но я же сам не смогу, Мари.
- Старуху, старуху, просто старуху.
Околею - тем лучше.
- Кто там?
- Это я, Шатов!
Ко мне воротилась жена,
и теперь сейчас родит.
Я за Ариной Прохоровной, и не уйду
никуда без Арины Прохоровны!
- К вам жена приехала?
- Да, воротилась. И теперь родит.
Вы не волнуйтесь, я все заплачу.
- Я всегда ценила независимые чувства
Мари Игнатьевны, хоть она, может,
меня не помнит.
У вас необходимые вещи есть?
- Нет, но будут, будут.
Вы, главное, приходите. Все будет!
Спаси и сохрани.
Отворяй, Лямшин,
иначе я тебе окно выбью.
Вот револьвер, берите его обратно,
а мне дайте 15 рублей, Лямшин.
- Вы пьяны?
- Дайте 15 рублей, иначе я вам
раму выбью!
- Ради бога, не стучите, зачем вам
деньги ночью, если вы не пьяны?
- Ко мне жена вернулась.
Я вам и так 10 рублей скинул.
Очень нужны деньги.
- Как же? Вы ведь не живете с женой.
- Я вам сейчас голову пробью, Лямшин!
У меня жена мучается,
деньги нужны, говорю.
- Я, может быть, не хочу брать назад
револьвер. Купили вещь, все кончено.
- 10 рублей, завтра 5,
только быстрее, прошу.
- Нет, нет, нет, послезавтра 5,
а завтра, ей-богу, не будет.
- Давайте хоть 10. Давайте.
- Больше не приходите.
- Да это же всего 5!
- Я не могу, ей-богу.
Хоть зарежьте, не могу.
- Подлец.
- Стойте! Стойте! Скажите, это правда?
- Что еще?
- К вам воротилась жена?
- Дурак.
Дурак!
- Тужься.
- А-а-а!
А- а-а! Не могу!
- Тужься, дура!
А то я тебя сейчас сама убью!
- А-а-а!
- Мальчик?
- Мальчишка.
Красавец.
- Радость-то какая, Арина Прохоровна.
Можно?
- Какой маленький.
- Хорошенький.
Ой.
- Вот ведь. Было двое, и вдруг третий.
Человек. Кричит. Новый дух.
Цельный. Законченный.
Как не бывает от рук-то человеческих.
Даже страшно. И нет ничего
выше этого на свете.
- Эдак всякая муха - тайна.
А лишним людям не надо бы рождаться.
В приют его послезавтра тащить...
- Он не пойдет от меня в приют.
- Усыновляете?
- Он и есть мой сын.
- Ой, насмешили. Ой, насмешили
вы меня. На всю жизнь.
Денег с вас поэтому не возьму.
Ой, во сне смеяться буду.
- Так. Хорошо.
Ну, ну, ну.
Так лучше? Да.
- Иди сюда.
Сядь ко мне.
Николай Ставрогин подлец.
- Все уже закончилось. Покончено со
старым бредом, позором, мертвечиной.
Мы будем работать. Я буду работать.
Будем счастливы.
Навсегда.
Знаешь, Кириллов говорит, что
все люди хороши, только не знают того.
И он прав. Тысячу раз прав.
Как хороши люди.
И Бог есть.
Есть.
- Совсем забыл про вас.
- Я подожду.
- Сейчас.
- Ты куда?
- Нужно. Последний шаг.
- Нет. Нет.
- А там - новый путь.
И никогда не вспомянем
об этом старом ужасе.
- Подожди, нет, не уходи.
- Не волнуйся.
Я скоро.
- Если не ошибаюсь, сначала произойдет
передача типографии.
- Ну разумеется. Не терять же вещь.
- Я знаю, что к Шатову пришла жена
и родила ребенка.
Можно быть уверенным,
что теперь он не донесет.
Он теперь в счастии.
- Если бы вы, господин Вергинский,
вдруг стали счастливы,
то вы отложили бы гражданский подвиг,
который бы считали своим долгом
и обязанностью, а?
- Нет, не отложил бы.
Ни за что бы не отложил.
- Ну вот так знайте же, что Шатов
считает свой донос гражданским долгом.
К тому же я не вижу никакого счастья
в том, что жена после трех лет
пришла к нему родить чужого ребенка.
- Но ведь никто не видал доноса.
- Это верх глупости.
Черт возьми, это глупо, господа. На
честном слове рисковать общим делом?
Никто из вас не имеет права
оставить дело.
- Я также явился сюда, чтобы
протестовать против замышляемого
предприятия. Я ухожу.
И не потому,
что я испугался опасности.
И не от чувств,
которые испытываю к Шатову.
А только потому,
что это противоречит моей программе.
- Надо было бы извозчика взять.
- Извозчик? Тоже свидетель.
- Ну и черт с ним.
Главное, поскорее бы кончить.
- И наконец, уверяю вас, что встретив
Шатова, еще, может, как-то с ним
и раскланяюсь,
но предупреждать не стану.
- А вы бывали когда-нибудь счастливы?
Эркель?
- Вы, кажется, очень теперь счастливы.
- Вот здесь я его закопал.
На этом самом месте.
А где заступ?
- Держать!
- Да вы что?
Так нельзя!
Так нельзя.
Так нельзя.
- Это не то. Это не то, это не то...
Нет, это совсем не то! А-а-а!
- А-а-а!
- Успокойтесь, успокойтесь! Т-с-с!
- Господа, тише, тише!
- А-а-а!
- Тихо, тихо. Держи его.
- Перестаньте, тихо.
- Это очень странно.
Я думал о нем совсем другое.
А вот теперь, господа, разойдемся.
Безусловно, каждый из вас
должен ощущать ту свободную гордость,
которая сопряжена с исполнением
свободного долга. И вот только
попробуйте кто-нибудь улизнуть.
- Убили?
- Нет, нет, никто не донесет,
не посмеют, иначе я их... Ай!
Экая дрянь народ-то.
Да-а! Да-а!
Если опоздал, не вам жаловаться.
Вам же 3 часа подарил.
- Ты не можешь дарить мне, дурак.
- Чай холодный, а!
Ого, вареная курица.
- Ешьте, если можете.
От вас воняет чем-то.
- Я продиктую всего только
несколько строк о том,
что вы с Шатовым разбрасывали
прокламации с помощью Федьки.
- К нему жена пришла. Она проснулась
и присылала за ним. Где он?
- Никто не должен знать, что я тут.
- Она не узнает. Спит опять.
А Шатов если придет,
я вас спрячу в ту комнату.
- Шатов не придет. И вы напишите, что
поссорились за предательство и донос.
- Ты убил его? - Кириллов,
этим должно было кончиться.
- Это за то, что он тебе
в Женеве плюнул в лицо?
- Знаете, а вы рисковали.
- Я не напишу, что убил Шатова.
И ничего теперь не напишу.
Я хочу, чтобы ты вышел сейчас!
- Нет уж, это никак-с! Я не уйду,
пока не раскрою вам черепа,
если вы струсите, черт вас дери!
- Мне жаль Шатова.
- Так ведь и мне жаль.
- Молчи, подлец, убью!
Я хочу умертвить себя. Все подлецы,
и я такой же подлец, как ты!
- Согласен. Но ведь вы понимаете,
что это только слова?
- Я... Я всю жизнь не хотел,
чтобы только слова.
Бог необходим, а потому должен быть.
- Ну и прекрасно.
Если вы застрелитесь,
то вы станете богом. Кажется, так?
- Но я знаю, что его нет
и не может быть.
- Это вернее.
- Обезьяна, ты поддакиваешь,
чтобы меня покорить.
- Я всегда рад,
если могу угодить.
- Молчи!
Если нет бога, то я бог.
- Вот я никогда не мог понять
у вас этого пункта. Почему вы-то бог?
- Человек только и делал,
что выдумывал бога.
Я один во всемирной истории
не захотел выдумывать бога.
Я ужасно несчастен, я ужасно боюсь,
но я обязан уверовать, что не верую.
Я начну, и кончу, и дверь отворю.
И спасу! Только одно спасет всех людей
и в следующем же поколении
переродит физически!
Я 3 года искал и нашел доказательство!
Атрибут божества моего...
...своеволие. Давай перо, давай!
Диктуй, все подпишу,
что Шатова убил напишу.
Диктуй, пока мне смешно!
- "Я, Алексей Кириллов, объявляю... "
- Так, стой, не хочу! Кому объявляю?
Я хочу знать, кому!
- Никому, всем, первому, кто прочтет,
всему миру.
- Браво! Всему миру!
Не надо раскаяния,
я не хочу раскаиваться.
- Пишите же, если вы серьезно.
- Хочу сверху рожу с высунутым языком!
- Вздор. Да и без рисунка
можно выразить, одним тоном.
- Тоном? Это хорошо. Диктуй. Тон!
- "Я, Алексей Кириллов, объявляю:
вчера, ввечеру, в 8-ом часу,
убил студента Шатова
за предательство, в парке,
и за донос о прокламациях и о Федьке".
- Федьке!
- "... который у нас обоих
в доме Филиппова квартировал
и ночевал 10 дней.
Убиваю же сам себя сегодня
из револьвера не потому,
что раскаиваюсь и вас боюсь, а потому,
что имел за границей намерение
прекратить свою жизнь".
- Только?
- Ни слова больше.
- Так, стой, вздор!
Я хочу знать, с кем убил!
При чем здесь Федька? А пожар?
Я хочу изругать и еще тоном, тоном!
- Да что вы глаза-то выпучили?
Подписывайте.
- Я хочу еще изругать, изругать хочу!
- Подпишите: вив ля републик,
и довольно. Великолепно и так.
- Браво! "Вив ля републик".
Отвратительный запах. "Вив ля републик
демократик, социаль... "
Нет, не так!
"Либертэ, эгалитэ у ля мор".
- Не застрелится. Экая шваль народ, а!
А- а-а!
- Есть кто-нибудь?
Господин Кириллов?
- Убили... Убили! Где люди?
Убили... Как же так? Я же...
Убили... Убили, да?
Убили, убили!
Убили!
Убили, убили!
Убили.
- Тебя видели с Верховенским.
Видели, голубчик, видели.
Ты его провожал?
- И что с того?
- Не понимает. Куда он поехал,
он говорил?
- Это правда, что Шатов когда-то
давно плюнул Верховенскому в лицо?
Вы не желаете с нами разговаривать?
- Вы сударь, такие вопросы задавайте,
чтобы я отвечать захотел.
- В городе погибли 10 человек
с тех пор, как вы играетесь
в эти ваши игры.
Жена Шатова и ее ребенок, хоть
и косвенно, также на вашей совести.
Неужели вам никого не жаль?
- Жаль.
Мне всех очень жалко, до слез.
В протоколе это обязательно запишите.
- Никого тебе не жаль, щенок!
Сидит, скалится.
Ничего, на каторгу пойдешь -
там ты узнаешь, что такое жалость.
На каторге тебя жалости-то научат!
Пиши: "При словах сих
подследственный ухмылялся".
- Ваша мать умирает.
Вы знаете это, господин весельчак?
- Это вы нарочно.
- "Нарочно" - это по вашей части.
Умирает, сына зовет. Мы бы отпустили
попрощаться, мы не изверги.
Только отношение ваше
к следствию таково-с,
что никак невозможно вас отпустить.
- Да пусть помирает, старая уже.
Пора.
- Андрей!
Уберите его.
- Пошли!
- Псих.
- Этот маменькин сынок -
самый бесчувственный из убийц.
И притом, уверен, что,
убивая беднягу Шатова,
он не испытывал к тому никакой личной
ненависти, в отличие от Верховенского.
Все-таки эти борцы за счастье народов
мелочно, по-лавочнически самолюбивы.
Иван Львович, революцию,
если она таки случится,
совершат лавочники, лабазники.
Руками романтиков.
- Стало быть,
этот Эркель тоже романтик.
- Петр Степанович,
лучше, если бы вы не уезжали.
- Я ненадолго, я мигом назад.
- Скажите, а правда,
что в России одна "пятерка"?
- Да ведь теперь-то все равно,
одна "пятерка" или тысяча.
- Петр Степанович, я ведь пойму.
Вам нужно личность свою сохранить,
потому что вы все, а мы ничто.
- Ну да...
- Я все пойму.
- Ай, вы мне больной палец тронули.
Если я задержусь,
я сразу же дам вам знать.
Впрочем, за вас я спокоен -
хотя и оставляю вас с этими уродами.
Не беспокойтесь, не донесут.
Не посмеют. Ну, Эркель, прощайте.
- Петр Степанович, я все пойму.
- Ну так до приятнейшего.
Да, вот еще - держите. На память.
Трогай.
на следующий день
после убийства Шатова.
Да... В столицы, небось, уже рванул.
А то и за границей где-нибудь
над нами, дураками, потешается.
- Все, собираю материалы,
и будем отправлять в Петербург.
В розыск надо по всей России.
- Вот это и обидно.
Мы с вами всю работу проделали,
а они наших подследственных заберут
и дело представят так,
что про нас потом даже и не вспомнят:
"провинция, где им?"
Куда вот ты клеишь, куда?!
Ты еще выше наклей, дурья твоя башка,
чтоб совсем никто разглядеть не мог!
- Виноват, не рассчитал.
По уровню глаз клеил.
- Вот уровень глаз, вот. Сюда и клей.
Ниже... Ступай!
Десять душ загублено. А ради чего?
Ради игры, эфемерной затеи.
- Не такая она эфемерная,
Иван Львович, увы.
Людям часто кажется постыдной
обыкновенная деятельность,
вот и начинаются
эти костюмированные игрища:
хождение в народ восторженных юношей
и барышень из хороших семей.
Подумать только, молодые люди идут на
призыв негодяя, пошляка, бездарности.
А бездарность
плюс болезненные амбиции -
вот вам и портрет революционера.
- Так-то оно так, сударь, только
про Ставрогина такого не скажешь.
Даровитый человек.
- Да революционер ли он?
- Все на него указывает.
- А вот у меня такой уверенности нет.
Я вам честно скажу -
я никак не мог понять,
кто такой этот господин Ставрогин.
- Ставрогин Николай Всеволодович
у своего имения объявились.
Утром тайно заехали.
- Ну, Павел Дмитриевич,
на ловца и зверь бежит.
Сейчас вы увидите, кто таков
господин Ставрогин. Прошу вас.
- "Дарья Павловна, вы когда-то
захотели ко мне "в сиделки"
и взяли обещание прислать за вами,
когда будет надо.
Прошлого года я, как Герцен,
записался в граждане кантона Ури,
что в Швейцарии,
и этого никто не знает.
Там я уже купил маленький дом.
Я еду туда через два дня.
Хотите со мной?
Я нездоров, но от галлюцинаций надеюсь
избавиться с тамошним воздухом.
Это физически, а нравственно -
вы знаете. Только все ли?
Друг мой милый, создание нежное
и великодушное, которое я угадал.
Я знаю, что мне надо было убить себя,
смести себя с земли,
как подлое насекомое,
но я боюсь самоубийства,
ибо боюсь показать великодушие.
Я знаю, что это будет обман,
последний обман
в бесконечном ряду обманов".
- Дарья, нет ли у тебя
чего особенного,
о чем бы ты хотела сообщить?
- Нет. Ничего.
- На душе, на сердце, на совести?
- Ничего.
- Поедешь?
- Поеду.
Что мне теперь здесь делать?
- Варвара Петровна.
- Слушаю вас?
- Нам стало доподлинно известно,
что ваш сын Николай Всеволодович
находится здесь, в вашем
имении Скворешники. - Да-с.
- Нам бы очень хотелось
с ним побеседовать.
- Николай Всеволодович!
Николай Всеволодович!
Я пойду во флигеле посмотрю.
- Посмотри. Николя! Коля!
- Во флигеле посмотри.
- Слушаюсь.
- Коля!
Николя! Коля!
- "Я, Николай Ставрогин, отставной
офицер, жил тогда в Петербурге,
предаваясь разврату,
в котором не находил удовольствия.
В тот день я принимал Нину Савельевну,
горничную одной любившей меня дамы".
- Ниночка, вы уж в следующий раз
как-то заранее предупреждайте
о своем визите.
- Николай Всеволодович,
вы же знаете,
что я всегда так прихожу -
так свежее по чувствам.
- "Тогда у меня была одна лишь
комната, нанятая у мещан из русских.
Сами они помещались рядом,
в другой, потеснее.
Я часто оставался один
с дочерью хозяев -
лет десяти-двенадцати, совсем
ребенком на вид. Ее звали Матрешей.
Она была лица обыкновенного,
но очень много детского и тихого.
Чрезвычайно тихого.
У них на окне стояло много герани,
солнце ярко светило...
У меня стало сильно биться сердце".
- Ах!..
- "Она смотрела на меня неподвижными
глазами. Губы стали дергаться,
чтобы заплакать, но все-таки не
закричала. Я стал целовать ей руки,
затем взял ее к себе на колени.
Я целовал ей лицо и ноги,
и вдруг случилась странность,
которую я никогда не забуду.
Девочка обхватила меня за шею руками
и начала вдруг целовать сама.
Я чуть не встал и не ушел - так это
было мне неприятно в таком ребенке -
от жалости, но я остался".
Какой волчок у тебя интересный.
"Когда все кончилось,
она закрыла лицо руками
и стала в угол лицом к стене,
неподвижно.
Я молча ушел из дома. Наконец решил
разом все покончить и уехать
из Петербурга, но когда пришел,
чтобы отказаться от квартиры,
я застал хозяйку в тревоге и горе".
- Бредит, третий день как уже.
Ужасти какие:
я, дескать, Бога убила.
- Надо бы врача.
- Бог даст, пройдет и так.
Спасибо, сударь. Спасибо.
- "Тогда я в первый раз в жизни
почувствовал страх.
Это была минута настоящего страха,
хотя и не очень еще сильного".
- Николай Всеволодович, вы уж
присмотрите за Матрешей, пожалуйста.
Я бегом, я мигом. Хорошо?
- Угу. - Спасибо.
- "Окна были отворены,
воздух был тепл, даже жарко.
Все помню до последней минуты.
Мне решительно доставляло удовольствие
не заговаривать с Матрешей,
а томить ее, - не знаю почему.
Я был так низок, что был доволен,
что она вышла первая.
Я сидел, смотрел и не трогался.
Она часто закивала на меня головой
и вдруг подняла на меня
свой маленький кулачок.
Она все махала на меня,
все кивала, укоряя.
Отошла и стала к окну ко мне спиной.
Никак не пойму, почему я тогда
не ушел и остался ждать.
Вскоре я опять услышал
ее поспешные шаги.
Я все ужасно помню.
Сердце билось сильно.
Я вынул часы.
Прошло двадцать минут с тех пор,
как она вышла.
И вдруг у меня опять
стало биться сердце.
До боли.
Я пошел к чуланчику.
И в это самое мгновение я припомнил,
что когда сидел у окна,
смотрел на герань и забылся,
то думал о том, как я наклонюсь
и загляну в это окошко.
Наконец я разглядел, что было надо.
Я решился отпечатать эти листки
в трехстах экземплярах.
Придет время, пошлю к полиции
и к местной власти.
Одновременно пошлю в редакции всех
газет с просьбой о гласности.
И одновременно появится
в переводе за границей.
Хочу, чтоб все на меня глядели.
- Вы попали на великий путь,
путь из неслыханных -
казнить себя перед всем миром.
Вы уже как бы ненавидите и презираете
всех тех, которые прочтут
здесь описанное.
Зачем стыдитесь вы покаяния?
- Я стыжусь?
- Стыдитесь и боитесь.
Мне страшно за вас.
Перед вами непроходимая бездна.
Даже в форме великого покаяния сего
заключается нечто смешное.
- В этой форме? Вы в слоге
нашли что-то смешное, да?
- И в сущности. Некрасивость убьет.
- Некрасивость? Чего некрасивость?
- Преступления. Есть преступления
поистине некрасивые -
стыдные, позорные.
Помимо всякого ужаса, так сказать,
неизящные.
- То есть вы...
То есть вы находите смешным, что ногу
этой грязной девчонки поцеловал
и... все, что я вам говорил?..
Понимаю.
Христос-то не простит.
В вашей же книжке сказано,
что выше преступления нет,
чем оскорбить Единого от малых сих.
- Я вам радостную весть скажу:
Христос простит, если только вы
простите сами себя.
Он простит за намерение,
за страдание ваше великое.
Поборите ваше желание
и намерение ваше,
отложите листки - и тогда уже все, всю
гордость свою и беса вашего посрамите.
- Я прошу ваших молитв
у того, которого вы так любите.
Что, что с вами?
- Бедный, бедный погибший юноша.
Никогда вы еще не стояли так близко
к самому ужасному преступлению,
как сейчас.
- Проклятый психолог.
И потом, не было ничего.
- Где же он, мерзавец, есть-то?
- Боюсь, что его уже нет.
- Барыня, я, кажись, там его видел.
- Я не пойду туда.
Чего он туда полезет-то?
Даша, что там?
- Николай... Всеволодович.
Ни...
- Коля. Коля!
Коля!
Коля!
- Призрачность, сударь,
типичная русская призрачность.
Революции, сударь, ничего
существенного никогда не меняют,
не открывают. Они лишь переставляют
старые элементы по-новому.
Они лишь обнаруживаю болезнь,
таившуюся внутри народного организма.
Одержимость революцией -
характерная русская одержимость.
Все это религия, сударь.
Религия демонического порядка.
Посмотрите на этих людей,
на их лица. Они по-своему прекрасны,
взять хотя бы того же Ставрогина.
Разве могут быть прекрасны бесы?
Сказано, что сатана может
принимать лик ангела света.
- Вы - мистик, меня предупреждали.
- "Мистикус" - значит "таинственный".
По существу, все православие мистично,
ибо имеет дело с тайной.
Бог есть тайна.
И человек есть тайна.
- А что было в тех листках,
которые вам принес Ставрогин?
- Это есть тайна.
Одно могу сказать: это могло бы стать
величайшим христианским подвигом,
если бы он выдержал.
- Не смею более задерживать.
А ведь я сам сомневаюсь.
- Сомнения есть у всех.
- Да я попросту не верю.
Вы говорите, бесы...
Да я и в бесов не верю.
- А в бесов не надо верить.
В Бога веруете?
- Хотел бы.
- Вот, сударь, тут жена
передала медвежий жир.
Надо, надо. По одной столовой ложке
три раза в день натощак,
за час до еды. Прошу вас.
Месяц попьете, потом перерыв.
Она тут все подробно написала.
Вот вина, мед, пирогов, яблочков.
- Да что вы, не стоило.
- Да как же-с, сударь.
Я ведь исключительно исходя
из государственных нужд.
Потому как таких людей,
как вы, беречь надо.
Да-с. И вы, сударь,
нас тоже не забывайте.
Будете в Петербурге -
замолвите словечко.
Вам пустяк, а нам отрада-с.
- Думаю, что в скором времени
эту четверку затребуют в Петербург,
так что сможете сами приехать.
До свидания.
- С Богом, сударь.
- Ангела-хранителя вам
в дорожку, Павел Дмитриевич.
- Благодарю.
- Благая весть, Святое Писание,
сударь, Новый Завет. С картинками,
без, для взрослых, для детей.
Купите.
- Потом, потом.
Трогай.
- Потом поздно будет.
- Николя, возьми шарф,
здесь прохладно.