Маленькие трагедии (1979 год). Цитаты и фразы из фильма
«Маленькие трагедии» — советский трёхсерийный телевизионный
художественный фильм, поставленный режиссёром Михаилом Швейцером по
сочинениям А. С. Пушкина и снятый в 1979 году по заказу Государственного
комитета СССР по телевидению и радиовещанию. Фильм посвящён 180-летнему
юбилею поэта и 150-летию «Болдинской осени». Сюжет основан на
произведениях цикла «Маленькие трагедии», написанных в 1830 году в селе
Болдино.
Все фразы и цитаты
1 серия
- Мне скучно, Бес.
- Что делать, Фауст!
- Мне скучно, Бес.
- Что делать, Фауст!
Таков Вам положен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разумная скучает
Иной - от лени, тот - от дел.
Кто верит, кто утратил веру,
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру.
И всяк зевает, да живет
И всех вас в гроб, зевая, ждет
Зевай и ты.
Сухая шутка.
Найди мне способ как-нибудь
рассеяться.
Доволен будь ты доказательством
рассудка.
В своем альбоме запиши:
Fаstidium еst quiеs -
Скука - отдохновение души.
Я психолог.
О, вот наука!
Скажи, когда ты не скучал?
Подумай, поищи.
Тогда ли, как над Вергилием дремал,
А розги ум твой возбуждали?
Тогда ль, как погруэился ты
В великодушные мечты,
В пучину темную науки?!
Но помнится тогда со скуки,
Как Арлекина из огня
Ты вызвал, наконец, меня.
Я мелким бесом извивался,
Развеселить тебя старался,
Возил и к ведьмам, и к духам
И что же?
Все по пустякам.
Желал ты славы -
И добился.
Хотел влюбиться -
И влюбился
Ты с жизни взял возможну дань.
- А был ли счастлив?
- Перестань.
Не растравляй мне язвы тайной.
В глубоком знаньи жизни нет.
Я проклял знаний ложный свет.
А слава? Луч ее случайный
неуловим.
Мирская честь бессмысленна,
Как сон.
Но есть прямое благо:
Сочетание двух душ.
И первое свиданье,
Не правда ль?
Но нельзя ль уэнать,
Кого изволишь поминать?
- Не Гретхен ли?
- О, сон чудесный,
О, пламя чистое любви!
Там, где тень,
Где шум древесный,
Где сладкозвонкие струи,
Там, на груди ее прелестной,
Покоя томную главу
Я счастлив был.
Творец небесный!
Ты бредишь, Фауст, наяву.
Услужливым воспоминаньем
Себя обманываешь ты.
Не я ль тебе своим стараньем
Доставил чудо красоты?
И в час полуночи глубокой
С тобою свел ее?
Тогда плодами своего труда
Я забавлялся одинокий,
Как вы вдвоем, все помню я...
Когда красавица твоя
Была в восторге, в упоенье,
Ты погружался в размышленье.
А доказали мы с тобой,
Что размышленье - скуки семя.
И знаешь ли, философ мой,
Что думал ты в такое время,
Когда не думает никто?
Сказать ли?
Говори, ну что?
Ты думал: агнец мой послушный,
Как жадно я тебя желал!
Как хитро в деве простодушной
Я грезы сердца возмущал!
Любви невольной, бескорыстной
Невинно предалась она.
Что ж грудь моя теперь полна
Тоской и скукой ненавистной?
На жертву прихоти моей гляжу,
Упившись наслажденьем
С неодолимым отвращеньем.
Так безрасчетный дуралей
Вотще решась на злое дело,
Зарезав нищего в лесу,
Бранит ободранное тело.
Так на продажную красу,
Насытясь ею торопливо,
Разврат косится боязливо.
Молчи.
Ты глуп и молоденек
И не тебе меня учить,
Ведь мы играем не из денег,
А только б вечность проводить.
Потом из этого всего
Одно ты вывел заключенье...
Сокройся, адское творенье,
Беги от взора моего!
Изволь, задай мне лишь задачу:
Без дела, знаешь, оттебя
Не смею отлучаться я.
Я даром времени не трачу.
Что там белеет? Говори!
Корабль испанский трехмачтовый,
Пристать в Голландию готовый.
На нем мерзавцев сотни три,
Две обезьяны, бочки злата,
Да груэ богатый шоколата.
Да модная болезнь,
она... недавно вам подарена.
- Все утопить.
- Сейчас.
Кто там? Кто?
Что Вам надобно?
Я не велел пускать никого!
- Простите, если я помешал...
- Я не пущал!
Что Вам угодно?
Синьор, я неаполитанский художник.
Обстоятельства принудили меня
оставить Отечество.
Я приехал в Россию в надежде
на свой талант.
Я надеюсь...
Вы окажете дружеское вспоможение
своему собрату
и введете меня в дома, в какие
сами имеете доступ.
Позвольте спросить, кто Вы такой
и за кого Вы меня принимаете?
Я много слыхал о Вашем
удивительном таланте.
Я уверен, что здешние господа
ставят за честь
оказывать покровительство такому
превосходному поэту.
Я только потому осмелился
к Вам явиться.
Вы ошибаетесь, синьор.
Наши поэты не пользуются покровительством
господ. Они сами господа.
Они не ходят пешком из дома в дом,
выпрашивая себе вспоможение.
Вам, вероятно, сказали в шутку,
будто я великий стихотворец?
Я когда-то напечатал несколько
плохих эпиграмм
и имел удовольствие читать о них
критические суждения,
что все равно что подслушивать
у кабака,
что говорят о нас холопья.
Но теперь с господами стихотворцами
ничего общего не имею и иметь не хочу.
Я не пущал!
Перед Богом, не пущал!
Куда же Вы? Постойте!
Я должен был отклонить от себя
незаслуженные титлы
и признаться Вам, что я не поэт.
Но теперь поговорим о Ваших делах.
Я готов Вам услужить.
Вы муэыкант?
Я бедный импровизатор.
Импровизатор?
Зачем Вы прежде не сказали,
что Вы импровизатор?
Наружность моя не обманчива.
Мне деньги нужны.
Я приехал в Россию в надежде
кое-как поправить свои обстоятельства.
Но, видно, не в добрый час попал я сюда.
Кругом царит страх и уныние.
Попробуйте отчасти рассеять их.
Надеюсь, Вы будете иметь успех.
Здешнее общество никогда еще
не слыхало импровизатора.
Если у вас никто не знает искусство
импровизации, кто придет меня слушать?
Пойдут, не опасайтесь.
Иные - из любопытства,
другие - чтобы провести вечер как-нибудь.
Третьи - из страха одиночества.
Надобно только, чтобы Вы были
в моде,
а Вы уж будете в моде,
вот Вам моя рука.
Пей, батюшка,
за здоровье своих мертвецов!
В самом деле, чем ремесло мое
не честнее прочих?
Разве гробовщик брат палачу?
Разве гробовщик - гаер святочный?
Живой без сапог, да и без булки
обойдется,
а мертвый без гроба не живет!
Хотелось бы мне позвать вас
на новоселье,
задать вам пир горой.
Ин не бывать же тому!
А созову я лучше тех, на которых работаю:
мертвецов православных.
Победа!
Победа!
Ваше дело в шляпе.
Княгиня Львова дает свою залу:
вчера на рауте я успел завербовать
половину Петербурга.
Печатайте билеты, объявления.
Ручаюсь Вам, если не за триумф,
то, по крайней мере, за барыш.
А это главное!
Я знал, что Вы мне поможете.
Вы поэт, также, как и я,
а поэты, что ни говори, славные ребята.
Чем могу изъявить я Вам
свою благодарность?
Стойте!
Хотите выслушать импровизацию?
Импровизацию?
Разве Вы можете обойтись без публики,
без муэыки, грома рукоплесканий?
Где мне найти лучшую публику, чем Вы?
Вы поймете меня лучше и Ваше одобрение
дороже целой бури рукоплесканий.
Сядьте где-нибудь.
Задайте мне тему.
Вот Вам тема.
Поэт сам избирает предметы для своих
песен,
толпа не имеет права управлять
его вдохновением.
Поэт идет,
Открыты вежды,
Но он не видит никого,
А между тем, за край одежды
Прохожий дергает его.
Скажи, зачем без цели бродишь?
Едва достигты высоты
И вот уж долу взор низводишь
И низойти стремишься ты.
На стройный мир ты смотришь смутно,
Бесплодный жар тебя томит
Предмет ничтожный поминутно
Тебя тревожит и манит
Стремиться к небу должен гений,
Обязан истинный поэт
Для вдохновенных песнопений
Избрать возвышенный предмет.
Зачем крутится ветр в овраге,
Подъемлет лист и пыль несет,
Когда корабль в недвижной влаге
Его дыханья жадно ждет?
Зачем от гор и мимо башен
Летит орел, тяжел и страшен
На чахлый пень?
Спроси его,
Зачем арапа своего
Младая любит Дездемона,
Как месяц любит ночи мглу?
Затем, что ветру и орлу
И сердцу девы нет закона.
Таков поэт, как Аквилон,
Что хочет, то и носит он -
Орлу подобно он летает
И не спросясь ни у кого,
Как Дездемона избирает
Кумир для сердца своего.
Ну что? Каково?
Что? Хорошо?
Удивительно.
Как?!
Чужая мысль чуть коснулась Вашего
слуха и уже стала Вашей собственностью,
как будто Вы с нею носились, лелеяли,
развивали ее беспрестанно.
Значит для Вас не существует
ни труда, ни охлаждения,
ни этого беспокойства, которое
предшествует вдохновению?
Удивительно!
Всякий талант неизъясним.
Каким образом ваятель в куске мрамора
видит сокрытого Юпитера
и выводит его на свет резцом
и молотом раздробляя его оболочку?
Почему мысль из головы поэта
выходит уже вооруженная рифмами,
размеренная однообразными
стопами?
Так никто, кроме самого импровизатора
не может понять
ту быстроту впечатлений,
эту тесную связь
между собственным вдохновением
и чуждой внешней волей -тщетно.
Я сам хотел бы это изъяснить.
Однако надобно подумать
о моем первом выступлении.
Какую цену можно было бы назначить
за билет,
чтобы публике было не слишком тяжело
и я не остался внакладе?
Говорят, синьора Каталани
брала по 25 рублей,
цена хорошая, а?
Думаю, хватило бы по 10 рублей.
Как? Но какова зала?
Сколько мест?
Признаться, неприятно с высоты поэзии
упасть под лавку конторщика,
но понимаю, такова житейская
необходимость.
Как?!
Чужая мысль чуть коснулась его слуха
и уже стала его собственностью?
Как будто он с нею несился, лелеял,
развивал ее беспрестанно?
Итак, для него не существует
ни труда, ни охлаждения,
ни этого беспокойства, которое
предшествует вдохновению?
Удивительно.
- Удивительно?
Все говорят: нет правды на земле.
Но правды нет - и выше. Для меня
так это ясно,
как простая гамма.
Все говорят: нет правды на земле.
Но правды нет - и выше. Для меня
так это ясно,
как простая гамма.
Родился я с любовию к искусству;
Ребенком будучи,
Когда высоко
Звучал орган в старинной церкви нашей
я слушал и заслушивался - слезы
невольные и сладкие текли.
Отвергя рано праздные забавы;
Науки, чуждые муэыке, были постылы мне;
Упрямо и надменно от них отрекся я
И предался одной муэыке.
Труден первый шаг
И скучен первый путь.
Преодолел я ранние невзгоды.
Ремесло поставил я под нож.
Ремесло поставил я подножием
искусству;
Я сделался ремесленник: перстам
Придал послушную, сухую беглость
и верность уху. Звуки умертвив,
Муэыку я разъял, как труп
Поверил
Я алгеброй гармонию. Тогда
Уже дерзнул, в науке искушенный,
Предаться неге творческой мечты.
Я стал творить, но в тишине,
но втайне,
Не смея помышлять еще о славе.
Нередко, просидев в безмолвной келье
Два, три дня, позабыв и сон и пищу,
Вкусив восторг и слезы вдохновенья.
Я жег мой труд и холодно смотрел,
Как мысль моя и звуки,
мной рожденны,
Пылая, с легким дымом исчезали.
Усильным, напряженным постоянством
Я наконец в искусстве безграничном
Достигнул степени высокой. Слава
Мне улыбнулась.
Я в сердцах людей
Нашел созвучия своим созданьям.
Я счастлив был:
Я наслаждался мирно
Своим трудом, успехом, славой; также
Трудами и успехами друэей,
Товарищей моих в искусстве дивном.
Нет! никогда я зависти не знал.
Кто скажет, чтоб Сальери гордый был
Когда-нибудь завистником презренным,
Змеей, людьми растоптанною, вживе
Песок и пыль грызущею бессильно?
Никто!..
А ныне - сам скажу
- я ныне
Завистник. Я завидую; глубоко,
Мучительно завидую
О, небо!
Где ж правота?!
Когда священный дар,
Когда бессмертный гений -
Не в награду любви горящей,
самоотверженья,
Трудов, усердия, моленья послан -
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?..
О Моцарт, Моцарт!
Известный всем я птицелов,
Я вечно весел, гоп-са-са.
Меня все знают стар и млад,
Хоть я не знатен, не богат.
Умею птичек я ловить,
На дудочку их приманить,
И потому я весел так,
Что птички все в моих руках.
Нет, нет, нет!
Темп!
О, друг Сальери!
Увидел ты!
А мне хотелось
Тебя нежданной шуткой угостить.
Послушай скрипку.
Друг Сальери, смешнее отроду
ты ничего не слыхивал.
Слепой скрыпач в трактире
Разыгрывал vоi сhе sареtе. Чудо!
Не вытерпел, привел я скрыпача,
Чтоб угостить тебя его искусством.
Из Моцарта нам что-нибудь.
И ты смеяться можешь?
Ах, Сальери, ужели ты,
Ужель и сам ты не смеешься?
Нет!
Мне не смешно, когда маляр негодный
Мне пачкает Мадонну Рафаэля.
Мне не смешно, когда фигляр презренный
Пародией бесчестит Алигьери.
Пошел, старик!
Постой! Воттебе,
Пей за мое здоровье.
- Ты, Сальери, не в духе нынче.
- Что ты мне принес?
Так... безделицу.
Намедни ночью
Бессонница моя меня томила
И в голову пришли мне
Две, три мысли.
Сегодня я их набросал. Хотелось
Твое мне слышать мненье; но теперь
Тебе не до меня.
Ах, Моцарт!
Когда же мне не до тебя.
Играй, я слушаю.
Представь себе... кого же?
Ну, хоть меня - немного помоложе;
Влюбленного - не слишком, а слегка -
С красоткой, или с другом - хоть с тобой,
Я весел... Вдруг: виденье гробовое,
Незапный мрак иль что-нибудь такое...
Ну, слушай.
Не могу противиться я доле
Судьбе моей:
Я избран, чтоб его остановить -
не то мы все погибли,
Мы все, жрецы, служители муэыки,
Не я один с моей глухою славой...
Что пользы, если Моцарт будет жив,
И новой высоты еще достигнет?
Подымет ли он тем искусство?
Нет;
Оно падет опять,
как он исчезнет.
Наследника нам не оставит он.
Что пользы в нем?
Как некий херувим,
Он несколько занес нам песен райских,
Чтоб, возмутив бескрылое желанье
В нас, чадах праха, после улететь?
Так улетай же!
чем скорей, тем лучше.
Что? Каково?
Ты с этим шел ко мне
И мог остановиться у трактира
И слушать скрыпача слепого!
Боже! Ты, Моцарт, недостоин сам себя.
Что ж, хорошо?
Какая глубина!
Какая смелость и какая стройность!
Ты, Моцарт, бог и сам того не знаешь;
Я знаю.
Право? Может быть...
Но божество мое проголодалось.
Отобедаем мы вместе
В трактире Золотого Льва.
Дай схожу домой сказать жене,
Чтобы меня она к обеду не дожидалась.
Так жду тебя, смотри ж!
Вот яд, последний дар моей Изоры.
Осьмнадцать лет ношу его с собою -
И часто жизнь казалась мне с тех пор
Несносной раной, и сидел я часто
С врагом беспечным за одной трапезой,
И никогда на шепот искушенья
Не преклонился я, хоть я не трус,
Хотя обиду чувствую глубоко,
Хоть мало жизнь люблю.
Все медлил я.
Как жажда смерти мучила меня,
Что умирать?
Я мнил: быть может жизнь
Мне принесет незапные дары;
Быть может, посетит меня восторг
И творческая ночь и вдохновенье,
Быть может, новый Гайден сотворит
Великое - и наслажуся им...
Как пировал я с гостем ненавистным,
Быть может, мнил я, злейшего врага
Найду; быть может, злейшая обида
В меня с надменной грянет высоты -
Тогда
не пропадешь ты, дар Изоры.
И я был прав!
И наконец нашел
Я моего врага,
и новый Гайден
Меня восторгом дивно упоил!
Теперь - пора!
Заветный дар любви,
Переходи сегодня в чашу дружбы.
- Что ты сегодня пасмурен?
- Я? Нет.
Ты, верно, Моцарт, чем-нибудь расстроен?
Обед хороший, славное вино,
А ты молчишь и хмуришься.
Признаться,
Мой Rеquiеm меня тревожит.
Ты сочиняешь Rеquiеm?
Давно ли?
Давно, недели три.
Но странный случай...
- Не сказывал тебе я?
- Нет.
Так слушай.
Недели три тому, пришел я поздно
Домой. Сказали мне, что заходил
За мною кто-то. Отчего - не знаю,
Всю ночь я думал: кто бы это был?
И что ему во мне?
Назавтра тот же
Зашел и не застал опять меня.
На третий день играл я на полу
С моим мальчишкой.
Кликнули меня;
Я вышел.
Человек, одетый в черном,
Учтиво поклонившись, заказал
Мне Rеquiеm и скрылся.
Сел я тотчас
И стал писать -
и с той поры за мною
Не приходил мой черный человек;
А я и рад;
Мне было б жаль расстаться
С моей работой,
Хоть совсем готов
Уж Rеquiеm.
Но между тем я...
- Что?
- Мне совестно признаться в этом...
- В чем же?
Мне день и ночь покоя не дает
Мой черный человек.
За мною всюду
Как тень он гонится. Вот и теперь
Мне кажется, он с нами сам-третей
Сидит.
И, полно! Что за страх ребячий?
Рассей пустую думу. Бомарше
Говаривал мне: Слушай, брат Сальери,
Как мысли черные к тебе придут,
Откупори шампанского бутылку
Иль перечти Женитьбу Фигаро.
Да, Бомарше ведь был тебе приятель;
Ты для него Тарара сочинил,
Вещь славную. Там есть один мотив...
Я все твержу его, когда я счастлив...
Ах, правда ли, Сальери,
Что Бомарше кого-то отравил?
Не думаю: он слишком был смешон
Для ремесла такого.
Он же гений,
Как ты да я.
А гений и злодейство -
Две вещи несовместные.
Не правда ль?
Ты думаешь?
Ну, пей же!
За твое здоровье, друг,
За искренний союз,
Связующий Моцарта и Сальери,
Двух сыновей гармонии.
Постой!
Ты выпил!.. без меня?
Довольно, сыт я.
Слушай же, Сальери,
Мой Rеquiеm.
Ты плачешь?
Эти слезы
Впервые лью: и больно и приятно,
Как будто тяжкий совершил я долг,
Как будто нож целебный мне отсек
Страдавший член!
Друг Моцарт, эти слезы...
Не замечай их. Продолжай, спеши
Еще наполнить звуками мне душу...
Когда бы все так чувствовали силу
Гармонии!
Но нет: тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни;
Все предались бы вольному искусству.
Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов.
Не правда ль?
Но я нынче нездоров,
Мне что-то тяжело; пойду засну.
- Прощай же!
- До свиданья!
Ты заснешь
Надолго, Моцарт!
Неужели он прав,
И я не гений?
Гений и злодейство
Две вещи несовместные.
Неправда!
Неправда!
А Бонаротти?
Или это сказка
Тупой, бессмысленной толпы - и не был
Убийцею создатель Ватикана?
- Итак, всем ли Вы довольны?
- О, да!
Я был прав: зала будет полна.
Я уверен, что ее роман с Вершневым
самый невинный.
Чем больше женщины удаляются от нее,
тем больше мужчины приближаются к ней.
На вопрос мадам де Сталь: Кого он
почитает первой женщиной в свете?
Бонапарт ответил: Ту, которая народила
более детей.
- Какой славный анекдот!
- Это не анекдот, это правда.
Никто не хочет верить
в простодушие гения.
- Если бы еще Орлеанская дева!
- Или королева Елизавета.
По-моему, нет никого выше
госпожи Монтенон.
А какую женщину Вы почитаете
первую в свете?
Берегитесь! Вы напрашиваетесь
на комплимент.
Нет, шутки в сторону.
Для меня женщина самая удивительная -
Клеопатра.
- Выйди, я прошу тебя!
- Ну маман!
- А что в ней?
- Есть черта в ее жизни...
Есть черта, которая так врезалась
в мое воображение,
что не могу взглянуть ни на одну женщину,
чтобы не вспомнить о Клеопатре.
А почему, расскажите?
Не могу, мудрено рассказать.
- А что, разве неблагопристойно?
- Да.
Неблагопристойно, как и все, что живо
рисует ужасные нравы древности.
Тогда не надо.
Не рассказывайте.
Расскажите, обязательно расскажите.
Ну расскажите же, наконец.
Перестаньте нас морочить,
расскажите просто, что Вы знаете
про Клеопатру.
Однако будьте благопристойны,
если можете.
Я робею. Я стал стыдлив,
как наша цензура. Ну, так и быть.
В числе латинских авторов
есть некий Аврелий Виктор.
Вот как сказывает он о Клеопатре.
Она отличалась такой похотливостью,
что часто торговала собой,
что многие покупали ее ночь
ценою своей смерти.
Какой ужас! А что ж тут удивительного?
Кажется мне, Клеопатра была не пошлая
кокетка и ценила себя недешево.
Я предлагал Чарскому сделать из этого
поэму, он было начал,.. да бросил.
Это ни на что не похоже.
- Она ужасно ветренна.
- Ветренна? Этого мало.
Она может не уважать себя,
сколько ей угодно,
но общество еще не заслужило от нее
такого пренебрежения.
Признаюсь, я принимаю участие в судьбе
этой молодой женщины.
В ней много хорошего.
- Давно ли Вы стали так добродушны?
И гораздо менее дурного,
чем о ней думают. Но страсти ее погубят.
Страсти! Какое громкое слово!
Что такое страсти?
Просто она дурно воспитана.
Это замечательное лицо,
вернее, даже лица.
Впрочем, сейчас увидите сами.
- Что это за человек?
- Это великий талант.
Из своего голоса он делает все,
что захочет.
Что с тобой сегодня, Александр?
Ты сердит?
- Сердит.
- На кого?
На себя. На всех и на все.
Тебе скучно со мной.
Я не виню тебя.
Сердце наше не в нашей власти,
но я...
Я прошу почтенную публику назначить мне
несколько тем,
записав их на особых бумажках.
Чарский, Чарский!
Вот Вам тема.
Что прикажет почтенная публика?
Назначит ли мне сама один из
предложенных предметов
или предоставит это решить жребию?
- Жребий!
Кому угодно будет вынуть тему?
Ужасный век, ужасные сердца.
2 серия
- Иван!
- Я здесь!
- Что бедный мой Эмир?
- Он все хромает.
Делать нечего: куплю Гнедого,
Недорого и просят за него.
Недорого, да денег нет у нас.
Да, денег нет.
Во что бы то ни стало на турнире
Явлюсь я.
Покажи мне шлем, Иван.
- Пробит насквозь, испорчен.
- Невозможно его надеть?
Достать мне надо новый.
Какой удар! Проклятый граф Делорж!
- Дай мне вина!
- У нас вина - ни капли нет.
А то, что мне прислал
В подарок из Испании Рамон?
Вечор я снес последнюю бутылку
Больному кузнецу.
- Да помню, знаю...
- А Вы ему порядком отплатили:
Как из стремян Вы вышибли его,
Он сутки замертво лежал.
И вряд ли оправится.
А все ж он не в убытке;
Его нагрудник цел венецианский.
А грудь своя: гроша ему не стоит;
Другой себе не станет покупать.
Зачем с него не снял я шлема тут же!
А снял бы я, когда б не было стыдно
Мне дам и герцога. Проклятый граф!
Он лучше бы мне голову пробил.
И платье нужно мне.
О бедность, бедность!
Как унижает сердце нам она!
Когда Делорж копьем своим тяжелым
Пробил мне шлем и мимо проскакал,
А я с открытой головой пришпорил
Эмира моего, помчался вихрем
И бросил графа на двадцать шагов,
Как маленького пажа; как все дамы
Привстали с мест, когда сама Клотильда,
Закрыв лицо, невольно закричала,
И славили герольды мой удар, -
Тогда никто не думал о причине
И храбрости моей и силы дивной!
Взбесился я за поврежденный шлем,
Геройству что виною было? - скупость.
Да! Заразиться здесь не трудно ею
Под кровлею одной с моим отцом.
Что ж говорит бездельник Соломон?
Он говорит, что более не может
Взаймы давать вам денег без заклада.
Заклад! А где мне взять заклада,
дьявол?
Да ты б ему сказал, что мой отец
Богат и сам, как жид,
Что рано ль, поздно ль
Всему наследую.
- Я говорил.
- Что ж?
- Жмется да кряхтит.
- Какое горе!
Он сам хотел прийти.
Ну, слава богу.
Без выкупа не выпущу его.
А, приятель!
Пожалуй-ка сюда!
- Слуга ваш низкий.
- Пожалуй-ка сюда.
Так ты, я слышал, не веришь в долг?
Весь разорился я,
Все рыцарям усердно помогая.
Никто не платит. Вас хотел просить,
- Не можете ль хоть часть отдать?
- Разбойник!
Да если б у меня водились деньги,
С тобою стал ли я возиться? Полно,
Не будь упрям, мой милый Соломон;
Доставай червонцы.
Высыпи мне сотню,
Пока тебя не обыскали.
Сотню?
Когда б имел я сто червонцев!
Слушай: не стыдно ли тебе
своих друэей не выручать?
- Клянусь вам!
- Полно.
Ты требуешь заклада? Что за вздор!
Что дам тебе в заклад? Свиную кожу?
Когда б я мог что заложить, давно
Уж продал бы.
Иль рыцарского слова
Тебе, собака, мало?
Ваше слово,
Пока вы живы, много значит.
Ужель отец меня переживет?
Как знать?
Дни наши сочтены не нами.
Цвел юноша вечор, а нынче умер.
И вот его четыре старика
Несут на сгорбленных плечах в могилу.
Барон здоров. Бог даст -лет 10, 20
И 25 и 30 проживет он.
Ты врешь, еврей: да через 30 лет
Мне стукнет 50, тогда и деньги
На что мне пригодятся?
Деньги?
Деньги всегда, во всякий возраст нам
пригодны;
Но юноша в них ищет слуг проворных
И не жалея шлет туда, сюда.
Старик же видит в них друэей надежных
И бережет их как зеницу ока.
О! мой отец не слуг и не друэей
В них видит, а господ; и сам им служит.
И как же служит? Как алжирский раб,
Как пес цепной. В нетопленной конуре
Живет, пьет воду, ест сухие корки,
Всю ночь не спит, все бегает да лает.
А золото спокойно в сундуках
Лежит себе. Молчи! когда-нибудь
Оно послужит мне, лежать забудет.
Да, на бароновых похоронах
Прольется больше денег, нежель слез.
Пошли вам бог скорей наследства.
Аmеn!
- А можно б...
- Что?
Так, думал я, что средство такое есть...
Какое средство?
Так -
Есть у меня знакомый старичок,
Один аптекарь бедный...
- Ростовщик,
такой же, как и ты, иль почестнее?
Нет, рыцарь. Товий торг ведет иной -
Он составляет капли...
Право, чудно,
Как действуют они.
А что мне в них?
В стакан воды подлить...
трех капель будет,
Ни цвета в них, ни вкуса не заметно;
А человек без рези в животе,
Без тошноты, без боли умирает.
- Твой старичок торгует ядом.
- Да - и ядом.
Что ж? взаймы на место денег
Ты мне предложишь склянок 200 яду,
За склянку по червонцу.
Так ли, что ли?
Смеяться вам угодно надо мною -
Нет; я хотел... быть может, вы...
Я думал,
Что уж барону время умереть.
Как! Отравить отца?
И смел ты сыну...
Иван! Держи его.
И смел ты мне!..
Собака, змей!
Да я тебя сейчас на воротах повешу!
Виноват!
Простите: я шутил.
Иван, веревку!
Я... я шутил. Я деньги вам принес.
Вон, пес!
Вот до чего меня доводит
Отца родного скупость!
- Дай мне вина, я весь дрожу.
- У нас вина - ни капли нет.
Так дай воды!
Иван, однако ж деньги мне нужны.
Сбегай ты за ним, проклятым,
Возьми его червонцы.
Да не вводи сюда Иуду этого!
Иль нет, его червонцы будут
Пахнуть ядом,
Как сребреники пращура его...
Нет, решено - пойду искать управы
У герцога: пускай отца заставят
Меня держать как сына, не как мышь,
Рожденную в подполье.
Как молодой повеса ждет свиданья
С какой-нибудь развратницей лукавой
Иль дурой, им обманутой, так я
Весь день минуты ждал, когда сойду
В подвал мой тайный, к верным сундукам.
Счастливый день! Могу сегодня я
Шестой сундук
Горсть золота накопленного всыпать.
Кажется, не много,
А сколько человеческих забот,
Обманов, слез, молений и проклятий
Оно тяжеловесный представитель!
Тут есть дублон старинный...
Вот он.
Нынче вдова мне отдала его, но прежде
С тремя детьми полдня перед окном
Она стояла на коленях воя.
Шел дождь, и перестал, и вновь пошел,
Притворщица не трогалась; я мог бы
Ее прогнать, но что-то мне шептало,
Что мужнин долг она мне принесла
И не захочет завтра быть в тюрьме.
А этот? Этот мне принес Тибо -
Где было взять ему, ленивцу, плуту?
Украл, конечно; или, может быть,
Там, на большой дороге, ночью, в роще...
Да! Если бы все слезы, кровь и пот,
Пролитые за все, что здесь хранится,
Из недр земных все выступили вдруг,
То был бы вновь потоп -я захлебнулся б
В моих подвалах верных.
Но пора!
Не много кажется, но понемногу
Сокровища растут. Читал я где-то,
Что царь однажды воинам своим
Велел снести земли по горсти в кучу,
И гордый холм возвысился - и царь
Мог с вышины с весельем озирать
И дол, покрытый белыми шатрами,
И море, где бежали корабли.
Так я, по горсти бедной принося
Привычну дань мою сюда в подвал,
Вознес мой холм - и с высоты его
Могу взирать на все, что мне подвластно.
Хочу себе сегодня пир устроить:
Зажгу свечу пред каждым сундуком,
И все их отопру, и стану сам
Средь них глядеть на блещущие груды.
Я каждый раз, когда хочу сундук
Мой отпереть, впадаю в жар и трепет.
Не страх (о нет! кого бояться мне?
При мне мой меч:
За злато отвечает честной булат)
Но сердце мне теснит
Какое-то неведомое чувство...
Нас уверяют медики: есть люди,
В убийстве находящие приятность.
Когда я ключ в замок влагаю, то же
Я чувствую, что чувствовать должны
Они, вонзая в жертву нож:
Приятно и страшно вместе.
Вот мое блаженство!
Ступайте, полно вам по свету рыскать,
Служа страстям и нуждам человека.
Усните здесь сном силы и покоя,
Как боги спят в глубоких небесах...
Что не подвластно мне?
Как некий демон
Отселе править миром я могу;
Лишь захочу - воздвигнутся чертоги;
В великолепные мои сады
Сбегутся нимфы резвою толпою;
И муэы дань свою мне принесут,
И вольный гений мне поработится,
И добродетель и бессонный труд
Смиренно будут ждать моей награды.
Я свистну, и ко мне послушно, робко
Вползет окровавленное злодейство,
И руку будет мне лизать, и в очи
Смотреть, в них знак моей читая воли.
Мне все послушно, я же - ничему;
Я выше всех желаний; я спокоен;
Я знаю мощь мою:
С меня довольно
Сего сознанья...
Я царствую!
Я царствую!
Какой волшебный блеск!
Послушна мне, сильна моя держава;
В ней счастие, в ней честь моя и слава!
Я царствую!
Но кто вослед за мной
Приимет власть над нею?
Мой наследник?
Безумец, расточитель молодой,
Развратников разгульных собеседник!
Едва умру. Он, он! Сойдет сюда
Под эти мирные, немые своды
С толпой ласкателей, придворных жадных.
Украв ключи у трупа моего,
Он сундуки со смехом отопрет,
И потекут сокровища мои
В атласные диравые карманы!
Он разобьет священные сосуды,
Он грязь елеем царским напоит -
Он расточит!
А по какому праву?
Мне разве даром это все досталось,
Или шутя, как игроку, который
Гремит костьми да груды загребает?
Нет, выстрадай сперва себе богатство,
А там посмотрим, станет ли несчастный
То расточать, что кровью приобрел.
О, если б мог от взоров недостойных
Я скрыть подвал! О, если б из могилы
Прийти я мог, сторожевою тенью
Сидеть на сундуке и от живых
Сокровища мои хранить, как ныне!
О, государь! Прошу отца заставить
Меня держать меня как сына,
Не как мышь, рожденную в подполье!
Государь!
Поверьте, государь, терпел я долго
Стыд горькой бедности.
Когда б не крайность,
Вы б жалобы моей не услыхали.
Я верю: благородный рыцарь,
Таков, как вы, отца не обвинит
Без крайности. Таких развратных мало...
Спокойны будьте: вашего отца
Усовещу наедине, без шуму.
Я жду его. Давно мы не видались.
Он был друг деду моему. Я помню,
Когда я был еще ребенком, он
Меня сажал на своего коня
И покрывал своим тяжелым шлемом,
Как будто колоколом.
Это кто? Не он ли?
Так, он, государь.
Подите ж в ту комнату.
Я кликну вас, барон.
Барон, я рад вас видеть
Бодрым и здоровым.
Я счастлив, государь, что в силах был
По приказанью вашему явиться.
Давно, барон, расстались мы.
Вы помните меня?
Я, государь?
Я как теперь вас вижу. О, вы были
Ребенок резвый. Мне покойный герцог
Говаривал: Филипп
,
Что ты скажешь?
Лет через 20, право, ты да я,
Мы будем глупы перед этим малым...
Пред вами, то есть...
Мы теперь знакомство
Возобновим. Вы двор забыли мой.
Стар, государь, я нынче: при дворе
Что делать мне? Вы молоды; вам любы
Турниры, праздники.
А я на них
Уж не гожусь.
Бог даст войну. Так я
Готов кряхтя, влезть снова на коня;
Еще достанет силы старый меч
За вас рукой дрожащей обнажить.
Барон. Усердье ваше нам известно;
Вы деду были другом; мой отец
Вас уважал. И я всегда считал
Вас верным, храбрым рыцарем -
но сядем.
- У вас, барон, есть дети?
- Сын один.
Зачем его я при себе не вижу?
Мой сын не любит шумной, светской жизни;
Он дикого и сумрачного нрава -
Вкругзамка по лесам он вечно бродит,
Как молодой олень.
Нехорошо ему дичиться.
Мы тотчас приучим
Его к весельям, к балам и турнирам.
Пришлите мне его;
Назначьте сыну
Приличное по званью содержанье.
Вы хмуритесь?
Устали Вы с дороги,
Быть может?
Государь, я не устал;
Но вы меня смутили. Перед вами
Я б не хотел сознаться, но меня
Вы принуждаете сказать о сыне
То, что желал от вас бы утаить.
Он, государь, к несчастью, недостоин
Ни милостей, ни вашего вниманья.
Он молодость свою проводит в буйстве,
В пороках низких...
Это потому, барон, что он один. Уединенье
И праздность губят молодых людей.
Пришлите к нам его: он позабудет
Привычки, зарожденные в глуши.
Простите мне, но, право, государь,
Я согласиться не могу на это.
Но почему ж?
Увольте старика..
Я требую: откройте мне причину
Отказа вашего.
- На сына я сердит.
- За что?
- За злое преступленье.
- А в чем оно, скажите, состоит?
Увольте, герцог.
Это очень странно,
Или вам стыдно за него?
- Да... стыдно.
- Но что же сделал он?
Он... он меня
Хотел убить.
Убить! Так я суду
Его предам, как черного злодея.
Доказывать не стану я, хоть знаю,
Что точно смерти жаждет он моей,
Хоть знаю точно, что покушался он меня...
- Что?
- Обокрасть!
- Барон, вы лжете.
Ты здесь!
Ты, ты мне смел!
Ты мог отцу такое слово молвить!
Я лгу! И перед нашим государем!
- Мне, мне... иль уж не рыцарь я?
- Вы лжец!
И гром еще не грянул, боже правый!
Так подыми ж,
и меч нас рассуди!
Благодарю.
Вот первый дар отца.
Молчите: ты безумец,
И ты, тигренок! Полно, бросьте это.
Отдайте мне перчатку эту!
- Жаль.
- Так и впился в нее когтями! - изверг!
Подите: на глаза мои не смейте
Являться до тех пор. Пока я сам
Не призову вас.
Вы, старик несчастный,
Не стыдно ль вам!
Простите, государь,
Стоять я не могу... мои колени
Слабеют... душно!.. Где ключи?
Ключи, ключи мои!..
Он умер!
Умер!
Боже!
Ужасный век, ужасные сердца!
Браво!
Кажется я не ошибся,
вы будете в моде.
Если почтеннейшую публику не утомила
первая импровизация
я готов продолжать.
Кому угодно будет вынуть вторую тему?
Клеопатра и ее любовники.
Господа, я осмеливаюсь просить особу,
избравшую эту тему, пояснить мне
свою мысль: о каких любовниках
идет речь?
Потому что великая царица имела много...
Я желал бы знать, на какую историческую
черту намекала особа,
избравшая эту тему?
Я буду весьма признателен,
если угодно ей будет изъясниться.
Тема предложена мною.
Я имел в виду показания Аврелия Виктора,
который пишет, будто бы Клеопатра
назначала смерть ценою своей любви
и, что нашлись обожатели, которых
это условие не испугало и не отвратило.
Однако мне кажется, что предмет
немного затруднителен и,
если вы не возражаете...
Чертог сиял,
Гремели хором певцы при звуках
флейт и лир,
Царица голосом и взором
Свой пышный оживляла пир.
Сердца неслись к ее престолу,
но вдруг над чашей золотой
Она задумалась и долу поникла
Дивною главой.
И пышный пир, как будто дремлет,
Безмолвны гости, хор молчит,
Но вновь она чело подъемлет
И с видом властным говорит:
В моей любви для вас блаженство?
Блаженство можно вам купить.
Внемлите ж мне:
Могу равенство меж нами я восстановить.
Кто к торгу страстному приступит?
Мою любовь я продаю:
Скажите, кто меж вами купит
Ценою жизни ночь мою?
Клянусь! О, матерь наслаждений,
Тебе неслыханно служу,
На ложе страстных искушений
Простой наемницей схожу.
Внемли же, мощная Киприда,
И вы, подземные цари,
И боги грозного Аида.
Клянусь, до утренней зари
Моих властителей желанья
Я сладострастно утолю,
И всеми тайнами лобзанья,
И дивной негой утомлю,
Но только утренней порфирой
Аврора вечная блеснет,
Клянусь, под смертною секирой
Глава счастливцев отпадет!
Рекла. И ужас всех объемлет,
И страстью дрогнули сердца...
Она смущенный ропот внемлет
С холодной дерзостью лица.
И взор презрительный обводит
Кругом поклонников своих.
Вдруг из толпы один выходит,
Вослед за ним и два других!
Смела их поступь, ясны очи,
Навстречу им она встает.
Свершилось: куплены три ночи
И ложе смерти их зовет.
Как знать, дни наши сочтены не нами.
Цвел юноша вечор, а нынче умер.
И вот его четыре старика
Несут на сгорбленных плечах в могилу.
Как верно угаданы лица импровизатором
лица, вступившие в сделку с царицей.
И как сильно очерчены, помните?
Я запомнил слово в слово.
И первый - Флавий - воин смелый
В дружинах римских поседелый,
Снести не мог он от жены
Высокомерного презренья,
Он принял вызов наслажденья,
Как принимал во дни войны
Он вызов ярого сраженья.
За ним Критон, младой мудрец,
Рожденный в рощах Эпикура.
Критон - поклонник и певец,
Хорит Киприды и Амура.
Любезный сердцу и очам,
Как вешний цвет, едва развитый.
Последний - имени векам не передал.
Его ланиты пух первый нежно оттенял,
Восторг в очах его сиял,
Страстей неопытная сила
Кипела в сердце молодом
И с умилением на нем
Царица взор остановила.
Да, именно такие лица...
Этот египетский анекдот должно было бы
доставить маркизе Жорж Занд,
такой же бесстыднице,
как ваша Клеопатра.
Она бы его живо переделала
на нынешние нравы.
Невозможно, не было бы никакого
правдоподобия.
Да, этот анекдот совершенно древний.
Таковой торг несбыточен,
как сооружение пирамид.
Отчего же несбыточен?
Неужто среди нынешних женщин
не найдется ни одной,
которой бы захотелось бы испытать
на самом деле справедливость того,
что ей говорят поминутно,
что любовь ее была бы дороже им
жизни.
Но каким образом можно сделать
это ученое испытание?
Клеопатра имела все возможные способы
заставить должников расплатиться.
А мы? Ведь нельзя же такие условия
написать на гербовой бумаге
и засвидетельствовать в гражданской
палате!
- Можно положиться на честное слово.
- Как это?
Женщина может взять с любовника
его честное слово,
что на другой день он застрелится.
А он на другой день уедет в чужие края,
а она останется в дурах.
Да, если он согласится остаться
навек бесчестным.
Да и самое условие,
неужели так тяжело?
Разве жизнь уже такое сокровище,
что ее ценой жаль и счастье купить?
Посудите сами: первый шалун,
которого я презираю,
скажет обо мне слово, которое не может
мне повредить никаким образом
и я подставляю лоб под его пулю.
Я не имею права отказать в этом
удовольствии первому забияке,
которому вздумается испытать
мое хладнокровие.
И я стану трусить,
когда речь идет о моем блаженстве?
Что жизнь, если она отравлена унынием,
пустыми желаниями?
И что в ней, когда наслаждения ее
истощены?
Неужели вы лично в состоянии
заключить такое условие?
Я пор себя не говорю,
но человек истинно влюбленный не
усумнится ни на одну минуту.
Простите.
Но как? Даже для такой женщины,
которая бы вас любила?
Сама мысль о таком зверстве должна
уничтожить самую безумную страсть.
Нет, я в ее согласии видел бы одну
только пылкость воображения.
А что касается до взаимной любви,
то я ее не требую.
Если я люблю, какое тебе дело?
Что вы думаете об условии
Клеопатры?
Ну что вам сказать?
И нынче иная женщина дорого
себя ценит.
Но мужчины нашего столетия слишком
хладнокровны, благоразумны,
чтобы заключить такие условия.
Вы думаете, что в наше время,
здесь в России найдется женщина,
которая будет иметь довольно гордости,
силы душевной,
чтобы предписать любовнику
условия Клеопатры?
Думаю? Даже уверена.
Но современный мужчина
легко жертвует своими наслаждениями,
счастьем ради лени и благополучия.
Вы не обманываете меня?
Вы подумайте. Это было бы слишком
жестоко.
Более жестоко, чем само условие.
Нет.
Дождемся ночи здесь.
Ах, наконец...
Ах, наконец
Достигли мы ворот Мадрита! Скоро
Я полечу по улица знакомым,
Усы плащом прикрыв, а брови шляпой.
- Как думаешь? Узнать меня нельзя?
- Да, Дон Гуана мудрено признать!
Таких, как он, такая бездна.
Шутишь?
Да кто ж меня уэнает?
Первый сторож.
Гитана или пьяный муэыкант,
Иль свой же брат, нахальный кавалер,
Со шпагою под мышкой и в плаще.
Что за беда, хоть и уэнают. Только б
Не встретился мне сам король. А впрочем,
Я никого в Мадрите не боюсь.
А завтра же до короля дойдет,
Что Дон Гуан из ссылки самовольно
В Мадрит явился, - что тогда, скажите,
Он с вами сделает?
Пошлет назад.
Уж верно головы мне не отрубят.
Ведь я не государственный преступник.
Меня он удалил. Меня ж любя;
Чтобы меня оставила в покое
Семья убитого...
- Ну то-то же!
Сидели б вы себе спокойно там.
- Слуга покорный! Я едва-едва
Не умер там со скуки. Что за люди,
Что за земля! А небо?.. Точный дым.
А женщины? Да я не променяю,
Вот видишь ли, мой глупый Лепорелло.
Последней в Андалуэии крестьянки
На первых тамошних красавиц - право.
Они сначала нравилися мне
Глазами синими, да белизною,
Да скромностью - а пуще новизною;
Да, слава богу, скоро догадался -
Увидел я, что с ними грех и знаться -
В них жизни нет, все куклы восковые;
А наши!
Но послушай, это место
Знакомо нам; уэнал ли ты его?
Как не уэнать: Антоньев монастырь
Мне памятен. Езжали вы сюда,
А лошадей держал я в этой роще.
Проклятая, признаться, должность. Вы
Приятнее здесь время проводили,
Чем я, поверьте.
Бедная Инеза!
Ее уж нет!
Как я любил ее!
Инеза!
Черноглазая? О, помню.
Три месяца ухаживали вы
За ней; насилу-то помоглукавый.
В июле... ночью. Странную приятность
Я находил в ее печальном взоре
И помертвелых губах. Это странно.
Ты, кажется, ее не находил
Красавицей. И точно, мало было
В ней истинно прекрасного.
Глаза. Одни глаза.
И взгляд...
Такого взгляда я никогда уж не встречал.
А голос у ней был тих и слаб -
как у больной -
Муж у нее был негодяй суровый,
Узнал я поздно... бедная Инеза!
Что ж, вслед за ней другие были.
- Правда.
- А живы будем, будут и другие.
И то.
Теперь которую в Мадрите
Отыскивать мы будем?
- О, Лауру!
- Конечно. Ну, развеселились мы?
Недолго нас покойницы тревожат.
К ней прямо в дверь - а если кто-нибудь
Уж у нее - прошу в окно прыгнуть.
Клянусь тебе, Лаура, никогда
С таким ты совершенством не играла.
Как роль свою ты верно поняла.
Как развила ее! С какою силой!
Да, мне удавалось
Сегодня каждое движенье, слово.
Я вольно предавалась вдохновенью.
Слова лились, как будто их рождала
Не память рабская, но сердце...
- Правда.
Да и теперь глаза твои блестят
И щеки разгорелись, не проходит
В тебе восторг, Лаура, не давай
Остыть ему бесплодно.
Спой, Лаура! Спой!
Но что же я спою?
Спой что-нибудь.
Я здесь, Инезилья,
Я здесь, под окном.
Объята Севилья и мраком и сном.
Исполнен отвагой, окутан плащом
С гитарой и шпагой
Я здесь под окном.
Ты спишь, я гитарой тебя разбужу
Проснется ли старый
Мечом уложу.
Шелковые петли к окошку привесь,
Что ж медлишь?
Уж нет ли соперника здесь?
Браво! Чудно, бесподобно.
Благодарим, волшебница.
Ты сердце чаруешь нам.
Из наслаждений жизни
Одной любви муэыка уступает;
Но и любовь мелодия.
Какие звуки! Сколько в них души!
Взгляни: сам Карлос тронут,
твой угрюмый гость.
- А чьи слова, Лаура?
- Дон Гуана.
- Что? Дон Гуан?
- Их сочинил когда-то мой верный друг.
мой ветреный любовник.
Твой Дон Гуан безбожник и мерзавец,
а ты.. ты дура!
Ты с ума сошел!
Да я сейчас велю тебя зарезать
Моим слугам, хоть ты испанский гранд.
- Зови же их!
- Лаура, перестань;
- Дон Карлос, не сердись. Она забыла...
- Что? Что Гуан на поединке честно
Убил его родного брата?
Правда: жаль, что не его.
- Эй, кто здесь?
- Не люди ль Доны Анны?
Нет, сами по себе мы господа.
Мы здесь гуляем.
А кого вы ждете?
Сейчас должна приехать Дона Анна
На мужнину гробницу.
Дона Анна де Сольва?
Как!?
Супруга командора,
Убитого... не помню кем?
Развратным, бессовестным, безбожным
Дон Гуаном.
Молва о Дон Гуане и в мирный монастырь
Проникла даже!
Отшельники хвалы ему поют.
- Он вам знаком, быть может?
- Нам? Нимало. А где-то он теперь?
Его здесь нет.
Он в ссылке далеко.
И слава богу! Чем далее, тем лучше.
Всех бы их, развратников,
В один мешок да в море!
- Что ты врешь?
- Молчите, я нарочно.
Так здесь похоронили командора?
Здесь. Памятник жена ему воздвигла
И приезжает каждый день
За упокой души его молиться
И плакать.
Что за странная вдова?
И недурна?
Мы красотою женской, отшельники,
Прельщаться не должны,
Но лгать грешно.
Не может и угодник в ее красе чудесной
Не сознаться.
Недаром же покойник был ревнив.
Он Дону Анну взаперти держал.
Никто из нас не видывал ее.
Я с нею бы хотел поговорить.
О, Дона Анна никогда с мужчиной
не говорит.
- А с вами, мой отец?
- Со мной иное дело, я монах.
Да вот она.
- Отец мой, отоприте.
- Сейчас, сеньора, я вас ожидал.
Что, какова?
Ее совсем не видно
Под этим вдовьем черным покрывалом.
Чуть уэенькую пятку я заметил.
- Довольно с вас.
У вас воображенье
В минуту дорисует остальное.
Оно у вас проворней живописца,
Вам все равно, с чего бы ни начать,
С бровей ли, с ногли.
- Слушай, Лепорелло,
Я с нею познакомлюсь.
3 серия
Жил на свете рыцарь бедный,
Молчаливый и простой.
С виду сумрачный и бледный
Духом смелый и прямой.
Он имел одно виденье,
Непостижное уму
И глубоко впечатленье
В сердце врезалось ему.
Путешествуя в Женеву
По дороге, у креста
Видел он Марию-Деву,
Матерь господа Христа.
С той поры, сгорев душою,
Он на женщин не смотрел
И до гроба ни с одною
Молвить слова не хотел.
Между тем, как паладины
Встречу трепетным врагам
По равнинам Палестины
Мчались, именуя дам.
Восклицал всех громче он
И гнала его угроза мусульман
Со всех сторон.
Возвратясь в свой замок дальный,
Жил он строго заключен.
Все влюбленный, все печальный
Без причастья умер он.
Но Пречистая сердечно
Заступилась за него
И впустила в царство вечно
Паладина своего.
Браво! Прелестно.
Бесподобно!
Прости меня, я глуп, что осердился.
Сам признаешься, что ты глуп.
Так помиримся?
Прости меня. Но знаешь, не могу
Гуана имя слышать равнодушно.
А виновата ль я, что поминутно
Мне на язык приходит это имя?
В знак, что ты совсем уже не сердита,
Лаура, спой еще.
Пора, уж ночь.
Прощайте, господа.
Прощай, Лаура.
Эй, бешеный!
Останься у меня!
Ты мне понравился.
Ты Дон Гуана напомнил мне,
Как выбранил меня
И стиснул зубы с скрежетом.
Счастливец. Так ты его любила.
Очень?
Очень.
- И любишь и теперь.
- В сию минуту? Нет, не люблю.
Мне двух любить нельзя.
Теперь люблю тебя.
Скажи, Лаура, который год тебе?
- Осьмнадцать лет.
- Ты молода... И будешь молода
Еще лет пять иль шесть. Вокругтебя
Еще лет шесть они толпиться будут,
тебя ласкать, лелеять и дарить,
И серенадами ночными тешить,
И за тебя друг друга убивать
На перекрестках ночью. Но когда
Пора пройдет, когда твои глаза
Впадут и веки, сморщась, почернеют,
И седина в косей твоей мелькнет,
И будут называть тебя старухой,
Тогда - что скажешь ты?
Тогда? Зачем
Об этом думать? Что за разговор?
Иль у тебя всегда такие мысли?
Приди - открой балкон.
Как небо тихо.
Недвижим теплый воздух, ночь лимоном
И лавром пахнет, яркая луна
Блестит на синеве густой и темной,
И сторожа кричат протяжно: Ясно!..
А далеко, на севере - в Париже -
Быть может небо тучами покрыто,
Холодный дождь идет и ветер дует.
А нам какое дело?
Слушай, Карлос,
Я требую, чтоб улыбнулся ты!
Ну, то-то ж!
Милый демон!
- Гей, Лаура!
- Кто там? Чей это голос?
Отопри!
Ужели!
Здравствуй!
Дон Гуан!
Лаура, милый друг!
- Кто у тебя, моя Лаура?
- Я, Дон Карлос.
Вот нечаянная встреча!
Я завтра весь к твоим услугам.
Нет!
Теперь - сейчас.
Дон Карлос, перестаньте!
Вы не на улице - вы у меня -
Извольте выйти вон.
Я завтра весь к твоим услугам.
Нет!
Теперь - сейчас.
Извольте выйти вон!
Я жду. Ну что ж,
Ведь ты при шпаге.
Ежели тебе не терпится, изволь.
Гуан!
- Вставай, Лаура, кончено.
- Что там?
Убит! Прекрасно! В комнате моей!
Что делать мне теперь, повеса, дьявол?
Куда я выброшу его?
Быть может,
Он жив еще.
Да! Жив! Гляди, проклятый,
Ты прямо в сердце ткнул - небось не мимо,
И кровь нейдет из треугольной ранки,
А уж не дышит - каково?
Что делать?
Он сам того хотел.
Эх, Дон Гуан,
Досадно, право. Вечные проказы -
А все не виноват...
Откуда ты?
- Давно ли здесь?
- Я только что приехал.
И то тихонько -я ведь не прощен.
И тотчас вспомнил о своей Лауре?
Что хорошо, то хорошо. Да полно,
Не верю я.
Ты мимо шел случайно
И дом увидел.
Нет, моя Лаура.
Спроси уЛепорелло. Я стою
За городом, в проклятой венте.
Я Лауры
Пришел искать в Мадрите.
Другты мой!
Постой... при мертвом!..
Что нам делать с ним?
Оставь его.
Перед рассветом, рано,
Я вынесу его под епанчою
И положу на перекрестке,
- Только смотри, чтоб не увидели тебя.
Лаура, и давно его ты любишь?
Кого? Ты, видно, бредишь.
А признайся,
А сколько раз ты изменяла мне
В моем отсутствии?
- А ты, повеса?
- Скажи!
Нет, после переговорим.
С чего начну? Осмелюсь... или нет;
Сеньора... ба! что в голову придет,
То и скажу, без предуготовленья,
Импровизатором любовной песни...
Пора б уж ей приехать. Без нее -
Я думаю - скучает командор.
Каким он здесь представлен исполином!
Какие плечи! Что за Геркулес!..
А сам покойник мал был и тщедушен,
Когда за Эскурьялом мы сошлись,
Наткнулся мне на шпагу он и замер,
Как на булавке стрекоза - а был
Он горд и смел - и дух имел суровый...
А! вот она!
Опять он здесь.
Отец мой!
Я развлекла вас в ваших помышленьях -
Простите.
Я просить прощенья должен
У вас, сеньора.
Может, я мешаю
Печали вашей вольно изливаться.
Нет, мой отец, печаль моя во мне,
При вас мои моленья могут к небу
Смиренно возноситься -я прошу
И вас свой голос с ними съединить.
Мне, мне молиться с вами?
Дона Анна, я недостоин участи такой.
Я не дерзну порочными устами
Мольбу святую вашу повторять -
Я только издали с благоговеньем
Смотрю на вас, когда, склонившись тихо,
Вы чудные власы на мрамор бледный
Рассыплете - и мнится мне, что тайно
Гробницу эту ангел посетил.
В смущенном сердце я не обретаю
Тогда молений. Я дивлюсь безмолвно
И думаю - счастлив, чей хладный мрамор
Согрет ее дыханием небесным
И окроплен любви ее слезами...
- Какие речи - странные!
- Сеньора?
- Мне... вы забыли.
- Что?
Что недостойный отшельник я?
Что грешный голос мой
Не должен здесь так громко раздаваться?
Мне показалось... я не поняла...
Ах вижу я: вы все, вы все узнали!
Что я узнала?
Так, я не монах.
У ваших ног прощенья умоляю
- О боже! Встаньте... Кто же вы?
Несчастный, жертва страсти безнадежной.
О боже мой! И здесь, при этом гробе!
Подите прочь!
Минуту, Дона Анна,
Одну минуту!
- Если кто взойдет!
- Решетка заперта. Одну минуту!
- Ну? Что? Чего вы требуете?
- Смерти!
О пусть умру сейчас у ваших ног,
Пусть бедный прах мой здесь же похоронят
Не подле праха, милого для вас,
Не тут - не близко -дале где-нибудь,
Там -у дверей -у самого порога,
Чтоб камня моего могли коснуться
Вы легкою ногой или одеждой,
Когда сюда, на этот гордый гроб
Пойдете кудри наклонять и плакать.
Вы не в своем уме.
Или желать
Кончины, Дона Анна. Знак безумства?
Когда б я был безумец, я б хотел
В живых остаться, я б имел надежду
Любовью нежной тронуть ваше сердце;
Когда б я был безумец, я бы ночи
Стал провождать у вашего балкона,
Тревожа серенадами ваш сон,
Не стал бы я скрываться, я напротив
Старался быть везде замечен вами;
Когда б я был безумец, я б не стал
Страдать в безмолвии...
- И так-то вы молчите?
- Случай, Дона Анна, случай
Увлек меня. - Не то вы б никогда
Моей печальной тайны не узнали.
- И любите давно уж вы меня?
- Давно! Или недавно, сам не знаю,
Но стой поры лишь только знаю цену
Мгновенной жизни, только с той поры
И понял я, что значит слово счастье.
Подите прочь - вы человек опасный.
- Опасный! Чем?
- Я слушать вас боюсь.
Я замолчу; лишь не гоните прочь
Того, кому ваш вид одна отрада.
Я не питаю дерзостных надежд,
Я ничего не требую, но видеть
Вас должен я, когда уже на жизнь
Я осужден.
Подите -здесь не место
Таким речам, таким безумствам. Завтра
Ко мне придите. Если вы клянетесь
Хранить ко мне такое ж уваженье,
Я вас приму; но вечером, позднее, -
Я никого не вижу с той поры,
Как овдовела.
Ангел Дона Анна!
Утешь вас бог, как вы сегодня сами
Утешили несчастного страдальца.
- Подите ж прочь.
- Еще одну минуту.
Нет, видно мне уйти... к тому ж моленье
Мне в ум нейдет. Вы развлекли меня
Речами светскими; от них уж ухо
Мое давно, давно отвыкло. -Завтра
Я вас приму.
Еще не смею верить,
Не смею счастью моему предаться.
Я завтра вас увижу! - и не здесь
И не украдкою!
- Да, завтра, завтра. Как вас зовут?
- Диего де Кальвадо.
Прощайте, Дон Диего!
Лепорелло!
- Что вам угодно?
- Милый Лепорелло, я счастлив!
Завтра - вечером, позднее...
Мой Лепорелло, завтра - приготовь...
Я счастлив, как ребенок!
- С Доной Анной вы говорили?
Может быть она,
Сказала вам два ласкового слова
Или ее благословили вы?
- Нет, Лепорелло, нет! Она свиданье,
Свиданье мне назначила.
- Неужто!
О вдовы, все вы таковы.
Я счастлив!
Я петь готов, я рад весь мир обнять.
А командор? Что скажет он об этом?
Ты думаешь, он станет ревновать?
Уж верно нет; он человек разумный
И, верно, присмирел с тех пор, как умер.
- Нет; посмотрите на его статую.
- Что ж?
Кажется, на вас она глядит
И сердится.
Ступай же, Лепорелло,
Проси ее пожаловать ко мне -
Нет, не ко мне - а к Доне Анне, завтра.
Статую в гости звать! Зачем?
Уж верно
Не для того, чтоб с нею говорить -
Проси статую завтра в Доне Анне
Прийти попозже вечером и стать
У двери на часах.
- Охота вам шутить, и с кем!
Ступай же!
Преславная, прекрасная статуя!
Мой барин Дон Гуан покорно просит
Пожаловать...
Ей-богу, не могу,
Мне страшно!
Трус! Вот я тебя!
Мой барин Дон Гуан вас просит завтра
Прийти попозже в дом супруги вашей
И стать у двери.
- Что там?
- Умру!
- Что сделалось с тобою?
- Статуя... ай!..
- Ты кланяешься?
- Нет! Не я, она!
- Какой ты вздор несешь!
- Подите сами.
Я, командор, прошу тебя прийти
К твоей вдове, где завтра буду я,
И стать на стороже в дверях.
Что? Будешь?
- О боже!
- Что? Я говорил...
Я приняла вас, Дон Диего; только
Боюсь, моя печальная беседа
Скучна вам будет.
Бедная вдова,
Все помню я свою потерю. Слезы
С улыбкою мешаю, как апрель.
Что ж вы молчите?
Наслаждаюсь молча,
Глубоко мыслью быть наедине
С прелестной Доной Анной. Здесь - не там,
Не при гробнице мертвого счастливца -
И вижу вас уже не на коленах
Пред мраморным супругом.
Дон Диего, так вы ревнивы.
Муж мой и во гробе
Вас мучит?
Я не должен ревновать.
Он вами выбран был.
Нет, мать моя
Велела мне дать руку Дон Альвару,
Мы были бедны, Дон Альвар богат.
Счастливец! Он сокровища пустые
Принес к ногам богини, вот за что
Вкусил он райское блаженство! Если б
Я прежде вас узнал, с каким восторгом
Мой сан, мои богатства, все бы отдал,
Все за единый благосклонный взгляд;
Я был бы раб священной вашей воли,
Все ваши прихоти я б изучал,
Чтоб их предупреждать; чтоб ваша жизнь
Была одним волшебством беспрерывным.
Увы! - Судьба судила мне иное.
Диего, перестаньте: я грешу,
Вас слушая, - мне вас любить нельзя.
Вдова должна и гробу быть верна.
Когда бы знали вы, как Дон Альвар
Меня любил!
О, Дон Альвар уж верно
Не принял бы к себе влюбленной дамы,
Когда б он овдовел. - он был бы верн
Супружеской любви.
Не мучьте сердца мне, Дона Анна,
Вечным поминанием супруга.
Полно вам меня казнить,
Хоть казнь я заслужил, быть может.
Чем же? Вы узами не связаны святыми
Ни с кем. - Не правда ль?
Полюбив меня,
Вы предо мной и перед небом правы.
Пред вами! Боже!
Разве вы виновны
Предо мной? Скажите, в чем же.
Нет, никогда.
Диего, что такое?
Вы предо мной не правы? в чем, скажите.
Нет! Ни за что.
Диего, это странно:
Я вас прошу, я требую.
- Нет, нет.
- А! так-то вы моей послушны воле!
А что сейчас вы говорили мне?
Что вы б рабом моим желали быть.
Я рассержусь. Диего: отвечайте,
В чем предо мной виновны вы?
Не смею.
Вы ненавидеть станете меня.
Нет, нет. Я вас заранее прощаю,
Но знать желаю...
Не желайте знать
Ужасную, убийственную тайну.
Ужасную? Вы мучите меня.
Я страх как любопытна.
Что такое?
И как меня могли вы оскорбить?
Я вас не знала,
У меня врагов и нет, и не было.
Убийца мужа один и есть.
Идет к развязке дело.
Скажите мне, несчастный Дон Гуан
Вам не знаком?
Нет, отроду его
Я не видала.
Вы в душе к нему
Питаете вражду?
По долгу чести.
Но вы отвлечь стараетесь меня
От моего вопроса, Дон Диего, -
Я требую...
Что, если б Дон Гуана
Вы встретили?
Тогда бы я злодею
Кинжал вонзила в сердце.
Дона Анна,
Где твой кинжал? Вот грудь моя.
Диего!
Что вы?
Я не Диего, я Гуан.
О боже! Нет, не может быть, не верю!
- Я Дон Гуан!
- Неправда!
Я убил
Супруга твоего; и не жалею о том -
И нет раскаянья во мне.
- Что слышу я? Нет, не может быть!
Я Дон Гуан, и я тебя люблю.
Где я?.. Где я? Мне дурно, дурно.
Встань, проснись, опомнись: твой Диего
Твой раб у ногтвоих.
- Оставь меня!
- Диего я, Диего.
О, ты мне враг -ты отнял у меня
Все, что я в жизни...
Милое созданье!
Я всем готов удар мой искупить,
У ногтвоих жду только приказанья,
Вели -умру; вели -дышать я буду
Лишь для тебя...
Так... это Дон Гуан.
Не правда ли, он был описан вам
Злодеем, извергом. - О Дона Анна, -
Молва, быть может не совсем неправа,
На совести усталой много зла,
Быть может, тяготеет.
Так, разврата
Я долго был покорный ученик,
Но стой поры, как вас увидел я,
Мне кажется, я весь переродился.
Вас полюбя, люблю я добродетель
И в первый раз смиренно перед ней
Дрожащие колена преклоняю.
О Дон Гуан красноречив -я знаю,
Слыхала я; он хитрый искуситель.
Вы, говорят, безбожный развратитель,
Вы сущий демон.
Сколько бедных женщин
Вы погубили?
Ни одной доныне
Из них я не любил.
И я поверю,
Чтоб Дон Гуан влюбился в первый раз,
Чтоб не искал во мне он жертвы новой!
Когда б я вас обманывать хотел,
Признался ль я, сказал ли я то имя,
Которого не можете вы слышать?
Где ж видно тут обдуманность, коварство?
- Кто знает вас? -
Но как могли прийти
Сюда вы; здесь узнать могли бы вас,
И ваша смерть была бы неизбежна.
Что значит смерть?
За сладкий миг свиданья
Безропотно отдам я жизнь.
Но как же
Отсюда выйти вам, неосторожный?
И вы о жизни бедного Гуана
Заботитесь?
Так ненависти нет
В душе твоей небесной, Дона Анна?
Ах если б вас могла я ненавидеть!
- Однако ж надобно расстаться нам.
- Когда ж опять увидимся?
Не знаю.
Когда-нибудь.
- А завтра? - Где же?
- Здесь.
О Дон Гуан, как сердцем я слаба.
В залог прощенья мирный поцелуй.
- Пора, поди.
- Один, холодный, мирный...
Какой ты неотвязчивый! На, вот он.
Что там за стук?..
О скройся, Дон Гуан.
Прощай же.
До свиданья,
друг мой милый.
Что с тобой?
- Я на зов явился.
- О боже! Дона Анна!
Брось ее,
Все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.
Я? Нет. Я звал тебя и рад, что вижу.
- Дай руку!
- Вот она.
О, тяжело
Пожатье каменной его десницы!
Оставь меня, пусти - пусти мне руку...
Все кончено, я гибну.
Дона Анна!
Почтенный председатель!
Я напомню
О человеке, очень нам знакомом.
О том, чьи шутки, повести смешные,
Ответы острые и замечанья,
Столь едкие в их важности забавной,
Застольную беседу оживляли
И разгоняли мрак, который ныне
Зараза, гостья наша, насылает
На самые блестящие умы.
Тому два дня наш общий хохот славил
Его рассказы; невозможно быть,
Чтоб мы в своем веселом пированье
Забыли Джаксона! Его здесь кресла
Стоят пустые, будто ожидая
Весельчака - но он ушел уже
В холодные подземные жилища...
Хотя красноречивейший язык
Не умолкал еще во прахе гроба;
Но много нас еще живых, и нам
Причины нет печалиться.
Итак,
Я предлагаю выпить в его память
С веселым звоном рюмок, с восклицаньем,
Как будто б был он жив.
Он выбыл первый
Из круга нашего.
Пускай в молчанье
Мы выпьем в честь его.
Да будеттак!
Твой голос, милая, выводит звуки
Родимых песен с диким совершенством;
Спой, Мери, нам уныло и протяжно,
Чтоб мы потом к веселью обратились
Безумнее,
Как тот, кто от земли
Был отлучен каким-нибудь виденьем.
Было время, процветала
В мире наша сторона:
В воскресение бывала
Церковь божия полна;
Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса,
И сверкали в светлом поле
Серп и быстрая и быстрая коса.
Ныне церковь опустела;
Школа глухо заперта;
Нива праздно перезрела;
Роща темная пуста;
И селенье, как жилище
Погорелое стоит, -
Тихо все - одно кладбище
Не пустеет, не молчит.
Поминутно мертвых носят,
И стенания живых
Боязливо бога просят
Успокоить души их.
Поминутно места надо,
И могилы меж собой,
Как испуганное стадо,
Жмутся тесной чередой!
Если ранняя могила
Суждена моей весне -
Ты, кого я так любила,
Чья любовь отрада мне, -
Я молю: не приближайся
К телу Дженни ты своей,
Уст умерших не касайся,
Следуй издали за ней.
И потом оставь селенье!
Уходи куда-нибудь,
Где б ты мог души мученье
Усладить и отдохнуть.
И когда зараза минет,
Посети мой бедный прах;
А Эдмонда не покинет
Дженни даже в небесах!
Благодарим, задумчивая Мери.
Благодарим за жалобную песню!
В дни прежние чума такая ж, видно,
Холмы и долы ваши посетила,
И раздавались жалкие стенанья
По берегам потоков и ручьев,
Бегущих ныне весело и мирно
Сквозь дикий рай твоей земли родной;
И мрачный год, в который пало столько
Отважных, добрых и прекрасных жертв,
Едва оставил память о себе
В какой-нибудь простой пастушьей песне,
Унылой и приятной...
Нет, ничто
Так не печалит нас среди веселий
Как томный, сердцем повторенный звук!
О, если б никогда я не певала
Вне хижины родителей моих!
Они свою любили слушать Мери;
Самой себе я, кажется, внимаю,
Поющей у родимого порога.
Мой голос слаще был в то время: он
Был голосом невинности.
Не в моде
Теперь такие песни!
Но все ж есть
Еще простые души: рады таять
От женских слез и слепо верят им.
Она уверена, что взор слезливый
Ее неотразим - а если б то же
О смехе думала своем, то верно,
Все б улыбалась!
Вальсингам хвалил
Крикливых северных красавиц: вот
Она и расстоналась.
Ненавижу
Волос шотландских этих желтизну!
Послушайте: я слышу стук колес!
Ага! Луизе дурно;
В ней, я думал,
По языку судя, мужское сердце.
Но так-то - нежного слабей жестокий,
И страх живет в душе, страстьми томимой!
Брось, Мери, ей воды в лицо.
- Ей лучше.
Сестра моей печали и позора,
Приляг на грудь мою.
Ужасный демон приснился мне:
Весь черный, белоглазый...
Он звал меня в свою тележку.
В ней лежали мертвые - и лепетали
Ужасную. Неведомую речь...
Скажите мне: во сне ли это было?
Проехала ль телега?
Ну, Луиза,
Развеселись - хоть улица вся наша
Безмолвное убежище от смерти,
Приют пиров, ничем невозмутимых,
Но знаешь, эта черная телега
Имеет право всюду разъезжать.
Мы пропускать ее должны!
Послушай, ты, Вальсингам:
Для пресеченья споров
И следствий женских обмороков спой
Нам песню, вольную, живую песню,
Не грустию шотландской вдохновенну,
А буйную, вакхическую песнь,
Рожденную за чашею кипящей.
Такой не знаю,
Но спою вам гимн
Я в честь чумы, -
Я написал его
Прошедшей ночью, как расстались мы.
Мне странная нашла охота к рифмам
Впервые в жизни!
Гимн в честь чумы!
Безбожный пир, безбожные безумцы!
Вы пиршеством и песнями разврата
Ругаетесь над мрачной тишиной,
Повсюду смертию распространенной!
Средь ужаса плачевных похорон,
Средь бледных лиц молюсь я на кладбище,
А ваша ненавистные восторги
Смущаюттишину гробов - и землю
Над мертвыми телами потрясают!
Когда бы стариков и жен моленья
Не освятили общей, смертной ямы, -
Подумать мог бы я, что нынче бесы
Погибший дух безбожника терзают
И тьму кромешную тащат со смехом.
Он мастерски об аде говорит!
Я заклинаю вас святою кровью
Спасителя, распятого за нас:
Прервите пир чудовищный, когда
Желаете вы встретить в небесах
Утраченных возлюбленные души.
Ступайте по своим домам!
Дома у нас печальны -
Юность любит радость.
Ты ль это, Вальсингам? Ты ль самый тот,
Кто три тому недели, на коленах,
Труп матери, рыдая, обнимал
И с воплем бился над ее могилой?
Иль думаешь, она теперь не плачет,
Не плачет горько в самых небесах,
Взирая на пирующего сына,
В пиру разврата, слыша голос твой,
Поющий бешеные песни, между
Мольбы святой и тяжких воздыханий?
Ступай за мной!
Зачем приходишь ты меня тревожить?
Не могу, не должен
Я за тобой идти: я здесь удержан
Отчаяньем, воспоминаньем страшным,
Сознаньем беззаконья моего.
И ужасом той мертвой пустоты,
Которую в моем дому встречаю, -
И новостью сих бешеных веселий,
И благодатным ядом этой чаши,
И ласками -
Погибшего, но милого созданья...
Тень матери не вызовет меня отселе -
Поздно - слышу голос твой,
Меня зовущий, - признаю усилья
Меня спасти...
Старик, иди же с миром;
Но проклят будь, кто за тобой пойдет!
Браво! Достойный председатель!
Вот проповедь тебе! Пошел! Пошел!
Матильды чистый дух тебя зовет!
Клянись же мне, с поднятой к небесам
Увядшей, бледной рукой - оставить
В гробу навек умолкнувшее имя!
О, если от очей ее бессмертных
Скрыть это зрелище! Меня когда-то
Она считала чистым, гордым, вольным -
И знала рай в объятиях моих...
Где я?
Святое чадо света!
Вижу тебя я там,
Куда мой падший дух не досягнет уже...
Он сумасшедший, -
Он бредит о жене похороненной!
Пойдем, пойдем..
Отец мой, ради бога,
Оставь меня!
Спаси тебя господь!
Прости, мой сын.
- Слушайте ж меня.
- Гимн в честь чумы! Послушаем его.
Охриплый голос мой приличен песне.
Когда могущая Зима,
Как бодрый вождь, ведет сама
На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов, -
Навстречу ей трещат камины
И весел зимний жар пиров.
Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой...
Что делать нам? И чем помочь?
Как от проказницы Зимы,
Запремся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы.
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.
Итак, - хвала тебе, Чума!
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутиттвое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розу пьем дыханье, -
Быть может... полное Чумы!