Анна Каренина (2017 год). Цитаты и фразы из фильма

Режиссёр: Карен Шахназаров

1904 год. Русско-японская война. Маньчжурия. Вместе с армией отступает госпитальный обоз. Руководство госпиталем принимает на себя, старший ординатор Сергей Каренин. Госпиталь располагается и обустраивается в полузаброшенной китайской деревне. Каренин оперирует раненного полковника. Услышав фамилию своего хирурга, полковник вздрагивает, она ему знакома. Раненого полковника зовут Алексей Кириллович Вронский.

Все фразы и цитаты

Серия 1

Звучит песня:
"В степи широкой под Иканом
Нас окружил коканец злой,
И трое суток с басурманом
У нас кипел кровавый бой.
Мы отступали - он за нами
Толпами тысячными шел.
Он путь наш устилал телами
И кровь струил на снежный дол.
Мы залегли. Свистели пули,
И ядра рвали все в куски.
Но мы и глазом не сморгнули,
Стояли мы. Мы казаки!
И смерть носилась: мы редели;
Геройски все стоял казак.
Про плен мы слышать не хотели,
А этого желал нам враг.
Держались мы три дня, три ночи,
Три ночи - долгие, как год,
В крови и не смыкая очи,
Затем мы ринулись вперед.
Свинцом пробитые, лежали
Герои наши здесь и там
И снег с презрением бросали
Горстьми в лицо своим врагам".
- Сергей Алексеевич, после обстрела
главный врач и смотритель -
нет их нигде, исчезли. Что делать?
Сергей Алексеевич,
вы старший ординатор.
Теперь вам...
- Да. В этой ситуации принимаю
командование госпиталем на себя.
Звучит песня:
"Потом взглянули брат на брата,
И грустно стало: многих нет,
И все они у супостата,
И к ним ведет кровавый след.
И, снявши голову с героя,
Злодей к седлу ее вязал,
Чтоб похвалиться после боя,
Как он с лежачим воевал.
А мы, собрав тела героев,
Могилу вырыли, и в ней,
Для мира вечного, покоя,
Зарыли всех богатырей".
Слышны голоса: - Куда прешь?
Что ж ты меня конем-то?..
- Что это?
- Хунхузы.
Здесь же до нас японцы были.
- Уберите, похороните по-человечески.
- Будет сделано.
- Да, и флаги надо повесить -
российский и Красного креста.
- Ваше благородие,
так ведь потеряли мы Красного креста.
- Что значит "потеряли"? Когда?
- Позавчера. При обстреле потеряли.
- Найдите где хотите.
Если Красного креста не будет,
японцы от нас
мокрого места не оставят.
- Слушаюсь.
- Давай-давай-давай!
Да, и часового поставьте
в китайской молельне.
- Ваше благородие, явите милость.
- Инъекцию сделайте ему.
Мужской голос: - Вы знаете,
сколько в нашем корпусе потерь?
В куликовском полку
легло полторы тысячи.
- Как там поручик?
- Отвоевался поручик.
- Черт возьми!
- Унесите его!
- Я же сказал, что он умер.
А вы его все равно к нам!
- Красавец, красавец.
- Так точно.
- Хороший.
Слышны голоса:
- Эй вы, куда носилки потащили?
Сюда с носилками!
- Братцы, подсобите-ка!
- Эй, на полпенсии захотелось?
- Никак нет.
- Смотри у меня! Еще раз такое...
(Слышен крик от боли.)
- Что у вас?
- Оторвана нижняя треть бедра.
Кость раздроблена полностью,
кровопотеря большая, может не выжить.
- Шейте, бинтуйте и физраствор,
пока он не чувствует ничего.
Тяжелых много?
- Уже 27.
Ранения в живот и в голову,
половина точно не выживут.
Обмывать раны не получается,
Сергей Алексеевич.
Кипяченой воды не хватает.
- Спиртом, спиртом обрабатывайте.
- Хорошо.
Крики: - Воды!
Слышны голоса: - Вероятно,
разрыв барабанной перепонки.
Оглох.
- А может, и сотрясение мозга.
Делайте ему компресс.
- Это что вы делаете?
- Так ведь это...
Мертвяков закопать велели.
- Здесь, что ли?
- Так точно.
- Вы что, ополоумели?
За деревню уносите, там закапывайте!
- Слушаюсь.
Слышны крики:
- Носилки! Живее, офицеры!
Женский голос: - Сколько же здесь
народу попортили - страсть!
- Здравствуйте.
- Офицеры генерального штаба.
Оба - очень тяжело. Представляете,
глупо-то как получилось.
Они на биваке за полторы версты
от позиции в "Винт" играли.
А тут снаряд из-за сопки прилетел -
и прямо к ним в землянку.
Одного на куски, эти двое ранены,
а четвертый - тот вообще невредим.
- Ясно. Ладно, счастливо.
- Да, вот что: полковника
посмотрите в первую очередь.
Большая птица.
- Мы с этим прикупом
наверняка бы сыграли. Как пить дать.
Точно, на бубнах я был. У меня вместе
с прикупом образовалось 8 бубен.
- Венцковский разнес бубны.
- Не может быть.
Ведь ясно, игра была ренонсах,
на бубнах.
Подвел бы он меня. Но черт с ним.
Главное, нельзя было на трефы-то
перейти, - играй малый шлем...
И как-то он теперь?
- Как глупо все вышло.
- Глупо.
(Слышны крики.)
- Забирайте, сестра. Можно забирать.
- Санитары, забирайте.
(Стонет.)
- Шейте.
Кость цела.
Осколок оставить на память?
- Не стоит, доктор,
я не сентиментален.
- Воля ваша.
- Где Каренин?
- Да здесь я, здесь.
- Сергей Алексеевич,
голубчик, вы молодцом.
Приняли командование,
спасли госпиталь.
Обязательно напишу представление
на вас к награде.
- Иван Семенович, давайте не здесь.
Пойдемте.
- Граф, это вы?
- А, Иван Семенович, и вы здесь.
Я не знал.
- Вы же за границей жили.
- Ну да.
А теперь здесь. И вы теперь здесь.
Как глупо вышло - слышали?
- Нет.
- Балканскую прошел,
здесь в трех боях был - и ничего.
И вот, за картами попался.
- Вот оно как встретиться пришлось.
Держитесь.
Спасибо вам, голубчик. Вы обратите
особенное внимание на графа.
Ему бы отдельную палату -
очень важный человек, граф Вронский.
- Как вы сказали?
- Граф Вронский.
Алексей Кириллович. Мне пора.
А смотрителя вашего убило,
так что вы за старшего.
- Хорошо. Хорошо.
- Хоп! Давай.
- Как ваша нога?
Не слишком болит?
- Терпимо.
- Рана не опасная.
Если не будет осложнений,
быстро пойдете на поправку.
- Я так и думал, что вы придете.
Вы же сын Анны?
- Да, я ее сын.
Меня зовут Сергей Алексеевич Каренин.
- Вы, должно быть,
не очень-то меня любите.
- Честно говоря,
вы мне совсем не нравитесь.
В свое время хотел вас застрелить.
Даже револьвер купил.
- Что вам от меня нужно?
- Я хотел бы знать о моей матери.
Зачем она это сделала?
- Доктор! Доктор, можно вас?
- Да-да. Что вы хотите?
- Видите ли, доктор,
прошлой весной в Крыму
я лечился кактусом. Очень помогает.
- Конечно. Я знаю об этом, знаю.
- Кактус лечит все болезни.
- Давайте ляжем.
- Всем непременно, обязательно
пройти курс лечения.
- Обязательно, конечно.
- Кактус - очень полезное растение.
- Да.
- Кактус...
- Как дела у капитана?
- Очень тяжело череп пробит,
нагноение началось.
Сами видите, бредит.
- Зачем вам это?
- Когда-то я ненавидел ее,
даже презирал.
Всю жизнь я знал о матери только то,
что говорили о ней люди,
которые, в сущности, ее ненавидели.
Я часто думаю о ней.
Никак не могу понять,
зачем она это сделала.
Какая страшная смерть.
Не могу понять.
- Почем вы знаете,
что я скажу вам правду?
Люди помнят то,
что им удобно помнить.
Да и не бывает в любви одной правды.
- Хорошо, расскажите мне вашу правду.
- 30 лет прошло...
Я помню этот день.
Помню этот сарай на станции,
куда я вошел.
Кругом мешки, ящики, какой-то хлам.
А на столе - она,
прикрытая старыми тряпками.
Мне сказал кучер, которого я отправил
на станцию с запиской к ней.
Он вернулся, на нем лица не было.
Я, кажется, спросил его:
"Ты ее видел? Записку передал?"
А он ничего не ответил, молчал.
Я его снова спрашиваю:
"Ты что молчишь?"
Он тогда ответил:
"Там женщина под поезд бросилась".
Не сказал, что это она,
просто сказал: "Женщина".
Но я почему-то сразу понял,
что это была она.
- Она была растерзана?
- Голова и лицо ее уцелели.
Выражение в глазах было страшным.
- Страшным?
- Это была не боль, не мука, нет.
В них было что-то торжествующее.
И я вспомнил ее такой,
какой она была тогда,
когда я первый раз ее встретил,
тоже на станции, -
таинственной, прелестной, любящей,
ищущей и дающей счастье.
- А, ваше сиятельство!
Ты за кем?
- Я за матушкой.
Она нынче должна быть из Петербурга.
- А я тебя вчера ждал до двух часов.
Ты куда уехал от Щербацких?
- Домой.
Признаться, так было приятно после
Щербацких, что никуда не хотелось.
- Узнаю коней ретивых
по каким-то их таврам,
юношей влюбленных узнаю по их глазам.
- А ты кого встречаешь?
- Я? Красивую женщину.
- Вот как?
- Стыдно тому, кто это дурно
истолкует. Сестру Анну.
- А, это Каренину?
- Ты ее знаешь?
- Кажется, знаю. Или нет.
Право, не помню.
- Но Алексея Александровича,
моего зятя, ты, верно, знаешь?
- Ну, то есть знаю
по репутации и по виду,
знаю, что он умный, ученый,
божественный что-то...
Но, ты знаешь,
это не в моей компетенции.
- Замечательный человек.
Немного консерватор,
но славный человек, славный.
- Ну, и тем лучше для него.
Что, скоро ли?
- Не извольте беспокоиться,
с минуты на минуту будет.
(Гудок паровоза.)
Вронская: - У нее был сэр Джон.
Он рассказывал про индейскую жизнь.
- Благодарю вас.
- Говорит, все современные молодые
девицы просто влюблены в него.
Алексей! Здоров?
- Как вы доехали?
- Знакомы?
Каренина Анна Аркадьевна.
- Извините меня, я не узнал вас.
Да и наше знакомство
было так коротко,
что вы, верно, не помните меня.
- О нет, я бы узнала вас,
потому что мы с вашей матушкой
кажется, всю дорогу
говорили только о вас.
- У Анны Аркадьевны есть сынок,
восьми лет, кажется.
Они никогда не разлучались,
и теперь она мучается,
что оставила его.
- Да.
Мы все время с графиней говорили -
она о своем, я о своем сыне.
Очень благодарю вас. Я и не заметила,
как провела вчерашний день.
Ну вот, графиня, вы и встретили сына.
И все истории мои истощились,
дальше нечего бы было рассказывать.
- Ну нет, с вами бы я объехала
вокруг света и не соскучилась.
Вы одна из тех милых редких женщин,
с которыми можно и поговорить,
и помолчать.
А насчет сына не волнуйтесь -
нельзя же никогда не разлучаться.
Ну, дружок мой, дайте-ка я поцелую
ваше хорошенькое личико.
Признаюсь, я полюбила вас.
- А брата моего все-таки нет.
- Представляешь, мой друг,
ее должен быть встречать брат и...
- Ваш брат здесь.
- Ну так зови, Алексей, его скорее.
- Облонский! Здесь!
- Анна!
- Стива!
- Ангел мой!
- Как я рада!
- Ну, как добралась?
- Я замечательно доехала.
Мы всю дорогу беседовали с графиней
Вронской, она великолепна.
Как я рада! Как я рада!
- Итак, мы едем?
- Сейчас, дождемся Лаврентия.
- Эта Каренина очень мила.
Ее муж со мной посадил,
и я была очень рада.
Всю дорогу мы с ней проговорили.
Ну а у тебя, говорят, все еще тянется
"идеальная любовь"? Это правда?
Так лучше, мой милый. Тем лучшее.
- Я не понимаю, о чем вы, маман.
Ну что, маман, вы совершенно здоровы?
- Да, все хорошо, прекрасно.
Александр был очень мил.
Мария очень похорошела.
Она очень интересна.
Все же я не зря сделала,
что съездила к ним.
Крестины были великолепны.
Жаль, что ты не смог выбраться -
все-таки племянник.
Ребенок очень хороший...
Вронский: "И маман начала
рассказывать о крестинах внука,
о своей поездке в Петербург,
об особенной милости государя
к моему старшему брату...
И что-то еще такое же в этом духе,
точно не помню.
Да я, собственно, и не слушал.
Я думал об Анне.
Тогда я еще не понял,
что со мной происходит,
но сейчас могу сказать определенно:
в тот момент я ее и полюбил".
- ...что твой брат
скоро будет командовать
одним из гвардейских полков.
Я несказанно рада за него.
- Вот и Лаврентий.
- Мое почтение, графиня.
Все готово. Извольте.
- Вы еще здесь? А где же ваш брат?
- Пошел посмотреть.
Там что-то стряслось.
Кажется, человека задавило.
- А вот и он.
(Слышны женские крики.)
- Господи, какой ужас!
Анна, если бы ты только видела.
Это ужасно. - Что?
- Графиня...
- Что случилось?
- Сторож, то ли пьяный был,
то ли поезда не услыхал,
и его раздавило, вон он там.
- Господи...
- Если бы вы только видели, графиня.
Это ужасно.
Говорят, он один кормил
огромную семью. Вот ужас.
- Нельзя ли что-то сделать
для его жены?
- Я сейчас приду, маман.
Слышны голоса: - Что случилось?
- Человек под поезд попал. Задавило.
- Принесите дерюги
какой-нибудь побольше.
Оберните и уносите отсюда поскорей.
Пока прикройте его
чем-нибудь, что ли.
- Прошу вас, передайте его жене.
- Вот смерть-то ужасная.
- Я думаю, напротив,
смерть самая легкая, мгновенная.
Степан Аркадьевич: - Не соглашусь,
у нее дивный голос, дивный.
Я уверен, что в скором времени
она покорит столичную сцену.
- Мы можем идти.
- Алексей, надеюсь видеть тебя у нас.
- Всего доброго.
- Счастливо.
- Вы передали мне 200 рублей.
Потрудитесь обозначить,
кому вы их назначили?
- Вдове. Не понимаю,
о чем спрашивать.
- Передал? Очень мило, очень мило.
Не правда ли, славный малый?
- А ты давно знаешь Вронского?
- Да, он один из лучших образцов
золотой молодежи петербуржской.
Страшно богат, большие связи,
флигель-адъютант -
и между тем хороший малый.
Ты знаешь, мы надеемся,
что он женится на Китти.
- Да?
Ну, теперь давай говорить о тебе.
Давай говорить о твоих делах.
Я получила твое письмо -
и вот, приехала.
- Да, вся надежда только на тебя.
- Ну, расскажи мне все.
- Она хочет уехать нынче с детьми.
- Не волнуйся.
Даст бог, все образуется.
- Она не простит. Не сможет простить.
Ужаснее всего то, что виноват
во всем я. А я не виноват!
Ну то есть, положим,
ты женат, ты любишь жену,
ты увлекся другой женщиной...
- Ты говорил с Долли?
- Я пытался ее убедить.
- И что она?
- Я ей гадок, отвратителен.
Но ради бога, пусть подумает о детях.
Дети не виноваты, виноват я -
так накажи меня, вели мне
искупить свою вину, чем я могу, -
я все готов. Я виноват;
нет слов сказать, как я виноват,
но пусть простит.
Анна, неужели девять лет жизни
не могут искупить минуты,
минуты увлечения? Ведь я...
Я понимаю всю тяжесть своей ситуации.
Я жалею - жалею ее, детей, себя.
- Успокойся.
- А ты думаешь, он - он понимает
весь ужас моего положения?
Нет, нисколько!
Он счастлив, он доволен.
- Нет, он... он жалок. Я не могла
без жалости смотреть на него.
Мы же его обе знаем. Он добр,
но он горд - и теперь так унижен.
Но что более меня тронуло, Долли, -
что его мучают две вещи:
то, что ему стыдно детей,
и то, что он, любя тебя...
- Что?!
- Да! Да, Долли, любя тебя,
сделал тебе больно, убил тебя.
- Но ведь она красива, она молода!
И ты понимаешь, Анна, что вся
моя молодость, вся моя красота
взята им и его детьми! И теперь ему,
разумеется, приятнее это...
это свежее, это пошлое существо.
Нет, все кончено.
Зачем я стараюсь, зачем я тружусь?
Зачем эти дети?
И самое ужасное то, что вдруг вместо
нежности, вместо любви
я ничего не чувствую к нему,
кроме злобы. Да, да, злобы!
Я бы... я бы убила его, и!..
- Душенька, Долли!
Я понимаю, но не мучь себя,
не мучь себя. Ты так оскорблена,
ты так возбуждена,
что ты многое видишь не так, Долли.
- Анна, милая, подумай, подскажи.
Я все передумала, все.
Ничего не вижу.
- Душенька, Долли, я...
Я понимаю тебя вполне.
Только одного я не знаю. Я не знаю...
Я не знаю, насколько в душе твоей
есть еще любви к нему.
Это ты знаешь, настолько ли есть,
чтобы можно было простить.
Если есть, то прости.
Ты для него божество
всегда была и осталась,
а это увлечение не души его...
- А если это увлечение повторится?
- Оно не может.
Оно не повторится, я...
я уверена. Я знаю.
- А ты бы смогла простить?
- Не знаю.
Не могу судить.
Нет, могу. Могу, могу.
Могу.
Да, я простила бы. Я не была бы
той же, да, но простила бы.
И так простила бы,
как будто этого не было.
Совсем не было.
- Да. Конечно.
Иначе это не было бы прощением.
Если простить, то... то совсем.
Совсем.
Как хорошо, что ты приехала.
Мне лучше. Мне лучше.
- Да как вы смели мне это передать?
Я подам рапорт.
Вы не смеете.
Имейте в виду, я этого так
не оставлю, я буду жаловаться.
Жаловаться.
- Потом я поехал к Облонским.
Это было вечером.
- Зачем вы поехали?
- Зачем?
Вы знаете, я точно не помню.
Наверное, потому,
что хотел ее увидеть.
И странное дело - я увидел ее.
Доложи: граф Вронский.
(Слышна речь гувернантки
и ребенка на французском языке.)
- Алексей? Вронский!
Что ж ты стоишь? Проходи.
Тебе всегда рады.
- Благодарю. Я на минуту.
Я, собственно...
- Что ж ты стоишь в дверях?
Ну право, неловко, брат.
- Извини, у меня дела. Прощай.
- Вронский заезжал. Не захотел войти.
Какой-то он странный.
- Когда ж теперь бал?
- На будущей неделе.
И славный бал. Один из тех,
на которых всегда весело.
- А есть такие, где всегда весело?
- А то ты не знаешь. Бал балу рознь.
У Бобрищевых, положим, всегда весело,
у Никитиных тоже.
А у Мешковых - вот у них скучно.
Ты не замечала?
- Нет, душа моя.
Для меня уж нет таких балов,
где весело.
Есть такие,
где менее скучно и трудно.
- Как может быть на бале скучно?
- Отчего же мне не может быть
скучно на бале?
- Оттого, что ты всегда лучше всех.
- Во-первых, никогда.
А во-вторых, если бы это и было,
то зачем мне это?
- Так ты поедешь на этот бал?
- Думаю, что нельзя будет не ехать.
Я еще не решила.
- А я была бы очень рада,
если бы ты поехала.
Дети тебя совершенно измучили.
Нельзя же все время сидеть здесь
с нами взаперти.
Иногда следует развлечься.
- Хорошо. По крайней мере,
если придется ехать,
буду утешаться мыслью,
что это сделает вам удовольствие.
- А я уже представляю тебя на бале.
В лиловом.
- Отчего же непременно в лиловом?
Дети: - Тетя Анна! Тетя Анна!
- Мои хорошие!
- Апчхи. - Будь здоров.
Налетайте. Держите пирожки. Бери.
Так, кто самый голодный?
- Я.
Так, иди ко мне, иди. Держи.
Ребенок: - Спасибо.
- А давайте я вам
своего Сережу покажу? Смотрите.
Вот. Смотрите, как вырос, да?
Дети: - Да. Да.
(Звучит музыка.)
Княжна.
Сожалею, все это время
не имел удовольствия вас видеть.
Княжна, я опоздал.
Ведь мне было обещана кадриль.
- Сейчас же мазурка.
- Да-да, конечно. Простите.
Распорядитель:
- Мадам и месье, вальс.
(Звучит вальс.)
- Анна Аркадьевна, не откажете
мне в удовольствии танцевать с вами?
- А разве вы не танцуете
с княжной Щербацкой?
- Нет.
- Ну, если нынче
нельзя не танцевать, пойдемте.
- Да, Анна, нынче все были
у твоих ног.
- Что? О чем ты?
- Нет, право.
Я только не пойму кто: все или один?
- Один? Почему один?
- Я смотрел и думал:
нет, не любование толпы опьяняет ее,
а восхищение одного, и этот один...
Неужели это он?
- Стива, перестань.
Что же, неужели ты думаешь,
что между мной и этим офицером
существуют или даже
могут существовать
какие-нибудь другие отношения,
кроме тех, что бывают
с каждым знакомым?
- Капитан.
(Говорит на иностранном языке.)
- Да, конечно.
Все очень хорошо.
Кто ты?
Зовут тебя как? Имя?
Не понимаешь?


Серия 2

(Поет на национальном языке.)
- Мне присвоили звание генерала.
Полковник, вы уже знаете об этом?
- Да-да, я слышал.
- Приказ уже подписан.
- Поздравляю вас,
ваше превосходительство.
Желаю дальнейшего выздоровления.
- Приказ... Это надо отметить.
Они и впрямь подлецы.
- Здравствуйте, господин полковник.
- Здравствуйте.
- Как себя чувствуете?
- Неплохо.
Чем занимались сегодня?
- Привозят раненых
с перевязочных пунктов.
Меняем повязки, кормим.
Отправляем в корпусной госпиталь.
- Я все хотел спросить,
а как сложилась ваша судьба?
- Отец мой умер
вскоре после смерти матери.
Потом умерла Аня.
Моя сестра.
Ваша дочь.
Она маленькая совсем была, 5 лет.
Вы ее помните?
- Да, я знаю об этом.
- Воспитывала меня крестная,
Лидия Ивановна.
Учился в университете, курс кончил.
Работал в больнице,
потом частным образом.
Женат был. Впрочем, один теперь.
А война началась - пошел на фронт.
Теперь вот военный доктор.
- Что это за китаяночка
там во дворе? Откуда она?
- Не знаю. Как-то прибилась к нам.
Или бросили ее. Война же.
Теперь вот с нами пока.
А почему вы не пришли на похороны
своей дочери?
- Я хотел. Написал письмо,
мне было отказано.
- Но вас же никто не прогнал бы,
если бы вы пришли.
Правда же?
Ладно.
У меня час, может быть, полтора.
- После того бала
я поехал в Петербург.
Мест в поезде не было, готов уже был
ехать с мужиками в третьем классе.
Но меня выручил
один мой полковой знакомый.
Его брат, с которым он хотел
вернуться в Петербург, простудился
и по болезни должен был остаться.
Вронский: "Я не спал всю ночь.
Я вспоминал Анну.
Вспоминал ее лицо,
вспоминал все ее слова.
В моем воображении,
заставляя замирать сердце,
носились картины возможного будущего.
Теперь я знал только,
что все счастье жизни,
единственный смысл жизни
я нахожу лишь в том,
чтобы видеть и слышать ее".
- Не нужно ли вам чего-нибудь?
Быть может, я могу чем-то служить?
- Я не знала, что вы едете.
Зачем вы здесь?
- Зачем я здесь?
Я здесь для того, чтобы...
Я здесь для того,
чтобы быть там, где вы.
Я не могу иначе.
Простите меня, если вам неприятно то,
что я сказал.
- Это дурно, что вы говорите.
И я прошу вас,
если вы хороший человек,
забудьте, что вы сказали,
как и я забуду.
- Ни одного слова вашего, ни одного
движения вашего я не забуду.
Я не могу.
- Довольно. Довольно.
Алексей Александрович, я здесь.
- Да, как видишь, нежный муж.
- Здравствуй.
- Нежный, как на другой год женитьбы.
Сгорал желанием увидеть тебя.
- Сережа здоров?
- И эта вся награда за мою пылкость?
Здоров, здоров, здоров.
- Граф Вронский.
- А мы знакомы, кажется.
Туда ехала с матерью,
а назад с сыном?
Вы, верно, из отпуска?
- Надеюсь иметь честь быть у вас.
- Очень рад.
По понедельникам мы принимаем.
И как хорошо, что именно у меня
было полчаса времени,
чтобы встретить тебя
и я мог показать тебе свою нежность.
- Мама!
- Сережа!
- Как я рад, что ты снова дома.
- Милый мой.
- А эта девочка из Москвы,
о которой ты рассказывала,
которая умеет читать и писать,
что она, лучше меня?
- Для меня ты лучше всех на свете.
- Я это знаю.
- Ну иди. Иди, мой милый,
сейчас я зайду к тебе.
- Хорошо.
- Наконец-то кончилось мое уединение.
Ты не поверишь,
как же неловко обедать одному.
Вообще я вижу,
что твоя поездка удалась.
Как там наш любезный
Степан Аркадьевич?
- Ты не представляешь,
как мне было жалко и его, и Долли.
Жалко всей душой.
- Я не полагаю,
чтобы можно было
извинять такого человека,
хотя он и твой брат.
- Я знаю,
что даже соображения родства
не могут остановить тебя
в высказывании
своего искреннего мнения.
Я знаю в тебе эту черту
и люблю ее.
- А ты никуда не поехала. Не скучно?
Может быть, съездила бы
к кому-нибудь вечером?
- Нет, не стоит.
Мне будет хорошо и дома.
Ты знаешь, Латников,
чиновник твоего департамента,
перед самым мои отъездом в Москву...
- А,
коллежский секретарь
с такой смешной прической.
Как же, помню. И что же он?
- Он сказал мне...
Словом, он мне сделал
почти признание в любви.
- Живя в свете, всякая женщина может
подвергаться этому.
- Но...
- Анна.
Я всегда доверял
и доверяю твоему такту,
поэтому никогда не позволю
унизить тебя и себя до ревности.
Право, тут не о чем даже говорить.
- Стало быть, незачем говорить?
Слава богу, нечего говорить.
Ты уже уезжаешь?
- Сейчас мне нужно быть
в министерстве,
а вечером буду принимать просителей.
- Как ты только все успеваешь?
- Ты же знаешь, каждая минута
моей жизни занята и распределена.
А для того чтобы все
успевать сделать,
приходится держаться
строжайшей аккуратности.
Как бы то ни было, я рад,
что все кончилось благополучно
и что ты приехала.
А в Москве еще не говорят
про новое положение,
которое я правил в совете?
- Прости, я ничего
не слышала об этом.
- А здесь оно наделало много шума.
Овации не умолкали.
- Тут такая история.
Оно, конечно, неловко,
но ужасно хочется рассказать.
- Рассказывай, мы все тебя слушаем.
- Я не буду выдавать фамилий.
- Тем лучше. Мы будем отгадывать.
(Смеются.)
- Хватит пить, поешь.
- Да не хочется есть.
Ты пойми, что для меня
это вопрос жизни и смерти.
Ты догадываешься?
- Догадываюсь,
но не могу об этом говорить.
- Я же чувствую, что ты один -
хотя, наверное,
презираешь всякое чувство, -
ты один можешь понимать.
- А ведь ты, братец, счастливец.
- Отчего?
- Оттого, что у тебя все впереди.
- А у тебя разве уж позади?
- Нет, не позади,
но у тебя чувства,
а у меня так - впересыпочку.
Впересыпочку.
- Это не любовь.
Я был уже влюблен. Это не то.
Это какая-то сила внешняя
завладела мной.
Ведь я пытался бежать, потому что
решил, что этого не может быть.
Понимаешь? Как счастье,
которого не бывает на земле;
но я бился с собой и вижу,
что без этого нет жизни.
- Вронский! Вронский!
Извините, господа, секундочку.
Постой, постой, Вронский.
Давай выпьем.
- Нет, благодарствую,
я больше не могу пить.
Мне довольно, я буду пьян.
Ты как поживаешь?
- Я плохо поживаю, очень плохо.
И все это от женщин.
Я поэтому и хотел спросить совета.
Положим, ты любишь женщину,
а она замужем.
Но ты увлекся этой женщиной.
И вот здесь я не понимаю:
ты, как будто наевшись,
тут же проходил мимо калачной
и украл калач.
Нет, конечно, калач,
бывает, так пахнет ароматно,
что устоять очень трудно.
Я что хотел спросить...
- Если вы, милостивый государь,
хотите быть шутом,
то я вам в этом
не могу восприпятствовать,
но объявляю вам, если вы намерены
и далее скоморошничать
в моем присутствии,
я научу вас, как вести себя.
- Да что ж я...
- Я не шучу, извольте молчать!
Впрочем, если вам угодно,
я к вашим услугам.
- Ну что ты, братец, что ты?
- Я приношу свои извинения, граф.
- Ты что?
Офицер: - Вы про женщин?
(Смеются.)
- Господа, про женщин
я как раз еще не дорассказал.
- Вы как раз забыли рассказать,
чем все это окончилось.
- Как раз это не окончилось,
а всего лишь только началось!
- О-о-о!
- Да, господа, это оказался ее муж.
Он прибыл в полк с жалобой, что,
дескать, оскорбляют его жену.
И подумайте еще:
она к тому же в положении.
(Все смеются.)
- И что сказал полковник?
- Что сказал полковник?
Вронский: - Самое странное,
что я совершенно не помню,
как ухаживал за ней.
То есть помню как-то в целом, вообще,
а как именно - не помню.
Хорошо помню, чувствовал какую-то
боль, когда долго ее не видел.
Вот здесь, в груди.
Знаете, как у курящего,
которому не дают табаку.
И я всюду следовал за ней.
Везде, где была она, был и я.
Но она меня отвергала.
Не было никакой надежды.
Все-таки я стремился...
Просто очень сильно хотел ее видеть.
Видеть ее глаза, ее улыбку.
А как она хмурит брови! Сумасшествие.
Моя мать, когда узнала
о моих ухаживаниях,
воспринимала это все,
как пошлую светскую связь.
- Запомни, мой друг:
ничто не дает последней отделки
блестящему молодому человеку,
как связь в высшем свете.
- Маман.
- Более того, скажу,
Каренина мне очень понравилась.
А как она любит своего сына!
Как и я тебя.
И все же она такая же, как все
красивые и порядочные женщины.
Имей это в виду.
- Я слышала, что это брак по страсти.
- По страсти?
Кто нынче говорит про страсти?
- Пожалуйста. Но я знаю,
счастливые браки только по рассудку.
- Браками по рассудку называют те,
в которых оба перебесились.
Это как скарлатина -
ее нужно пережить.
Но если вы хотите и правда
почувствовать любовь,
то нужно сначала ошибиться,
а потом поправить.
- Даже... Даже после брака?
- Конечно.
Никогда не поздно раскаяться.
Сначала ошибиться, а потом поправить.
- Не надо говорить мне про капитана.
Был у нас один, командир мой, на
Кавказе вместе с ним горцев покоряли.
А теперь вон встретились.
Разжалованный он.
А капитан...
- Девятка у меня. Девятка!
Как это "все равно"?
Я же знаю, что это такое.
Я имею право снять, когда хочу.
Я сотню ставил.
Начал уж раздавать, а потом что?
Струсил и на попятную?
Вронский, скажите ему!
Вы же боевой офицер,
не штабная чернильница.
Пусть не жульничает!
- Конечно, капитан.
- Я с вами больше никогда не играю,
мазурик!
В следующий раз я вам в морду дам!
- Будете совершенно правы.
- До сих пор не знаю точно,
когда она решила.
А решила все она.
Потом Анна рассказала мне
о разговоре, который произошел
у нее с вашим отцом накануне.
Мне кажется, этот разговор все решил.
Думаете, Анна ушла к Вронскому?
Анна ушла от Каренина.
Каренин:
- Анна, мне нужно поговорить с тобой.
Анна: - Со мной?
Что же это такое? О чем это?
Ну давай переговорим, если так надо.
А лучше бы спать.
- Анна, я должен предостеречь тебя.
- Предостеречь? В чем?
- Я хочу предостеречь тебя в том,
что по неосмотрительности
и легкомыслию
ты можешь подать повод в свете
говорить о тебе.
Твой слишком оживленный разговор
сегодня с графом Вронским
обратил на себя внимание.
- Ты всегда так.
Не понимаю. То тебе неприятно,
когда я скучна,
то тебе неприятно, когда я весела.
Мне нескучно было.
Тебя это оскорбляет?
- Анна, ты ли это?
(Анна смеется.)
- Ну что же это такое?
Что тебе от меня надо?
- Я вот что намерен сказать.
Я прошу тебя выслушать меня.
Я признаю, как ты знаешь, ревность
чувством оскорбительным
и унизительным.
И я никогда не позволю себе
руководствоваться этим чувством.
Но есть известные законы,
которые нельзя преступать
безнаказанно.
- Решительно ничего не понимаю.
Ты нездоров, Алексей Александрович.
Ну-с, я слушаю, что будет?
Даже с интересом слушаю, потому что
желала бы понять, в чем дело.
- Входить в подробности твоих чувств
я не имею права
да и вообще считаю это бесполезным
и даже вредным.
Твои чувства -
это дело твоей совести.
Но я обязан перед тобой,
перед собой,
пред Богом указать тебе
на твои обязанности.
Жизнь наша связана,
и связана не людьми, а Богом.
Разорвать эту связь может только
преступление,
и преступление этого рода
влечет за собой тяжелую кару.
- Ничего не понимаю.
Ах, боже мой, как мне на беду
спать хочется.
- Анна, ради бога, не говори так.
Может быть, я ошибаюсь, но поверь...
Поверь, я говорю столько же за себя,
сколько и за тебя.
Я муж твой, я люблю тебя.
- Алексей Александрович,
право, я не понимаю.
Определи, что ты находишь...
- Позволь, дай мне договорить.
Я люблю тебя.
Но я говорю не о себе.
Главные лица тут - наш сын и ты сама.
Если ты сама чувствуешь,
что есть хоть малейшее основание,
то я тебя прошу подумать.
Если сердце тебе говорит
высказать мне.
- Мне нечего сказать.
И право, пора спать.
(Слышен храп.)
- К графу Вронскому.
- Анна, вы? Вы здесь.
- Отпустите его.
- Да, иди. Ты мне сегодня
не понадобишься.
- Я бы хотела увидеть ваш дом.
Можно?
- Да. Да, конечно. Прошу.
- Знаете...
Очень давно, когда мне было 17 лет,
я ездила с теткой к Троице
на лошадях.
Неужели это была я?
Как же много из того,
что тогда казалось мне прекрасно
и недоступно, стало ничтожно.
А то, что было тогда,
теперь навеки недоступно.
Как глупо.
- Может быть, вина?
- Нет, я не хочу.
Пойдемте, здесь что-то душно.
Вронский: "Сейчас, спустя много лет,
я помню все наши встречи.
Как будто это было вчера.
Я помню блеск ее глаз, запах волос,
и ее слова: "У меня ничего нет,
кроме тебя. Помни это".
Так она сказала".
- Наши батареи на горке стояли.
Японец с раннего утра как пошел!..
Боже мой, что было!
На пехоту и не смотрит,
все к нам шрапнелью.
(Поет на национальном языке.)
- Вронский.
Вронский, можешь подойти ко мне?
- Что? Больно тебе?
- В голове больно, а так ничего.
Только как в тумане блуждаю.
Вот вы с доктором толкуете о чем-то,
все слышу, слов понять не могу.
Что тебе доктор обо мне говорит?
Скоро я умру?
Да ты скажи. Мы же с тобой солдаты.
- Скоро.
- Он что, твой знакомый, этот доктор?
- Нет, я знал его мать.
- Как знал? Любил?
- Да, любил.
- А она тебя?
- Тоже любила.
- И что же?
Расстались?
- Да, расстались. Она умерла, давно.
Более тридцати лет прошло.
- Понятно.
Останется что-нибудь от нас,
как умрешь?
Любовь, к примеру?
Если нас не будет,
где же наша любовь останется?
На небе, что ли?
Навряд ли.
- Ты знаешь, а у меня ведь дочь была.
(Стонет.)
- Максимов, слышишь?
Анна: - Знаешь, во сне, почти каждую
ночь, одно сновидение посещает меня.
Мне снится, что вы оба вместе.
Ты и Каренин теперь мои мужья.
И я удивляюсь тому,
что прежде казалось мне невозможным.
Я объясняю вам,
что так гораздо проще,
что вы оба теперь
довольны и счастливы.
И этот сон, как кошмар,
он давит меня.
Каждый раз я просыпаюсь с ужасом.
- Анна, подумай.
Ведь многие уже более или менее,
верно, догадываются
о наших отношениях.
- Да.
- А скоро... ведь скоро наша любовь
может стать известной и для всех.
- Ага.
- Ты, верно, не понимаешь?
Ведь большинство женщин,
которые завидуют тебе,
только и ждут подтверждения того,
что это... - Что с того?
Я не боюсь.
- Анна, я же чувствую
всю мучительность своего
и твоего положения.
Я же вижу в тебе чувство стыда
за эту необходимость обмана и лжи.
Мы должны будем скрывать свою любовь.
Лгать, обманывать.
Хитрить, постоянно думать о других.
- Ты меня любишь?
- Ты же знаешь -
с первого дня нашей встречи.
- И я. Я.
Нет, сначала - не знаю,
потом даже ненавидела.
Мне казалось, что...
Впрочем, это не важно.
Слава богу, что все это уже прошлое.
Я озябла, обними меня.
- Но, Анна, нужно же что-то делать.
Я же вижу, как ты мучаешься всем:
и светом, и сыном, и мужем.
- Только не мужем.
Я не знаю. Я не думаю о нем.
Его нет.
- Ты говоришь неискренне.
- Я тебя знаю: ты мучаешься и о нем.
- Да он и не знает.
Одно честолюбие,
одно желание успеть -
вот все, что есть в его душе.
- Знает ли он... Знает ли он
или нет - мне безразлично.
- Не будем говорить об этом.
Не стоит это обсуждать вовсе.
Ну перестань. Перестань.
Ну, право же,
пойми, я не стесняюсь своей любви.
Я горжусь ею.
- Анна...
- Какая ни есть
и ни будет наша судьба -
мы ее сделали.
И мы на нее не станем жаловаться.
Уже поздно. Надо ехать.
- Когда мы увидимся?
- В среду в час.
- Смирно.
- Вольно, садитесь.
Самарин, дай-ка прикурить.
- Ваше благородие,
а из-за чего эта война? - Что?
- Говорят,
из-за Маньчжурии эта война.
Да на что она нам?
Мы бы здесь и задаром не стали жить.
А через Сибирь ехали - вон сколько
везде земли вокруг. Конца нет.
- И чего это только царь думал,
когда войну начинал.
- Ваше благородие,
а ежели замирение будет?
Платить нам придется японцу.
- Да.
Вероятно, потребуют контрибуции.
- Ну. Еще больше на крестьян
той тягости наложат.
Нет, тогда уж лучше дальше воевать.


Серия 3

- Вон они.
(Доносится иностранная речь.)
- Эй, басурмане, навоевались.
- Догоняй! Семен!
- Стоим.
Сергей: - Знаете, говорят,
японцев остановили.
Отобрали у них 16 орудий и взяли
несколько сопок. Пленных захватили.
Что, не верите в скорую победу?
- Не верю.
Ни в скорую, ни в какую.
При таком бардаке кругом
никакой победы быть не может.
Все катится куда-то в тартарары.
И черт знает, чем все это кончится.
- Ну а вы что же?
Зачем вы-то на войну пошли?
Вас ведь к этому никто не обязывал.
- А дело в том, Сергей Алексеевич,
что у той истории,
которую я вам рассказываю,
до сих пор нет финала.
- Разве нет?
- Нет.
- Вам дать карту?
То есть как это - не хочу?
Колоды потрудитесь не трогать,
вас уж сегодня раз поймали на этом.
Черт знает что такое.
И ста рублей не хватает...
Ну пускай, дальше... Ничего.
- Что теперь, Алексей?
Во имя чего ты отказался от этого
прекрасного назначения в Москву?
Неужели ты не понимаешь,
как это важно для твоей карьеры?
Из-за этой твоей глупости
уже недовольны
некоторые высокопоставленные лица.
- Мама, я не могу сейчас
оставить полк, моих товарищей.
- Алексей, не лги.
Ты с тем только остался в полку,
чтоб никуда не уезжать и продолжать
видеться с этой женщиной.
- Мама...
- И потом, что это? Что происходит?
Если бы это была блестящая,
грациозная, светская связь...
Но тут, как мне рассказывали,
какая-то отчаянная страсть.
Александр, ты скажи.
- И ты тоже недоволен мной?
Я, право, не понимаю,
а о чем ты-то так заботишься?
- Я о том забочусь,
что тебя невозможно нигде застать.
А в понедельник тебя опять видели
вместе с Карениной.
- Есть дела, которые подлежат
обсуждению только тех,
кто в них прямо заинтересован.
И то дело,
о котором ты так заботишься, такое.
- Да, но тогда не служат.
- Я прошу тебя не вмешиваться,
и только.
- Алексей, не забывайся.
- Я не буду разбираться,
какая это любовь:
страстная или не страстная,
порочная или нет.
Я сам не святой. Но я знаю одно:
эта любовь не нравится очень многим.
- Если бы это была обыкновенная,
пошлая светская связь,
минутное увлечение,
вы бы оставили меня в покое.
Но нет, вы видите, что это что-то
такое, чего вы не можете понять.
- Алексей, прошу тебя,
прекрати это безумие.
Эта страсть может вовлечь тебя
Бог знает в какие глупости.
- Что с тобой сегодня? Ты нездорова?
- Нет, я здорова.
- Нет, ты нездорова.
Или огорчена.
О чем ты думаешь?
- Все об одном.
Лучше расскажи мне про скачки.
- Угу.
Для нас, гвардейских офицеров,
это очень важное событие.
Будет сам государь.
Ну и, конечно, весь двор.
В нашем заезде участвуют
лучшие наездники империи.
Будет 9 препятствий.
Но я вижу, что случилось что-то.
- Я беременна.
- М-да.
Ни вы, ни я не смотрели
на наши отношения как на игрушку.
А теперь наша судьба решена.
Необходимо кончить ту ложь,
в которой мы живем.
- "Кончить". Как же кончить, Алексей?
- Оставить мужа
и соединить нашу жизнь.
- Она соединена и так.
- Да, но... совсем. Совсем.
- Как? Научи меня, Алексей, как?
Разве есть выход из такого положения?
Разве я не жена своего мужа?
- Из всякого положения есть выход.
Анна, мы не можем...
Это не может так оставаться.
Особенно теперь.
Надобно решиться, все будет лучше.
Нужно объявить ему все
и оставить его.
- Очень хорошо.
Положим, я это сделаю.
Вы знаете, что из этого выйдет?
Я вперед все расскажу.
"Вы любите другого человека
и вступили с ним в преступную связь.
Я предупреждал вас о последствиях
в религиозном, в гражданском
и в семейном отношении.
Вы не послушали меня.
И теперь я не могу
отдать позору свое имя".
И еще что-нибудь в этом роде.
- Перестань.
- Вообще он скажет со своей
государственной манерой
с ясностью и точностью,
что он не может оставить меня.
Но примет все зависящие от него меры
остановить скандал.
И сделает спокойно, аккуратно
то, что скажет.
Вот что будет.
Это... это не человек, это машина.
И злая машина, когда рассердится.
- Все-таки необходимо сказать ему.
А потом уже руководиться тем,
что он предпримет.
- Что ж, бежать?
- Да, бежать. Но я не вижу
возможности продолжать это.
И не для себя -
я вижу, что вы страдаете.
- Бежать, и мне сделаться
твоей любовницей?
- Анна.
- Сделаться твоей любовницей...
И погубить все.
Никогда.
- Я прошу тебя,
я умоляю тебя, никогда не говори
со мной об этом.
Всю низость,
весь ужас своего положения
я знаю, но это...
Это не так легко решить,
как ты думаешь.
- Из-за меня ты пожертвовала всем.
Я не могу себе простить то,
что ты несчастлива.
- Я несчастлива?
Да я как голодный человек,
которому дали есть.
Может быть, ему холодно,
и платье у него разорвано,
и стыдно ему. Но он не несчастен.
- Лейб-гвардии Уланского полка
корнет Назимов
на кобыле Стрела, шести лет,
завода Новоалександровского
государственного.
Лейб-гвардии Конно-гренадерского
полка
штабс-капитан барон Стемпель
на жеребце Лорд.
Гвардейской конной артиллерии поручик
Асламбек Авениров
на жеребце Вещун, 4 лет,
завода князя Оболенского.
Кавалергардского Ея Величества полка
корнет князь Кузовлев
на жеребце Второй, четырех лет,
завода Стрелецкого государственного.
Лейб-гвардии
Конно-гренадерского полка
прапорщик барон фон Штакельберг 3-й
на мерине Крошка, 20 лет,
донской породы, завода неизвестного.
Лейб-гвардии Конного полка
флигель-адъютант ротмистр
граф Вронский. Лейб-гвардии
Гусарского Его Величества полка
полковник граф Орлов-Денисов.
5-го Гусарского
Александрийского полка
поручик Тупалов.
12-го Донского казачьего полка
сотник Филин.
- Передайте всем офицерам,
участвующим в скачке,
мою благодарность, пожелание
благополучия и удачи.
- Ваше Императорское Величество,
прикажете начинать?
- Начинайте.
- Мое почтение, генерал.
- Здравствуйте,
Ваше превосходительство.
Вы не скачете?
- Моя скачка труднее.
Есть две стороны:
исполнители и зрители.
И любовь к этим зрелищам
есть вернейший признак
низкого развития для зрителей.
- Здравствуй, Алексей Александрович.
- Здравствуй.
- Здесь столько блеска!
У меня даже глаза разбежались.
Мое почтение, княгиня.
Спасибо, что привезли Анну.
Обратно мы поедем вместе.
- Княгиня, пари?
Вы за кого держите?
- Мы с Анной за князя Кузовлева.
- Я за Вронского пару перчаток.
- Идет.
- Кажется, пускают.
- Да-да, все готово.
- Господа, выравниваемся!
Готовы?
- Готов.
- Внимание! Марш!
(Звонок.)
Зрители: - Давайте быстрее!
Женщина: - Боже мой!
- О господи.
- Какие несчастливые скачки.
- Черт возьми. Разбился.
- А?
Что?
- Сейчас узнаю.
- Надо... Надо идти. Надо...
Надо идти, надо к нему, надо узнать.
Надо... Надо узнать.
- Пойдемте, нам пора.
Поедемте домой.
- Стива! Стива!
Стива!
- Я еще раз предлагаю вам свою руку.
- Оставьте меня, я останусь.
- Слава богу, цел! Цел.
- В третий раз
я предлагаю вам свою руку.
- Алексей Александрович, ну что вы.
Я Анну привезла, давайте я ее отвезу.
- Извините, княгиня, но я вижу,
что Анна не совсем здорова,
и желаю, чтобы она ехала со мной.
- Алексей, ты цел?
- Что я сделал?
Что я сделал?
- Как, однако, мы все склонны
к этим жестоким зрелищам.
Я замечаю...
- Что?
И я не понимаю.
- Я должен сказать вам...
Я должен сказать вам,
что вы неприлично ведете себя нынче.
- Чем я неприлично вела себя?
Что вы нашли неприличным?
- То отчаяние, которое вы не умели
скрыть при падении одного из ездоков.
Я уже просил вас держать себя в свете
так, что злые языки
не могли ничего сказать против вас.
Было время, когда я говорил
о внутренних отношениях,
я ведь не говорю про них.
Теперь я говорю о внешних отношениях.
Вы неприлично держали себя,
и я желал бы,
чтобы это не повторялось.
Может быть, я ошибаюсь.
В таком случае, прошу извинить меня.
- Нет, вы не ошиблись.
Вы не ошиблись.
Я была и не могу не быть в отчаянии.
Я слушаю вас и думаю о нем.
Я люблю его.
И я его любовница.
И я не могу переносить,
я боюсь, я ненавижу вас.
Делайте со мной, что хотите.
- Но я требую соблюдения
внешних условий приличия до тех пор,
пока я приму меры,
обеспечивающие мою честь,
и сообщу их вам.
Думает: "Без чести, без сердца,
без религии. Испорченная женщина".
- Алексей Александрович, вас сейчас
должен занимать лишь один вопрос:
как наилучшим образом отряхнуться
от той грязи,
которой она забрызгала вас
в своем падении?
И продолжать идти по своему пути
деятельной, честной, полезной жизни.
- Вы правы.
Я не могу быть несчастлив оттого,
что презренная женщина
сделала преступление.
Что же делать?
Моя честь...
Дарьялов дрался на дуэли.
- Без сомнения, наше общество
еще так дико,
что очень многие посмотрят на дуэль
с хорошей стороны.
Но каков результат будет достигнут?
Положим, вы вызовете
его на дуэль.
Положим, вас научат -
вы нажмете на курок.
И кажется, что вы убили его.
И что дальше?
- М-да.
Какой смысл в убийстве
человека для того,
чтобы определить свое отношение
к преступной жене?
- Но что еще вероятнее
и что несомненно будет -
вы будете убиты или ранены.
Вы, невинный человек, жертва, -
убит или ранен.
Еще бессмысленнее.
- Вы правы. Дуэль немыслима.
И никто не ждет ее от меня.
Но что же тогда?
Развод?
- Попытка развода может привести
лишь к скандальному процессу,
который был бы находкой
для ваших врагов.
Для клеветы, для унижения
вашего высокого положения в обществе.
- Но что же тогда остается?
Что мне делать?
- Алексей Александрович,
ваша цель должна состоять в том,
чтобы обеспечить свою репутацию,
нужную вам для продолжения службы.
И есть только один наилучший
выход из того положения,
в которое она поставила вас.
- Каков же он?
- Удержать ее при себе.
Скрыв от света случившееся
и употребив все меры
для прекращения этой связи.
- Но мое отношение к ней не сможет
оставаться таким, как прежде.
- Алексей Александрович,
неужели вы хотите,
чтобы она соединилась
со своим любовником?
Ведь тогда ее преступление
выгодно для нее.
И тогда вы сами бросаете
ее в объятия Вронского.
- Это невозможно.
- Алексей Александрович,
сделайте так, как я говорю.
И тогда никто не в праве сказать вам,
что вы не поступили
сообразно с правилами религии,
знамя которой вы всегда
высоко держите
среди общего охлаждения и равнодушия.
- Лидия Ивановна, я очень,
очень благодарен вам -
и за дела, и за слова ваши.
Я должен все обдумать, решить.
- Ну уж и задали мы вчера!
Всю ночь не спали.
Лучше скажи, что выпить?
Такая гадость во рту!
- Водки лучше всего.
Водки князю и огурец!
- Водки... Ты думаешь? А ты выпьешь?
Вместе - так выпьем.
- Не хочу.
- Опять за свои счета принялся?
Ты после этого точно из бани.
И злой как черт.
Нет, каково мы окончили!
Волков залез на крышу
и говорит, что ему грустно.
Я говорю: "Давай музыку.
Погребальный марш".
Представляешь, он так и заснул
под погребальный марш на крыше.
Алексей, выпьешь?
- Ой. А ты выпей.
Выпей непременно водки, потом
сельтерской воды и много лимона.
А потом уже шампанского немножечко -
так, бутылочку!
- Вот это мысль -
шампанского немножечко.
Ну что, подвел баланс?
- М-да. И нашел, что должен
17 тысяч с сотнями.
- Ну, твое сиятельство,
для человека со 100 тысячами дохода
такой долг не затруднителен.
- Это так. Но дело в том,
что у меня нет этих 100 тысяч.
- Вот это уже новость. Где же они?
Не в карты же спустил?
Да ты и не играешь.
- Об этом мало кто знает.
В свое время брат, имея кучу долгов,
женился на Варе.
А она - дочь декабриста
безо всякого состояния.
Ну я и уступил ему
весь доход с имения отца.
Выговорил себе только 25 тысяч в год.
- 25 тысяч в год?
Ты уж прости, просто мне казалось,
ты проживаешь гораздо большую сумму.
- Да, мать давала мне
ежегодно еще тысяч 20.
Но сейчас, разозлившись из-за Анны...
Словом, она перестала
присылать мне деньги.
Если я сказал оставить мужа,
это значит, соединиться со мной.
Но как я увезу ее теперь,
когда у меня нет денег?
Ну хорошо, положим,
это я мог бы устроить.
Но как я увезу ее, когда я на службе?
Если я сказал это,
то надо быть готовым.
То есть иметь деньги
и выйти в отставку.
- Ой.
Алексей, я не хочу давать
тебе советов в этом вопросе,
да и не имею права. Но стоит
ли ломать жизнь из-за женщины?
- Она для меня женщина,
достойная такого же,
даже еще большего уважения,
чем законная жена.
И я бы дал себе отрубить руку, чем...
- Хорошо, что ты собираешься
делать дальше?
- Вопрос в том, выходить
в отставку или же нет?
- Алексей, ты честолюбив,
у тебя блестящее будущее.
Решай сам, сможешь ли перечеркнуть
все во имя чувства.
Да и к тому же, сможет ли она...
- Чего тебе?
- Вам человек принес.
- Дай мне свою карету,
а то мою коляску еще надо запрягать.
- Бери. Лошадей только не загони.
- Помоги мне одеться.
- Лошадей не загони!
- Алексей!
Мне необходимо было тебя видеть.
- Что произошло?
- Вчера, возвращаясь домой
с Алексеем Александровичем,
я объявила ему все.
Сказала, что не могу быть его женой.
Что...
И все сказала.
- Да-да, это лучше. Тысячу раз лучше.
Я об одном желал, одного просил -
разорвать это положение.
- Да, но зачем ты говоришь
мне об этом?
Разве я могу сомневаться в этом?
Но не в этом дело.
- Кто-то идет. Может быть, знают нас.
- Что? Мне все равно.
Я говорю, не в этом дело.
Ты понимаешь, что теперь...
- Прости меня, но я радуюсь этому.
Я надеюсь, теперь ты оставишь его?
Я надеюсь, ты позволишь обдумать
и устроить нашу жизнь?
Я завтра собира...
- А сын?
Сын. Неужели ты не понимаешь?
Надо оставить его, а я не могу.
И я не хочу сделать это.
Ну ради бога, а что лучше?
Оставить сына, или продолжать
это унизительное положение?
- Ты говоришь "унизительное"?
Не говори это, эти слова
не имеют для меня смысла.
Ты пойми, что с того дня, как я
полюбила тебя, все переменилось.
Все! Для меня все в жизни -
твоя любовь.
И если она моя,
то я чувствую себя так твердо,
так высоко, что ничто не может быть
для меня унизительно.
И я горда своим положением,
потому что... горда.
- Ну разве нельзя устроить развод?
Разве нельзя взять сына
и все-таки оставить его?
- Да, но это все от него зависит.
Скоро все решится.
Но не будем больше говорить про это.
- Я очень рад, что вы приехали.
Как Сережа?
Я не буду обедать дома нынче.
И сейчас мне надо ехать.
- Алексей Александрович,
я преступная женщина,
я дурная женщина,
но я то же, что я была,
что я сказала вам тогда.
И я приехала сказать вам,
что я не могу ничего переменить.
- Я вас не спрашивал об этом.
Я так и предполагал.
Но, как я вам говорил тогда, я писал,
я теперь повторяю,
что я не обязан этого знать.
Я игнорирую это.
Не все жены так добры, как вы,
чтобы так спешить сообщать
столь приятное известие мужьям.
Я игнорирую это до тех пор,
пока свет не знает этого,
пока мое имя не опозорено,
и поэтому я только предупреждаю вас,
чтобы наши отношения были такие,
как были всегда,
и что только в том случае,
если вы скомпрометируете себя,
я должен буду принять меры,
чтобы оградить свою честь.
- Но отношения наши
не могут быть такими, как всегда.
Я не могу быть вашей женой,
когда я...
- Должно быть, тот род жизни,
который вы избрали,
отразился на ваших понятиях.
Я настолько презираю и то, и другое.
Впрочем, не понимаю, как, имея
столько независимости, как вы,
объявляя мужу прямо
о своей неверности
и не находя в этом ничего
предосудительного, как кажется,
вы находите предосудительным
исполнение в отношении к мужу
обязанностей жены.
- Алексей Александрович,
что вам от меня нужно?
- Я хочу,
чтобы я не встречал здесь
этого человека,
и чтобы вы вели себя так,
чтобы ни свет, ни прислуга
не могли бы обвинить вас;
чтобы вы не видали его.
Кажется, это немного.
И за это вы будете пользоваться
правами честной жены,
не исполняя ее обязанностей.
Вот все, что я имею сказать вам.
Теперь мне время ехать.
Я не обедаю дома.
- Пить, пить. Дай пить.
- Держи.
- С носилками сюда идите.
- Подойди-ка сюда.
Ну иди, не бойся.
Снаружи: - Раненых привезли!
А ну подсобите. Осторожно.
Голову придержи.
Голову, голову придержи!
- Как тебя зовут?
Снаружи: - Готовьте бинты!
(Говорит на китайском языке.)
Алексей. А ты?
По-китайски: - А ты?
(Говорит на китайском языке.)
- Чуньшэн... Красиво.
Что-то вроде "Рожденная весной".
Да, красиво.
- Йенто, капитан, йенто.
- Да, хорошо. Сейчас.
Держи.
(Говорит на китайском языке.)


Серия 4

Солдаты: - Ну, когда-нибудь
ты за свой язык попадешь,
уж я тебе сказываю.
- Здорово, орлы!
Солдаты: - Не бойсь,
хорош напугать. Пуганый!
- Ну смотри, пеняй потом на себя.
- Смирно!
- Вольно.
- Вольно!
- Имею честь сообщить вашему
превосходительству...
- Что, что, что? Как это - сообщить?
Вы же мне должны рапортовать,
а не сообщать. А вы, собственно, кто?
- Я начальник госпиталя.
- А почему вы без шашки?
- Что, простите? Без шашки?
- Ну а как же? Раз вы находитесь при
исполнении служебных обязанностей,
то непременно должны быть при шашке.
- Но я только после операции,
а шашка мешает при перевязках.
- Шашку необходимо носить всегда.
Граф Вронский у вас?
- Так точно,
Алексей Кириллович у нас.
- Проводите.
- Прошу, ваше превосходительство.
- Это граф Вронский?
- Граф Вронский здесь.
- Здравствуйте, граф.
- Здравствуйте,
ваше превосходительство.
- Ужасно. Ужасно, как все получилось.
Вы, граф...
Вы очень сильно страдаете?
- Страдаю, но не сильно.
- Да, да...
Граф, скажите, вы женаты?
- Нет, ваше превосходительство,
не женат.
- Угу... А все ли у вас тут есть?
Хорошо ли вам?
Не нужно ли чего-нибудь?
- Я ни на что не могу пожаловаться.
Уход прекрасный, только...
Я бы вас попросил,
ваше превосходительство,
если можно, переправить меня
в Имачен за Харбином.
Там мой двоюродный брат, он
начальник тылового обеспечения армии.
- Так-так-так, очень хорошо. Тренчин?
- Имачен, ваше превосходительство.
- Так, запишите, барон: Симучен...
- Имачен, ваше превосходительство.
- Да, вот это вот запишите. Так, там
в госпитале лежит ваш раненый брат,
вы хотите лежать вместе с ним.
Хорошо, я употреблю все мое влияние.
Ах, ужасно, ужасно. Вы знаете,
я был вчера на вашем биваке,
подробно все осматривал, думал,
думал и никак не мог понять,
почему снаряд попал
именно в вашу землянку.
Да, значит, так... Ага.
И что же, граф, вы известили
вашу супругу депешей?
- Я холост.
- Как, граф, разве вы не женаты?
- Нет и никогда не был.
- Ну как же так?
А почему вы не женились?
- Если вас так интересуют
подробности моей частной жизни,
то потому, что 30 лет назад
я очень сильно любил одну женщину,
а она умерла.
- А, сочувствую, граф.
У меня моя первая супруга
тоже умерла.
Да, барон, вот как оно.
Скончалась от инфлюэнцы.
- Послушайте,
ваше высокопревосходительство...
Папироску желаете?
- Что? Что?
- Капитан Максимов.
Был в одной землянке с графом,
тяжело ранен в голову. Бредит.
- Закурим, что ли?
- Очень вам благодарен. Я не курю.
- Ну и черт с вами. Доктор, покурим?
- Ваше превосходительство, пойдемте.
- Очень у вас голова болит?
- К чертовой матери,
ничего у меня не болит!
- Пойдемте. Пора.
- За что у вас Владимир с бантом?
"Я был при штабе адъютантом!.."
- Прощайте.
Выздоравливайте.
- Максимов, ты как сейчас, бредишь?
- Нет, сейчас я в полном сознании.
Уличный разносчик:
- Тетка Алена отказала 33 миллиона!
Не велела их сберегать,
а велела разыграть!
Кто желает участвовать
в счастливой лотерее на конфеты,
прошу заплатить пятиалтынный скорее!
Лакей: - Трогай!
Кучер: - Но! Пошла!
(Слышен звон колокольчика.)
- Алексей! Слава богу.
Нет! Нет, если это
так будет продолжаться,
то это случится еще гораздо,
гораздо прежде.
- Что?
- Что?!
Я жду, мучаюсь, час, два...
Нет, я не буду!..
Я не буду ссориться с тобой.
Верно, ты не мог.
Ты встретил Каренина? Вот тебе
наказание за то, что ты опоздал.
- Да, но как же? Ты написала,
он должен был быть в совете.
- Да, он был, вернулся
и опять поехал куда-то.
Но это ничего. Не говори про это.
Где ты был?
- Я получил твое письмо лишь сейчас.
Утром надо было ехать давать
отчет об отъезде принца,
к которому я был приставлен
всю неделю.
- А теперь кончилось? Он уехал?
- Слава богу, кончилось.
Ты не поверишь,
как мне невыносимо было это.
- Отчего же? Ведь это всегдашняя
жизнь вас всех, молодых мужчин.
- Я уже давно оставил эту жизнь.
И признаюсь, сейчас,
глядя на эту жизнь, мне неприятно.
- Нынче утром Лиза заезжала ко мне -
они еще не боятся ездить ко мне -
и рассказывала про ваш вчерашний
афинский вечер. Какая гадость!
- Я только хотел сказать,
что для нашего гостя
специально устроили этот маскарад.
Он хотел увидеть французских актрис.
- Эта Тереза была,
которую ты знал раньше?
- Я хотел сказать...
- Как вы гадки, мужчины!
Как вы не можете себе представить,
что женщина не может этого забыть.
Особенно женщина, которая
не может знать твоей жизни.
- Анна, перестань.
- А что я знала? Что знаю?
Только то, что ты скажешь мне.
А почем я знаю,
правду ли ты говорил мне.
- Анна, ты оскорбляешь меня.
Разве ты мне не веришь?
Разве я не сказал тебе,
что у меня нет мысли,
которую бы я тебе не открыл?
- Если бы ты знал, как мне тяжело!
Я измучилась, ожидая тебя.
Я не ревнива. Я верю тебе,
когда ты тут, со мной.
Но когда ты где-то один ведешь
свою непонятную мне жизнь...
О чем это я?
Ну как же? Где ты встретил его?
- Мы столкнулись в дверях.
- И он вот так вот поклонился тебе?
Это не мужчина, не человек,
это кукла!
Да если бы я была на его месте,
я бы давно убила эту жену,
такую, как я,
разорвала бы на куски,
а не говорила бы: "Ты, ма шер, Анна".
Это не человек,
это министерская машина.
Он не понимает, что я твоя жена,
что он чужой, что он лишний.
Не будем! Не будем говорить про это.
- Ты лучше расскажи,
что ты делала? Как ты?
Да, я понимаю,
что это твое состояние.
Когда это будет?
- Скоро...
Скоро все развяжется,
и мы все успокоимся
и не будем больше мучиться.
- Я не понимаю.
- Я знаю это, и знаю верно.
Я умру. И очень рада, что умру
и избавлю себя и вас.
Вронский: - Что за вздор!
Что за бессмысленный вздор
ты говоришь!
Анна: - Нет, это правда.
- Что правда?
- Что я умру. Я видела сон.
- Сон?
- Да, сон.
Давно уже я видела этот сон.
Я видела, что я вбежала в спальню,
что мне надо взять что-то,
узнать что-то.
Ты знаешь, как это бывает во сне.
И я вижу, что в углу стоит что-то.
- Какой вздор! Как можно верить?..
- Это что-то повернулось,
и я вижу, что это мужик
с взъерошенной бородой,
маленький, страшный.
Я от страха захотела проснуться.
Проснулась... но я проснулась во сне.
И стала спрашивать себя,
что это значит.
И Корней, слуга наш, говорит мне:
"Родами, родами умрете,
родами, матушка".
И я проснулась.
- Что вам нужно?
- Письма вашего любовника.
- Их здесь нет.
- Сядьте. Мне нужно говорить с вами.
Я сказал вам, что не позволю вам
принимать вашего любовника у себя.
- Мне нужно было видеть его, чтобы...
- Не вхожу в подробности о том,
для чего женщине
нужно видеть любовника.
- Я хотела... Я только...
Неужели вы не чувствуете,
как вам легко оскорблять меня?
- Оскорблять можно честного человека
и честную женщину,
но сказать вору, что он вор,
есть лишь установление факта.
- Этой новой черты - жестокости -
я не знала еще в вас.
- Вы называете жестокостью то,
что муж предоставляет жене свободу,
давая ей честный кров имени только
под условием соблюдения приличий.
Это жестокость?
- Это хуже жестокости. Это подлость,
если вы уже хотите знать.
- Нет!
Подлость? Если вы хотите
употребить это слово,
то подлость - это бросить мужа, сына
для любовника и есть хлеб мужа.
- Вы не можете описать мое положение
хуже того, как я сама понимаю его,
но зачем вы говорите все это?
- Зачем я говорю все это?
Чтобы вы знали:
так как вы не исполнили моей воли
относительно соблюдения приличий,
то я приму меры,
чтобы положение это кончилось.
- Скоро оно кончится и так.
- Оно кончится скорее,
чем вы придумали со своим любовником.
Вам нужно лишь удовлетворение
животной страсти...
- Алексей Александрович!
Я не говорю, что это невеликодушно,
но это непорядочно - бить лежачего.
- Я пришел вам сказать...
- Я не могу ничего изменить.
- Я пришел вам сказать,
что завтра я уезжаю в Москву
и не вернусь более в этот дом,
и что вы будете иметь известие
о моем решении через адвоката,
которому я поручу дела развода.
Сын же мой переедет к сестре.
- Вам нужен Сережа,
чтобы сделать мне больно.
Вы не любите его. Оставьте Сережу.
- Да, я потерял даже любовь к сыну,
потому что с ним связано
мое отвращение к вам.
Но все-таки я возьму его с собой.
Прощайте.
- Алексей Александрович.
Оставьте Сережу.
Я более ничего не имею вам сказать.
Оставьте Сережу до моих...
Я скоро рожу.
Оставьте его.
- Я для вас сделал все.
Вы затоптали все в грязь,
которая вам свойственна.
Я не злой человек,
я никогда никого не ненавидел.
Но вас я ненавижу всеми силами души
за все то зло,
которое вы сделали мне.
- Любите ненавидящих вас...
- Любите ненавидящих вас,
а любить тех,
кого ненавидишь, нельзя.
Она презрела свои обязанности
и изменила своему мужу -
вот что она сделала.
- Нет, этого не может быть.
Бога ради, вы ошиблись.
- Весьма трудно ошибаться,
когда жена сама объявляет мужу...
Объявляет, что восемь лет жизни
и сын - что все это ошибка
и что она хочет жить сначала.
- Анна и порок - я не могу соединить,
я не могу в это поверить.
- Я дорого бы дал, чтоб сомнение
в этом вопросе еще было возможно.
Я сомневался, когда была надежда,
но теперь нет надежды,
а я сомневаюсь уже во всем.
Я так сомневаюсь во всем,
что ненавижу сына.
Я иногда не верю, что это мой сын,
и я очень несчастлив.
- Да, это ужасно.
Но неужели... неужели правда,
что вы решились на развод?
- Я решился на последнюю меру.
Мне больше нечего делать.
- Постойте, вы христианин,
подумайте о ней. Что станет с ней,
если вы ее бросите?
- Я думал, Дарья Александровна,
и много думал.
Я оставил все по-старому,
я дал ей возможность исправления.
Я старался спасти ее. И что же?
- Но ведь она будет ничья жена.
Она погибнет.
- Что я могу сделать?
Дарья Александровна, я вас очень
благодарю за ваше участие, но...
- Я прошу вас, я...
Я вам скажу про себя.
Муж обманывал меня.
В злобе, в ревности
я хотела все бросить.
Я хотела сама...
...но я опомнилась.
И Анна спасла меня.
И вот я живу:
дети растут, муж возвращается в семью
и чувствует свою неправоту,
становится чище, лучше.
Я живу.
Я простила. И вы должны простить.
- Простить я не могу. И не хочу.
И считаю несправедливым.
Дарья Александровна,
простите, что я расстроил вас.
У каждого своего горя достаточно.
Слышна молитва об упокоении:
- Со святыми упокой
душу раба Твоего,
идеже несть болезнь, ни печаль,
и воздыхание,
но жизнь бесконечная!
Со святыми упокой...
- Да, жалко капитана.
Славный был малый.
- Да.
Вот вы, Алексей Кириллович,
давно воюете.
Никогда не задумывались,
к чему люди убивают друг друга?
- Нет, не задумывался.
Кто задумывается об этом, тому надо
в священники или в писатели.
Ну вот после смерти Анны
я в Сербию поехал на войну.
Душа болела. В каждой драке
первый был, смерти искал.
Но ничего, даже ранен не был.
А турок многих убил.
Хотя в сущности эти турки
ничего дурного мне не сделали.
Получается, если бы Анна не погибла
тогда, то и турки бы те живы были.
Да что война?
Мы любимых ненавидим больше,
чем врагов своих.
- К черту вашу философию.
Она не по мне.
- К черту так к черту.
Давайте лучше помянем турок, которые
стали жертвой русской страсти.
- Спичек нет.
- Ну хорошо, дайте ей кормилицу,
я согласна.
Это даже лучше.
Он приедет, ему будет больно
видеть ее. Отдайте ее.
Дайте ее мне.
Ах, какой вздор! Да дайте же мне ее,
девочку дайте.
Господи, я умираю, я знаю, что умру.
Спроси у него...
- Доктор, что с ней?
- Тяжелая форма родильной горячки.
Девяносто девять случаев из ста
заканчиваются...
Буду с вами откровенен,
ждем конца каждую минуту.
Анна: - А я теперь чувствую:
вот они, пуды...
...на пальцах.
Пальцы такие тяжелые, огромные...
Но скоро все кончится.
- Доктор сказал, надежды нет.
Я весь в вашей власти,
но позвольте мне быть тут.
Анна: - Я боюсь смерти.
Я оттого тороплюсь, что мне некогда,
мне осталось жить немного.
Сейчас начнется жар,
и я уже ничего не пойму.
Теперь я понимаю...
Одно мне нужно...
Я все та же,
но во мне есть другая.
И я ее боюсь.
Она полюбила,
и я хотела возненавидеть тебя,
но не могла забыть ту,
которая была прежде.
Та не я. Теперь я настоящая, я вся.
Одно мне нужно...
Прости меня.
Прости совсем.
Нет, ты не можешь простить.
Я знаю, этого нельзя простить.
Уйди, ты слишком хорош.
Помни одно, что мне
нужно было одно прощение.
Ничего больше я не хочу.
Отчего же он не придет?
Подойди. Подойди.
Подай ему руку.
Открой лицо.
Смотри на него.
Он святой.
Открой, открой лицо.
Алексей Александрович,
открой ему лицо,
я хочу его увидеть.
Подай ему руку.
Прости его.
Слава богу.
Слава богу, и теперь все готово.
Только ноги немножко вытянуть.
Вот так. Вот так хорошо.
- Я поеду домой.
- Останьтесь.
Может быть, она вас спросит.
Анна: - Боже мой...
Боже мой...
Боже мой, когда это кончится?
Дайте морфину. Дайте морфину, доктор!
Дайте же морфину.
- Алексей Александрович...
- Я прошу вас выслушать меня,
это необходимо.
Я должен объяснить вам свои чувства,
те, которые руководили мною
и будут руководить,
чтобы вы не заблуждались
относительно меня.
Вы знаете, я решился на развод
и даже начал это дело.
Не скрою, признаюсь вам,
мое желание мстить вам и ей
преследовало меня.
Скажу больше:
я желал ее смерти.
- Алексей Александрович, не стоит.
- Но я увидел ее и простил.
Я простил совершенно.
Я хочу подставить другую щеку.
Я хочу отдать рубаху,
когда берут у меня кафтан.
И молю Бога только о том, чтобы он
не отнял у меня счастья прощения.
Вот мое положение.
Вы можете затоптать меня в грязь,
сделать посмешищем света,
я не покину ее.
И никогда слова упрека не скажу вам.
Моя обязанность
ясно начертана для меня.
Я должен быть с нею. И буду.
(Выстрел.)
(Слышен колокольный звон.)
- Александр, мать знает?
- Нет, я ей ничего не говорил.
- Как же глупо вышло.
Как Анна?
- С ней все хорошо.
И она, и ребенок -
им ничего не угрожает.
- Слушай,
я выстрелил в себя нечаянно.
И, пожалуйста,
никогда не говори со мной про это.
И так скажи всем,
а то это слишком глупо.
- Тебя надо перевязать,
я сейчас скажу.
- Саша.
- Да?
- Я не в бреду.
Пожалуйста, сделай так,
чтобы не было разговоров о том,
Только я надеюсь, что ты больше
не будешь нечаянно стрелять.
- Должно быть, не буду,
а лучше было бы...
Вронский: "Когда прошло воспаление,
и я стал поправляться,
то почувствовал,
что совершено освободился
от одной части своего горя.
Этим выстрелом я как будто
смыл с себя унижение,
которое прежде испытывал,
и теперь видел возможность
без стыда смотреть в глаза людям,
и я мог жить.
Но одно, чего я не мог
вырвать из своего сердца,
было доходящее до отчаяния
сожаление о том,
что я навсегда потерял Анну".
(Говорят по-китайски.)
- Но, пошла! Но!


Серия 5

(Младенец кричит.)
- Очень беспокойный. Может быть,
у кормилицы молока мало?
- Так что же вы не сказали?
- Кому ж сказать?
Анна Аркадьевна нездоровы все.
- Надо за доктором послать.
(Младенец громко плачет.)
- Мама... Мама.
- Да, мой милый?
- Мама, ты знаешь,
папа получил Александра Невского?
- Знаю. Его уже
приезжали поздравлять.
- Что ж, он рад?
- Как тут не радоваться?
Он заслужил.
- Василий Лукич, вы знаете,
папа получил Александра Невского?
Вы мне только скажите, Василий Лукич,
что больше Александра Невского?
- Больше Александра Невского
есть Владимир.
- А выше?
- А выше всего Андрей Первозванный.
- А выше еще Андрея?
- Я не знаю.
- Как, и вы не знаете?
А ты, мама?
- Его превосходительство.
- Ты гулял хорошо?
- Да, очень весело было, папа.
Я видел Наденьку. Она мне сказала,
что вам дали звезду новую.
Вы рады, папа?
- Во-первых, ты не тараторь,
пожалуйста. Во-вторых,
дорога не награда, а труд,
и я желал бы, чтобы ты это понимал.
Вот если ты трудишься и учишься
для того, чтобы получить награду,
то труд тебе покажется тяжел.
Но когда ты трудишься, любя труд, -
он будет для тебя награда.
Ты понимаешь это, я надеюсь.
- Да, папа.
- Ну, иди к себе. Тебе еще следует
повторить задание на завтра.
Я после приду проверю.
- Что Сережа?
- Никак нельзя сказать,
что Сережа неспособный мальчик.
Напротив, он много способнее
многих детей.
Но учится он дурно.
- Ему же всего девять лет.
Он ребенок.
- Полагаю, он просто не хочет
учиться тому, чему его учат.
Есть в нем какая-то холодность
к тем главным вопросам,
которые должны трогать душу
всякого человека и всякого ребенка.
- Может, он просто не может
этому учиться?
Не может, потому что в душе у него
есть требования
более для него обязательные,
чем те, которые заявляют учителя.
- Попробуйте секундой под руку.
Затем рипост.
Атакуйте. Секундой под руку.
Граф, держите кисть.
Дегаже вверх, теперь квартой. Колите!
Рука. Не оборачивайте руки, граф.
Дегаже вверх. Снова квартой.
Колите. Рука.
Не оборачивайте руки, граф.
Держите кисть.
Дегаже вверх. Теперь квартой. Колите!
Рука! Оп!
Квартой, и рипост в грудь. Туше.
Замечательно.
Вы снова обрели форму, граф,
но не забывайте про ноги,
потому что ноги - это дистанция,
это безопасность.
У вас, ваше превосходительство,
всегда все замечательно.
- Я уже слышал про тебя.
Про твой отказ от новой должности
и про выход из полка.
Ты уже подал рапорт? - Угу.
- Разумеется, я тебя одобрю,
но на все есть свои манеры,
и я думаю, что самые
твои поступки хороши,
но ты их сделал не так, как надо.
- Что сделано, то сделано.
И потом, мне прекрасно.
- "Прекрасно". На время.
Но ты не удовлетворишься этим.
Тем более такие люди, как ты, нужны.
- Кому?
- Кому? Обществу.
России нужны стоящие люди,
иначе все полетит к собакам.
Нужна партия власти людей
независимых, как ты и я.
Мы с тобой знаем столько
держащих власть людей.
Разве они независимы?
- Только потому, что у них нет
или не было от рождения
независимости, состояния,
не было имени.
Не было той близости к солнцу,
в которой мы родились. Еще.
Их можно легко купить.
Или деньгами, или лаской.
- Ну ты-то точно лучше.
- Может быть, я хуже, глупее.
Только я не вижу,
почему я должен быть хуже их.
И потом, мне кажется, у меня есть
одно важное преимущество.
То, что меня...
То, что нас труднее купить.
- Все-таки мне недостает для этого
одной важной вещи.
Недостает желания власти.
Это было, но прошло.
- Извини меня, но это неправда.
Прошу тебя, не перебивай меня.
Для этого я и хотел тебя видеть.
Ты поступил так, как было должно.
Это я понимаю, но:
я только прошу у тебя карт-бланш.
Возвращайся на службу.
Едем со мной в Ташкент, там война
и такие возможности! Да ты
через пару лет станешь генералом!
- Ты пойми, мне не нужно ничего.
- Послушай, мы с тобой ровесники.
Может быть, ты больше числом
знал женщин, чем я...
Вот тебе мое мнение: женщины -
это главный камень преткновения
в деятельности человека. Очень трудно
любить женщину и что-то делать.
Для этого есть одно средство
с удобством и без помехи любить.
Женитьба.
Но без женитьбы...
Ты посмотри, сколько людей загубили
свои карьеры из-за женщин.
- Ты не любил никогда.
- Может быть.
И еще: женщины гораздо
более материальны, чем мужчины.
Мы делаем из любви что-то огромное,
а они всегда -
низменное, приземленное.
Ну так даешь карт-бланш?
- Давай после поговорим.
Я найду тебя.
А впрочем, делай
как полагаешь нужным.
Я согласен. Еду в Ташкент.
- Кто здесь?
- Княгиня
Елизавета Федоровна Тверская.
Тверская: - Ваш муж должен быть выше.
Анна: - Я не для мужа,
я для себя не хочу.
Не говорите этого.
- Да, но вы можете не желать
проститься с человеком,
который стрелялся из-за вас?
- От этого-то я и не хочу.
- Я рада, что вы дома.
Вы никуда не показываетесь.
Я не видела вас
со времени болезни Анны.
Я все слышала - ваши заботы.
Вы удивительный муж.
- Как твое здоровье?
- Мне кажется, лучше.
- Мне кажется,
мы слишком разговорились.
Я чувствую в этом свой эгоизм.
Я уезжаю.
- Нет, побудьте, пожалуйста.
Мне нужно сказать вам...
Нет, вам.
Я не хочу и не могу
иметь от вас ничего скрытого.
Бетси говорила, что граф Вронский
желал быть у нас,
чтобы проститься
перед своим отъездом в Ташкент,
и я сказала,
что я не могу принять его.
- Вы сказали, мой друг, что это
будет зависеть от вашего супруга.
- Да нет, я не могу его принять.
И это ни к чему не...
Одним словом, я не хочу.
- Я очень благодарен вам
за ваше доверие.
- Прощайте, моя прелесть.
Каренин, я знаю вас за истинно
великодушного человека.
Я человек посторонний,
но я так люблю ее и уважаю вас,
что позволяю себе совет.
Примите его.
Алексей есть олицетворенная честь.
И он уезжает в Ташкент.
- Благодарю вас, княгиня,
за ваше участие и советы.
Но вопрос о том, может или не может
жена принять кого-нибудь,
она решит сама.
- Прощайте.
- О, княгиня, очень рад встрече.
А я был у вас.
- Встреча на минуту. Я уезжаю.
Надо что-то делать. Он уморит ее.
- Это невозможно, невозможно!
Вы же брат.
Только вы можете ей помочь.
- Я очень рад, что вы так думаете.
Я поэтому и приехал в Петербург.
- Весь город только и говорит
об этом. Это невозможное положение.
Она тает на глазах.
Он никак не может понять,
что она женщина,
которая не шутит своими чувствами.
Одно из двух:
либо увези он ее,
поступи энергически,
либо дай ей развод.
А это душит ее.
- Да-да.
Я, собственно, за тем и приехал.
Ну не собственно за тем...
Меня сделали камергером.
Каренин помог, надо благодарить.
Но, главное, сделать это надо.
- Ну, помогай вам бог.
- Я очень благодарен
за твое доверие ко мне.
И очень благодарен за твое решение.
Я тоже полагаю,
что так как он едет,
то и нет никакой надобности
графу Вронскому приезжать сюда.
Впрочем...
- Да уж я сказала,
так что ж повторять?
Не будем никогда говорить про это.
- Я предоставил тебе
решить этот вопрос.
И я очень рад видеть, что...
- Что мое желание сходится с вашим?
- Да. И княгиня Тверская
совершенно неуместно вмешивается
в самые трудные семейные дела.
В особенности, она...
- Я ничему не верю,
что говорят об ней.
Я знаю, что она меня искренно любит.
- А я сейчас послал за доктором.
- Я здорова.
Зачем мне доктора?
- Нет.
Маленькая снова кричит.
Все-таки у кормилицы молока мало.
- Для чего же ты не позволил
мне кормить,
когда я умаляла об этом?
Все равно, она ребенок, и его уморят.
Я просила кормить - мне не позволили!
Теперь меня же упрекают!
- Я не упрекал.
- Нет, вы упрекаете!
Боже мой.
Зачем я не умерла?
Прости.
Я раздражена, я несправедлива.
Но уйди...
"Никакой надобности"
приезжать человеку проститься
с женщиной, которую он любит,
для которой хотел погибнуть
и погубил себя,
и которая не может жить без него.
"Нет никакой надобности".
- Нет, это не может так оставаться.
- Здравствуй, Алексей Александрович.
Ну как там?
- Почему все смотрят на меня
и ожидают чего-то?
- Что?
- Я ведь ясно вижу,
что весь свет и жена
требуют от меня чего-то.
Но чего именно, я не могу понять.
Я же чувствую.
Еще немного и мне не выдержать
этого потока презрения,
которое как будто написано
у всех на лицах, кого я встречаю.
- Что с тобой такое? Я не понимаю.
- Они уничтожат меня,
как собаки порвут на куски.
Единственное спасение -
скрыть от них свои раны.
А я...
Вскоре я буду уже не в силах
продолжать эту неравную борьбу.
Прости. Похоже...
Нынче я себя неважно чувствую.
Анна: - Я слышала, что женщины любят
людей даже за их пороки.
Но я ненавижу его за его добродетель.
Ты пойми, его вид физически
действует на меня.
Я выхожу из себя.
Я не могу... Я не могу с ним жить.
Что же мне делать?
Ты поймешь ли, что я, зная,
что он добрый, превосходный человек,
что я ногтя его не стою,
и я все-таки ненавижу его.
Я ненавижу его за его великодушие.
И мне ничего не остается, кроме...
- Ты больна и раздражена.
Поверь мне,
ты преувеличиваешь ужасное.
Здесь нет ничего такого страшного.
- Нет, Стива, я погибла.
Нет, я хуже, чем погибла.
Я еще не погибла.
Я не могу сказать: "Все кончено".
Напротив,
чувствую, что не кончено.
Я как натянутая струна,
которая должна лопнуть.
Но еще не кончено...
И кончится страшно.
- Надо просто потихоньку
спустить струну.
Нет положения, из которого
не было бы выхода.
- Я думала и думала.
Только один.
- Ты не можешь видеть
своего положения, как я.
Позволь мне откровенно сказать
свое мнение.
Ты вышла замуж за человека,
который на 20 лет старше тебя.
Вышла не по любви
или не зная любви.
Это ошибка, пожалуй.
- Ужасная ошибка.
- Но это свершившийся факт.
Потом ты имела...
Ты полюбила не своего мужа.
Это несчастье,
но это также свершившийся факт.
Остается одно:
хочешь ли ты дальше жить с мужем?
Желаешь ли ты этого?
Желает ли он этого?
- Ты не можешь понять.
Я чувствую, что я лечу головой вниз
в какую-то пропасть.
Но я не должна спасаться. Я не могу.
Мы подстелим, поддержим тебя.
Ну, я понимаю.
Понимаю, ты не можешь высказать
своего желания, своего чувства.
- Я ничего... ничего не желаю.
Только чтобы кончилось все.
- Он видит это и понимает. Неужели
ты думаешь, что его это не тяготит?
Ты мучишься, он мучится. Зачем?
Тогда как развод развяжет все.
- Я не желала этого только потому,
что это казалось мне
невозможным счастьем.
- Мне ужасно вас жаль.
Как бы я был счастлив,
если бы сделал это.
- Развод.
- Да, развод. И, поверь мне,
это лучший выход из положения
для супругов, которые находятся
в таком положении, как вы.
Это очень просто.
- Все, что для тебя очень просто,
я уже тысячу тысяч раз обдумывал.
И мне это кажется не только не очень
просто, но вполне невозможно.
- Что же тебя беспокоит?
- Я не могу принять на себя обвинения
в фиктивном прелюбодеянии.
И еще менее я могу допустить,
чтобы жена,
прощенная мною и любимая,
была уличена и опозорена.
А что будет с сыном в случае развода?
Оставить его с матерью?
Но это невозможно.
Она будет иметь свою семью,
в которой положение пасынка
и воспитание его будут,
по всей вероятности, дурны.
- Тогда оставь его.
- Оставить его с собой?
Но это было бы мщение с моей стороны,
а я не хочу этого.
- Ведь все можно решить,
договориться.
- Да, но, согласившись на развод,
я этим самым погублю Анну,
и погублю безвозвратно.
- Ведь если она будет разведенной
женой, она соединится с ним.
И связь эта будет
незаконной и преступною,
потому что у жены, по закону церкви,
не может быть брака, пока муж жив.
- Ты говоришь странные вещи.
Если они соединятся...
- Да, да.
Она соединится с ним,
и через год-два или он бросит ее,
или она вступит в новую связь.
И тогда я, согласившись
на незаконный развод,
буду виновником ее погибели.
- Но ведь она ничего не хочет,
не смеет просить!
Она полагается на твое великодушие.
"И ударившему в правую щеку
подставь левую.
И снимающему кафтан отдай рубашку".
Да. Да.
Я беру на себя позор,
отдаю даже сына.
Впрочем, делай, как хочешь.
Я согласен.
- Вронский! Вронский!
Вронский, знаешь,
чем отличаюсь я от государя?
- Что, прости?
- Государю дают развод,
и никому от этого не лучше.
А я сделал развод,
и трем людям стало лучше.
- О чем ты?
- Я так счастлив,
что совершил это дело.
Ибо я уверен, что Каренин
не отречется от своих слов.
- Да каких слов? О чем ты?
- Каренин дает развод.
Теперь ты можешь видеть ее.
- Я так ждала тебя!
Я так ждала тебя.
Я только не знаю,
что он решит о Сереже.
- Не говори про это, не думай.
Вронский:
"Каренин не отдал Анне сына.
Взяв с собой дочь,
мы путешествовали по Европе.
Мы впервые ощутили всю прелесть
свободы, которую не знали прежде.
Особенно свободы любви".
- Ты ожила.
- Знаешь, наша новая
с тобой жизнь так приятна,
что я чувствую себя
непростительно счастливой.
- Я тоже счастлив.
- Чем больше узнаю тебя,
тем больше люблю.
Только не перебивай меня.
Я люблю тебя за тебя самого.
И за твою любовь ко мне.
Невозможно счастлива, когда ты рядом.
Не покидай меня никогда.
- Анна, я и сам
не хочу тебя покидать.
Я тоже счастлив рядом с тобой.
- Все черты твоего характера,
которые я узнаю,
все больше и больше
для меня невыразимы, милый.
Во всем, что ты говоришь,
делаешь и думаешь,
есть что-то особенно
благородное и возвышенное.
- Анна, твое странное восхищение
передо мной просто пугает меня.
- Оно часто пугает и меня саму.
Порой мне очень страшно.
Я не смею показывать тебе сознание
своего ничтожества перед тобой.
Если ты это поймешь,
то ты разлюбишь меня.
А теперь я ничего так не боюсь,
как твоего охлаждения ко мне.
- Но Анна, ты...
Я и сам боюсь представить,
что могу тебя разлюбить.
Я люблю тебя, живу тобой.
Все, что у меня есть, -
это ты и твоя любовь.
Если ты сомневаешься в моих чувствах,
давай скрепим их браком.
Но ты же сама не хочешь развода.
Порой я просто не понимаю тебя.
- Пойми.
Я неизбежно сделала
несчастье Каренину,
но я не хочу пользоваться
этим несчастьем.
Я тоже страдаю и буду страдать.
- Зачем?
- Оставь, пожалуйста.
Я решила, что я должна лишиться того,
чем я более всего дорожила.
Я и лишаюсь честного имени и сына.
- Анна, почему ты просто не хочешь?..
- Потому что я сделала ему дурно.
И потому не хочу счастья.
Не хочу развода.
Я буду страдать позором
и разлукой с сыном.
"Я сделала несчастье Каренину,
я сделала ему дурно,
и теперь буду страдать
позором и разлукой с сыном".
- Послушайте,
а вы действительно любили ее?
- Я из-за нее стрелял в себя.
После ее гибели уехал на войну.
- Да нет, я не об этом.
Можно стреляться,
можно на войне смерти искать.
Я о другом говорю.
Любили вы ее по-настоящему?
Как она вас.
Вы такой вопрос себе задавали?
- Задавал.
- И как ответили?
- У девчонки-китаянки трубку купил.
- Вот странно.
Отец очень много сделал для меня.
А я, в сущности, никогда
не был привязан к нему.
А вот мать любил.
Любил страстно.
Знаете, пойду я, наверное.
Дел много.
Спокойной ночи.
Лидия Ивановна:
- Как ваш сын, наш ангел?
Каренин: - Не могу сказать,
чтобы я был вполне им доволен.
- Нам надо поговорить
о грустном для вас деле.
Я все бы отдала, чтобы избавить
вас от неприятных воспоминаний,
но некоторые так не думают.
Я получила от нее письмо.
Она здесь, в Петербурге.
Она хочет видеть сына.
- Я ждал этого.
Я не полагаю, чтобы я
имел право отказать ей.
- Друг мой,
вы ни в ком не видите зла.
- Я, напротив, вижу,
что все есть зло.
Но справедливо ли это?
- Да, но есть предел всему.
Я понимаю безнравственность,
но я не понимаю жестокости.
И к кому же? К вам!
- А кто бросит камень? Я все простил.
И потому не могу лишить ее того,
что есть потребность любви для нее -
любви к сыну.
- Но любовь ли это, друг мой?
Искренно ли это?
Положим, вы простили. Вы прощаете.
Но имеем ли мы право действовать
на душу этого ангела?
Ваш сын считает ее умершей.
Он молится за нее.
Он просит бога простить ее грехи.
И так лучше.
А то что он будет думать?
- Я не думал об этом.
- Нет, если вы спрашиваете
моего совета,
то я не советую вам делать это.
Разве я не вижу, как вы страдаете?
Как это раскрыло ваши раны?
И потом, к чему это может привести?
К новым страданиям с вашей стороны
и к мучениям для ребенка.
Нет, если в ней осталось
что-нибудь человеческое,
она сама не должна желать этого.
И если вы разрешите мне,
я напишу к ней.
- Им нужно только оскорбить меня
и измучить ребенка.
А я что, стану покоряться им?
Ни за что.
Она хуже меня!
И я не лгу, по крайней мере.
Разве это ни естественно -
просто увидеть своего сына,
когда я нахожусь
в одном с ним городе?
- Анна, пойми, сейчас твое...
Наше теперешнее положение...
Это будет сделать довольно непросто.
- В чем же эти трудности?
- Ты что, хочешь поехать прямо в дом?
Ведь тебя могут не пустить.
Или, я даже боюсь
об этом подумать, оскорбить!
Ведь там ты можешь
встретить его отца.
Анна, если ты так
хочешь увидеть сына,
всего лишь стоит узнать,
куда он выходит гулять.
- Да как ты не можешь понять,
что для меня увидеть сына
на гулянии - это мало?!
Я так ждала этого свидания.
Мне столько нужно сказать ему!
Я просто хочу целовать, обнимать его,
ведь это мой ребенок!
Самое страшное, что для тебя
вопрос о свидании с сыном
кажется самым неважным вопросом.
- Анна, ну как ты можешь?
Если я люблю тебя, то люблю...
- Я знаю,
что никогда ты не в силах будешь
понять всей глубины моего страдания.
И я знаю, что за твой холодный тон
при упоминании об этом
я возненавижу тебя.
А я боюсь этого
больше всего на свете.
Поэтому отныне все,
что касается сына...
Ты не будешь спрашивать. Хорошо?
- Сережа...
- Мама!
- Мальчик мой маленький!
- Я знал. Нынче мое рождение.
Я знал, что ты придешь.
Почему ты плачешь, мама?
- Я плачу от радости.
Я так давно тебя не видела.
Я не буду.
Ну, тебе теперь пора одеваться.
Как ты одеваешься без меня? Как...
- Я больше не моюсь холодной водой -
папа не велел.
- Но что же ты думал обо мне?
Ты не думал, что я умерла?
- Никогда не верил.
- Не верил, друг мой?
- Я знал.
Мама, знаешь, как мы с Наденькой
сегодня упали!
- Да?
- Мы так упали! Мы упали с горы.
- Я понимаю, родной.
- Мы даже, представляешь,
три раза прокатились
и три раза перевернулись.
- Анна Аркадьевна, идет.
- Милый мой! Милый, милый Кутик!
Ты не забудешь меня?
- Папа не скоро придет. Не уходи.
- Сережа, друг мой!
Люби его, он лучше, он добрее меня,
и я виновата перед ним.
Когда ты вырастешь, ты рассудишь.
- Никто не лучше тебя.
- Сереженька...
(Слышны крики и стоны раненых.)
- Сушите. Промывайте и сушите.
Руки.
- Минуточку.
Все.
- Пилу давайте.
- Держите.
Зеркало.
(Оперируемый стонет.)


Серия 6

- Коня вяжи!
Слышно пение: - Разбудил меня стон
в эту темную ночь,
Предо мною цыганка стояла.
И просила она, чтобы я ей помог:
У шатра ее дочь умирала.
Я пошел вслед за ней.
Хороша и бледна,
На лохмотьях цыганка лежала.
Из-под шали цветной, из груди молодой
Кровь горячая струйкой бежала...
- Поторопись! Но!
- Хлопцы, разойдись.
Что встали, проходим.
Слышно пение: - Наклонился над ней,
губы стали шептать:
"Ой, как сильно его я любила.
За измену его, за неверность ко мне
Я по ручку кинжал в грудь вонзила.
(Плач ребенка.)
- Мама!
- Что сказал доктор о бейби?
- Все превосходно.
Он рекомендовал ванны.
Мы как раз купать будем сейчас.
- Она так похожа на вас, мадам.
- Нет, она совсем не похожа на меня.
Она похожа на своего отца.
Слышен разговор: - И что, выиграл?
- Восемь тысяч.
- Где граф?
- У их сиятельство граф Яшвин.
- Анна Аркадьевна, князь Яшвин.
- Мы знакомы.
Знакомы с прошлого года, на скачках.
А в нынешний год я смотрела скачки
на Корсо в Риме.
Вы, впрочем, я слышала,
не любите заграничной жизни.
Я знаю вас, знаю все ваши вкусы,
хотя мы мало встречались.
- Это мне очень жаль, потому как
мои вкусы все больше дурные.
Ну что же, мне пора.
Я, собственно, на секунду.
Узнал, что вы вернулись,
вот решил засвидетельствовать.
А долго ли вы пробудете в Петербурге?
- Кажется, недолго.
Со дня на день должны отправиться
в родовое имение Алексея Кирилловича.
- Так что же, и не увидимся больше?
Где ты обедаешь?
- Приезжайте обедать к нам.
По крайней мере, вы увидитесь с ним.
Алексей изо всех полковых товарищей
никого так не любит, как вас.
- Очень рад. Очень рад.
Ну что же, мне пора.
Алексей, не провожай.
Анна Аркадьевна, честь имею.
- Мне тоже надо ехать,
у меня встреча.
- Постой. Мне надо кое-что сказать.
Да, ничего,
что я позвала его обедать?
- Прекрасно сделала.
- Алексей...
Ты не изменился ко мне?
Если это так,
то ты должен сказать мне.
Мне нужно это знать.
- Что? О чем ты, Анна?
- Где ты все время?
Ты точно избегаешь меня.
Вчера ты обедал не дома.
И со вчерашнего обеда
ты еще не видал меня,
а теперь ты дома, но не один.
И вот опять убегаешь неизвестно куда.
- Почему же неизвестно?
Никуда я не убегаю.
Я же говорю,
у меня назначена встреча.
Важная встреча с братом
по денежному вопросу.
- Когда мы уедем в деревню?
- Если хочешь,
можно хоть на следующей неделе.
Мне осталось подписать бумаги
с братом по разделу имущества,
и я свободен.
Мне правда надо идти,
я и так уже опаздываю.
- Да, да, иди, иди.
- Прости еще раз, что спрашиваю тебя
об отношениях с...
Впрочем, ты сам знаешь,
о ком я говорю.
- Знаю. И хочу тебе сказать прямо
по этому поводу,
что я смотрю на свою связь с Анной
как на брак.
Это ясно, надеюсь?
- Водки, вина?
- Вина.
- Вина и мне водки.
- Так вот, я надеюсь устроить
ее развод и тогда жениться на ней.
А до тех пор я считаю
ее такою же своею женою,
как и всякую другую жену.
О чем прошу тебя передать матери.
- Ну хорошо, если ты так хочешь.
- Если свет не одобряет этого,
то мне все равно.
Но если мои родные хотят быть
в родственных отношениях со мной,
они должны быть в таких же отношениях
с моею женой.
- Хорошо, хорошо,
я понял, не кипятись.
Ты же знаешь, я всегда
уважал твои суждения.
Я не знаю, прав ты или нет,
это твоя жизнь и твое решение,
но на мать не надейся,
она неумолима к Карениной.
Она убеждена, что Каренина -
причина расстройства твоей карьеры.
- А ты?
Ведь ты не бросишь в нее камня?
- Что касается меня, то я против
госпожи Карениной ничего не имею.
- Пойми, я возлагаю на тебя
большие надежды.
Тебе всего лишь нужно с простотой
и решительностью съездить к Анне
и принять ее.
- Я люблю тебя, Алексей,
и готов, конечно, но...
Но думаю, что я не могу тебе
быть полезен в этом деле.
И не подумай, что я осуждаю,
никогда...
Я не вхожу и не могу входить
в подробности.
Но, видишь ли, вещи надо называть
своими именами.
- Тогда почему ты отказываешь?
Ведь именно это ты пытаешься
сказать сейчас?
- У меня дочери растут.
Я должен жить для них, для карьеры.
Допустим, я приеду к Анне Аркадьевне.
Она же сама поймет,
что я не могу ее принять,
или должен сделать так, чтоб она
не встретила тех, кто смотрит иначе.
Это ее же оскорбит,
я не могу ее принять.
- Я не считаю, чтоб она упала более,
чем сотни женщин,
которых вы принимаете.
- Алексей, не сердись на меня
и пойми: я в этом не виноват.
- Я не сержусь на тебя.
Но мне больно вдвойне.
Больно еще от того,
что это разрывает нашу дружбу.
- Алексей...
- Ну, положим, не разрывает.
Но ослабляет.
И пойми, для меня это
не может быть иначе.
- Наконец-то.
Как же я рада вас видеть.
Воображаю, как после вашего
прелестного путешествия
вам ужасен наш Петербург.
Я даже воображаю
ваш медовый месяц в Риме.
Что развод? Вы это сделали?
Нет.
- Развода еще не было.
- Где вы остановились?
- У меня.
- Я знаю, в меня кинут камень,
но я все же приеду вас навестить.
Да, я непременно приеду,
так и скажите Анне.
Вы не долго здесь пробудете?
- Надеюсь, что нет,
мы собирались в мое имение.
- В имение?
- Да, мне предстоит еще раздел
имущества с братом, и мы уедем.
- Значит, в деревню,
я правильно вас поняла?
- Да. Вот, решили,
что следует переменить жизнь.
- Прошу.
И когда же развод?
Это ведь теперь так просто.
За чем же дело, Алексей?
- Анна не хочет этого.
- Как - не хочет?
Неужели она не понимает,
что это в ее интересах?
Неужели не понимаешь этого ты?
Неужели вы не можете уяснить то,
в каком положении сейчас находитесь?
- Я хотел бы знать,
что именно я должен уяснить?
- Общество вас не примет.
- Разумеется.
Я не питаю иллюзий.
Свет придворный
не примет Анну, пусть,
но люди близкие могут
и должны понять это как следует.
- О боже.
Допустим, я закину свой чепец
через мельницу,
но другие поднятые воротники
будут бить вас холодом,
пока вы не поженитесь.
Откуда такое заблуждение, Алексей?
- Мне казалось, что так было
только в старину.
Что теперь, при быстром прогрессе...
Что теперь, словом,
взгляд общества изменился.
- И что же?
- Вопрос о том, будем ли мы
приняты обществом, еще не решен.
- Алексей, как ты не можешь понять:
для тебя свет будет всегда открыт.
Но для Анны он закрыт навсегда.
И руки, поднятые перед тобой,
тотчас же опустятся перед ней.
Когда вы уезжаете?
- В пятницу, кажется.
- Жалко.
Тогда я, наверное, не смогу.
В ближайшее время мы не увидимся.
Прощайте.
Хотя, надеюсь, до скорой встречи.
Прошу вас, не затягивайте с разводом.
- Анна, вы точно поедете в театр?
- А отчего же вы
так испуганно спрашиваете?
Отчего же мне не ехать?
- Разумеется, нет никакой причины.
- Вот это самое я и говорю.
- Анна, ради бога, что с вами?
Опомнитесь.
- Я не понимаю, о чем вы спрашиваете.
- Вы знаете, что нельзя ехать.
- Отчего?
Я поеду не одна,
Яшвин поедет со мной.
- Но разве вы не знаете...
- Да я не хочу знать! Не хочу.
Раскаиваюсь ли я в том,
что я сделала? Нет, нет и нет.
Если б опять то же сначала,
то было бы то же.
Для нас - для меня и для вас -
самое важное, любим ли мы друг друга.
А других нет соображений.
Почему я не могу ехать?
Я люблю тебя, и мне все равно.
Если только ты не изменился.
- Чувства мои не могут измениться,
вы знаете.
Но я прошу не ездить. Умоляю вас.
- Я прошу вас объявить,
почему я не должна ехать.
- Потому что это может
причинить вам...
- Ничего не понимаю.
- Ты говорил - Могучий Ланковского.
Этот жеребец хорош.
Советую тебе его купить.
У него вислозадина,
но ноги и голова -
желать лучшего нельзя.
- Думаю, возьму.
- Анна Аркадьевна приказали доложить,
что они уехали в театр.
(Яшвин напевает.)
- Что ж, поедем.
- Я не поеду.
- А я должен.
Я обещал Анне Аркадьевне.
Ну что ж, за сим кланяюсь.
А то приезжай в кресла.
Красинского кресло возьми.
- Не могу, у меня дела.
А нынче что?
Четвертый абонемент.
Брат с женою там.
Мать, вероятно.
Значит, весь Петербург там.
Теперь она вошла,
сняла шубку
и вышла в свет.
Зачем она меня ставит
в такое положение?
Лаврентий.
Приготовь мне фрак.
(Поет оперную арию.)
- Я не намерена
оставаться здесь ни секунды!
Рядом с такой женщиной позорно
находиться порядочным людям.
(Овации, крики "Браво!".)
- Вронский. Я тебя не узнал.
Как мало в тебе осталось военного!
Дипломат, артист.
Когда к нам в полк -
повидать старых друзей?
- Как-нибудь обязательно буду.
Прости, в другой раз.
Маман.
- Что же ты не идешь ухаживать
за мадам Карениной?
Она производит сенсацию.
Из-за нее забывают о Патти.
- Маман, я прошу вас
не говорить мне об этом.
- Я говорю то, что говорят все.
- Варя...
- Эта Картасова
не имела никакого права.
Я нахожу, что это низко и гадко.
Мадам Каренина...
- Что? Что произошло? Что Картасова?
- Да дура, больше ничего.
- Что она сделала?
- Картасова оскорбила Каренину.
Громко сказала что-то
и вышла из ложи.
- А, Алексей, братец.
Слушай, такая гадость.
Я, кстати, собирался
подняться к ней в ложу.
- Прости, но это мое.
(Звучит музыка.)
(Слышна оперная ария.)
- Анна...
- Ты, ты во всем виноват.
- Я просил, я умолял тебя не ездить.
Я знал, что тебе будет неприятно.
- Неприятно. Ужасно!
Сколько бы я ни жила,
я не забуду этого.
Она сказала,
что позорно сидеть рядом со мной.
- Слова глупой женщины.
Ну зачем надо было рисковать,
вызывать...
- Я ненавижу твое спокойствие.
Ты не должен был
доводить меня до этого.
Если бы ты любил меня...
- Анна!
К чему здесь вопрос о моей любви?
- Да, если бы ты любил, как я,
если бы ты мучился, как я...
- Сергей Алексеевич!
- Варвара Федоровна?
- Здравствуйте, Сергей Алексеевич.
Вот. Видите, пришлось
нам еще раз свидеться.
- Вы одни?
- Одна.
- Так что же, вы так до сих пор
его с собой и возите?
- Знаете, я заказала в Мукдене гроб.
Хотела сдать его на поезд,
отвезти в Россию,
но гроб не поспел,
а так на поезд не приняли.
Не приняли они, уже станцию бросали.
- Варвара Федоровна,
я все понимаю, но что же делать?
Так же тоже нельзя.
Уже и запах чувствуется.
Похороните его здесь, я это устрою.
Где вам его с собой-то возить?
- Нет, я довезу.
Если тут его брошу,
все равно с ума сойду.
Нельзя ли мне поесть,
Сергей Алексеевич?
- Да, конечно.
- Благодарю вас.
- Егоров!
Накормить и фуражу лошади выдать.
- Слушаюсь!
- Кто это?
- Каменева Варвара Федоровна.
Сестрой была у нас в госпитале.
Она оставила ребенка и приехала сюда,
чтобы быть поближе к мужу.
Муж, офицер артиллерийский,
у нас в корпусе служил.
Уже недели две, как убит.
Она его тело
пытается в Россию вывезти.
Вот так с собой и возит.
- Варвара Федоровна, послушайте меня.
Похороните его,
обязательно похороните.
Его же уже не вернешь.
Да-да, похороните
и скорей возвращайтесь домой.
У вас же ребенок.
Если с вами что случится,
с ним что станется?
- Вы думаете?
- Да. Здесь есть офицерское кладбище.
Похороните.
- Вот тут помещение
для доктора и аптеки,
здесь кладовая и комната для белья,
дальше душевые комнаты.
Там уже, как вы просили,
мы установили мраморные ванны.
- Ага.
- А в хирургическое отделение
мы заказали
постели с усовершенствованными
пружинами.
- Ага. А я видел, что снаружи
еще доделывают карнизы.
Как скоро все будет готово?
- Еще недели две-три.
- Ага.
- Здравствуйте, Анна Аркадьевна.
В нижнем этаже стены уже
отштукатурены под мрамор,
окна вставлены, да только вот паркет
еще не готов, но его уже красят.
А весь верхний этаж
уже готов и отделан.
- А между тем фронтон
все уходит ниже.
Я говорила, что фундамент
надо было поднять.
- Да, разумеется, это было бы лучше.
Да уж упущено.
- Тогда следует его укрепить.
- Хотя да, можно поставить
дополнительную перегородку.
- Из этого ничего не выйдет.
Вы же сами понимаете,
что посредством перегородки
не удастся придать нужной жесткости
фронтонной стене.
Вот здесь, в мансарде,
следует возвести
специальную разделительную стену
толщиной не меньше десяти дюймов.
Нужно, чтобы новое здание
соответствовало больнице.
Оно придумано после
и начато без плана.
- Да, хорошо, я подумаю.
- Ах да, к тому же еще у меня
имеются некоторые замечания
по поводу вентиляции.
Я просмотрела ваш чертеж...
- А с вентиляцией-то что не так,
простите?
Это новая система.
- Да, но вы же устанавливаете
в соседней комнате печи?
- Печи - да.
- Тогда расстояние между приточными и
вытяжными отверстиями недостаточное.
Я произвела здесь кое-какие расчеты.
Карл Федорович помог мне.
- Да.
- Так как разность давления
с наветренной и подветренной
стороны здания
превышает скоростное давление ветра
на 15-30 процентов,
то очевидно, что разность давлений
на уровне центра нижних отверстий
будет вот такой.
Правильно? А значит,
что разность давлений
на уровне центра верхних отверстий
будет вот такая.
На этом основании мы можем заключить,
что для создания
необходимого нам напора ветра
следует увеличивать расстояние между
приточными и вытяжными отверстиями
вот на столько.
Так что все просто.
Не правда ли, Карл Федорович?
- О да. Это совсем просто.
- Да, да... Анна Аркадьевна,
простите, а как это вы так?
- Просто устройство больницы
сильно занимает меня.
Вы все поняли?
- Да, разумеется.
Я произведу дополнительные
расчеты. Спасибо.
Извините. До свидания.
- Анна, меня поражают твои познания.
Откуда они?
- Я прочитала все книги и журналы,
которые ты выписал.
- Что? Ты что же, прочла их все?
Но это же специальная литература
по архитектуре, агрономии,
и коннозаводству.
- Еще по кузнечному делу.
- Анна, послушай, зачем тебе это?
- Сам не догадываешься?
Мое единственное желание - не только
нравиться тебе, но и служить тебе.
Проснулась. Кто это у нас проснулся?
Какая лошадка. И-го-го! И-го-го!
Ай-ай-ай, как лошадка скачет!
Быстро-быстро.
Быстро-быстро, да?
Аня, и-го-го!
Остановились.
Я и не смела думать! Долли,
чего же ты не предупредила о приезде?
Вот радость!
- Здравствуй, милая.
- Как я рада, как я рада! Алексей.
- Вы не поверите,
как мы рады вашему приезду.
- Ты, наверное,
очень устала с дороги?
- Нет-нет, напротив.
- Тогда сейчас будем пить чай.
Лаврентий, велите приготовить
комнату угловую. Проходи.
- Как твоя девочка?
- Аня?
Здорова, поправилась очень.
Ужасно много было хлопот с нянями.
Я бы тебе ее показала, но, знаешь,
мне в ее детской иногда тяжело,
что я как лишняя там.
Не то было с первым.
- Я думала, напротив.
- О нет.
Ведь ты знаешь, я его видела, Сережу.
Впрочем, это мы переговорим после.
Мне все надо высказать.
Смотришь на меня и думаешь, могу ли
я быть счастлива в моем положении?
Стыдно признаться,
но я непростительно счастлива.
Со мной случилось
что-то волшебное, как сон,
когда сделается страшно, жутко,
а потом вдруг проснешься -
и чувствуешь,
что всех этих страхов нет.
Я проснулась.
Я пережила мучительное, страшное,
но теперь, и уже давно,
особенно с тех пор, как мы здесь,
так счастлива!
- Я рада. Как я рада за тебя!
Отчего ты не писала?
- Отчего?
Оттого, что я не смела.
Ты забываешь мое положение.
- Мне не смела?
Но если б ты знала, как я...
я считаю...
Впрочем нет, об этом позже.
- Нет-нет.
Что же ты считаешь о моем положении?
Что ты думаешь? Что?
- Я полагаю...
Нет, я ничего не считаю.
Я всегда любила тебя.
А если любишь человека,
то любишь его таким, какой он есть,
а не таким, каким бы хотелось,
чтобы был.
- Если у тебя есть грехи,
они все простились бы тебе
за твой приезд и эти слова.
- Как я тебе завидую, Анна!
- Ты мне?
По-моему, ты все-таки не понимаешь.
- Я вспоминаю свою жизнь,
эти 15 лет замужества.
И что у меня было?
Беременность, тошнота, тупость ума,
равнодушие ко всему. Господи...
Роды, страдания,
бесконечные страдания,
потом кормление, бессонные ночи,
эти страшные боли...
За что они нападают на тебя? За что?
Что ж, разве я лучше?
Да, можно сказать, что у меня
есть муж, которого я люблю.
Это правда, я люблю его. Не так,
как хотела бы любить, но люблю.
Так ведь и ты своего любила.
В чем же ты виновата?
Просто ты хочешь жить.
Бог вложил нам это в душу.
И на твоем месте
я поступила бы так же.
И я не знаю, правильно ли я сделала
тогда, что послушала тебя
в это ужасное время,
когда ты приезжала в Москву.
Мне тогда нужно было бросить его
и начать новую жизнь.
И я бы любила
и была бы любима по-настоящему.
А теперь разве лучше?
Я не уважаю его. Стива мне нужен,
но я терплю его. Разве же это лучше?
- Я вижу, что ты не понимаешь
моего положения.
- Нет, я понимаю.
И считаю, что ты прекрасно сделала.
И я бы никогда не стала
осуждать тебя.
Ты счастлива и делаешь
счастье другого человека.
И ты не забита, как я,
а, как всегда, умна, свежа,
открыта ко всему.
- Хорошо, что ты не знала,
что было там, в Петербурге.
Но я здесь, и я счастлива.
Вот если бы я знала,
что ты не презираешь меня...
- Что ты? Что ты, Анна?
- Это я от радости говорю глупости.
Одно, душенька, как я тебе рада!
Я рада, что ты увидишь меня,
какая я есть,
что я ничего не хочу доказывать,
я просто хочу жить,
никому не делать зла, кроме себя.
Давай я расскажу тебе
о наших делах в имении.
Алексей, ну ты понимаешь,
с его состоянием,
теперь, как мы
переселились в деревню,
он может иметь большое влияние
на жизнь в губернии.


Серия 7

Звучит песня: "Разбудил меня стон
в эту темную ночь:
Предо мною цыганка стояла.
И просила она, чтобы я ей помог:
У шатра ее дочь умирала.
Я пошел вслед за ней -
хороша и бледна
На лохмотьях цыганка лежала,
Из-под шали цветной
из груди молодой
Кровь горячая струйкой бежала.
Наклонился над ней -
губы стали шептать:
"Ой, как сильно его я любила.
За измену его, за неверность ко мне
Я по ручку кинжал в грудь вонзила".
- Почему флаг Красного Креста
так и не вывесили?
- Так ведь, ваше благородие,
потеряли мы его.
- Я знаю, что потеряли.
Почему до сих пор не нашли?
Чтобы к утру флаг был.
- Слушаюсь!
- Сергей Алексеевич, там еще тяжелый:
пулевое в грудь,
и в височную часть - осколочное.
- Давайте в операционную. Посмотрим.
- Анна Аркадьевна, ваш мяч.
- Оп!
- И еще.
- Оп!
- Оп!
- Оп!
Князь, что вы подыгрываете мне?
Играйте в полную силу.
- Помилуйте, Анна Аркадьевна,
изо всех сил стараюсь -
не получается.
- Подавайте.
- Алексей, ведите наш счет.
- Дарья Александровна...
Князь: - Алексей, ведите счет.
- ...если вы приехали к нам -
вы единственная женщина
из прежних друзей Анны, -
то потому, что все так же любите ее
и хотите помочь ей?
Так ли я вас понял?
- Да, конечно.
- Никто больше
и сильнее меня не чувствует
всей тяжести положения Анны,
и это понятно:
я причина того положения,
и потому я чувствую его.
Анна: - Яшвин, мяч в игре.
Князь: - Вижу.
- Именно потому,
что вы чувствуете себя причиной?
Вы преувеличиваете, я боюсь.
Конечно,
положение ее в свете тяжело...
- В свете - это ад.
- Но вы здесь совершенно счастливы
и свободны.
Я вижу по Анне, что она счастлива,
совершенно счастлива.
- Это непросто.
Благодарю.
Князь, мяч не коснулся площадки,
вы приняли его раньше.
- Да, я вижу, что она счастлива.
Но может ли это так продолжаться?
Жребий брошен,
мы связаны на всю жизнь.
У нас есть ребенок,
у нас могут быть еще дети.
Анна: - Князь, старайтесь,
а то обязательно проиграете.
Князь: - А если постараюсь,
то не проиграю?
Анна Аркадьевна, вы мне льстите.
- Но моя дочь по закону -
не моя дочь, а Каренина.
Завтра родится сын - мой сын, -
и он по закону Каренин.
Он не наследник
ни моего имени, ни моего состояния.
И как бы мы ни были счастливы
в семье,
сколько бы детей у нас ни было,
все они Каренины.
- Да, я все это понимаю, но...
- Я пытался говорить об этом Анне,
но это раздражает ее,
она не понимает.
И я не могу высказать ей все.
Я счастлив ее любовью;
я работаю здесь, я доволен, счастлив,
и нам ничего более не нужно
для счастья.
- Да, понимаю.
Но что же Анна может?
- Даже для того чтобы просить
государя об усыновлении,
необходим развод,
а это зависит от Анны.
Каренин согласен был на развод,
и теперь я знаю,
что он не отказал бы,
стоило только написать ему.
Я понимаю, что ей мучительно,
но причины так важны,
что надо перешагнуть
через все эти тонкости чувства.
Ведь дело идет о счастье и судьбе
ее самой и ее детей.
Анна: - Победа, победа!
- Я поговорю с ней.
Как же она сама не думает?
Я непременно поговорю с ней -
для нее и для себя.
- Спасибо.
Князь напевает: - Пам-парарам!
Тормози, Лавруша!
- Яшвин, вы разбиты в пух и в прах.
- Кто бы сомневался, Анна Аркадьевна,
кто бы сомневался.
В следующий раз отдуваться тебе.
- Мы закончили.
Надо же как-то провести это время:
до обеда еще часа два.
- Можно пройтись по саду,
в лодке прокатиться,
показать Дарье Александровне берега.
- Яшвин, а вы как?
- Анна Аркадьевна,
с вами я на все согласен, хоть куда.
- Благодарю. Думаю, Долли
приятнее всего будет пройтись,
а потом уже решим насчет лодки.
- И это правильно.
- Возьми, Лаврентий. Пойдемте.
- Пойдемте, Дарья Александровна.
- Анна Аркадьевна...
Анна: - Алексей очень доволен
твоим приездом.
Он решительно влюблен в тебя.
О чем же вы говорили с ним?
Я знаю, что вы говорили.
- Мы говорили о том,
о чем я сама хочу говорить с тобой, -
о том, есть ли возможность как-то
изменить и улучшить твое положение.
- То есть развод?
- Ты знаешь, как я на это смотрю,
но если можно, то нужно выйти замуж.
- Ты знаешь, единственная женщина,
которая хоть как-то общалась со мной
в Петербурге, была Бетси Тверская.
Ты ведь ее знаешь?
В сущности,
это развратнейшая женщина,
она самым гадким образом
обманывала мужа.
И она сказала мне,
что она меня знать не хочет,
пока мое положение
"будет неправильным".
Нет, ты не думай,
не то чтобы я сравнивала -
я знаю тебя, душенька моя, -
я просто невольно вспомнила.
Ай!
Так что же он сказал тебе?
- Во-первых, он хочет
узаконить свою дочь,
хочет быть тебе мужем
и иметь право на тебя.
- Какая жена - раба -
может быть до такой степени рабой,
как я в моем положении?
- Самое главное и законное -
он хочет, чтобы его дети имели имя.
- Какие же дети?
- Ани и другие.
- Это он может быть спокоен:
у меня больше не будет детей.
- Но как же ты можешь сказать,
что не будет? - Не будет.
Потому что я этого не хочу.
Подумай, у меня выбор из двух:
или быть беременной, то есть больной,
или быть ему быть другом, товарищем.
- Ну да, да.
- Для тебя, для других еще могут быть
сомнения, но для меня...
Ты пойми, я не жена.
Он любит меня до тех пор, пока любит.
И чем же я поддержу его любовь -
вот этим?
Ты считаешь, что это нехорошо,
но ты забываешь мое положение.
Как я могу желать детей?
Нет, я не говорю про страдания,
я их не боюсь,
но подумай, кто будут мои дети.
По своему своему рождению
они будут поставлены в необходимость
стыдиться матери, отца,
своего рождения.
- Милая, но ведь для этого
и нужен развод.
Или это совсем невозможно?
Мне говорили, что муж твой согласен.
- Долли, мне не хочется
говорить про это.
- Хорошо, хорошо, не будем.
Но все-таки ты очень мрачно смотришь
- Я?
Нисколько. Я очень весела и довольна.
Мрачно смотрю... Долли,
ты не можешь понимать это.
Это слишком ужасно.
Я стараюсь вовсе не смотреть.
- Надо попытаться
сделать все, что можно.
- Что же можно? Ничего.
Ты говоришь, выйти замуж за Алексея
и что я не думаю об этом.
Да нет дня, часа,
когда бы я не думала об этом
и не упрекала себя за то, что думаю,
потому что мысли об этом
могут с ума свести.
Вот ты говоришь, развод,
но Каренин не даст мне его.
- Надо попытаться.
- Это значит, мне, ненавидящей его,
все-таки унизиться и написать ему?
Ну, положим, я сделаю усилие,
я сделаю это;
хорошо, допустим даже,
я получила согласие.
Я получаю согласие, а...
а сын?
Ведь они не отдадут мне его.
Ведь он вырастет, презирая меня,
у отца, которого я бросила.
Ты пойми, что я люблю,
кажется, равно, но больше себя
два существа - Сережу и Алексея.
Только эти два существа я люблю,
и одно исключает другое.
Я не могу их соединить.
А это одно мне нужно.
А если этого нет,
так все равно, все - все равно.
- Что же делать, Анна?
- Как-нибудь кончится.
И потому я не люблю,
я не хочу говорить про это.
Ты не суди меня,
не упрекай меня ни в чем.
Ты не можешь со своей чистотой
понять всего того, чем я страдаю.
- Не думала, что ты так скоро.
Может, останешься хоть на день?
- Это невозможно.
Я так обещала. И дети.
Не надо грустить, мы еще увидимся.
- Боюсь, что с твоим отъездом
уже никто не растревожит
в душе те чувства,
которые поднялись во мне
при этом свидании.
- Мне кажется, тебе тяжело,
когда их тревожат.
- Но это самая лучшая
часть моей души.
- Прощайте, Дарья Александровна.
Благодарю, что посетили нас,
с радостью ждем еще.
Мы с Анной всегда рады вам.
- Прощайте.
- Я скажу вот что. Дайте же права,
какие у наших земских учреждений,
другому европейскому народу -
англичане, немцы выработали бы
из них свободу. А мы?
Мы только смеемся.
- У нас, у русских, всегда так.
Может быть,
это и наша хорошая черта -
способность видеть свои недостатки, -
но мы пересаливаем.
Мы утешаемся иронией,
которая постоянно присутствует
у нас на языке.
А вообще, взгляды на это разные.
- Какие же тут могут быть взгляды?
- И вообще, турецкие взгляды.
Ну например, я слышал,
будто некоторые говорят,
что земство, мировые суды -
все не нужно,
и потому ни в чем
не желают участвовать.
- Это все наше русское равнодушие -
не чувствовать за собой обязанностей,
которые налагают на нас наши права.
Я же, напротив, очень благодарен
за честь, которую мне сделали, -
вот благодаря Николаю Ивановичу, -
избрав меня почетным мировым судьей.
- Ну не знаю. Боюсь, что,
пользуясь вашей отзывчивостью,
я взвалил на ваши плечи
совершенно ненужные хлопоты.
- Нет-нет, я считаю, что для меня
отправляться на съезд,
обсуждать дело мужика, лошади
так же важно,
как и все, что я могу сделать.
И буду считать за честь,
если меня выберут гласным.
Я только этим могу
оправдать те выгоды,
которыми я пользуюсь
как землевладелец.
- То есть мы можем рассчитывать
на вас, граф, на этот съезд?
Но для этого нужно ехать сегодня,
чтобы 8-го уже быть там.
- Угу, угу.
Анна: - Я боюсь, в последнее время
у нас слишком много
этих общественных обязанностей.
Как чиновников прежде было так много,
что для всякого дела
нужен был чиновник,
так теперь все общественные деятели.
- Но Анна, ты просто не замечаешь...
- Граф здесь всего месяц,
а он уже член,
кажется, пяти или шести
общественных учреждений:
попечительство, судья, гласный,
присяжный, конское что-то...
Благодаря такому образу жизни
все время уйдет на это.
- Вы преувеличиваете,
Анна Аркадьевна.
- А вы скольких мест член,
Николай Иванович?
Кажется, были двадцати.
- Анна, это... Боюсь,
ты просто не понимаешь, что эти...
- Нет, вы мне все-таки скажите.
Вы видите мою жизнь,
но вы не забудьте,
что вы видите нас летом,
когда мы бываем не одни.
Представьте: я живу без него, одна.
А это будет. Я по всему вижу, что
он половину времени будет вне дома.
Прошу прощения, господа.
- Извините, господа.
- Алексей, отчего же
ты так холоден ко мне?
Впрочем нет, не то что холоден...
Ты любишь меня, я это знаю,
но теперь что-то новое разделяет нас.
- Прости, я не понимаю тебя.
Что происходит? А?
- Ты...
Ты хочешь доказать мне,
что твоя люб...
Ты хочешь доказать мне,
что твоя любовь ко мне
не должна мешать твоей свободе?
Но зачем доказывать мне это?
Мне не нужны доказательства,
мне нужна любовь.
- Анна, бога ради объясни мне,
что случилось.
- А этот холодный, строгий взгляд,
которым ты смотрел на меня.
Ты хотел меня этим оскорбить
и оскорбил до глубины души.
- Что? Что ты такое говоришь?
Какой еще взгляд? О чем ты?
Как я смотрел на тебя?
- Ты всем своим видом
показываешь мне, что ты свободен,
тем самым унижаешь меня.
Ты постоянно даешь мне понять,
что ты имеешь право уехать.
Когда ты хочешь, куда ты хочешь.
Не только уехать, но оставить меня.
Ты имеешь все права -
я не имею никаких.
- Анна, милая,
тебе это лишь показалось.
- О нет. Этот твой взгляд говорит
о том, что начинается охлаждение.
И я не могу ни в чем изменить
своих отношений к тебе.
Наверное, ты это понимаешь
и поэтому так ведешь себя.
- Анна, я умоляю тебя,
прекрати меня мучить. Опомнись.
- Как мне опомниться?
Как мне опомниться,
когда я понимаю, что ты...
Алексей... Что ты тяготишься мною.
Что мне остается?
- Мне кажется, я схожу с ума.
Я все готов отдать -
свою жизнь, если надо, -
лишь бы ты была счастлива.
- Несмотря на это, я все-таки рада,
что ты всякий раз
возвращаешься ко мне.
Да, пусть ты тяготишься мною,
но тут со мной.
Только бы ты был тут.
А когда ты тут, ты не можешь,
не смеешь не любить меня.
Когда же ты вернешься?
- Я надеюсь, ты не будешь скучать?
- Надеюсь.
Я получила вчера ящик книг,
я не буду скучать.
Николай Иванович, скажите, а женщин
принимают в члены земской управы?
Анна: - "Зорька на небе алеет,
Вечер розовый тускнеет,
И склоняется к земле
Солнца шар в румяной мгле.
Третий день идет к исходу,
Как опущенная в воду,
И недвижна, и бледна,
Смотрит царская жена
Через сад на ту дорогу,
Где давно уж понемногу
Улеглась под вечер пыль,
Где один степной ковыль
Только по небу несется".
Аннушка, граф еще не вернулся
из города?
- Нет, их сиятельство
не приехали-с еще.
- Голосует граф
Алексей Кириллович Вронский.
Голосует статский советник
Евгений Федорович Заболотный.
Голосует надворный советник Петр...
- За чем теперь дело встало?
- За Снетковым.
либо согласиться.
Он должен либо отказаться,
либо согласиться.
- Да? И что, он согласился или нет?
- Да в том-то и дело,
что ни то ни се.
- А если откажется,
кто будет тогда баллотироваться?
- Кто хочет.
- У, братец, я гляжу,
и тебя за живое забрало.
Это вроде скачек, пари можно держать.
- Да, это забирает за живое.
И раз взявшись за дело,
хочется его сделать.
Борьба, черт возьми!
Никак не ожидал, что это дело выборов
так займет меня.
- То ли еще будет!
- Ты знаешь, если я буду женат,
то к будущему трехлетию
буду сам баллотироваться.
Это вроде того, как после выигрыша
через жокея хочется скакать самому.
- А я, господа, надо признаться,
что-то запутался.
Честно, я не понимаю
значения всего этого.
- Да что ж тут понимать-то?
Значения нет никакого.
Упавшее учреждение, продолжающее
свое движение только по силе инерции.
- Ну а зачем же вы ездите?
- По привычке одной.
- А вы, собственно, кто?
- Помещик.
Постоянный деревенский житель,
так сказать.
- Если вы постоянный
деревенский житель,
то почему вы до сих пор
не мировой судья?
Вы не в мундире мирового судьи.
- Оттого что я считаю,
что мировой суд
есть учреждение дурацкое.
- Ну я бы так не полагал.
- Это игрушка.
Мировые судьи нам не нужны.
Я восемь лет не имел ни одного дела,
а какое имел,
то было решено навыворот.
Мировой судья от меня в 40 верстах.
Я должен о деле в два рубля
посылать поверенного,
который стоит 15 рублей.
- Хорошо-хорошо, мы вас поняли.
- Да нет, нет, вы послушайте.
Мужик украл у мельника муку,
а когда мельник сказал ему это,
то мужик... Нет, вы только подумайте!
...мужик подал иск о клевете.
Вот ваш мировой суд.
- Господа, позвольте! Позвольте!
Это что ж такое?
Флерова никак не допускают
до выборов! Почему?
- Послушайте...
- Не надо! Мы кровь проливаем...
- Подождите. Я дам вам слово.
(Кричат одновременно.)
- Кто такой это Флеров?
- Флеров?
Да есть один такой господин.
Знаете, уже год под судом.
Господа, пойдемте уже,
скоро обед будет.
(Кричат. Слышен звон колокольчика.)
- Господа, спокойствие!
Господа, молчать! Тихо! Тихо!
- Господа, не могу передать,
как я рад.
И, выражая всеобщую радость,
поздравляю вас,
Николай Иванович, с переизбранием.
Рад, что теперь снова смогу называть
вас "ваше превосходительство".
Господа, за самого лучшего
губернского предводителя России!
- Господа, я тронут,
господа, и благодарю вас всех.
И предлагаю вам тост за человека,
без чьей помощи я вряд ли
одержал бы эту победу.
За Алексея Кирилловича Вронского!
Ура!
- Ура! Ура! Ура! Ура!
- Благодарю вас, Николай Иванович.
Большая честь для меня. Благодарю.
- Хотел предложить вам
поехать в концерт,
который устраивает моя жена.
- Благодарю вас,
но это не по моей части.
- Ну право, Алексей Кириллович! Она
давно желала с вами познакомиться.
В самом деле, все будет замечательно.
- Ну хорошо, я приеду.
- Ваше сиятельство, из Воздвиженского
от Анны Аркадьевны срочно.
- Что там? Что-то стряслось?
- От Анны. Пишет, что дочь
очень больна, не знает, что делать.
Волнуется за меня,
сама хочет приехать.
- Ну? Что Ани?
- Ничего, ей лучше.
- Ну я очень рад. А ты? Ты здорова?
- Я извелась совсем без тебя.
А признайся, тебе досадно было
получить письмо
и ты не поверил мне.
- Да.
Письмо было такое, странное: то Ани
больна, то ты сама хочешь приехать.
- Это все была правда.
- Я не сомневаюсь.
- Нет, ты сомневаешься.
Ты недоволен, я вижу.
- Ни одной минуты.
Я недоволен только тем,
что ты как будто не хочешь допустить,
что у меня могут быть обязанности.
- Обязанности ехать в гости
к предводителю?
- Но, Анна...
- А ты знаешь, в каких мыслях
я провела без тебя целых пять дней?
Как еще я не сошла с ума?
- Да-да, Анна, я понимаю.
Я все понимаю.
- Но... ты бы должен пожалеть меня
хоть немножко.
Целых пять дней без тебя!
- Я должен съездить на несколько дней
в Петербург.
- То есть тебя снова не будет?
- Я только хочу сказать, что...
Анна, почему ты так раздражительна?
Разве ты не понимаешь,
что я не могу без тебя жить?
- Если ты поедешь в Петербург,
то я поеду с тобой.
Я не останусь здесь. Или мы должны
разойтись, или жить вместе!
- Но ты же понимаешь,
что для этого...
- Да, я понимаю. Я понимаю,
что есть еще одно средство
сблизиться с тобой
и быть в таком положении,
чтобы ты не покинул меня, -
развод и брак.
- Ты же знаешь,
что я только этого и желаю.
- Надо развод? Я напишу ему.
Теперь я желаю этого и я согласна.
Чего бы мне это ни стоило.
Я вижу, что я не могу так жить.
Я поеду с тобой в Петербург.
- Сторонись!
Тпру, стоять.
- Стива! Я несказанно рад,
что ты заехал к нам.
Где ты остановился?
- В старом доме тетки.
Там, конечно, все запущено,
но Долли уже наводит порядок.
Как Анна?
- Тяжело.
О разводе никакой ясности,
от Каренина - ни строчки.
- Да, с ума можно сойти.
Ну а что она делает?
Есть у нее какое-нибудь занятие?
- Теперь у нее на руках
девочка-англичанка,
которой она отдает все свое время.
- Что? Какая девочка?
- Был у меня скаковой тренер
англичанин -
мастер своего дела, но пьяница.
Вот сейчас совсем запил,
семейство бросил. Анна его дочь
взяла к себе на воспитание.
- Я всегда знал, что Анна
прежде всего женщина с сердцем.
- А еще, представь,
она пишет детскую книгу.
- Книгу? - Да.
Она никому не говорит про это,
но мне читала.
Я давал рукопись Воркуеву.
Знаешь, этот издатель...
и сам он писатель, кажется. - Нет.
- Так вот, он говорит,
что это замечательная вещь.
- В самом деле?
- Пойдем к столу.
- А я вот говорю, Анна Аркадьевна
тратит столько времени
на занятия с этой маленькой
англичанкой.
Мне кажется, направь она хоть одну
сотую долю своей энергии
на воспитание русских детей,
то могла бы сделать
большое и полезное для отечества
дело.
- Да вы как хотите,
а я так и не смогла.
Граф Алексей Кириллович очень поощрял
меня заняться школой в деревне,
но я так и не смогла привязаться
к этому делу.
Вы говорите - энергию.
Энергия основана на любви,
а ее неоткуда взять.
Приказать нельзя.
- А я это совершенно понимаю.
На школу, собственно, как и на другие
учреждения, нельзя положить сердце.
Именно поэтому я думаю,
что филантропические учреждения
дают так мало результатов.
- Да, да.
У меня не настолько широкое сердце,
чтобы полюбить целый приют.
На это я никогда не была способна.
Но я отдаю этому ребенку все,
что могу.
Я привязалась к этой бедной девочке.
- Смотрите не перекормите ее
знаниями.
Так ли уж ей необходимы
все те предметы,
которые вы ей преподаете.
- Отчего же?
Отчего, позвольте вас спросить,
граф, у вас такое
неуважительное отношение
к женскому образованию?
- Я никоим образом не хотел выказать
неуважение. Я...
Я... словом, вы меня неправильно
поняли.
Просто меня смущает, что
покровительствуемая вами девочка...
Я вот, к слову, не вполне уверен, что
она так нуждается в занятиях физикой.
- Знаете, я ведь не жду того,
чтобы вы помнили меня, мои чувства,
как может их помнить любящий человек.
Но я ожидала просто
хотя бы деликатности.
- Да, вы правы, мне неинтересно
ваше пристрастие к этой девочке.
Это правда. Но лишь потому,
что я вижу, что оно ненатурально.
- Очень жалею,
что лишь одно грубое и материальное
вам понятно и натурально.
Эта его жестокость...
Жестокость,
с которой он разрушает мир,
с таким трудом построенный мной,
чтобы переносить мою
и без того тяжелую жизнь.
При том, что тяжелую по его вине.
- Анна...
Дорогая, по-моему, ты слишком...
Алексей совсем не это имел в виду.
- Да пойми же, он обвиняет меня!
И в чем же, Стива? В чем?
В притворстве, в ненатуральности,
а значит, во лжи.
- Анна, ты слишком близкое к сердцу
воспринимаешь слова.
Ведь он так любит тебя.
- Я знаю, я знаю.
И мне ведь всегда так... одиноко,
так тяжело чувствовать себя
с ним в ссоре.
Хочется забыть,
простить и примириться с ним, но...
Но он же...
Ненатурально!
- Анна! Анна!
Далось тебе это слово,
что ты говоришь о нем все время! Ну!
- Я вспоминаю не столько
более всего оскорбившее меня слово,
а сколько его намерение
сделать мне больно.
Да ты пойми, я знаю,
что он хотел этим сказать.
Он хотел сказать:
ненатурально, не любя свою дочь,
любить чужого ребенка.
(Кричит.)
А что он понимает в любви к детям?!
В моей любви к Сереже,
которым я пожертвовала ради него.
Да...
Это лишь одно желание
сделать мне больно,
и ничего больше.
(Плачет.)
Да, он любит другую женщину.
- Анна!
- Не может быть иначе.
- Анна, да уйми ты своих демонов.
Это переходит всяческие границы.
- Да, да, да, он добр,
он правдив, он честен, он любит меня.
- Да!
- Я люблю его.
На днях выйдет развод.
Чего же еще?
Нужно доверие, нужно спокойствие,
и я возьму на себя.
Да, теперь, как он придет,
скажу, что я была виновата.
- Ну.
- Хотя я не была виновата.
Да, я во всем виновата.
Я раздражительна,
я бессмысленно ревнивая.
Но я примирюсь с ним,
и мы уедем в деревню,
там я буду покойна.
- Вот.
Вот и хорошо. Хорошо?
- Но он ведь мог?..
Должен понять всю тяжесть
этой жизни моей здесь?
Разве я живу? Я не живу,
я ожидаю развязки,
которая все оттягивается
и оттягивается.
Ответа опять нет.
И ты мне говоришь,
что ты не можешь ехать к мужу?
А я... я уже не могу.
Я уже не могу писать еще.
- Я поеду встречусь с Карениным.
Я, собственно, для того и приехал,
чтобы вам сказать.
- Ты едешь?
- Угу.
- Стива, если ты...
Если ты все-таки увидишь Сережу,
узнай подробно, где он,
кто при нем.
Господи, Стива...
Если бы это было возможно.
И ведь возможно.


Серия 8

- Алексей Кириллович.
Из корпуса прислали коляску
для отправки вас в Имачен.
- А ведь год назад я бы не поверил,
что меня будет тянуть в Пекин,
как когда-то тянуло во Флоренцию.
Знаете названия самых выдающихся
храмов и дворцов Пекина?
Дворец Глубочайшего мира,
Дворец Небесной тишины,
храм Земного покоя.
Покой, мир, тишина.
Ладно, поеду в Имачен утром.
И знаете, Сергей,
она все еще держит меня.
Крепко держит.
- О чем вы?
- Уже 30 лет она меня не отпускает.
Она все время рядом.
Даже сейчас она здесь.
Анна! Где ты?!
Уеду в Имачен или еще черт знает
куда - может, тогда отпустит.
Ну что, Чуньшен, пойдем,
"рожденная весной"?
Цола, цола.
- Что вы сказали?
- "Уходим" по-китайски.
- Так вы не дорассказали.
Нет финала.
- До завтра еще много времени.
Цола, Чуньшен, цола.
- Что, собственно, вы от меня хотите?
- Решения, хоть какого-нибудь
решения.
Я обращаюсь к тебе
не как к государственному человеку,
а просто как к человеку.
И доброму человеку и христианину.
Ты должен ее пожалеть.
- Мне казалось, что Анна Аркадьевна
имеет все то, чего она сама хотела.
- Алексей Александрович,
ради бога, не будем.
Что прошло, то прошло.
И ты прекрасно знаешь,
чего она хочет и желает - развода.
- Но я полагал, что Анна Аркадьевна
отказывается от развода
в том случае, если я требую
обязательства оставить мне сына.
Я так отвечал и думал,
что дело это кончено.
И считаю его оконченным.
- Ради бога, она ведь уже
не просит сына.
Алексей Александрович,
ты добрый человек -
войди хоть на мгновение
в ее положение:
вопрос развода для нее теперь -
это вопрос жизни и смерти.
Так ты отказываешь
в своем обещании?
- Я никогда не отказывал
в исполнении возможного.
Но я желаю иметь время обдумать,
насколько обещанное возможно.
- Алексей Александрович,
я не хочу в это верить.
Она несчастна, как только может быть
несчастна женщина,
и ты не можешь отказать ей в такой...
- Насколько обещанное возможно.
Я как человек верующий,
не могу в таком важном деле
поступить противно
христианскому закону.
- Позволь, но в христианском обществе
и у нас развод допущен.
Также развод допущен и церковью.
- Допущен, но не в этом смысле.
Я уже говорил тебе.
- Алексей Александрович,
я не узнаю тебя.
Не ты ли все простил
и, движимый христианским чувством,
хотел все пожертвовать?
Не ты ли сказал отдать кафтан,
когда берут рубаху? И что теперь?
- Я прошу... я прошу вас
прекратить этот разговор!
- Прости.
Прости, если я тебя огорчил.
Я только лишь посол,
который доносит свое поручение.
- Я должен обдумать.
Послезавтра я дам вам
решительный ответ.
- Сергей Алексеевич.
- Пусть Сережа зайдет.
- Сережа?! Сергей Алексеевич.
Я было подумал,
директор департамента.
Алексей Александрович,
Анна просила меня повидать его.
- Только имей в виду, что сыну
никогда не говорят про мать,
и я прошу тебя ни слова
не упоминать про нее.
- Экий мОлодец стал!
Не то что Сережа -
целый Сергей Алексеевич!
Ты хоть помнишь меня?
- Помню, дядя.
- Помнит. Ну как у тебя дела?
Ну прощай, Алексей Александрович.
Жду решения.
Сережа,
скажи, а когда у вас в школе
уроков нет, вы чем занимаетесь?
- Мы играем в железную дорогу.
- А это как?
- Двое садятся на лавку,
а другой становится, и запрягаются.
Можно руками, можно и поясами,
и пускаются через все залы,
а двери уже вперед отворяются.
- А ты мать помнишь?
- Нет, не помню. Оставьте меня.
Помню, не помню - какое вам дело?
Зачем мне помнить?
Оставьте меня в покое.
- Знаешь, на меня нашло
почти вдохновение.
Я решила: зачем ждать здесь развода -
не все ли равно, в деревне. Согласен?
- Конечно. Когда же ты думаешь ехать?
- Когда ехать?
Да чем раньше, тем лучше.
Завтра не успеем. Послезавтра.
- Да. Нет, послезавтра воскресенье -
мне надо быть у маман.
- Ты можешь поехать к матери завтра.
- Да нет, по делу,
по которому я еду, -
доверенность и деньги, -
не получится завтра.
- Если так, то мы не уедем совсем.
- Отчего же?
- Я не поеду позднее.
В воскресенье или никогда.
- Почему же?
Ведь это не имеет смысла.
- Для тебя это не имеет смысла,
потому что до меня
тебе никакого дела нет.
Ты не хочешь понять моей жизни.
Одно, что занимало меня здесь, -
это бедная английская девочка.
А ты сказал, что это притворство.
Ты ведь говорил, что я не люблю дочь,
что я притворяюсь,
будто люблю эту англичанку,
что это ненатурально.
- Я никогда этого не говорил.
Я сказал только, что не сочувствую
этой внезапной любви.
- Отчего ты, хвастаясь
своей прямотой, не говоришь правду?
- Я никогда не хвастаюсь
и никогда не говорю неправды.
Я люблю ясность.
- Ясность не в форме, а в любви.
- Хорошо, поедем послезавтра,
если ты хочешь.
Я напишу маман, чтобы она через
кого-нибудь прислала мне деньги.
Очень жаль только, что ты совершенно
не уважаешь моего мнения.
- Уважение выдумали для того,
чтобы скрывать пустое место,
где должна быть любовь.
А если ты больше не любишь меня,
то лучше и честнее это сказать.
- Это уже невыносимо.
Для чего ты испытываешь мое терпение?
Оно имеет пределы.
- Что вы хотите этим сказать?
- Я хочу сказать, что...
Я должен спросить вас:
чего вы от меня хотите?
- Чего я могу хотеть?
Я могу хотеть только того,
чтобы вы не покинули меня,
как вы того желаете. А впрочем,
этого я не хочу - это второстепенно.
Я хочу любви, а ее нет.
Стало быть, все кончено.
- Постой.
Постой! В чем дело, а?
Я сказал, что отъезд
нужно отложить на три дня.
Ты мне на это сказала,
что я лгу и что я нечестный человек.
- И повторяю, что человек,
который попрекает меня в том,
что он всем пожертвовал для меня, -
это хуже, чем нечестный человек.
Это человек без сердца.
И я хотела бы тебе еще
вот что сказать:
мне совершенно все равно,
что думает твоя мать
и как она хочет женить тебя.
Поверь, для меня женщина без сердца -
старуха она или не старуха,
твоя мать или чужая - неинтересна.
Я ее знать не хочу.
- Анна, я попросил бы не говорить
неуважительно о моей матери.
- Женщина, которая не угадала
своим сердцем,
в чем лежит счастье и честь ее сына,
у той нет сердца.
- Я повторяю свою просьбу:
не говорить неуважительно о матери,
которую я уважаю.
- Ты не любишь мать.
Это все фразы. Фразы, фразы.
- А если так, то надо...
- Надо решиться?
Я решилась.
- Никогда еще не проходило
дня в ссоре,
но нынче это было в первый раз.
И это была не ссора.
- А что же?
- Это было очевидное признание
в совершенном охлаждении.
Знаешь, мне порой кажется,
что мне уже все равно:
ехать или не ехать в Воздвиженское,
получить или не получить
от мужа развод. Все это не важно.
Нужно лишь наказать его.
- Анна, что ты? Что ты?
- Наказать и одержать над ним победу.
Есть лишь один-единственный способ
и восстановить в его сердце
любовь ко мне, и наказать его.
- Это что ты такое говоришь?
Это ты пугаешь меня.
- Я вот подумала: стоит лишь выпить
всю склянку опиума, чтобы умереть, -
это ведь так легко и просто.
И тогда он будет мучиться
и раскаиваться, любить мою память.
Когда уже будет слишком поздно,
когда меня уже не будет,
и я буду для него лишь воспоминанием.
- Анна, прекрати, прекрати -
это ужасно что такое ты говоришь.
- Как я мог сказать ей
эти жестокие слова? Как я мог?
Но теперь ее уже нет,
она навсегда ушла от нас, она там.
- Анна, прекрати немедленно.
- Знаешь, я в последнее время
все думаю:
тогда, во время той болезни,
после родов, зачем я не умерла тогда?
Да, умереть. Умереть!
- Анна, пожалуйста, прекрати -
это невозможно слушать.
- И тогда стыд и позор
Алексея Александровича и Сережи
и мой, мой ужасный позор, -
все искупится смертью.
- Анна, прекрати.
Ложись спать, ты плохо выглядишь.
- Нет, все - только жить.
А ведь я люблю его.
Ведь он любит меня.
Это все было и пройдет.
Да, пройдет.
- Ну вот, ты плачешь.
- Это слезы радости.
Они возвращают к жизни.
- Дорогая моя, тебе нужно отдохнуть.
Я поеду к себе,
а завтра приезжай ты ко мне.
- Долли, дорогая, спасибо тебе.
Спасибо.
- Здравствуйте, граф.
- Мое почтение, княжна, княгиня.
- Граф, ваша маман просила
вам передать. - Благодарю.
Княгиня: - Вы ведь, кажется,
уезжаете? Надолго?
- Пока не знаю, княгиня.
Думаю, да, надолго.
- Тогда прощайте. Удачи вам, граф.
- Прощайте.
- Трогай.
- Кто это был?
- Сорокина с дочерью заезжала.
Привезла мне деньги
и бумаги от маман.
Так как, мы завтра едем
в Воздвиженское, неправда ли?
- Вы, но не я.
- Анна, эдак невозможно жить.
- Вы, но не я.
- Это становится невыносимо.
- Вы раскаетесь в этом.
(Слышны шаги.)
- Пусть подадут мою коляску.
- Короче говоря, я уехал.
В тот момент я ее просто ненавидел.
Поехал по каким-то делам в город,
потом в имение к матери.
Правда, не помню зачем.
Там я получил от Анны записку.
Она ее написала, видимо,
тотчас же, как я уехал.
Но ее посыльный смог меня найти
лишь к вечеру у матери.
- Помнишь, что она писала?
- Да, помню.
- Она писала: "Я виновата.
Вернись домой, нам надо объясниться.
Ради бога, приезжай, мне страшно".
Я тотчас же ответил - написал ей,
что ее письмо меня не застало,
что скоро буду дома. Отправил ей.
Но она уже была на этой станции.
До сих пор не понимаю,
как она там оказалась.
(Тяжело вздыхает.)
Словом, было уже поздно.
- То есть если бы ваша записка
застала ее,
то ничего бы не произошло?
- Не произошло бы.
В тот раз точно не произошло бы.
(Звучит тревожная музыка.)
- Лаврентий!
Куда поехал граф?
- Их сиятельство уехали в конюшни.
Они приказали доложить:
если вам будет угодно выехать,
то коляска вернется за вами.
- Поезжай в конюшни - проси графа,
чтобы он вернулся как можно скорее.
Вот записка.
- Да, скоро приедет папа,
завтра мы поедем в деревню,
и все будет хорошо.
- Пап...
- Папа.
- Но, пошла!
(Свист.)
Тпрр, стой! Стоять!
- Тпру!
- Эй, фельдфебель!
- Я!
- Где начальник?
- На перевязках.
- Позови.
- Слушаюсь!
- Что случилось?
- Скоро здесь будут японцы -
большой отряд,
я встретил их отсюда
верстах в десяти.
- Откуда они здесь?
- Да кто там разберет.
Бардак какой-то:
где наши, где самураи...
Мой вам совет: как можно скорее
собирайтесь и уезжайте.
Иначе будет поздно. Уезжайте.
Вперед! Эй, дорогу!
(Свист.)
- Неужели все кончено?
Нет, это не может быть. Он вернется.
Аннушка: - Анна Аркадьевна,
ответа подождать.
- Но как он объяснит мне эту улыбку,
это оживление после того,
как он говорил с этой Сорокиной?
Но и не объяснит, все-таки поверю.
Но он едет уже. Он приедет сейчас.
Пятнадцать минут туда,
пятнадцать назад - уже должен быть.
Как он мог уехать,
оставив меня в таком положении?
Как он может жить,
не примирившись со мной?
По времени уже должен был вернуться.
Если я не ошиблась.
Может быть, я ошиблась в расчетах?
- Анна Аркадьевна, да едут, кажется!
Это ж наша коляска дребезжит-то так!
(Шум подъезжающей коляски.)
- Графа не застали.
Они уехали к матери в имение.
- Что?.. Что тебе?
Да ведь он не получил его.
Поезжай с этой же запиской
в деревню к графине Вронской, знаешь?
И тотчас же привези ответ.
А? А я сама, что же мне делать?
Ах да, я ведь могу
еще и телеграфировать.
- Конечно.
- Запиши. Запиши и передай,
чтобы телеграфировали
графине Вронской для графа:
"Мне необходимо переговорить,
сейчас приезжайте".
Аннушка, милая, что же мне делать?
- Так что же так
расстраиваться-то, а?
Ведь оно ж бывает.
Вот вы к Дарье Александровне
поезжайте -
может, оно само все и рассеется.
- Да-да, я поеду.
А если без меня будет телеграмма...
Прислать к Дарье Александровне.
- Александровне.
- Нет, я сама вернусь.
- Позвольте, я с вами.
- Да-да.
Не надо думать, надо делать что-то.
Уехать... уехать из этого дома!
- Анна, милая,
отчего ты не проходишь?
Я хотела сама быть у тебя.
Нынче получила новое письмо от Стивы:
пишет, что не совсем понимает,
чего именно хочет Каренин,
но постарается добиться от него
окончательного ответа.
- Я думала, у тебя есть кто-то.
- Да, у меня Кити.
Она осталась в детской.
Я сейчас принесу письмо.
Каренин не отказывает - напротив,
и Стива надеется...
- А я не надеюсь.
И даже не желаю надеяться,
меня это совершенно не интересует.
- Анна, милая, а вот я надеюсь.
- Что ж это, Кити считает для себя
унизительным встретиться со мной?
Может, она и права. Но не ей, той,
которая была влюблена в Вронского,
не ей показывать мне это.
Хотя я понимаю:
меня в моем положении не может
принимать ни одна порядочная женщина.
- Анна, милая, что ты такое говоришь?
Опомнись, ты так возбуждена!
- Что ж, Кити не хочет встречаться
со мной, да? Прячется от меня?
- Какие пустяки! Кити кормит, и у нее
не ладится дело, я ей советовала.
Она очень рада. Она сейчас придет.
А ты разденься и заходи.
- Не стоит. Я заехала проститься
с тобой. Мне надо ехать.
- Милая, куда ты сейчас поедешь?
Останься.
- Мне надо на станцию.
- Анна, милая, зачем тебе на станцию?
Останься!
- Прощай, Долли.
- Он, может быть, опоздал на поезд
и уже вернулся теперь?
- Да.
- Но прежде чем навсегда уехать,
я скажу ему все.
Никогда никого я так не ненавидела,
как этого человека!
- Так их сиятельство
письма-то не получали.
- Нет, нет, он все знает!
Он теперь спокойно разговаривает
с матерью и с Сорокиной.
Они радуются моим страданиям!
Я поеду на станцию,
а если его там нет,
то поеду к его матери и уличу его -
поеду туда и уличу его!
Чего он искал во мне?
Любви не столько,
сколько удовлетворения тщеславия.
Да, да, он хвастался мной.
А теперь это прошло. Гордиться нечем.
Не гордиться, а стыдиться.
Он взял от меня все, что мог,
а теперь я... я не нужна ему.
- Все образуется, Анна Аркадьевна.
Все обойдется.
- Нет, нет, Аннушка.
Да, наверное, он любит меня, но как?
Вкус притупился.
И если я уеду от него,
он в глубине души будет рад.
Моя любовь все делается страстнее
и себялюбивее,
а его гаснет, гаснет.
И помочь этому нельзя.
Господи, если он из долга будет добр,
нежен ко мне, а любви не будет -
это хуже в тысячу раз,
даже чем злоба, это ад!
Этих мест я совсем не знаю.
- А-а...
- Горы какие-то и все дома, дома...
А в домах все люди, люди -
сколько их?!
Конца нет,
и все ненавидят друг друга.
Нет, невозможно!
Мы жизнью расходимся,
и я делаю его несчастье, а он - мое.
И переделать ни его, ни меня нельзя.
Все попытки сделаны, винт свинтился.
Боже мой, как он похож на этого
страшного старика из моих снов!
Он говорит по-французски
и все бьет, все бьет по железу,
а сам бормочет, бормочет.
Господи, как же мучительно
я люблю и ненавижу его.
Боже мой, как же страшно
бьется сердце.
Слышен разговор: - Сказал,
что пять рублей моих за банком:
в банке не было с десяти сдачи.
- Черт знает, что такое!
- Как ты смеешь мне не верить?
Вот тебе десять.
- Зачем десять? Вы пять должны.
- Иди-ка ты к черту, братец.
- Снимаю.
- Вам надо?
За окном: - Иван Семенович! Сегодня
пусть выдвигаются, время не ждет.
- Господин полковник, карту?
- Да.
- А я не буду рисковать.
- Все-таки ты играешь не как офицер,
а как уездная чиновница,
которая увидела впервые кучу денег,
ожаднилась, как бы кто не стянул.
- Вскрываюсь.
Пять очков. Что у вас?
- Да что за карта, черт!
Король, дама, десятка -
ни одного очка.
- Туз, восемь, девять. Вы снова
сняли банк, господин полковник.
Везет же вам!
- Не всегда.
Чей черед сдавать?
- Ваша очередь, Алексей Кириллович.
- По десяти рублей.
- Господа, я за вами. Мы выдвигаемся.
Алексей Кириллович,
ваша коляска готова.
- Благодарю вас,
сейчас только окончу партию.
Вам еще?
- Давайте.
Черт, только подгадил себе!
- Вам? - Свои.
(Крики людей, ржание лошадей.)
За окном: - Прекратите панику!
- Черт возьми, японцы совсем близко.
- Надо ехать, да?
- Нет, окончим партию. Вскрываем.
(Звуки битого стекла.)
- Все целы?
Как вы, господин полковник?
- Черт!
Да, действительно, пора ехать.
- Собирайте раненых,
сажайте на повозки,
повозки увозите на дорогу!
Бросайте мешки, помогайте раненым!
Телегу разбитую убирайте с дороги!
- Пошел! Немедля!
(Звучат взрывы, крики людей.)
- Алексей Кириллович!
- Грузите телеги!
Раненых грузите на телеги!
- Алексей Кириллович,
коляска ваша здесь.
- Девчонку-китаянку не видели?
- Алексей Кириллович, ехать надо.
- Чуньшен!
Чуньшен!
Чуньшен!
Чуньшен!
(Выстрелы орудий, ржание лошадей.)
Чуньшен!
Вот ты где. Пойдем, Чуньшен.
Пойдем, не бойся.
- Всех раненых пропустить вперед!
Пойдем, Чуньшен, не бойся.
Все будет хорошо.
Ну что, Чуньшен, прощай?
Все хорошо?
(Говорят на иностранном языке.)
- Прощай.
- Алексей Кириллович!
Алексей Кириллович, уезжайте.
- Я остаюсь здесь.
- Я не могу вас здесь оставить,
вы ранены.
- Вам так меня жаль?
- Дело не в жалости.
Вы офицер Генштаба
и не можете попасть в плен.
- Нет, поверьте, в плен я не попаду.
И не забывайте:
я здесь старший по званию.
Уж на час мы их точно сдержим.
- Зачем вы это делаете?
- Даст бог, свидимся.
Позаботьтесь о Чуньшен.
- Послушайте, Сергей, может быть,
тогда на станции я ошибся:
может быть, это была не Анна?
Порой мне кажется, что она жива,
просто уехала куда-то
и не хочет возвращаться.
- Что вы говорите?
Были похороны, ее давно похоронили.
- Да к черту похороны,
они всегда хотели избавиться от нее.
К черту!
- Алексей Кириллович,
японцы по лощине обходят!
- Сколько у нас людей?
- Около пятидесяти наберется.
- Вы вот что, капитан:
возьмите-ка десяток солдат,
держите правый фланг.
А я их здесь встречу. - Слушаюсь!
(Звучит команда
на иностранном языке.)
- Ваше высокоблагородие,
у японцев батальона два пехоты -
не сдержим.
- Без окопов точно не сдержим.
Отходите за фанзы. Рассредоточиться,
стрелять только прицельно,
через полчаса уходите,
кто в живых останется. - Слушаюсь!
Стрелять прицельно, беречь патроны!
Не высовываться!
 

////////////////////////////