Есенин (1 сезон, 2005 год). Фразы и цитаты из сериала

«Есенин» — российский многосерийный художественный телефильм 2005 года, излагающий конспирологическую версию смерти великого русского поэта Сергея Есенина. Фильм снят режиссёром Игорем Зайцевым по мотивам произведения Виталия Безрукова «Сергей Есенин», главную роль сыграл его сын Сергей Безруков.

Все фразы и цитаты

Серия 1

- Настоящий акт составлен мною,
участковым надзирателем второго
отделения милиции Горбовым
в присутствии управляющего гостиницей
товарища Назарова и понятых. Согласно
телефонного сообщения гражданина
Назарова о повесившемся
гражданине в номере гостиницы...
- Товарищ Горбов,
там за трупом приехали.
- Вы закончили?
- Сейчас заканчиваем.
- Пусть забирают.
- Далее. Прибыв на место, мною был
обнаружен мужчина, висевший на трубе
центрального отопления...
"С профессиональной точки зрения
документ вызывает недоумение.
Во-первых, Горбов обязан был
составить не акт, а протокол осмотра
места происшествия. Во-вторых,
непременно следовало указать время
осмотра, фамилии и адреса понятых,
чтобы они впоследствии подтвердили
правильность записи. Участковый
надзиратель фактически не осмотрел
место происшествия, не зафиксировал
наличие крови на полу и на столе".
- Александр Евгеньевич! Здравствуйте.
Корреспонденцию возьмите.
- Здравствуйте, Вера Николаевна.
Не в службу, а в дружбу, чайку
заварите покрепче.
- Индийского?
- Ага.
- Там еще пачечка осталась.
- Спасибо.
"Участковый Горбов не выяснил,
чем была разрезана у Есенина правая
рука, откуда была взята веревка
для повешения. Не описал состояние
вещей погибшего и наличие денег.
Не приобщил к делу вещественные
вещей погибшего и наличие денег.
Не приобщил к делу вещественные
доказательства: веревку, бритву
и другие предметы. Горбов не отметил
очень важное обстоятельство: горел ли
электрический свет, когда обнаружили
погибшего. Не выяснил надзиратель
состояния замков на входной двери
и окнах. Не написал о том, в
как попали в гостиничный номер лица,
обнаружившие труп, и так далее.
Обо всем этом я узнал гораздо позже".
- Вызывали?
- Заходи.
- Я дипломатик уберу?
- Рассказывай, какие у нас подвижки
по убийству в домах "Березка".
- Кое-что есть, Александр Евгеньевич.
По-моему, пахнет хищениями
соцсобственности в особо крупных.
- Хищениями пусть ОБХСС занимается.
Что там со свидетелем?
- Сердечный приступ. В понедельник
будут результаты экспертизы.
- Угу. Странно. Опознал убийцу
и сразу умер. Не нравится мне всё
это, не нравится. Кстати, у Михалыча
версия: помогли ему коньки отбросить.
Что-то в крови нашли. Надо заехать
к 12 часам в лабораторию.
- Вам надо машинку поменять.
- Поменяем.
- Александр Евгеньевич, там дело
такое. У одного из обвиняемых тесть -
большая шишка. Дело замнут.
Стоит ли время терять?
- Слушай, Степанов, ты мне это брось.
Что значит "замнут"? Докажу
причастность к убийству, и сядут
как миленькие. И никто их
не отмажет. Тебе ясно?
- Мне ясно. Пойду?
- Свободен.
- Слушаю.
- Соедините с генералом Симагиным.
- Кто спрашивает?
- Хлыстов, по личному.
- Одну минуту.
- Спасибо.
- Ваш чай, пожалуйста.
- Алло, я слушаю.
- Здравия желаю, товарищ генерал.
- Привет. А ты откуда узнал?
Я ж только со вчерашнего дня генерал.
- Утечка информации.
- А что, жена разболтала?
- Да.
- Ох, эти женщины!
- Да, разведку не проведешь.
Леша, может повидаемся.
Сегодня годовщина матери.
- Давай.
- Пока.
"Поначалу на эту фотографию я
не обратил никакого внимания.
Тем более что она была старая.
Но странным образом фотография
как будто преследовала меня".
- Здорово, Михалыч!
- Здорово.
- Фу, ну и душок у тебя здесь.
- Да уж, это не "Красный Октябрь".
Ну и то лучше,
чем общественный сортир.
- Ну что, результаты готовы?
- Да, там на столе, возьмите.
- Смерть наступила в результате
острой сердечной недостаточности.
Погоди, Михалыч, ты ж мне сам сказал,
что свидетели помогли. В чем дело?
- Мало ли, что я сказал. Ошибся.
- Что-то раньше вроде не ошибался.
А сейчас...
- А сейчас я геморроя не хочу
на старости лет. Евгеньич, и тебе
не советую. Ах ты, Господи, что там.
Помоги-ка. Нам сколько с тобой
до пенсии осталось?
- С почетом уйти хочешь?
- Да, хочу. И тебе вот...
Ну что, не получается?
- Кошмар какой-то.
- Да. И тебе вот полковника дадут,
пойдешь на пенсию, будешь
в консерваторию ходить.
- Да. Ну...
- Ну что ты?
- В чем дело?
- Звонок сверху был. Сказали,
что у него инфаркт. Сверху виднее.
- Ах, вот оно что! Испугался, значит.
- Да, поэтому я с покойниками в гробу
дело имею, а ты с живыми людьми.
Что это у тебя за раритет?
По делу, что ли, какому проходит?
- Да нет, просто так прислали.
- Да, это наш клиент, сразу видно.
Насильственная, можешь даже к шаману
не ходить. Шарахнули
парня по голове, и привет.
- Это ты так смело говоришь,
потому что фотография старая, да?
- Ладно тебе, Евгеньич, не обижайся.
И поговори с начальством. Мне дадут
добро, я перепишу в один миг.
- Я с тобой всё понял.
- Ну, давай, за маму, за всех твоих.
Хороший она была человек. Хватит.
- Давай.
Снятся они мне в последнее время
часто, И отец тоже. Правда, я его
плохо помню. Ты, кстати, ничего
по поводу реабилитации не узнавал?
- Не всё сразу, Саня. Постепенно время
оттаивает, как при Хрущеве.
Так что и до отца очередь дойдет.
У него статья какая была?
- Традиционная, 58-я. Враг народа.
- Давай выпьем за всех безвинно
пострадавших.
- Так, товарищи, проходим все за мной.
Сейчас мы находимся на 17-й аллее.
где похоронен великий поэт. Проходим,
товарищи, не задерживаемся, у нас
мало времени. Нам нужно еще очень
многое посмотреть, А здесь мы видим
могилу выдающегося русского поэта
Сергея Есенина. Захоронение
осуществлено 31 декабря 1925 года,
через неделю после самоубийства поэта
в Ленинграде, в гостинице "Англетер".
К сожалению, поэт страдал
алкоголизмом, и как установлено
следствием, повесился в состоянии
сильного психического расстройства.
Недалеко от поэта лежит
Галина Артуровна Бениславская,
девушка, которая очень любила поэта.
Она покончила с собой на его могиле
год спустя. Она застрелилась
и последнюю свою предсмертную
записку написала такой: "Если финка
упадет после выстрела в землю,
значит, я ни о чем не жалела.
Если жаль, то я ее выброшу далеко".
- Ты смотри, как его любили бабы!
- После того как женщина взяла
пистолет, она направила его в район
сердца и осечка. Осечек, некоторые
говорили, было 5. Кто-то говорил -
11. Но последний выстрел был точным.
Галина упала без чувств. А финка
была воткнута все время в могилу.
У нас дальше по плану посещение
Мавзолея Ленина и Вечного огня.
- Может, лучше в ЦУМ?
- Или в "Детский мир".
- Так и будешь до самой
смерти бобылем ходить?
- Не знаю. Мне, наверно, Татьяну
уже никто не заменит.
- Сколько лет прошло?
- Без малого 7 лет.
- Что-то оборвалось у меня внутри,
Лешка, какая-то пустота. Если бы
не мать, я бы тогда, наверно,
не выдержал. Теперь и она ушла.
Да и старый я для этого.
- Чего?
Седина в голову, а бес в ребро.
Вон, смотри, какие длинноногие ходят.
Видел?
- Видел.
- А вы нас не сфотографируете?
- Мы вас уже давно сфотографировали.
- Ха-ха-ха! А на фоне памятника?
- Иди.
- Перестань.
- Иди, помоги людям.
- Так девочки, чуть-чуть
разойдитесь. Вот молодцы. Еще. Ага.
Внимание.
- Спасибо. Камеру можно?
- Пожалуйста.
- Что ты там застыл?
(СВИСТИТ)
- Узнаешь?
- Кто это?
- Сосед наш.
- Есенин?
Где взял?
- Аноним прислал письмо, только одна
фотография.
- Не похож он здесь на самоубийцу.
- Почему?
- Лицо бледное, нет высунутого языка,
рука вдоль туловища должна быть.
Эта полоса темная над переносицей.
- Постой, ты хочешь
сказать что его убили?
- Ничего я не хочу сказать. Ерунда это
всё, Саша. Фотографии этой 60 лет,
не меньше. Она могла потемнеть.
Мерещится всякое. А официальную
версию никто не отменял.
Странгуляционная полоса есть,
вот она.
- Да, может быть, ты и прав.
Но все-таки я должен дать
официальный ответ, по инструкции.
- Кому? Анониму? Хочешь добрый совет?
- Давай.
- Не лезь в это дело.
Толку не будет.
- Почему?
- По кочану.
- Сколько ж ему было тогда лет?
1915 год. 20 лет.
"И неомытого меня
Под лай собачий похоронят".
- И немого меня пожалей-ка,
И слепого обрадуй во мгле.
Далеко покатилась копейка
По кровавой, по русской земле.
- А правду говорят, что ты самой
императрице стихи читал?
- Было такое дело.
- Да брешет он.
- Вот святой истинный крест. Клянусь.
- А как же императрица стихи
слушала? Она же шпионка германская.
По-русски ничего не понимает.
- Нет, всё она понимает.
И слушает, и отвечает.
- Обыкновенная баба.
- Культурная.
- Чем докажешь?
- Да, кстати, чем докажешь?
- Чем докажу? Эх вы, фомы неверующие!
Хулиган я, хулиган,
От стихов дурак и пьян.
Но и все ж за эту прыть...
- Сам откуда родом?
- Село Константиново.
- Господи, где ж такое?
- Рязанская губерния.
Воно что! Барин, тут поэт Есеня
из деревни. Чаво, пропустить?
Ну чаво встал? Иди!
- Господи.
- Значит, вы поэт из деревни?
- Ага.
- Не похоже.
- Вот я вам стихи свои привез.
Пожалуйста.
- Почему именно мне?
- Вы же король поэтов. Я ведь именно
к вам ехал. Как скажете, так и будет.
- Я не бог, чтоб судить.
Я бы хотел ваш голос послушать.
Не бродить, не мять в кустах
багряных
Лебеды и не искать следа.
- Я прочитать просил.
- Сами хотели голос послушать.
Я спел, но это тоже на мои стихи.
Значит, стихи.
Гой ты, Русь моя родная,
Хаты - в ризах образа...
Не видать конца и края -
Только синь сосет глаза.
Пахнет яблоком и медом
По церквам твой кроткий Спас.
И гудит за корогодом
На лугах веселый пляс.
Здравствуйте. Проходите, это к вам.
- День добрый.
Если крикнет рать святая:
"Кинь ты Русь, живи в раю!"
Я скажу: "Не надо рая.
Дайте родину мою".
Ну как?
- Жарко?
- Нет, просто впервые настоящего
поэта вижу живьем.
- Хорошие у вас стихи. Образы чистые
и ясные, оттого словно живые стоят
перед глазами. Я вас не представил?
Это Сергей.
- Есенин.
- Молодой начинающий поэт. Ваш тезка,
Сергей Городецкий.
- Очень приятно.
- Сережа поможет вам практически,
введет вас в наш петербургский
литературный мир.
- Я тебя сейчас с Клюевым познакомлю.
- С самим Клюевым?
- Да.
- Россия - страна мужицкая. Что в ней
не от мужика - то накипь, которую
соскабливать надобно. Ну иди,
посмотри, красота-то какая!
- Ха-ха-ха! Да ну, ряженый я больно,
как этот, Лель из оперы "Снегурочка".
Не надо. Засмеют.
- Да не засмеют, говорю!
- Не надо этого всего.
- Смотри, прямо под твои глазки.
- А что с глазом делать будем?
- Что с глазом делать? Припудрим.
Пойду плясать, а не грустить.
Мое дело молодое, меня бог простит.
- Скоморохи.
- Сами вы, как эти.
- Сережа не дури. Обидятся,
все двери перед тобой закроют.
- Я скоро сам все
двери открывать буду.
- Есенин! Есенин! Зоя Бухарова, пишу
для "Петроградских ведомостей".
Вы не обижайтесь на них, они не злые
люди, просто вы с ними очень разные.
Я обязательно о вас напишу.
Только с Клюевым вам не по пути.
- Это я уже понял.
- У вас большое будущее, Есенин.
- Ваши слова, да богу в уши.
Меня ведь в армию забирают.
На фронт. Так что, может быть, больше
никогда не свидимся. А вы говорите -
стихи. Ну что, будем прощаться?
- В смысле?
- Давайте целоваться, что.
- Зачем?
- Как? Солдату в поцелуе отказывать
нельзя. А вдруг его скоро убьют?
Так что...
- Ай!
- Нашли, где целоваться.
- Дурак!
- Зоя, я вас не забуду!
- Следующий.
Фамилия, имя, отчество?
- Петров Иван Иванович.
- Год рождения?
- 1879.
- С лошадьми управиться сможешь?
- Доводилось.
Из седла не выпадешь?
- Нет.
- В кавалерию. Следующий!
- А это что за безобразие?
- Сколько вам лет?
- 56, ваше благородие.
- Откуда такой взялся?
- За веру, царя и Отечество.
Добровольно.
- В русско-японскую не служили?
- В русско-японскую бился.
- Иди домой, старик.
- Слушаю.
- Следующий! Фамилия, имя, отчество?
- Это что за маскарад?
- Семенов Сергей Владимирович,
1883 года рождения.
- Почему без портков? В баню, что ли,
собрался? Ха-ха-ха!
- Мне ничего на складе
не подобрать было.
- Служить где хотите?
- Вообще фельдшер я.
- Это ваш коллега.
Нам только такого не хватало.
- Следующий. Фамилия, имя, отчество?
- Есенин Сергей Александрович.
- Год рождения?
- 1895.
- Телосложение крепкое.
Зубы покажи. Хорошо.
- В пехоту.
- Подождите, молодой человек.
Сергей Александрович Есенин?
- Да. Он самый.
- Так вот вы какой, голубчик.
- Это ваш знакомый?
- Его пол-Петербурга знает.
В санитарный батальон Царскосельского
полка. Желаю здравствовать.
- Желаю здравствовать.
Рядового Есенина ко мне!
- Слушаюсь!
- Поживей давай, голубчик.
- Есенин!
Есенин! Есенин!
Есенин!
- Что?
- Ни "чего", а "я".
- А что я? Я...
- К полковнику Ловану, быстро.
- Хорошо.
- Ни "хорошо", а "есть".
- Есть!
- Бегом! Деревня.
- А сам ты.
- Сергей Александрович?
- Я
- Кто вас так научил честь отдавать?
- А как надо?
- Прямой ладонью.
- А!
- Стихи свои не забыли?
- Как можно! А что, опять в госпитале?
Выступать?
- В госпитале, Александра Федоровна,
императрица российская изволили вас
к себе требовать. Интересуется.
Что у вас за самородок такой,
о котором Петербург говорит.
- Что мы, прямо во дворец?
- Будете представлены, дорогой мой.
- Нет, ваше благородие...
- Что такое?
Как можно? Надо голову помыть.
Так не пойдет.
- А вас так никто не пустит.
Идите за мной.
- Есть.
- Не обессудьте, что наставляю,
но обязан. Держитесь естественно,
но не развязно. Хозяев
не разглядывать, со стола ничего
не брать, если не предложат.
Будут вопросы задавать, отвечать
четко, не мямлить.
- Когда я мямлил-то?
- И не надо говорить лишних слов.
- Угу.
- Помните, кто вы и кто они.
- Я поэт.
- Вот именно.
- Батюшки, мои, Распутин!
Ваше благородие, гляньте.
- Тп-пру!
- Дмитрий Николаевич, правду говорят,
что государь шагу без него ступить
не может?
- Это не нашего с вами ума дело.
- Ты чей будешь, отрок?
- Из рязанских, Есенин я.
- Знаю я тебя. Негоже здесь отроку.
Тут повсюду трупами смердит.
- Но, пошла!
- На заклание пойдешь, агнец божий.
- Сергей Александрович,
что же вы не кушаете?
- Благодарствую, ваше высочество.
Я отменно сыт.
- Какая же в пирожных сытость?
Одна сласть. Берите, не стесняйтесь.
Они очень хороши. Кондитер их
специально испек к чаю час назад.
Позвольте, я вам положу. Я сама.
- Простите, Сергей Александрович.
- Спасибо, ваше высочество.
Простите, ваше величество.
Простите, ваше высокоблагородие.
Я тоже думаю, что Германия сейчас
обнаружила свою полную неспособность
к масштабным
наступательным кампаниям.
- Дай-то бог.
Государь тоже полон оптимизма
по повод успешного исхода.
- Он сейчас в ставке?
- Да.
Я с нетерпением жду от него
добрых вестей.
- Дай бог, дай бог.
- Ваше величество... Простите, ваше
величество, позвольте я стихи
почитаю? А то я чувствую, все этого
ждут, а я сижу, чаи распиваю.
- Вы пейте. А потом мы будем рады,
если вы нам что-нибудь почитаете.
- Спасибо, Давайте уж лучше я сразу.
Потонула деревня в ухабинах,
Заслонили избенки леса.
Только видно на кочках и впадинах,
Как синеют кругом небеса.
Понакаркали черные вороны
Грозным бедам широкий простор.
Крутит вихорь леса во все стороны,
Машет саваном пена с озер.
Ах, поля мои, борозды милые,
Хороши вы в печали своей!
Я люблю эти хижины хилые
С поджиданьем седых матерей.
Ой ты, Русь, моя родина кроткая,
Лишь к тебе я любовь берегу.
Весела твоя радость короткая
С громкой песней весной на лугу.
- Какие красивые у вас стихи.
Только очень грустные.
- Такова Россия.
- Плакать хочется.
- А как княжны?
- Княжны... барышни как барышни.
Хихикают, красивые.
- А, может, скажешь, у тебя с ними
что-нибудь и было?
- Э, . . не, врать не буду, не было.
Не было.
Эх, хороша была Танюша.
(СМЕЮТСЯ)
Краше не было в селе.
Царском.
- Ваше высочество, вы не можете
подойти к солдату, это против всяких
приличий, вы прекрасно знаете.
- Что же мне делать, если мне нужно
с ним поговорить?
- Если для вас это так важно,
я могу стать посредником между вами.
- Ну что вы, какой может быть разговор
с поэтом через посредника?
Дас ист дунхайт.
- Я буду вынуждена рассказать об этом
поступке ее величеству.
- Сергей Александрович!
- Смирно!
Вольно!
- Добрый день.
- Добрый день, ваше высочество.
- Я хотела вам сказать,
что ваши стихи удивительно хороши.
Когда вы их читали, я...
Я даже хотела плакать.
- Не плачьте, у меня и веселых полно.
- Вы знаете, я тоже стихи сочиняю.
Ямбом, хореем и амфибрахием,
все размеры знаю.
- Может, прочтете.
- Ну что вы, я их даже
родному дяде не читаю.
- А кто ваш дядя?
- Великий князь
Константин Александрович.
- Константин Романов, как же,
поэт К.Р.
- А вы тогда такой смешной были.
- Ну конечно, уставились все на меня
как на пугало огородное.
Извините, ваше высочество.
- А вы не извиняйтесь.
Вы сегодня совсем другой.
- Да и вы сегодня другая.
- Ваше высочество...
Ваше высочество!
- Кайн Кляйн.
Извините, что вы в карман спрятали,
когда я к вам подошла?
- Так эту... как ее...
Свистулька.
(ГАРМОНИЧНАЯ МЕЛОДИЯ)
Попробуйте, это легко.
(ПРОТЯЖНЫЕ ЗВУКИ)
Нет, пальчиком дырочку зажмите,
тогда получится.
Вот так. Дуйте.
(ГАРМОНИЧНЫЙ ЗВУК)
Отпускайте. Дуйте.
(ГАРМОНИЧНЫЕ ЗВУКИ)
- Здорово!
- Нравится?
- Угу.
- Дарю. Я еще себе нарежу.
- Спасибо, Сергей Александрович.
А я маман обязательно попрошу,
чтоб она вас на чай пригласила.
- Я с превеликим удовольствием.
Я еще на гармошке умею
и частушек много знаю.
- Веселых?
- Не ходите девки замуж,
Ничего хорошего,
Утром встанет...
(СМЕЮТСЯ)
Простите.
- Ваше высочество, нам пора.
- Ну, я пойду.
- Угу. До встречи.
Ауф видерзеен.
- До свидания.
- Вот государыня просила меня передать
в память, как она выразилась,
о прекрасном поэтическом вечере,
который вы им подарили. Держите.
- Ух ты! Золотые.
- Дело, друг мой, не в золоте,
а в царской благодарности. Вы хоть
понимаете, получить памятные часы
из рук императрицы...
(МЕЛОДИЯ)
У меня, во всяком случае, таких нет.
- Что же мне теперь делать?
- Носить и не терять.
- Ну это само собой.
Но надо же как-то отблагодарить
государыню. Может, слова ей какие
или письмо написать?
- Напишите стихи.
- Стихи? А о чем?
- Завтра у государыни день
тезоименитства. Вот, есть оказия
написать ей что-то вроде оды.
Сами прочтете перед парадом
ее величества лейб-гвардии
Царскосельского полка.
Большая часть, Есенин.
- Я ведь оды писать не умею,
давайте лучше часы верну.
- Вы с ума сошли! Царский подарок.
Не хотите оду, пусть будут
приветственные стихи.
- К завтрему?
- Целый день, целая ночь впереди.
- Опозорюсь, не смогу.
- Вам, Есенин, честь полк оказывает
прославить императрицу российскую.
Я попробую.
- Не "попробую", а "есть".
- Есть!
Глядите.
Подарок ее величества.
- Ух ты!
Собственноручно. Не-не-не, не лапать.
Из рук смотрите.
- Погодь, а дарственная надпись?
- Не могла она ее делать:
муж заревнует.
(СМЕЮТСЯ)
Ты музыку послушай.
(МЕЛОДИЯ)
Такую музыку только императорские
часики играют. Не лапай, так смотри.
- Дай.
- Не дам.
Отечество мое, что в сердце
пламенной...
Что в сердце пламенной любовью
Лампадой вечною горит...
(БОРМОЧЕТ)
Лучистые глаза... лучистые глаза...
- Сидите. Ну как?
Готовы?
- Вступление вроде как написал, но...
- Посветите, пожалуйста.
- Березки белые княжны в своих венцах
Ласкает золото божественные лики
Тому, кто в бой идет за вас..."
Мне кажется, неплохо.
- Вам кажется, неплохо?
Березки белые княжны в своих венцах
Ласкают золото божественные лики.
- Вы что делаете? С ума сошли!
- Простите, ваше благородие.
- Вы что себе позволяете, дьявол!
- Не могу.
- Сядьте и немедленно напишите заново.
- Не могу. Не Державин я оды писать.
Я на балалайке, на гармошке могу,
а на барабане - не звучит душа.
Давайте я лучше часы верну.
Ну не дура государыня, поймет.
Давайте.
Пожалуйста.
Скажите ей, что я заболел.
Чахотка у меня или падучая у меня.
А, Дмитрий Николаевич...
- Цацкаешься с вами.
...писателями, актерами,
художниками...
Я ведь с вами цацкаюсь, Есенин.
- Я знаю.
- Ни черта вы не знаете и не цените.
- Я ценю. Я ценю, Но что тут
поделаешь, хоть убейте меня, хоть
на фронт, не буду я оды писать.
- На фронт так на фронт.
- Дмитрий Николаевич
...Дмитрий Николаевич!
Эй!
(СВИСТИТ)
Давай. Эй, что случилось?
- Вагон цепляем. Слыхали новость?
- Чего?
- Распутина убили.
- Иди ты!
- На станции сказали.
- Отмучился блаженный старец.
- Ничего себе блаженный,
жрал и пил в три горла. Поделом ему.
Ладно, давай на боковую,
завтра раненых грузить.
- Эх, негоже так о человеке.
Он же из наших, из мужиков.
Слышь, Серега, а ты им стишки читал.
Вот как. Мотай на ус,
каково с господами вожжаться.
- Слышь, Михеич, табачком не угостишь?
- Угощу.
Слушай, Есенин, ты, говорят, больно
умный и грамоте разумеешь.
- Ну есть.
- Прочти.
- А что это?
- Да... на станции дали, декламация.
- Прокламация.
- А мне один черт, все равно
не разберу, апосля из нее покурим.
ШЕПОТОМ: Это ведь крамола.
Не боишься?
- Но дальше фронта не пошлют. Ну?
- "Товарищи солдаты, рабочие,
крестьяне..."
Пишут офицерам не подчиняться,
команд не слушать, оружие бросать
и домой. Войне конец. Государство
будет новое - рабочих и крестьян.
И религия будет другая.
- Чего?
- Вера иная будет.
- Какая это? Что?
Басурманская, что ли?
- "Социалистическая".
- Ну-ка, оторви, давай это дело
перекурим.
- Землю крестьянам отдадут.
- Чего отдадут?
(ЗАКАШЛЯЛ)
Да... щас. Пообещать-то что
угодно можно язык без костей.
Это всё равно как рыбу удить.
Смотря какая наживка.
Вот ты на землю клюнул. Смотри,
поймают, кишки вспорют,
нутро вынут - и в уху.
- Не... нет.
- Здравия желаю.
Как успехи?
Я же говорил, замнут.
- Слушай, Степанов, ты начинаешь меня
утомлять. Что там еще?
- Да вот, дельце рязанское.
На контроле. В прокуратуру передаю.
- Не помню.
- Парторг их заводской возвращался
через Москву из отпуска.
Остановился у родственников.
Зашел в "Арагви", с кем-то
познакомился, стали выпивать.
Слово за слово, повздорили.
В общем, пырнули его ножом.
- Не помню. Это что такое?
- Протокол допроса.
- Сам знаю, что протокол.
Где подпись свидетеля?
- Ну, рязанские, видимо, прошляпили.
- Рязанские прошляпили, а я должен
отдуваться за них, что ли?
Возьми ребят пусть смотаются
в Рязань и поставят подписи.
- Александр Евгеньевич, из-за одной
закорючки бензин жечь?
- Степанов, если хочешь остаться
работать в органах,
будь внимательней.
- Ну это не вам решать, товарищ
подполковник. Хорошо, пошлю.
- На. Постой. А ну дай сюда.
Так...
- Что еще?
- Вот что, я сам смотаюсь.
- У нас некому это сделать?
- Я сказал сам, значит сам.
- Давайте я сейчас стажера.
- Свободен, Степанов.
- Хорошо, есть.
- Сетями скоро всю рыбу переведешь?
- Тоже мне нашли браконьера. Ну давай.
Раньше рыба...
- Здорово, мужики. Не подскажете,
как найти Григория Михайловича
Самохина?
- Не знаю.
- А кто знает?
- А ты к нему по делу или так?
- По делу. Я с завода.
- А номера вроде московские.
- Не проведешь вас, рязанских.
Я в командировке, мы с ним
договорились по поводу рыбалки.
- Дома, наверное. Утром виделись.
- А где дом? А то я был один раз,
и не помню уже.
- Что-то ты, дядя, сочиняешь.
Поедешь прямо, повернешь направо.
- Налево, значит.
- Ну да. А там уж не промахнешься.
Может, угостишься?
- Нет, спасибо, за рулем. Бог
в помощь. Будь здоров, дед.
- Ну что дед, давай, между
первой и второй...
- Хозяин!
Хозяин!
(СОБАКА ЛАЕТ)
Ух ты!
- Место. Свой.
- Месяц назад у вас работали
наши ребята с Петровки.
Прошляпили подпись под вашим
заявлением. Простая формальность,
придраться могут законники.
- С каких пор подполковники
стали ездить подписи собирать?
- Полковники и генералы
все в отпусках.
Может, пройдем в дом?
- Зачем? Я здесь подпишу.
- Это вы прислали?
- Пойдемте в дом.
- Да у вас тут настоящий музей.
Откуда это у вас?
- Да так, по случаю достались.
- А это? Зачем вы мне ее прислали?
- А вы зачем приехали?
- Для любого криминалиста начинать
расследование по факту убийства,
основываясь на одной фотографии,
по-моему, просто глупо.
Нужно ставить под сомнение
официальную версию, которой лет 60.
Послушайте, ни один здравомыслящий
эксперт не даст вам точное
заключение. Фотография могла
со временем потемнеть, измениться
контуры и т.д.
Что-то не получается у нас с вами
разговора, Григорий Михайлович.
Ну, как хотите.
Извините, мне надо засветло вернуться
в Москву. До свидания.
- Ух ты, какой быстрый. А 200 верст
проехал, чтобы фотографию вернуть?
Ладно...
Не хочу тайну с собой
в могилу уносить.
Я ведь к этому делу
прямое отношение имею.
- К какому делу?
- К убийству Сергея Есенина.


Серия 2

Ваше благородие...
Ваше высокоблагородие! Прибыли
раненые! Куда изволите разместить?
- У нас мест нет, всё переполнено.
- Что же делать?
- Разворачивайте подводы,
будем оперировать прямо здесь!
- Слушаюсь.
- Разворачивайте подводы!
Помогите! Помогите!!
Христа ради, кто-нибудь, помогите!
Помогите! Помогите! Помогите!
- Ноги держи!
"Дознание было произведено из рук вон
плохо. Наспех, грубо, с упущениями.
Первым на место преступления прибыл
отряд чекистов, а уж потом милиция".
- А откуда у вас эта маска?
- В музее села Константиново сделали копию.
- Григорий Михайлович, а вы
мне ее на время не одолжите?
- Берите.
Почерк у меня был хороший, вот
начальство и назначило меня протоколы
оформлять.
- Вы были писарем?
- По должности - делопроизводителем
второго отделения милиции
в городе Ленинград. Дело Сергея
Александровича проходило через нас.
Акт о смерти составлял наш участковый
Горбов. Все фамилии, должности, что я
помню, вот я вам записал.
- Симагин.
- Симагин, Алешин - не наши, они были
прикомандированы от ОГПУ. Чем точно
занимались, я не знаю. А что?
- Ничего, просто фамилия знакомая.
Одного приятеля.
- Гостиница "Англетер", тогда
"Интернационал", была ведомственной
гостиницей Ленинградского ГПУ,
Есенин в ней зарегистрирован не был.
Снимали Есенина с трубы без понятых.
Свидетели увидели его уже лежащим
на диване. Нет ни одной фотографии
повешенного Есенина. Хотя
по инструкции такой снимок должен
был быть сделан сразу. Известие
о самоубийстве узнали из печати,
хотя расследование было еще
не закончено. Явно торопились
огласить эту лживую версию. Слава
Есенина была скандальной, потому
народ легко поверил в самоубийство.
Я не поверил. А в 1927 году
меня отправили в Узбекистан,
укреплять милицейские кадры. К тому
времени есенинское дело забрали
в ОГПУ.
- Вот здесь мои домашний и рабочий
телефоны. Думаю, не потеряемся.
Ну, мне пора.
- Да и я хочу к вечерне успеть.
- Может, подбросить?
Григорий Михайлович, почему вы раньше
об этом не говорили? Прошло столько
лет.
- Раньше за это дали бы 10 лет
без права переписки.
Так что спасибо, что подвезли.
- Григорий Михайлович, извините.
Говорили мы с вами, говорили,
а на главный вопрос вы мне
не ответили. Допустим, докажем,
что это не самоубийство. Выявим
ошибки следствия. Но вам это зачем?
- Это не мне, это ему надо. Грех это.
Самоубийство - страшный грех.
Если человека убили - мученик.
И отношение к Есенину другое.
Самоубийца - трус. Есенин трусом
никогда не был. Так что пойду
в церковь, поставлю свечку за упокой
души и помолюсь. Дай Бог, чтобы у вас
всё получилось. До свидания.
- Ой... Ну!
Трогай!
- Ну, пошла!
- Сергей Александрович, здравствуйте.
- О, здорово!
- Мы ждем.
- Меня ждете?
Галя. О, мое почтение,
честная компания.
- Сережа, я здесь.
- Сергей Александрович, позвольте ваш
автограф.
- А я дарю цветочки вам.
Галя, это вам. Я вас везде ищу,
а вы здесь, оказывается.
- Нет, я только пришла.
Сейчас Катя придет с Наседкиным.
- Галя, я похож на Пушкина?
- Очень.
- Да?
Я помню чудное мгновенье,
передо мной...
Положите цилиндр. Сейчас. Все -
после. Потом. Человек! Това-арищ.
- Чего изволите?
- Надо выпить.
- Сию минуту.
- Сереж, может, вам хватит?
Вы же и так веселый.
- Какой-то нежизнерадостный, да?
- О, напечатали?
- Да заткнитесь вы, вашу мать!
- Бумага паршивая, зато стихи
гениальные. Сто раз правил,
все слова "Бог" в приказном порядке
вычеркнуты. Они же рифму убили.
Порвали мою русскую рубашку.
- Сережа, пойдемте к нам!
- Любит меня народ.
- Пожалуйста.
- Любит! Ай, спасибо, товарищ.
- Вас невозможно не любить,
Сергей Александрович.
- Ой, какие вас потрясающие зеленые
глаза! Можно к свету будьте добры.
Войдите в свет.
Ой, но денег дали мало. Опять
обманули. Не умею свои стихи
продавать, не умею. А они пользуются.
- Сергей Александрович, простите,
может, хотите, я возьму
эти хлопоты на себя?
- Галя, возьмите, возьми.
Будете мой этот...
- Секретарь.
- Да!
- Сереж!
- Катя, Вася, едрить вашу, где вы
ходите?
- Идем-идем.
- Здравствуй, Сереженька.
- Здравствуй, сестренка. Красавица
моя. На. Родителям
отошлешь в деревню.
- Это что?
- Гонорар получил.
- Галя, здравствуйте.
- Это в чем это? Это что?...
- Сережа!
- Люди смотрят.
- Дай-ка свои деньги. Сколько
в "Скороходе" новые стоят?
- Не знаю. Рублей 20 дешевые самые.
- На, купишь себе самые дорогие.
А это все родителям.
- Сережа, спасибо.
- На здоровье. Галя...
- Ну, а с Райх объяснились уже?
- Осталось только
развод оформить, и всё.
- Детей жалко.
- Ваш чай, пожалуйста.
- Спасибо. Танюшку.
И Костик только родился.
- Танюшку я люблю. Она такая
беленькая. Татьяна Есенина.
- Ты где жить-то будешь?
- А хрен его знает! Да?
У нас говорят, жена - не рукавица,
с руки не сбросишь. А я сбросил,
и ничего. Руке только зябко.
- Есенин, просим, просим!
- Твою мать... Сейчас я им дам.
- Сереж, не надо.
- Надо, Катя.
- Вась, иди сходи.
- Его ничего не остановит.
- Просим, просим, Есенин!
- "Сорокоуст"! Посвящается моему
другу Анатолию Мариенгофу.
Трубит, трубит погибельный рог!
Как же быть, как же теперь нам
На измызганных ляжках дорог?
Вы, любители песенных блох,
Не хотите ль пососать у мерина?
Любо ль, не любо ль - знай бери.
Хорошо, когда сумерки дразнятся,
И всыпают вам в толстые задницы
Окровавленный веник зари!
- Хамло!
( СВИСТИТ )
- Вы думаете, что я вышел читать
вам стихи. Я просто хочу послать вас
ко всем чертям. Вы - спекулянты
и шарлатаны! Да хрен вам всем,
а не стихи, вашу мать.
- Эй, ты, вот это ты видел?
- Я комиссар московской ЧК...
- Сергей Александрович...
- ...товарищ Рекстень.
- Товарищ Рекстень, это недоразумение,
я всё объясню.
- Паспорт приготовьте, пожалуйста.
Так, я сейчас попрошу
всех предъявить паспорта.
- Галя, срочно звоните Блюмкину.
- Меня все слышали?
- Ну, хорошо. Ты только Светку
из садика забери. Хорошо, Катю
попроси. Хорошо, и я, целую.
Ага, до вечера. Пока.
Значит, делом по факту самоубийства
Сергея Есенина интересуетесь?
- Да. Хотел бы получить доступ к
архивным материалам для ознакомления.
- А кто поручил вам
заниматься этим делом?
- Я должен дать ответ
на письмо-запрос.
- Официальное? Какая организация?
- Нет. Письмо от частного лица.
Это не имеет значения.
Просто обязан ответить.
- Неужели у вас на Петровке
к этому относятся так серьезно?
- А у вас?
- А у нас...
...товарищ Хлыстов...
...в квартире газ.
Даже если ваша организация
сделает мне официальный запрос,
официальный (!), я имею право
отказать, не объясняя причин. Ясно?
- Всё ясно.
- Одну минуту, Александр...
- Евгеньевич.
- Александр Евгеньевич, скажите,
с чего вы решили, что есенинское
дело находится в архивах КГБ?
- Есть сведения, что его в 1926
передали в ГПУ. Значит, оно у вас.
- Первый раз слышу. Как мне известно,
при жизни на него было заведено
с десяток уголовных дел.
Вот в своих милицейских архивах
и копайтесь. Если разрешат.
( ТЕЛЕФОН )
- Да-да.
- Алло. Говорит Хлыстов?
- Да.
- Алло!
- Я слушаю вас.
- Я знаю, вы не мотете говорить.
Перезвоните мне: 337-07 28.
337-07-28.
После шести.
- Представьтесь, пожалуйста.
- Алло!
- Алло! С кем я говорю? Девушка!
( ГУДКИ )
( ЛЮДИ ВОЗМУЩЕННО КРИЧАТ )
- Алло! Не слышу! Да, да!
Друзья революции? Понял.
- А ну уйдите, прекратите галдеть!
Да у меня тут целый табор под ухом.
Да, завтра, в 10. Хорошо, я понял.
Что же вы за люди такие?
Здравствуйте. Не подскажете,
как пройти в архив?
- По лестнице на второй этаж.
- Спасибо.
- Александр Евгеньевич?
- А-а, вы Елена Дмитриевна?
- Можно Лена.
- Здравствуйте.
- Идемте.
- У меня к вам вопрос. Скажите, откуда вы
узнали, что я интересуюсь
делом Есенина?
- Подруга сказала. Я тут недавно на один
документ случайно наткнулась.
- Вашу подругу
не Марина Симагина зовут?
- Откуда вы всё знаете?
- Сыщик! Сыщик все-таки. Так что за документ?
- Здесь таких тысячи. Уверена, что
многие из них будут востребованы
скоро, чтобы все в новом свете
посмотреть. Ведь людям становится
все яснее, что на самом
деле было в 1917 году.
- А что было тогда в семнадцатом?
- Политический переворот, причем
организованный на западные деньги.
- Настолько мне известно, Есенин
положительно принял этот
как вы говорите политический переворот.
- Конечно, ведь большевики обещали
крестьянам землю. Есенин надеялся,
что в России наступит крестьянский
рай. Но прокатилась целая волна
крестьянских восстаний.
- Вы смелая девушка. Говорить такие
вещи незнакомую человеку...
- Человек, который хочет знать правду
о Есенине, для меня вроде пароля.
- Вы тогда посвятите меня в семейную
жизнь Есенина. А то об этом невнятно
пишут, в основном про Дункан.
- Еще до революции Есенин
состоял в гражданском 6раке
с Анной Изрядновой. У них был сын
Юра (расстрелян в конце 1930-х).
И его обвинили в организации покушения
на членов советского правительства.
Потом Зинаида Райх, известная
актриса. С ней он венчался, потом
развелся. Этот развод с Зинаидой Райх
приходится на то время, которому
принадлежат найденные мной документы.
Я думаю, Есенин тяжело переживал
этот развод. Оттого много пил.
Вот, присаживайтесь.
Правила вы знаете.
- Да. Ничего не писать,
не подчеркивать, из здания...
- Не выносить. Я пойду тогда кофе
попью, может, и вам принести?
"Передо мной первое уголовное дело
Сергея Есенина номер 12-55.
Возбуждено в 1920 году. Интересно,
что ж такого контрреволюционного
совершил Есенин, если им
заинтересовались чекисты?"
- Фамилия?
- Водички можно?
- Фамилия.
- Есенин.
- Имя?
- Сергей.
- Отчество?
- Александрович.
- Год и место рождения?
- 1895-й, село Константиново.
- Национальность?
- Русский я.
- А что это вы так говорите
"русский", с вызовом?
- А как мне еще сказать?
- Ну русский - так и говорите
"русский".
- Русский я.
- Русский я, русский.
- Другое дело. Партийность?
- Имажинист.
- Это что за партия такая?
Разновидность эсеров?
- Литературное течение.
- Имя... как? Что писать?
- Имажинизм. Это не надо писать.
Чем занимались до революции
1917 года?
- Поэт я - и до, и после.
- Происхождение?
- Из крестьян.
( СЛЫШНЫ ЖЕНСКИЕ КРИКИ )
- А ну глянь, что там.
И это, пусть приведут,
я сам посмотрю.
Ну, из крестьян. Из крестьян,
а ведешь себя как контра.
- Почему контра?
- В пьяном виде драку учинили.
Скандал, опять же.
- Какая драка? Я выпил совсем немного,
попросили стихи почитать. Я начал
читать, а публика почему-то стала
улюлюкать, свистеть, выражаться
нецензурно. Вышел какой-то громила.
Я его легонько кулаком
отодвинул. Всё.
( КРИКИ ПРИБЛИЖАЮТСЯ )
- Кто такая?
- Эсерка вроде.
- Ух ты какая.
- Отпусти, гад!
- Да, да, да. Поаккуратнее с ней.
- Слушаюсь.
- Я сам потом допрошу.
У нас есть свидетельские показания
милиционеров Дорошенко и Коптилина,
а также товарищ...
...Рекстень.
Они пишут, что вы, помимо всего
прочего наносили физические
и словесные оскорбления
рабоче-крестьянской милиции,
называли их "сволочи", другими
скверными словами, позволяли
нескромные жесты.
- Ерунда это. Не может этого быть.
- Будем подвергать сомнению показания
товарища Рекстень? Нескромные жесты
перед женщиной.
- Так она баба, что ль?
- Баба.
- Вы спросите моих свидетелей, Катя,
сестра моя, поэт Наседкин,
товарища Бениславскую спросите.
- А кем вам приходится Бениславская?
- Мой секретарь, издательскими делами
занимается.
- Я не могу приобщить их показания
к делу - заинтересованы лица.
- То есть своим бабам верите,
а моим - нет?
- Да я могу тебя за клевету
на советскую власть
к стенке поставить, понял?
- Я к этой власти самый лояльнейший
человек, у меня и стихи есть
в революционном духе.
Мать моя Родина, я большевик!
- Мать моя Родина...
- Да!
- Лояльный, говоришь? Хорошо, кто
может подтвердить твою лояльность?
- Товарищ Каменев... Блюмкину
позвоните, он вам скажет.
- Я ответственных товарищей по таким
пустякам беспокоить не буду!
- Ой-ой-ой, это что здесь происходит?
- Яша, наконец-то, здравствуй.
- Сереженька.
Они уже контрреволюционера
из меня делают.
- Здравствуйте, товарищ Блюмкин.
- Ой, прости. Ты что
здесь делаешь? Это что?
- Это не мы.
- Меня в домино порвали просто.
- Что происходит?
- Произвожу допрос согласно письменным
заявлениям...
- Дай! Вот, полюбуйся, посмотри,
что они делают.
- ...176, 178, 157 и 219 уголовного
кодекса.
- 219!
О, увлекаемся. Отличный вкус.
Главное, чтобы не мешало делу борьбы
с голой контрреволюцией.
- Это вещдоки, товарищ Блюмкин.
- Ой... Ха-ха-ха. Что за бред?
- Товарищ Блюмкин. Осмелюсь заметить,
это свидетельские показания
товарища Рекстень.
- Рекстень? Освободить. Немедленно.
- Для этого мне необходимо хотя бы
письменное поручительство.
- Я думал, ты не придешь.
- Волновался?
- Да.
- С ума сошел. О времена, о нравы.
Я, Яков Григорьевич Блюмкин...
- Блюмкин.
- ...член...
- Член!
- ЦК компартии, проживающий...
Не смеши меня... в отеле "Савой"...
как там дальше по форме?
- "Беру на поруки", подпись и число.
- Свобода!
- Ура!
- Да ладно, чего волноваться?
Отпустили же. Если бы вы видели лицо
следователя, когда
Яша в кабинет вошел.
- Спасибо!
- Куда мы сейчас?
- В "Савой", праздновать Серегино
освобождение. Имажинисты всех стран,
объединяйтесь!
- Ура!
- Слушай, Яш, мне переодеться надо.
Рубаху порвали, цилиндр посеял.
- Вы тогда поезжайте, а мы с Сергеем
Александровичем заскочим ко мне,
тут недалеко.
- А потом?
- Потом к вам.
- Да? Ну ладно, уговорили,
не прощаюсь. "Савой", 136-й. Только
без обмана, искусаю, я такой...
- Злопамятный.
- Да.
- Спасибо еще раз.
- Да ладно, не за что. Серега,
я так понимаю, тебе в ближайшее время
защитник посерьезнее понадобится.
Троцкий тобой заинтересовался.
- Ты чего?
- Да, потом поговорим. Только это,
товарищи, не опаздывайте. Трогай!
Имажинисты всех стран,
давайте объединяйтесь!
- Ура!
- Жду!
- Ну что, выпорхнула птичка?
- С такими заступниками, товарищ
Самсонов...
- Заступники, знаешь, штука
переменчивая. Сегодня заступники,
а завтра с нас же спросят, как мы
контрреволюцию проглядели.
- Да вроде не пахнет тут контрой.
Пьяное хулиганство.
- А ты копай, копай глубже, чтоб запахло.
- Седьмой отдел.
- Слушаю.
- Алешин?
- Так точно.
- Найди-ка Симагина, и оба ко мне.
- Есть.
- Нет большей радости,
Нет лучших музык,
Чем хруст ломаемых костей и жизней.
Вот отчего, когда томятся наши взоры,
И начинает бурно страсть
в груди вскипать,
Черкнуть мне хочется
на вашем приговоре
Одно бестрепетное:
"К стенке. Расстрелять!"
Да...
Яша, пожалуйста.
Да...
- Яш, Яша, пожалуйста.
- Браво, Яков, браво.
Словно сама смерть улыбнулась...
...настоящей улыбкой ЧК. Браво.
- Ну вот же! Мариенгоф, молодец.
Молодец, один ты понял. Иногда такую
чушь несешь, а сейчас прямо в десятку
попал, прямо в точку. Я почему
Есенина-то сегодня опять из ЧК
спас, м-м? Да потому что он -
настоящий поэт, не чета вам, ха-ха.
- Кать, чай будет?
- Будет.
- Давай.
- Та же трепетность встречи,
Ласки пьяной руки...
- Ой, едрить твою.
- Осторожней.
- Мне казалось, не будет
ни утрат, ни потерь,
Милый шаг не забудет
открывать мою дверь.
- Сережины стихи?
- Почему Сережины? Мои.
- Похожи на Сережины. Так...
- Да?
А, ну ничего удивительного, мы с ним
пишем в одном направлении. И... О!
Что?
- Вась, руки-то убери.
А помочь-то помоги мне. Держи-ка.
- Давай-давай, оп!
- Да тихо, тихо. Так...
- О, да, дело-то... Воды хватит?
- Хватит.
- Дело не в стихах. Я когда тебя...
Ты еще как-то так одета была странно.
И я подумал в тот момент, когда тебя
увидел...
Я не знаю.
- Ну что ты мямлишь? Ну скажи просто:
"Люблю".
- Что, просто?
Я люблю тебя.
- Ну вот!
Я тебя тоже.
- Чего?
Ты только Сереже ничего не говори.
- Почему?
- Потому что он тогда и тебе, и мне...
- Да ладно.
- Вась.
- Чего?
- Руки. Вася, прекрати, все. Галя?
- Ау!
- Скажите, а где у вас заварка?
- В буфете.
- Да вот она.
- А чего никто не веселится?
Не смешно? А, поэта Есенина нет,
значит, нет и компании, да? Ничего,
так, так. Сейчас, сейчас исправим.
Кустиков, пошли-пошли. Пойдем.
Так, товарищи поэты. Здесь у нас
будет стенка. Стоять!
К стенке, гражданин Кустиков.
- Идем отсюда.
- Перестань. Яша шутит.
- Читал, Ося? Почитай. Ордер высшей
меры социальной защиты. Расстрел.
Гражданин Кустиков!
В гроб без усиков.
- Больной.
- Расстрелять.
- Пойдем.
- Толик, сидеть! Я сказал, сидеть.
- Яша. хватит.
- Я сказал! Где Наседкин? Где?
А, нет его, мой любимый поэт.
Наседкин... Ничего. Катюша себе
другого... Расстрелять. Вот так!
- Ловко у вас получается,
как у матери моей.
- Что с вами, Сергей Александрович?
- Вспомнил, давно было. Я от тифа
умирал. Лежу в бреду, жар страшный,
дышать трудно. Мать достала холстину,
села у окошка и что-то кроит. Слезы
ручьем, а палец так живехонько снует.
Саван мне шьет. Это я потом понял.
Я же чуть не умер. А она мне уже
саван готовит.
Столько лет прошло, а как вспомню -
сердце такой обидой зайдется.
Смерти моей ждала, получается.
- Да ну что вы? Сергей Александрович,
не надо так про маму, она вашей
смерти не ждала, она же к ней
готовилась. Это разные вещи.
Представляете, что значит для матери
собственного ребенка... похоронить?
Не дай Бог.
- Может быть.
- Готово.
- Спасибо, Галенька. Кать, Вась,
ну где вы там? Не надо уже чая.
Поехали. А то Яков обидится.
- Так! Приблудный! Иван Приблудный
встать! Именем революции
приговаривается к высшей мере.
Социальная защита - расстрел. Встань.
Вам предложен расстрел.
Расстрелять. Расстрелять.
- Конным строем! На пулеметы!
Марш! Марш-марш-марш!
- Буденный! Буденный, Буденный!
Буденный, не здесь, не здесь.
Самый лучший здесь, самый!
Гляди! Гляди, кто!
Это бывший эсер. Тихо...
Опа!
- Яков, ну ты что, с ума сошел?
- К стенке! На, себя впишешь?
Я тебе доверяю.
- Давай-давай! Давай!
Давай, гони! Мы к товарищу
Блюмкину, 136 номер.
Галя, позвольте ручку. Давай.
Эй! Кать, не замерзла?
- Нет.
- С товарищем Блюмкиным давно знакомы?
- С революции. Оба в эсерах ходили.
Он парень отчаянный, но надежный.
- Вы с ним не очень откровенничайте.
- Почему?
- Табачком не угостите?
- Не курю.
- Угощайтесь.
Ой, да возьмите всю пачку.
Сереж, ну не пей больше.
- Больше кого? Тебя, что ли?
Не буду. Пьяный я дурной.
- Товарищ Блюмкин ждет вас.
- Подождет ждет товарищ Блюмкин.
свой грех осознаю...
- Пошел!
- Веди.
- Осип! Прошу тебя! Бог любит троицу.
Прошу тебя. Очень мы просим.
- Яков, послушай...
- А-а... Я... Смешно. Я прощу тебя.
Я сейчас впишу, и никакой Луначарский
не поможет. Или кто у него поклонник?
Буха... Я кровью напишу. Мандельштам!
- Ты с ума сошел? Прекрати свои
дурацкие шутки, брось нож!
Надоело, хватит! Сколько можно?
- Совсем очумел, отдай!
- Дай! Дай!
- Да успокойся, все!
Шуток не понимает.
Да у меня этих листиков!
У меня этих листиков...
- Это переходит всякие границы! Яша!
- Эх, яблочко, куда ты катишься?
Ко мне в рот попадешь, не воротишься.
Здорово! Здорово.
- У тебя товарищи такие скучные.
( ВСЕ РАДОСТНО КРИЧАТ )
- Неси к столу!
- Яш, не надо, поставь...
- Внимание! Внимание! Вот бутылка
Сергея. Кто сделает хоть глоток -
собственноручно пристрелю.
- Не надо, не надо.
- Потому что завтра Сергея вызывают
в Кремль, и ему нужно иметь лицо,
а не морду.
( ПЬЯНЫЕ КРИКИ )
- Сереженька, я вам здесь постелю,
а вы там ляжете. Да?
- Не нужно, Галя. Здесь хорошо.
- Да нет.
- Сережа на полу...
- Сдурел, что ли? Иди, сверчок,
иди к печке. Иди и не чирикай.
Давай иди. Сверчок.
Галь, а Катька где?
- Так они с Наседкиным, наверное,
не придут. По-моему,
у них всё серьезно.
- Как серьезно? Сопля она еще.
Ну я ей дам. Я ей врежу.
- Катя - взрослая красивая девушка.
И совсем не глупая. А Наседкину
столько же лет, сколько вам.
- Да ладно какой он жених? Он поэт.
- Поэт, да.
- Вы тоже поэт, но женщин это никогда
не пугало.
- Ну ты сравнила хрен с пальцем.
- Леш, ну ё... Простите,
Галь, это Лешка меня смутил.
Выгонят - куда пойдем ночевать?
Я развелся, Мариенгоф женился,
у тебя отродясь своего угла не было.
Хочешь извергать - пойдем
на лестницу. Пойдем. Все-все, Леха.
- Галь, а где вы ляжете?
- Дурак! Да иди уже!
- Слушай, а Галя-то ничего...
- Перестань сейчас же.
- Серьезно! А, а! Смотри! Видал?
Это они за мной.
Я их запах за версту чую.
- Да ладно, велика фигура за тобой
ходить, господи боже мой.
- Не надо, Сережа! Велика не велика.
Велика! Со всех сторон меня обложили.
Стихи не берут, денег не платят.
Мне жить нечем. Ты мне скажи, что,
я хуже других? Нет, ты мне скажи.
- Леш, ты хороший поэт. Пить тебе
надо меньше, а то тебе
мерещится всякое.
- Мерещится, да? А ты, Серега,
дальше носа своего не видишь ничего.
Ты думаешь, они тебя просто так
отпустили. Да народ за словечко
сказанное стреляют, а ты им нужен!
Потому что ты - Россия! Самый яркий
крестьянский поэт. Они тебя
приручить хотят, а ты гавкаешь.
- Я тебе в ухо дам. Успокойся.
- А я - во им дам!
- Не ори, люди спят.
- Я буду драться с ними!
Есть такие, Серега, которые готовы
идти до конца. Дай спички.
- Это заговор, получается?
- Да. Да, Серега. Террор!
- Тихо, не ори. Ночь, люди спят.
- Террор! Серега, террор! Это воля
и стойкость - основа нашей программы.
Национализм. Мы русские националисты.
Мы перед лицом всего мира докажем
зловредность и гибельность
марксистского учения. Да!
Оружия у нас на всех хватит.
- И опять кровь. Гражданская только
кончилась. Мира хочется, Леша. Мира.
- Серега! Ты всего час побыл
на Лубянке... А те, кто побыл (!),
рассказывают: они во дворе ночью
машины заводят, чтобы не были слышны
выстрелы и крики жертв. И на улицу
ручьи крови! Они нас не щадят!
Почему мы их должны, почему?
- Тихо-тихо.
- Иди!
- Извините, товарищ.
- Кровь за кровь, понимаешь?
- И брат на брата.
- Это кто тебе брат, а? Это тебе
Блюмкин брат? Одесский раввин тебе
брат, а? Или Троцкий тебе брат?
- Леша, у меня жена еврейка.
- Кто? Аня Изряднова еврейка?
- Нет, она - первая. Она русская.
Я про Райх говорю.
- Зина немка.
- Да ладно, немка. Перестань.
Нет. Так что извини, Леша.
У меня дети евреи получаются.
- Юрка Изряднов еврей?
- Нет, Юрка Изряднов, мой сын
от Изрядновой, русский. А Костя
и Танечка - от Райх,
по маме евреи получаются.
- Ой, Серега. Обложили, обложили.
- Нельзя всех под одну гребенку
чесать. В любой нации сволочей
хватает, среди нашего
брата тоже идиотов полно.
- Это да.
- Ладно, пошли спать.
- Да, кстати. Тебя я включил министром
просвещения в будущее правительство.
- Ты сдурел, что ли? Вычеркни меня!
- Не надо - Приблудный будет...
- Тихо, Галю разбудим. Тихо.
- Давай вина выпьем.
- Ты уже без вина виноватый.
Иди, говорю. Давай иди.
- Леша, Леша...
- Галь, а где вино?
- Дурак. Ложись, я сказал.
А то в ухо дам, ты меня знаешь.
Чуешь, чем пахнет?
- Террором.
- Разбудим Галю.
К ней полезешь - я тебе точно врежу.
- Ты что?
- Заговорщик хренов. Тихо, все.
- Все, Серега. Мир свободный,
труд народный. Все. Спокойной ночи.
- Спокойной.
Галя? Я думал, вы спите. Простите.
Надымил я тут у вас. Тьфу.
- Я...
Сережа, я все решила.
- Галя, не надо делать глупостей,
за них потом бывает очень стыдно.
- Сережа, я вас люблю.
Я люблю вас. Очень.
У меня никого не было.
И я решила, что...
...это должны быть вы. Понимаете?
Я так чувствую.
Я вас прошу, пожалуйста,
вы должны это сделать.
И пусть это будет только сегодня.
Только один раз.
Только сегодня и...
...и больше никогда.
Никогда.
- Галя, милая Галя.
Не бродить, не мять кустов багряных,
Лебеды... Галя! Га-ля! Галя, с добрым
утром. Полейте мне.
- Он ушел?
- Конечно ушел. Ему похмелиться надо,
а у вас нет. Полейте мне, Галя,
скорее, у меня глаза щиплет.
Скорей-скорей, ай-ай, пожалуйста,
я умоляю вас. Галя-Галя, умоляю...
- Держитесь, Сереж!
( СМЕЮТСЯ )
- Галя, бросаю. А-а!
Ай... Ай, хорошо.
Галя, Галя!
А приснилась ты мне навсегда-а!..
Галя, Галя, угости Сережу
крыжовным вареньем.
- Вот так, вот так.
- Да. Угостите Сережу крыжовным
вареньем!
- Крыжовное варенье очень любил
Пушкин.
- Да? Ну мне сам бог велел любить
крыжовное варенье. Варенье любить!
До Троцкого у нас есть еще время!
- Сережа, я прошу вас, будьте
осторожны, не показывайте храбрость,
не говорите лишнее,
лучше вообще молчите.
- Вы меня застращали, Блюмкин говорит,
товарищ Троцкий все мои
стихи наизусть знает, читает
вместо молитвы на сон грядущий.
- Сережа, зачем вы нервичаете?
- Стой! Я в цирке однажды
представление видел, там дрессировщик
льву свою голову в пасть клал.
И ничего, жив-здоров, наверное.
- С Троцким этот фокус не выйдет.
- Почему? Я как раз голову помыл.
- Сережа, я прошу вас, ну!
- Думаете, башку откусят? Не верю.
Происхождение у меня крестьянское.
- Лучше бы рабоче-крестьянское.
- Чего нет, того нет, не послал
мне Бог отца рабочего.
Он и на земле работать
не умел. Странное дело: дед, бабушка,
мать, дядья - крестьяне, отец
вроде из деревни, вроде из крестьян,
а ни пахать, ни сеять, ни лошадь
запрячь не умеет. Может, потому что
в городе долго прожил, проработал
в мясной лавке? Хоть деньги на книги
давал, понимал: без образования
никак.
- Все, Сереженька.
- Да не волнуйтесь, Галя, рязанских
голым руками не возьмешь!
- Есенин!
- Сережа, умоляю, ну!
- Иду! Хорошо.
- Нельзя опаздывать, бегом.
Да, что?
- Поймите, мы, Константиновские, народ
хитрый. Сначала поймем, чего от нас
хотят. А потом можно и дурачком
прикинуться. Я не я, и лошадь не моя.
- Сережа, все!
- Но Гамлет не сошел с ума,
а притворяется с какой-то целью.
Все, я пошел.
- Да, все.
- А, Галя, забыл. Что-то забыл.
- Что забыли?
- Перекрестите меня.
- Да тьфу на вас, Сережа.
- Тьфу на меня? Не прощу, Галя!
Ать-два, ать-два! Товарищи!
Утренняя гимнастика - вещь
архипротивная, но нужная!
- Ну господи! Сережа!
- Здрасте, здрасте. Встать, смирно!
- Товарищи, тише.
- Извините.
- Ты чего так опаздываешь?
- Я вовремя, что ты?
- Дыхни.
- Сам дыхни.
- Чего? Так. Это тебя вызывают,
а не меня. Тише. Там Фрунзе.
- Тебе не стыдно после вчерашнего?
- А что вчера было?
- О-о, все, забыли.
- Нет, чего было, говори.
Начал - говори, что было.
А я на тебя вообще обиделся и зуб
имею, ясно? Вы почему вчера
не пришли?
- Как не пришли?
- Товарищи, тише, пожалуйста.
- Тебе в парике лучше, Яшка.
- О-о, Сергей Александрович.
Здравствуйте, Михаил Васильевич.
- Читал ваш "Сорокоуст". Сильная вещь.
Особенно в том месте, где
про жеребенка. "Милый-милый смешной
дуралей". Так, кажется? "Ну куда-куда
он гонится, разве он не знает,
что живых коней победила стальная
конница". Жизненно. Хорошо.
- Спасибо.
- Это вам спасибо. Что-то вы больно
легко одеты. Все фанфароните, товарищ
Есенин?
- Вроде тепло, ветра нет.
- Здоровье надо беречь смолоду.
- Товарищ Есенин, вас ждут.
- Всего хорошего.
- До свидания.
- Давай-давай. Сними пальто.
- Положи туда. Помнется.
- Я положу. Не дыши на него, понял?
Чего "тихо-тихо"?
Сам тихо, понял? Сидеть.
- Здравствуйте, товарищ Троцкий.


Серия 3

- "В своей записке Самохин указал
фамилии тех, кто мог быть как-то
причастен к страшным событиям
в "Англетере". Среди них фигурировали
фамилии двух чекистов - Симагина
и Алешина. Симагин фамилия довольно
редкая Таинственный Симагин из ГПУ,
и мой друг генерал КГБ тоже
Симагин. Насколько я знаю,
его отец служил тогда в ЧК".
- Значит, по-прежнему интересуешься
Есениным?
- Леша, меня в наш родной эмвэдэшный
архив не допустили, что говорить
про вашу контору.
- Я тебя предупреждал,
без официального расследования
доступа к архивам не получишь.
Вот и все.
- Что ты говоришь. А сам откуда
информацию берешь?
- У меня связи.
- А дело номер 1055 не с твоей подачи?
- Ну ты вообще... Сань, где ты
работаешь, где я служу?
- Молодец, красиво сработал,
по-чекистски.
- Ну ладно. Держи. Дорогой мой Саша,
всю эту информацию я тебе предоставил
с одной только целью - чтобы ты
понял: никаких тайн в деле
Сергея Александровича нет. Он был
скандалист, дебошир, пьяница.
Человек, психически неуравновешенный,
склонный к эпатажу. Его неоднократно
привлекали по хулиганке
и неоднократно выпускали.
Значит, хорошо относились, берегли
талант. А сочинения по нескольку
книг в год выпускали,
дай Бог всякому.
- Все правильно, Леша. И все-таки
мне кажется, до всех тайн еще
ох как далеко.
- Других тайн не знаю.
- Скажи, только между нами, честно,
ваше ведомство когда-нибудь
бытовыми драками занималось?
- В чем каверза вопроса?
- Когда случился этот скандал
в кафе "Домино", вызвали
не милицию...
- Почему "вызвали"? Чекист мимо шел,
зашел в "Домино", увидел, что там
делается. Не мог не вмешаться.
- По документам выходит,
что специально вызвали.
- Обед у генерала закончился.
Саша, ты задаешь вопросы, на которые
никто и никогда тебе не ответит.
- И все-таки я хотел бы получить
ответ. Леша, хотел спросить...
Твой отец тоже в ЧК служил?
- Служил. Служил народу.
А в 1937 его самого как врага народа
расстреляли. Вот так, Саня.
- Гражданочка, что здесь шляемся?
Документы предъяви.
- Во-первых, шляются проститутки.
А во-вторых, я вам не ты,
а сотрудник аппарата Всероссийской
чрезвычайной комиссии.
- Извините. Работайте.
- Старый дед, согнувши спину,
Чистит вытоптанный ток
И подонную мякину
Загребает в уголок.
Хорошо.
- Лев Давидович...
...вы как поэт читаете, и наизусть.
- Все невольно запоминается,
Сергей Саныч, невольно. Да, лучше вас
про деревню пока никто не написал.
- У меня не только про деревню,
у меня есть революционные стихи.
Например: "Небесный барабанщик".
- Листьями звезды льются
В реки на наших полях.
Да здравствует революция... Что там?
- На земле и на небесах.
- Садитесь.
Ближе садитесь.
Давайте честно. Так ведь многие
у нас могут... барабанить.
А про деда так никто не скажет.
Вы зоркий бытописатель.
И именно в этом неповторимы.
- Даже не знаю, что сказать.
- Ничего не надо говорить.
А я вам скажу следующее. На последнем
совещнии ЦК по вопросам литературной
политики было принято решение больше
внимания уделять крестьянской
поэзии, попутчикам советской власти.
Мы же должны привести крестьян
к социализму, да?
- Угу.
А?
- Или нет?
- Да.
- Да. Естественно, нужно использовать
все возможности, в том числе
талантливую крестьянскую поэзию.
Касаясь этого вопроса, я в первую
очередь говорил о вас. Да, о вас.
Я искренне верю, что вы хотите понять
и принять необратимость перемены
в крестьянском сознании. Но!
(БАРАБАНИТ)
Барабан не ваш инструмент.
- Это вы верно заметили.
Я ведь божья дудка.
- Это как?
- Пишу как дышу.
- Дышите, только осторожно.
Можно же... Господи... Где же это?
Можно же задохнуться этим воздухом
литературы, дачек, пьяной фантазии.
Мы вас каждый раз выручать не сможем,
Сережа.
- Лев Давидович, я бы не скандалил,
они ведь провоцируют. Читать не дают,
хамят.
- Так всякую пошлятину читаете ведь.
Материтесь.
- Лев Давидович, вы бы видели
их рожи, сами бы, простите...
- Ничего.
Совсем с ума сошел.
Я понимаю вас, понимаю.
(ЗВОНИТ ТЕЛЕФОН)
Самим приходилось. Но революционный
художник не должен обращать
внимание...
- Лев Давидович, звонят.
- ...на лишения, нищету. Он должен
устремлять свой взгляд в будущее.
Видеть перемены в стране, как бы
сказать, с высоты птичьего полета.
Понимаете?
- Да.
- Любите такие? Курите.
- Спасибо.
- Ну так что, как вы смотрите на то,
чтобы организовать вам большую
творческую поездку по стране?
- А что надо делать?
- То же, что и здесь.
Только на этот раз читать будете
не в чужой и хохочущий сброд...
Не надо здесь курить: бросаю.
- Простите.
- А перед рабоче-крестьянской
аудиторией, перед молодежью,
которая так ждет вашего слова,
Сергей Александрович.
Подышите новыми, свежими ветрами.
- Вы говорите как поэт.
- Так, договорились.
Можете взять с собой друзей,
соратников.
Попутчиков, одним словом.
Ох, Есенин, завидую вам,
по стране поездите.
- Товарищ, вы куда?
- Ну как? Сейчас идем Как?
- Личность. Не то что Каменев.
Я робел прямо, он меня задавил.
- Надевай, это твое новое теплое
пальтишко. Личный подарок
от товарища Фрунзе.
- Врешь! Мне?
- Везет тебе, Сергуня.
- Слегка мешковат.
- Твой размерчик, на вырост. Молодец!
- Яшка!
- Вы несете личную ответственность
за сохранение вагонов.
- Всех?
- Оставьте ваши шутки.
Где товарищ Есенин? Что происходит?
- А вокруг Зиночки Райх уже Мейерхольд
вьется. Обещал в театр ее актрисой
взять.
- А я давно говорил, что эта кобыла
все время на сторону смотрит,
кто бы ее оседлал.
- Толя, я тебя попрошу.
- Прости, я забыл о твоих давних
высоких чувствах. Ведь Сергун ее
у тебя увел.
- Я тебя вызову к барьеру понял?
- Толя! Леша!
- Отпусти его.
- Прекратите! Вы же поэты.
Лешка, ты-то что?
- Кругом актрисы да поэты.
Яблоку негде упасть.
- Почему? У нас Галя совсем
по другой части. Теперь у Сергуна
и своя чекистка, и баба в одном лице.
- Какая она чекистка в канцелярии
на машинке стучит.
- Стучит, никто не спорит.
- Что же ты желчный такой?
Завидуешь, что ли?
- Да нет, не нарадуюсь.
Галя единственный человек, кто может
удержать Сергея в своих руках.
А у вас что?
- Что у нас?
- Ну как что?
- Расписаться решили.
- О, поздравляю!
- Перестань.
- А Сергун знает?
- Не успели еще.
- Где же все-таки товарищ Есенин?
- Он будет. Его доставляет
товарищ Бемиславская.
- Сережа, поезд уйдет.
Посмотрите, который час.
- Не волнуйтесь, Галя.
- Я прошу...
- Те не ходят. Вот, самое точное время
показывают.
Императорские, из чистого золота.
- Тсс...
- Странно, мелодия не играет.
А-яй. Бывало, откроешь...
КРИЧИТ: Боше, царя...
- Тихо! Сережа, вы с ума сошли?
Сережа, тише, Сергей Александрович,
это не шутки. Все!
(НАПЕВАЕТ)
- Прекратите, Есенин.
Сережа!
- Нам на славу.
А я пока им нужен.
Пока я нужен, меня никто не тронет.
Приручать будут, но не тронут.
Потому что нужен.
Только придворным я все равно
не стану. Это к Демьяну Бедному
пожалуйте, ему за это платят хорошо.
Так что не такой уж и бедный.
- Ха, Сережа...
- Я Есенин! Галя, Есенин! Понимаете?
- Понимаю. Я вас люблю таким,
какой вы есть.
- Галенька, давайте поцелуемся.
- Есенин, поезд уйдет.
Больно!
- А мне сказали, что вы в ГПУ
работаете, Галя.
- Да, машинисткой. Вас это пугает?
- Нет.
- Вот и хорошо.
- Потому что вы друг, Галя! Друг мой.
- Только друг?
- Вы мой ангел хранитель.
За вас, ангел мой.
- Сережа, хватит.
- Эй, кучерявый, тебя Федя зовет.
- Феде надо, пускай сам подойдет сюда.
- Ну смотри.
- Так, Сереженька, уходим. Слова
Троцкого как военный приказ.
Я прошу.
- А я дезертир с 16-го года
и приказам не подчиняюсь.
- Да что же такое! Я сейчас
за Мариенгофом пойду.
- Ой напугали.
- Берите шляпу.
- Эй, красотка.
- А ну, не тронь ее!
Цыган! Я тебе говорю. Пусти ее!
- Эта баба не по твоим зубам.
- По твоим золотым, что ли гад?
- Сережа, у него нож.
- Ну давай, бей.
- Господи...
- Бей!
- Тихо, тихо.
- Эй, отпустите его.
- Что приуныли, ромалы?
Скучно мне с вами.
- Эй, золотоголовый! Иди сюда.
Отчаянный ты. Смерть отчаянных любит.
Рядом ходит.
Но когда-нибудь на пути твоем
встанет. Бойся ее.
- Не боюсь. Не боюсь.
- Сергей Александрович, миленький,
нам нужно идти.
- Ромалы, проводите его.
- Отправляется поезд...
- Идите все сюда, отправляемся.
- Это форменное безобразие.
Вы, как руководитель поездки,
должны были обеспечить его явку.
- Все будет хорошо.
- Я буду вынужден жаловаться.
- Да вот же он.
- Это еще сюда зачем?
(ЦЫГАНСКИЕ НАПЕВЫ)
- Они не наши, мы их не пустим.
- Серега! Серега, подумай, скоро все
переменится. С ними ты пропадешь.
Подумай.
- Выброси эту дурь из головы.
Стихи лучше пиши.
- Поезд отходит.
- Я все вижу.
- Ну что ты видишь?
- Катюша... Пока, родные.
Есенин и компания отправляются.
(ЗВОН)
Ромалы, прощальную.
(ПОЮТ ПО-ЦЫГАНСКИ)
- Сейчас поезд уйдет.
- А? Все!
- Прыгай.
- Товарищ Сахаров, он же пьян.
- Руку давай.
Сергун, ты куда?
Ну-ка, вернись.
- Я до Ростова полечу.
- Садись.
- Толя, телеграфируйте нам.
- Да. Все нормально.
- Галя!
- Сергун, ну-ка, вернись.
- Давай.
- Все будет хорошо у нас.
Стой! Он у меня часы спер.
- Да какие часы? Оставь!
Какие часы?
- Он мне жизнь, я ему часы.
- И нормально.
- Хорошо махнулись. Галя...
(ЗВОН КОЛОКОЛЬЧИКА)
- Товарищи!
Начинаем просветительский вечер.
Перед вами выступят известные
московские поэты-имажинисты
Анатолий Мариенгоф
и Сергей Есенин!
- Пойдем скорей.
- Ну я им сейчас врежу.
- Врежь, Толя, врежь.
- Они меня надолго запомнят.
- Что такое имажинизм? "Имажинизм"
происходит от английского "имидж",
что в переводе означает "образ".
Яркий, необычный, самобытный образ
привлекает внимание товарищей
имажинистов, Первым перед вами
выступит Анатолий Мариенгоф,
который продемонстрирует вам это
новое модное литературное течение.
Встречайте!
- Не надо. Не надо мне ваших
одолжений.
Я поэт-имажинист Анатолий Мариенгоф,
не верящий ни в Бога, ни в черта.
Я окончательно болен революцией.
Я сейчас вам дам стихи,
которые заставят ваши души
забеременеть настоящей революционной
литературой.
Кровью плюем зазорно
Богу в юродивый взор.
Вот на красном черным:
- Массовый террор.
Метлами ветру будет
Говядину чью подместь.
В этой черепов груде
Наша красная месть.
По тысяче голов сразу
С плахи к пречистой тайне.
Боженька, сам Ты за пазухой
Выносил Каина.
Я кричу: "Мария,
Мария, кого вынашивала!
Пыль бы у ног твоих целовал
за аборт!"
- Есенина! Хватит нам Мариенгофа.
(ЗАЛ ПРОСИТ ЕСЕНИНА)
- Я еще не закончил, товарищи.
- Есенина!
- Товарищи, я еще не закончил.
Товарищи!
Товарищи!
Побьют вас. Всех побьют.
- Как - всех?
- Вот так, разбираться не будут.
Ну что, Есенин, выручай.
- Меняй декорацию. Убирай флаги,
лозунги.
- Как - флаги? Это же год революции.
- Им поэзия нужна, а не агитация.
- Я руководитель поездки. В что?
- Давай объявляй.
- Выступает Сергей Есенин.
- Не каждый умеет петь.
Не каждому дано яблоком
Падать к чужим ногам.
Сие есть самая великая исповедь,
Которой исповедуется хулиган.
Я нарочно иду нечесаным,
С головой, как керосиновая лампа,
на плечах.
Ваших душ безлиственную осень
Мне нравится в потемках освещать.
Мне нравится, когда каменья брани
Летят в меня, как град рыгающей
грозы...
- Надо же, слушают.
- Что ж ты хочешь - Есенин.
ХОРОМ: Я только крепче жму тогда
руками
Моих волос качнувшийся пузырь.
Дорогие мои!
Золотые мои! Спасибо.
Спасибо, Ростов!
Спасибо! Я люблю вас.
Я люблю вас.
- Дайте дорогу.
- Товарищ Есенин, вы Пушкина любите?
- Как Пушкина можно не любить, в нем
вся Россия. Может, дворянская...
- Товарищ Есенин, как вы сами
относитесь к имажинизму?
- Я считаю, что настоящая поэзия шире
любого направления. Может, настанет
момент, когда я от имажинизм отойду.
Пушкин тоже ни к какому литературному
течению не принадлежал, а мы его
читаем и любим. И писал на языке
русском, а сейчас этот язык
пытаются исковеркать.
- Только ругательства
из языка убрать надо.
- Нет, из песни слов не выкинешь,
едрить твою в дышло!
- Товарищ Есенин, как вы относитесь
к Маяковском?
- Я к Маяковскому не отношусь Знаете,
почему я поэт, а он так себе,
непонятной профессии?
- Почему?
- У меня родина есть, а у него
ни шина, кроме "ЛЕФа" и агиток.
- Товарищ Есенин, как вы понимаете
современный политический момент?
- Хорошо, что власти обратили внимание
на крестьянскую поэзию, иначе мы бы
с вами не встретились. Но я ничьей
политики не разделяю, она у меня
своя - я сам.
- Вы женаты?
- Я? Нет. Был женат.
Погодите, девчонки.
- Я тоже поэт.
- Я понял, хорошо.
Саша, возьми, я потом прочту.
- Товарищи, мы на поезд опаздываем.
Исторический снимок - поэт Есенин.
Пожалуйста. С молодежью Дона.
- Садись, Сашка. Толя, где ты?
- Я здесь.
- Снимаемся.
- Пожалуйста, дайте мне супчик
с белыми грибами.
Стерлядь на второе и икорки.
- Любишь ты поесть, Алешенька.
- Извините, товарищ генерал, икорки я
принесу, но это все, что есть сегодня
в меню.
- Тогда мне комплексный обед номер 3.
- И мне тогда третий номер.
Дело о реабилитации отца Хлыстова
почти решено.
- Спасибо. В долгу не останусь.
- Он твой друг?
- Что значит - друг? Друг.
Видимся, к сожалению, редко,
а подружились еще на фронте.
- Спасибо.
- Спасибо.
- Непростой он товарищ.
- Пожалуйста.
- Спасибо.
- Спасибо.
- Приятного аппетита.
- А что такое?
- Бумага на него есть.
Интересуется делом о смерти Есенина.
- Чья информация?
- Начальник нашего архива доложил.
А Ментов, как сам понимаешь,
в нашей конторе не любят.
Так что поговори с товарищем.
Дело о реабилитации его отца решено,
но не совсем.
- А что, собственно?
- Спасибо.
Отца расстреляли из-за Есенина.
Да. Пел песни на стихи Есенина.
Сосед по коммуналке настучал,
а Есенин тогда был еще
запрещенным поэтом. Есть мнение...
Одним словом, получается,
что он мстит нам за папу.
- С какой стати? С чего получается?
Пойми, кто-то прислал ему посмертную
фотографию Есенина. Письмо анонимное,
без обратного адреса Я ее видел.
Он не похож там на самоубийцу.
- А я держал в руках дело Есенина.
Он повесился. Понимаешь, повесился.
А ты что сегодня весь при параде?
- Награда нашла своего героя.
- О...
- Сегодня еду в Кремль.
- Поздравляю.
- Позже обмоем.
- Товарищ Хлыстов, вас к телефону.
- Меня?
- Да.
Вот сюда, пожалуйста.
Пожалуйста.
- Спасибо. Слушаю вас.
- Привет, Сань.
- Привет, Леша.
- Чего делаешь?
- Копаюсь в справочниках
по своим делам.
Заехал бы ко мне. Выпьем, поболтаем.
Я один.
- Я хочу быть желтым парусом...
Видел глаза у зрителя? У народа
глаза! Грустный ты какой то стал.
Я помню, когда стены Страстного
монастыря расписывали,
ничего не боялся, или когда улицы
с Шершеневичем переименовывали.
Такой храбрый был, а сейчас...
- Там были улицы.
- Да ладно, вместо Тверской улица
Есенина. На Большой театр
взгромоздился, представляешь.
На Большой театр Мариенгоф.
- Там было ребячество.
- Да брось ты.
- А знамена - уже политика.
- Нам с Троцким ничего не страшно,
потому что я ему нужен. А если нужен,
то получите свободы,
Сергей Александрович, и распишитесь.
- Сергун!
- Да?
- Идем к Сашке. Позавтракаем.
- Нет, ну, куда еще?
- А как же головушка?
- Мне еще поработать надо.
Когда работаю, не пью, ты же знаешь.
- Сергун, безнравственно
не менять своих убеждений.
Это еще Карл Маркс сказал.
- Вот идите вместе с Марксом и...
завтракайте.
- Ну смотри, как знаешь.
- Братцы, гляньте в окно там людей
расстреливают. Вон.
- Мне говорили, что здесь восстание.
Да кого расстреливают?
- Зачинщиков.
- Это крестьян расстреливают.
- Вот тебе и материал для твоего
Пугачева.
- Маленькое пятнышко,
как от раздавленной клюквы.
Тише. Не хлопайте дверью.
Человек...
Простенькие четыре буквы:
умер.
Сергун!
Давай выпьем.
Не хочешь пить - иди поешь.
- Кругом голод, а вам все жрать!
- Ты же не Иисус Христос,
чтобы пятью хлебами всех накормить.
Просто нам повезло больше.
Нас мало, избранных,
Счастливцев праздных.
Так что смирись и кушай.
- Толя, оставь его в покое. После
того, что видел, пусть один побудет.
А то вдруг что выкинет.
- О!
А тут про тебя опять в газетке пишут.
Сергун, хвалят тебя.
"Жемчужина русской поэзии.
Талант. Нет, гений". Ой... ой...
Ой-ой-ой... О-е-ей...
О! Блок умер.
- Кто умер?
- Блок.
Жаль.
Сергун, у меня замечательная идея.
Я предлагаю устроить вечер
памяти дохлого поэта.
- Чего?
- Мы же должны выразить свое мнение.
Мы, имажинисты.
- Толя...
...это Блок.
Блок.
- Ну?
- Да вы мизинца его не стоите,
имажинисты говеные!
- Сергуня, твои тон...
- Пошел вон отсюда!
- Пойдем.
- Пошел вон! Уйди отсюда!
- Одичал совсем.
- Пойдем, Толя.
Сережа...
- Уйди!
- Ой.
- Да, Михалыч, ведь я оплошал.
Парень повесился.
- Да ладно тебе.
- Что "да ладно"?
Родственники сказали.
- Этого не может быть.
- Что я, врать буду?
- Нет, при чем тут "врать?"
При чем родственники какие то?
Ты меня послушай. Вероятнее всего,
дело было так. Представь, человек
один. Вероятно, это был вечер.
Приходят к нему двое, как я думаю,
знакомых людей.
- Почему двое, а не трое?
- Сейчас поймешь.
Идет спокойная нормальная беседа.
Они свободно перемещаются
по комнате, он сидит за письменным
столом в кресле, пьет чай, кофе
Во время беседы эти двое
перемещались. Один остается с ним
лицом к лицу, а другой занимает
позицию за спиной. Незнакомому
человеку этого мы не позволим. Надо
общаться, держаться в поле зрения.
И тот, кто сзади, он с передним
продолжает разговаривать. Внезапно
накидывает ему удавку на шею.
У парня хорошая реакция,
он моментально ее убрал, и веревка
попадает вот сюда. Посмотри, на фото
четко видны порезанные от углов
рта... Полоски остались. Вот.
Парень борется за свою жизнь.
Он пытается удавку сорвать.
Тогда передний бьет его чем-то
тяжелым. Бьет его прямо в лоб.
У парня наступает шок он откидывает
голову, удавка здесь режет горло.
Они ему чуть шею не перерезали
до позвонков. Был такой старый
бандитский прием, когда удушали
струной от рояля. Это страшно.
Она моментально может горло
перерезать до позвонков. Вот.
- Тут родственники посмертную маску
принесли. Кстати, будет возможность
с фотографией сравнить.
- У нас все готово, мы можем начинать.
- Хорошо, сейчас иду.
Слушай, загружаешь меня, у меня
работы по горло. А ты тут с масками.
- Хватит гудеть. Я тебя как друга
прошу.
- Ну хорошо. А это к какому сроку
надо?
- Как успеешь. Просто любопытно: ты
говоришь одно, родственники другое.
- Хорошо, я посмотрю. Это интересно.
Как с завмагом твоим, дело закрыли?
- Закрыли.
- Вот, я тебе говорил.
- Ты прямо, как чувствовал.
Я, как видишь, один, все мои на даче.
Вон Мусю оставили на мое...
Куда?
Линяет, вот беда.
- Лешенька, твоя любимая.
- Молодец, 5 звездочек.
Хороший вкус.
Давай располагайся.
- Давай по маленькой.
- Смотри, свихнешься ты со своим
Есениным. Больной он был.
Больной.
- Сам же говорил, нормальный
крестьянский мужик. Хитрый,
расчетливый. Не одну книжку издал.
- Крестьянский мужик... Стилизация это
все, Саня. Торговля.
И окружение У него было, прости меня,
люди не первого сорта.
"Кудреватые мудрейки, мудреватые
кудрейки". Маяковский очень жестко
сформулировал: "Мужиковствующих
свора". Псих он был. Понимаешь, псих.
Он однажды вены себе резанул так,
что еле откачали.
- Да?
- Да. И вот, кстати, психиатр один
диссертацию написал об этом.
- Покажи.
- Глянь, исследователь.
- Он жив?
- Кто?
- Психиатр этот.
- Санек, ты кончай.
Это я из спецхрана достал
по большому блату.
Психиатрия у нас тоже, знаешь, тайна
за семью печатями.
- Я же только поговорить.
- Чего поговорить? Штирлиц ты хренов.
Напоил, а я разболтался.
Давай, разливай.
- Скажи, Леша, зачем ты мне помогаешь?
- Тревожусь за тебя.
И друзей у меня, Саня, немного.
Давай.
- Ну давай.
- За твое здоровье.
Нет, убийство - версия, конечно,
интересная. Но факты - вещь
упрямая. Так что ты сходи...
с психиатром-то повидайся.
Но лишнего не говори.
А то тебя свяжут - и прямо в Кащенко.
В палату к Наполеону.
Саня-Саня, скажи, почему ты мне
раньше не сказал, что твоего отца
расстреляли из-за Есенина?
Зря не сказал.
- Вы Хлыстов?
- Да. Александр Евгеньевич,
подполковник милиции.
- Не надо Юрий Львович.
Очень приятно. Давайте присядем.
- Давайте.
- По телефону вы как-то туманно
объяснялись. И я забыл уточнить
у вас, какой именно аспект моей
диссертации вас заинтересовал.
- Меня интересует психическое здоровье
Сергея Александровича Есенина.
- Есенина? Классический случай. Все
признаки суицидального комплекса,
отягощенного алкогольной зависимостью
и различными фобиями,
заложенными еще в детстве. Возможно,
гены. И все это легко прослеживается
в поэтическом творчестве. Я вам могу
привести сотню подобных примеров.
"Я пришел на эту землю,
Чтоб скорей с нее уйти".
Кажется, так, если память мне
не изменяет. Или вот это...
Вообще классика: "В зеленый вечер
под окном на рукаве своем повешусь".
Милая строчка, не правда ли?
Программа действует.
В конце декабря 1925 года.
Легко доказать, что образы смерти,
савана, крови, бритвы, петли были
доминантными, поэтому постоянно
крутились в голове поэта.
Душа у него была больна.
И очень больна.
- Скажите, а до 1925 года у Есенина
были попытки суицида?
- А как же! Не менее трех.
В 1922 году его едва спасли.
- Да? А что случилось?
- Порезы вены руки.
Причем очень серьезные.
- Сегодня в "Стойле Пегаса"
специальное меню - свежее сено.
Здесь стойло Пегаса, а не просто
литературный клуб. Здорово.
- Привет.
- Хочешь сена, Леша?
- Хорошо, что пришел. Специально для
тебя у меня новое стихотворение.
- Внимание. Выступает мой друг
футурист Алексей Елисеевич Крученых.
Приветствуем, товарищи.
- Давай, Крученых.
- Заумное.
Горбато. Горбато.
Кунц!
Каучук.
Урд.
За узда.
Карчезда!
Все.
Может быть, кому-нибудь не доступно
мое стихотворение, оно отличается
от всех моих предыдущих стихов.
Стихотворение написано в моем
новом стиле. В стиле "вопль".
- Музыка!
- Спасибо.
ПОЮТ ХОРОМ:
Живет моя отрада в высоком терему.
А в терем тот высокий...
- Сережа, выпей с нами.
- Не надо, я же тут.
И в терем тот высокий
Нет хода никому.
- Есенин, вы как всегда. Не знаешь,
то ли по уху заедете, то ли насыпаете
комплиментов.
- Ну простите меня.
Барышни...
- ...шелестела. Кровь, как нынче...
- О, знакомый мой.
- Видно, даром не проходит
Шевеленье этих губ.
И вершина колобродит,
Обреченная на сруб.
- Что, Мандельштам нравится?
- Хороший современный поэт.
- Девушки, вы ведете себя неприлично.
А хороший поэт здесь только я.
И... Есенин. Все. Я на вас обиделся.
Ну-ка...Осип ты плохой поэт.
- Сейчас опять куролесить начнет.
- Я памятник воздвиг себе из пробок.
Из пробок вылаканных...
- Спасибо, товарищи.
- И стихи у тебя дурацкие.
- Сережа, не надо.
- Плохо формой владеете.
товарищ Мандельштам. Рифмы
глагольные. А хочешь всю правду, Ося?
Всю правду?
- Хочу, давай.
- Прекраснее твоих стихов в жизни
ничего не читал. Это тебе.
Слава Осипу Мандельштаму.
(СВИСТИТ)
- Спасибо, товарищи.
- Слава!
- Как ему только все с рук сходит?
Думает, Троцкий на него внимание
обратил - теперь все можно,
море ему по колено.
- Завидуешь, что ли?
- Нет, наоборот, не завидую.
Троцкому не завидую.
Есенин кого хочешь опозорит.
- Слышь, ты чего учителя то хаешь?
Ты все-таки в гостях у него.
Может, все-таки поприличнее себя
вести будешь?
- Что я слышу? Учителя?
Ученички нашлись. Апостолы.
Бегите куда подальше от него,
ученички, а то он вас научит
материться.
- Все-таки правильно Есенин про тебя
сказал: "Крученых и поэт дерьмо...
...и человек говно".
- Что ты сказал?!
- Что слышал.
- Руки.
- Держи его, Сандро.
Карманы...
- Ты охренел что ли?
- Комплимент.
- Жри!
- Сандро, убери руки.
- Держи его.
- Вы знаете кто? Вы не имажинисты,
вы бандиты.
- А теперь мычи. Му-у..
- Вот тебе, Боря, у кого учиться надо.
А у тебя один звук на полстрофы.
"Как бронзовой золой жаровень,
жуками сыплет сонный зад..."
Сад... Ты сам-то понял,
что написал? Ж-ж-ж.
Жуки майские прилетели размножаться.
Поэт без слов - как роща без птиц.
Как улей без пчел. Ты, Пастернак,
улей, но пустой. Ты знаешь кто?
Ты Пустернак. Все.
- Сережа...
- Так сказал по Библии пророк.
Есенин Сергей.
- Борис...
- Что, на скандал нарываешься, да?
- Сережа, не надо.
- Не надо меня успокаивать.
Я вызываю вас на дуэль.
- Закончится, как всегда, милицией.
- На дуэль? А на чем дуэль?
- На кулачках.
- Браво.
- На кулачках?
- Остановитесь.
- На кулачках...Нужны же секунданты.
- Да, свидетели ему нужны.
Чтобы потом в газете написали:
"Есенин в пьяном виде избил
Пастернака"? Хрен с тобой, бери.
- Осип, я тебя прошу.
- Боже! Какие секунданты? Не пойду я.
- Учитель...
- Не, Ваня. Ваня, иди пей.
Ванечка, заметут. Я-то отбрехаюсь,
мне не привыкать. Ты куда лезешь?
Все, пойдем! Не надо, Ваня!
- Пойдем.
-Товарищи! Не волнуйтесь, девочки.
(СВИСТИТ)
- Все-все, вот здесь пойдем.
Раз, два, три, четыре.
- Ваня, чего ты считаешь?
Мы на кулаках, а не на пистолетах.
Вот один шаг сделаю, и все.
Сходилися, собиралися удалые бойцы
московские
на Москву-реку, на кулачный бой.
- Вы у нас из Калашниковых, да?
- Ну не Кирибеевич же.
Осторожно, Фрунзе подарил пальто.
Давай, опа! Боря, мы здесь.
Боря, мы не там, мы здесь.
И никаких монеток, я вызвал...
- Я прошу вас, пока не поздно.
- Пушкин вызвал, Дантес стрелял.
- И убил Александра Сергеевича.
Пустите.
- Борис!
- А молодец Кирибеевич.
- Получил, да?
- Все-все.
- Сейчас я. Ты готов?
- Ну давай, боец.
- Смотри.
- Тихо!
- Порву!
- На!
Отбил, у него челюсть во!
Видал, Ваня?
(КРИКИ)
- Ну что еще?!
- Отойдите.
Тихо! Крученых милицию вызвал.
Быстро все расходитесь.
- Ты же обещал к сестре Пошли.
- Уходите.
К чертовой матери.
- Уходим отсюда.
- Друзья мои, куда же вы?
- Иди к черту!
- Лешка...
- Сергей!
- Лешка...
- Сережа, покажи, как ты дерешься?
Сережа!
- Леша, ты знаешь, куда-то
все разбежались.
Сука...
- Пастернак...
- Ваня, где его шапка?
- Давайте его сюда.
- Держись там.
- Катя, быстро залезай.
- Катя, давай.
- Поехали.
- Вы не поместитесь, Ваня.
Идите пешком.
- И никто не узнает... Галя...
Что вы командуете? Это мои друзья.
Они поедут со мной.
Ты подстилка гэпэушная!
- Сережа!
- Вот черт.


Серия 4

"Сколько бы я ни всматривался в фото
мертвого Есенина, признаков удушения
я не видел. Не было высунутого языка,
придающего висельнику страшное
выражение.
А рука застыла в неестественной
позе, хотя по логике вещей после
наступления смерти мышцы повешенного
расслабляются, и она должна была
повиснуть вдоль туловища. И этот
страшный след на лбу чуть выше
переносицы, напоминающий гематому.
Кто же нанес поэту такие увечья?"
- Должен предупредить вас: срок
хранения истории болезни - 25 лет,
не более того. Так что, Александр...
- Евгеньевич.
- Шансов у вас никаких.
- Я всё прекрасно понимаю. Может,
остались хоть какие-то документы?
- Ну, если вы настаиваете.
Людмила Павловна, приятного аппетита.
- Здравствуйте.
- Подполковник Хлыстов из МУРа
интересуется историей болезни
Есенина.
- Сергея Есенина?
- Да.
- Ну вот, я говорил.
- Все-таки давайте рискнем.
- Угощайтесь бутербродиком.
- Благодарю, позже.
На ваше усмотрение,
Людмила Павловна, всего доброго.
- Угу.
- Я подожду?
- Да ладно уж, стойте.
Дело есть дело. Пойдемте.
Что это вдруг вы Есениным
заинтересовались? Мало ему милиция
крови попортила при жизни.
- Хотелось бы восстановить
справедливость.
- О, спохватились. Насчет истории
болезни - нет, конечно. А вот журнал
регистрации мог сохраниться.
Подождите две минуты.
- Хорошо.
- Есенин Сергей Александрович,
поступил 13 февраля в 23:30
в хирургическое отделение.
И предварительный диагноз.
- К сожалению, я в латыни не силен.
- Разве юристов не учат?
- Учат. Видать, плохо.
- Тут написано: "Рваная рана левого
предплечья".
- А резаные вены?
- О них ни слова. "Рваная рана
левого предплечья травматического
характера".
- Уверены?
- Абсолютно.
- А могло быть так, что в журнале
перепутали характер ранения?
- Исключено. Здесь во все времена
работали профессионалы.
- Понимаю. Я могу снять копию этого
документа?
- Пожалуйста.
- Спасибо. Первый раз в архиве
мне разрешают почти всё.
- Вы же сотрудник МУРа.
Стоите на страже справедливости.
- Не все это понимают,
Людмила Павловна.
- О, привет тебе, зверь мой любимый!
Ты недаром даешься ножу!
Как и ты, я, отовсюду гонимый,
Средь железных врагов прохожу.
Как и ты, я всегда наготове,
И хоть слышу победный рожок,
Но опробует вражеской крови
Мой последний, смертельный прыжок.
И пус...
- Сережа...
- И пускай я на рыхлую выбель
Упаду и зароюсь в снегу,
Все же песню отмщенья за гибель
Пропоют мне на том берегу.
- Вы к кому?
- Где главврач?
- Прямо по коридору.
- Здравствуйте.
- Вы ко мне? Чем обязан?
Чем могу, товарищи?
- Нам нужен гражданин Есенин, который
скрывается в вашей больнице.
- Извините, но здесь недоразумение.
Есенин у нас в больнице
не скрывается, а находится на лечении
в хирургическом лечении с диагнозом,
который я могу уточнить. Секундочку.
Рваная рана левого предплечья,
состояние крайне тяжелое, возможно
заражение крови. В связи с этим
диагнозом ему придется находиться
у нас не менее 1,5 месяцев.
- Не горячитесь, товарищ профессор.
Есть решение судьи Краснопресненского
района, товарища Комиссарова,
арестовать Есенина за публичное
оскорбление пролетарских поэтов
и хулиганскую драку.
- Ваш Комиссаров для меня не указ.
Вы не имеете права. Я вынужден буду
позвонить товарищу Луначарскому
или товарищу Троцкому.
- Звоните.
- Барышня...
- Не надо звонить. Мы вам верим.
- Но вы дайте нам, пожалуйста,
расписку о сохранении
доверенной вам тайны.
- Да-да конечно. Сей момент.
- Вот наш номер телефона...
- А что у вас народу там столько
собралось? Умер, что ль, кто?
- Нет. Извините, пока никто не умирал.
Это один из наших больных осваивает
новые формы политпросвещения.
- Доктор...
- Да?
- Когда товарищ Есенин придет в себя,
вы немедленно сообщите
нам по телефону.
- Да, конечно.
- Спросите Симагина или Алешина.
- Симагина или Алешина. Хорошо.
- Мы очень надеемся на ваше
благоразумие.
- Я вам обязательно перезвоню.
Барышня, пожалуйста, 15-231.
Алло. Это товарищ Бениславская?
Это Иосиф Давыдович. Вы мне срочно
нужны.
- Не ругайтесь! Такое дело!
Не торговец я на слова.
Запрокинулась, отяжелела
Золотая моя голова.
- Концерт окончен, быстро расходитесь.
Быстро, быстро!
- Извините. Я потом дочитаю.
- Быстро! Быстро, вы что стоите?
Быстро. Сергей Саныч, дайте,
пожалуйста, папиросу.
Дайте папиросу и ложитесь спать.
- Стихи меня лечат.
- Знаю, что вас лечит,
но вам нужен абсолютный покой!
Это товарищ Бениславская приказала?
Всё, я ложусь.
- Что случилось, Иосиф Давыдович?
- Катастрофа. Я погиб.
- Я сплю. Галя!
- Это государственная тайна.
Но я вам ее выдам. Приходили двое.
Сказали, что они из милиции.
Но я понял, что они из ОГПУ.
Они предъявили ордер на арест,
но я сказал, что это невозможно
по состоянию здоровья. Но по их
глазам я понял, что они вернутся.
Нужно срочно перевести его отсюда
в кремлевскую больницу,
там они его не тронут.
- Надо немедленно звонить Блюмкину.
- Если бы вы видели их глаза.
Я не трус. У меня дети.
- Галя, что случилось?
- Потом, Сереженька, потом.
Ничего, я сегодня буду с вами.
Я теперь всегда буду с вами.
Мимо меня они не пройдут. А завтра
утром мы вас перевезем в кремлевскую
больницу. Блюмкин обещал.
- Галя, не надо.
- Лягте!
Господи...
- Сережа...
- Галя, если бы это были чекисты,
вы правда бы стреляли?
- Сереж, слава богу,
это были не чекисты.
- С таким характером вам надо было
родиться мужчиной.
- Я счастлива, что родилась женщиной.
Ой, Сережа, простите.
- О женщины, вам имя - вероломство!
Галя, простите меня, я тогда оскорбил
вас сильно.
- Все, забыли, не было никаких обидных
слов. Я знаю, что вы так
не думаете на самом деле.
- Не надо...
- Не надо без шапки ходить. Все, все.
Все, все.
(ЧИТАЕТ СТИХОТВОРЕНИЕ
НА ГРУЗИНСКОМ ЯЗЫКЕ)
- Красиво?
- Красиво.
- Красиво. Но вы же ничего не поняли.
И вот потому товарищ Сталин
посоветовал перевести на русский.
- Конечно, у нас страна советов.
Будем переводить. Скажите, Илларион,
я никак одну фразу понять не могу.
"Призрак бродит по Европе, призрак
коммунизма". Если это дело хорошее,
чего тогда призраком обозвали?
Детей маленьких пугать?
- Сережа, вы хулиган.
- Сережа!
- Товарищ Сергей Александрович Есенин.
- О, какие люди. Здравствуй, 3ин.
Знакомьтесь: Илларион Вардин,
Зав. отделом ЦК по печати.
Зинаида Райх, жена... Мейерхольда.
- Очень приятно.
- К сожалению, не видел вас на сцене,
но я верю, что вы так же талантливы,
как и красивы.
- Благодарю.
- Не буду вам мешать. До свидания.
- Выздоравливайте, товарищ Вардин.
Чего приехала, Зин?
- Соскучилась.
Ну что ты опять без шапки ходишь?
- Да я так, ненадолго. Покурить вышел.
- Может... Может,
палату свою покажешь, а?
- Нет, ну как можно. В палате... Нет.
- А что?
- Мне скоро надо будет на перевязку
идти. Не...
- Ну я не знаю...
Садись ко мне в машину. М?
Ну садись.
Что? Ну что?
- Вас, баб, не поймешь.
- Ну садись.
- Ох, Зина-Зина, полная корзина.
Ну что?
- Посмотри, снег валит.
- Да.
- Держи.
- Э-хе-хе.
- Да, что у тебя с рукой?
- Хорошо. Скоро выписывают.
- А...
- Кормят на убой. К Рождеству зарежут.
Слушай, Зин, я поэму написал новую,
"Пугачев" называется. Революционная
вещь. Скажи мужу, пусть поставит
у себя. Скажи обязательно.
Вещь настоящая.
- Я поговорю.
Почему ты так редко
стал у нас бывать?
- Как - редко? У тебя
своя семья, муж, дети.
- Твои дети. Дети твои.
- Танечка - да, Костя - не верю.
- Перестань! Перестань повторять
эти дурацкие слова Мариенгофа.
Тебе мало того, что он нас развел?
- Тише, тише. Чего мы заново начинаем?
Если ты по делу - говори.
- Скажи, ты будешь давать деньги
на детей?
- Денег нет. Родители на мне, я же...
Сестра тоже. Нет денег.
- И друзья, да? Они же пьют
за твой счет. Ты этого
не понимаешь, да?
- Не трогай моих друзей.
- Господи! Тогда я подаю на алименты.
- О-о...
- Когда ты к нам придешь? Когда?
- А алименты как же?
- Вот и приходи с алиментами. Приходи.
- На, держи.
- Я буду... Мы будем ждать!
- Про "Пугачева" не забудь!
- Не забуду, мы будем ждать тебя!
- "Вскоре Есенина пригласили
в Ленинград по личному распоряжению
товарища Зиновьева. Пообещают
организовать выступление,
и не где-то, а в большом зале
Госдумы. Зиновьев был председателем
Коминтерна, весьма значительная
политическая фигура в то время.
Ленин видел в нем своего преемника.
Спрашивается, с чего такой живой
интерес к поэту Есенину?"
- Я не так хорошо знаком с вашим
творчеством, как наш уважаемый
литературовед Лев Давидович,
который просто монополизировал вас.
- Со мной это не так просто,
товарищ Зиновьев.
- Григорий Евсеевич.
- Григорий Евсеевич.
- Товарищ Ионов представил мне вас
как не только сторонника революции,
но и как ее критика. Это хорошо.
Это хорошо. Кстати, вы читали
мою "Философию эпохи"?
- А... Начал.
- Дочитайте. Некоторые партийные
перерожденцы забыли главный принцип
революции - равенство Марксизм
не предусматривает скидку
на идеологию и кремлевские пайки.
- Продукты пайковые -
идеология пайковая.
- Именно. Мне нравится ваш
эпатаж по поводу буржуазии.
Она заполонила всю Москву
под крылом некоторых бонз,
которые почему-то возомнили
себя соратниками Ленина.
Но я думаю, что на вашем сегодняшнем
поэтическом вечере вы бросите вызов
этой новоявленной элите.
- Вызов? Брошу.
- А товарищ Ионов
предварит ваш вечер выступлением
на эту тему. А мне нужно идти,
у меня исполком северной коммуны.
Как там у вас?
"Ратью смуглой, ратью дружной..."
- "...мы спешим сплотить весь мир".
- Вот. Товарищ Есенин...
У нас с вами много работы впереди,
чертовски много. Мы должны сплотить
весь земной шар в единый Союз
Советских Социалистических Республик.
Как ваша рука, кстати?
- Ничего. Просто остался рубец, и все.
Вы себя берегите. Вы нам нужны.
Нам.
Здравствуйте, товарищи!
Видал?
- Сергей Саныч, все идет замечательно.
Главное, вы уловили отношение
Григория Евсеевича. "Москву кабацкую"
надо издавать сейчас, и у нас.
- Он меня ни с кем не перепутал?
- Нет, что вы? Все хорошо.
А вы действительно начали читать
его... "Философию эпохи"?
- Не-а.
- Дочитайте.
- Хорошо.
- Ну-с, теперь ко мне.
Вы же с дороги, чайку?
- Не откажусь, спасибо.
- Может, чего покрепче?
- Нет-нет.
- Ну и хорошо. Заодно обсудим
наш сегодняшний вечер.
- Ненавижу себя за это! Сейчас бы был
пьяный, разнес бы всех к чертовой
матери. Нет, на трезвую голову
паинька. Твою мать... Какое то
рабское чувство в нас сидит и ничего
тут не поделаешь. Сначала перед царем
спины гнули, теперь перед этим.
- Это вы мне?
- Вам, вам. Не тот социализм грядет,
которого все ждали. Этот социализм
умерщвляет личность.
- Это пессимизм, буржуазный пережиток.
Мы закладываем фундамент великого
будущего, без жертв не обойтись.
- Галя, вы марксистка, а я попутчик.
Имею право сомневаться.
Не волнуйтесь, я за советскую власть.
Но я люблю Русь и намордник на себя
не позволю надеть. Как здесь все
изменилось, и не в лучшую сторону.
Я когда-то в этой дворце стихи читал
самой императрице, только никому
не говорите. Сейчас там дерьма
больше, чем позолоты. Матросы
революции загадили. И убирать
не будут. Представляете, какая здесь
вонь по весне стоит? Фух.
А по этой аллее я с княжной гулял,
с Анастасией.
- Красивая?
- Ой, хорошенькая. Молоденькая.
- Что же вы с ней?..
- Нет, Галя, ничего не было, клянусь.
Хотя так хотелось ее потискать!
Сейчас договоримся, Галя. Маэстро,
одну фотографию! Сейчас солнце сядет,
и все.
- Ну что за кипеж? Я же сказал,
у меня проявительный процесс.
- А у меня концерт скоро.
- Приходите через час.
- Будет поздно.
- Пластинки не ждут.
- Я поэт Есенин!
- С этого бы и начинали.
То-то вижу, знакомая личность.
- Сделайте любезность, пожалуйста.
- Сами будете, с девушкой,
или акробатический этюд?
- Никаких этюдов. С товарищем.
Там меня товарищ недалеко ждет.
- А кто понесет треногу?
- Да я понесу.
- Он ненормальный у вас.
- Еще какой, лучше с ним не спорить.
- Где же ваш товарищ?
- Вот мой товарищ.
- За такой кадр меня упекут навсегда.
- А я в ухо дам!
- Такое о вас мы слышали.
- Вот мой товарищ, Галя! Он вечен!
Пройдут века, войны, а он останется.
- Господи! Какая же меня должна быть
выдержка, чтобы снимать все это.
- Блондинистый, почти белесый...
- Есенин, я тебя люблю!
- ... Александр! Ты был повеса,
Как я сегодня хулиган!
- Замрите. Александр Сергеевич,
Сергей Александрович, снимаю!
Вспышка!
- Ну что, достал?
- Два билета.
- У вас нет лишнего билета?
- Нет, нет.
- В сторону!
- Что случилось? Товарищи!
Эй! Что происходит-то? Чаво дают?
- Я не понимаю, что происходит.
- Девчонки! Стой, погоди.
Девчонки, что дают в театре?
- Айседору Дункан.
- Она в России? А вы что?
- Билетов нет.
- Галя, давайте сходим.
- Так билетов нет.
- На минуту. Со мной прорвемся.
- У вас же концерт.
- Подождут. Хорошо, я один.
На одну минуту, милая.
Только на минуту!
- Мы не успеем, Сережа! Вы опоздаете
на концерт! Там же люди будут...
Есенин! Есенин, вернись,
я тебе сказала! Есенин!
- Извините, товарищи. Извините.
Можно программу? Спасибо.
Извините, товарищи.
Простите, простите.
- Возьмите цветочки.
- Неудобно, она там танцует...
- Пожалуйста. Я ваша поклонница.
Вы не могли бы дать?..
- Давайте потом.
Можно бинокль? Спасибо.
(КРИКИ "БРАВО!")
- Аккуратнее, это лаборатория.
- Бог в помощь, Михалыч.
- Здорово. Погоди, куда один потащил?
Сейчас придет кто-нибудь.
- Что происходит?
- Ты, как всегда, вовремя.
У нас ремонт затеяли.
- Ты заключение написал?
- А, да. Сейчас, подожди.
Все, что я написал, тут. Держи.
Вот твоя посмертная маска.
Осторожное... Фух. Ты поговори
с родственниками. Проще эксгумацию
сделать. Если они достанут
разрешение, то остальное - дело
техники, проблем не будет. Вот это
в подвал, в коридоре поставь.
И каталки тоже.
- "Волосы взлохмачены, верхняя губа
припухла, правая рука поднята вверх
и неестественно согнута в кисти.
Это указывает на то, что труп
какое-то время пролежал
в горизонтальном положении,
наступило окоченение".
- Ну убери эту Байду куда-нибудь.
Когда его душили, он сопротивлялся,
поэтому рука у него вот так.
Ребята, это на помойку. Сразу.
Дай я покурю немного.
- Да кури. "На лбу глубокая вмятина,
4 см в длину и 1,5 в ширину".
- В глубину установить сложно,
несмотря на посмертную маску.
Но, судя по всему, вмятина приличная,
так что ударили его крепко.
- "Нанесена тупым продолговатым
твердым предметом, на что указывает
опухоль по краям. Рана прижизненная".
- Да. Еще обрати внимание на одну
деталь, это интересно. Это похоже
на входное пулевое отверстие.
На маске этого нет, так что
установить сложно, но маска, сам
знаешь... Замазывают, закрашивают.
Мое мнение такое: его сначала
задушили, потом застрелили. Может
наоборот. Тут точно сказать не могу.
- "Один глаз почти совсем вытек,
в правой и левой ноздрях видно
серое вещество, что указывает
на черепно-мозговую травму".
- Конечно. Разбили башку парню,
вот мозги и вытекли. Так что можешь
передать родственникам: убили.
Причем жестоко.
Висельником здесь не пахнет.
- Понятно.
- А ведь это Есенин, Михалыч.
- Кто?
- Сергей Александрович Есенин.
- Ну ты даешь, Евгенич.
Он же повесился.
- Судя по твоему заключению,
это убийство.
- Да нет, ну... Ты меня разыгрываешь,
что ли, как пацана? Подожди.
Подожди. Ты понимаешь, что... чем...
Так, дай мне сюда. Дай сюда обратно.
Дай, я сказал. Я тебя прощу,
в конце концов! Очумел, что ли?
- Все! Все, успокойся.
Успокойся, Я занимаюсь частным
расследованием, так что не волнуйся.
И поверь мне, ни в одних официальных
источниках твои заключения
фигурировать не будут,
даю тебе слово офицера.
А за экспертизу
и оперативность спасибо.
- Да пошел ты!
- Да, пошел я.
- Ой, господи...
Алло...
- Дамы и господа, за мной! За мной!
Дамы и господа, пьем спирт!
Пьем спирт!
- А-а! А-а! А-а!
- Товарищ, как вы похожи
на Жоржа Якулова.
- Не страшно?
- Как в детском саду. Нет, не страшно
и не смешно.
- Вот так вот. Господа,
знаете, на кого похож?
- На кого?
- На Севу Мейерхольда.
- Серега! Давай веселее!
- Предлагаю выпить!
- Сыпь, гармоника! Скука, скука...
Гармонист пальцы льет волной.
Пей со мной, паршивая сука!
Пей со мной!
- Кто это поет?
- Русский поэт.
- Как его зовут?
- Сергей Есенин.
- А-а, Есенин. Какое красивое имя.
Но в его пении слышится что-то такое,
словно у него болит раненая душа.
А что значит "сука"?
- Вероятно, та женщина,
которая его обидела.
- Чем больней, тем звонче,
То там, то сям,
Я с собой не покончу,
Иди к чертям!
К вашей своре собачьей
Пора простыть.
Дорогая, я плачу.
Прости! Прости!
- Пьем за тебя!
- А-а!
Мадемуазель...
- Господа, товарищи, Дункан приехала!
- Что, пришла? Ванька, держи.
Ну-ка, за мной. Где Дункан?
- Богема.
- Хорошо, я тоже богема.
- Дамы и господа, Айседора Дункан!
Дринк, дринк!
- А кто с ней пришел? Муж?
- За мое хорошее настроение.
- Илья Шнайдер, переводчик.
- А, переводчик.
- Товарищи, я вас прошу,
не спрашивайте у нее ничего
о детях. Они погибли
в автокатастрофе.
(ИСПАНСКАЯ МЕЛОДИЯ)
(КРИКИ "БРАВО!")
- Очи черные...
Очи страстные...
Очи жгучие...
И прекрасные!
- Это Есенин?
- Есенин. Сергей Александрович,
я вас прошу, держите себя в руках.
- Золотая голова.
- Йес.
- Айседора, это русский сюрприз.
- Ангел.
- Серега! Давай! Давай!
Молодец!
- Извините. Извините.
Товарищи, понимаете, нас ждут.
- Да уйди!
- Кстати, товарищи. Айседора Дункан
передает вам свой кремлевский паек.
Угощайтесь!
- Колбаса копченая!
- Что это? Это русская...
- Гармошка.
- Гармошка?
- Да. У нас в Рязани каких только нет.
И плясовые, чтобы хором петь.
- Пить?
- Нет-нет, пить больше не будем. Петь.
А-а-а!
(ГОВОРИТ НА АНГЛИЙСКОМ)
- Я знаю, что ты дансинг. А я...
Я поэт.
- Да, да. Я знаю.
- Ну...
Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.
Ты теперь не так уж будешь биться,
Сердце, тронутое холодком,
И страна березового ситца
Не заманит шляться босиком.
- Ком... ком...
Звучит как музыка. Он гений.
- Что она сказала?
- Она сказала... Не важно.
- Ой ли не важно. Приятного аппетита.
- Спасибо.
- I love you.
- Что?
- Она говорит "я тебя люблю".
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Чего?
- Говорит "я тебя приглашаю к себе
домой попить чаю".
- Чай?
- Чай, да.
- Чай, чай.
- Чай.
- Но если вы хотите знать мое мнение,
Сергей Саныч... Господи!
Какой красивый потолок.
То я против.
-Па-па, па-ба-па!
- Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
Венчаются солнце русской поэзии
златокудрый Есенин и заморская
танцовщица Айседора Дункан!
- Аминь! Ами-инь!
- Ку-ку!
- Ау!
- Серго!
- Увели нашего Сергуна, как телка
на веревочке.
- Ну, тогда выпьем.
- Ура-а!
- Выпьем!
- Э, ты что, венчаешь нас, что ли?
- Ась?
- Ась! Вокруг церкви
третий раз едешь. Но!
- Но, пошла.
- Что случилось, Илья Ильич?
- Ничего.
- Он нас повенчал. Переведи. Он нас
повенчал. Илья Ильич, переведи!
- Что он сказал?
- Вы только что по венчались.
- Мэррид.
- Marrlage?
- Свадьба, свадьба.
- Свадьба?
- Он нас... свадьба.
- Свадьба, да?
- Да. Вокруг церкви стояли кареты...
Спасибо, дорогой!
Там пышная свадьба была...
(ШУМ ПОСУДЫ ИЗ СОСЕДНЕЙ КОМНАТЫ)
- Доброе утро.
- Лена? Доброе утро.
- Дверь оказалась не заперта,
и я вошла. Я тут похозяйничала
немного без вас. Яичницу приготовила.
- Дверь не заперта?
Я только не солила, вы по вкусу.
Не знаю, как вы любите. Так...
- Спасибо, я сам.
- Да, конечно. Чай, кофе?
- А?
Чай? Чай, кофе... Чай.
- Сейчас, закипит.
- Леночка, давайте с вами договоримся.
Мне очень не хочется вас обидеть,
но я привык завтракать один.
Понимаете?
- Да, я понимаю. Я... Я просто спешила
вам показать. Мне кое-что удалось
найти, вот фотографии.
- Это тот самый номер в "Англетере"?
- Да, тот номер, где погиб Есенин.
Откуда вы знаете?
- Иногда мне кажется, что я там уже
был.
- И еще. Вот пластинка с записью
его голоса. Тут он
сам читает свои стихи.
- Спасибо вам, Лен. Спасибо.
- Запись сделана примерно через год
после того, как была написана поэма
"Пугачев".
- М-м.
- Подлинных пластинок осталось мало,
это мне подруга из архива дала
на один день.
- Нарушение порядка хранения.
- А! Зато услышим Есенина.
Сквозь время, но живой.
ЗАПИСЬ: Сумасшедшая, бешеная,
кровавая муть!
Что ты? Смерть?
Иль исцеление калекам?
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека!
- Здравствуйте. Извините, опоздала.
Здравствуйте.
Извините, опоздала.
- Стул Зинаиде Николаевне.
- Не волнуйтесь.
- Верните круг на место.
- Здравствуй.
- Здравствуй. Потом возьмешь,
пьесу прочтешь. Прошу.
- Зин, это очень хорошая поэзия.
Но там же нет драматургии. Там же
зацепиться не за что.
- Подожди, но все зависит от того
как. Все зависит от режиссера,
Мейерхольд. Ты же гений.
- Говори, говори. Длинными словами!
- Ты гений, ты самый талантливый.
Буду говорить. Замечательный текст.
"Пусть знает, пусть слышит Москва,
На расправу ее мы взбыстрим.
Это только лишь первый раскат,
Это только лишь первый выстрел".
Здесь бунт, мятеж.
Это то, что тебе надо.
- Зина, ну неужели ты не понимаешь,
что во времена Пугачева двор был
не в Москве, а в Петербурге?
- И что?
- Зина. Москва.
- Ты хочешь сказать, что он намекает
на наше правительство? Да это
географическая ошибка, мы все
поправим. Он на все согласится, я это
возьму на себя. Подожди. Вот смотри.
Послушай, какое замечательное место.
"Все, что отдал я за свободу черни,
Я хотел бы вернуть и поверить снова,
Что вот эту луну,
Как керосиновую лампу в час вечерний,
Зажигает фонарщик..."
- Ты видишь, что там у тебя?
- Дай я дочитаю!
"Я хотел бы поверить, что эти звезды
- не звезды,
Что это - желтые бабочки, летящие
на лунное пламя".
Ну замечательные стихи.
- Да. Еще раз там, где фонарщик...
- "Как керосиновую лампу в час
вечерний
Зажигает фонарщик из города Тамбова".
- Вот! Зажигает! Фонарщик! Из Тамбов!
- Ну?
- Зина, это прямой намек
на Антоновский мятеж в Тамбове,
неужели ты не понимаешь?
Это не географическая ошибка,
а политический подвох, провокация.
Неужели ты не понимаешь, что это
месть мне за то, что ты ушла ко мне
от него? Он хочет
уничтожить мой театр!
- Замолчи! Замолчи.
Ты прекрасно знаешь,
что он сам бросил меня.
- Прости.
- Ты должен поставить эту пьесу.
- Ну почему я должен?
- Потому что он получит приличный
гонорар, наконец-то у него появятся
деньги.
- Чтобы пропить их.
- Он хоть как-то сможет помочь детям.
- Зина, теперь это и мои дети.
И уж наверное я сумею их прокормить.
- Да, я тебе очень благодарна.
Только денег никогда не бывает много.
- Зиночка... Зиночка...
- Ничего.
- В вашем театре главную роль
отводят действию в ущерб слову,
а я не намерен унижать словесное
искусство в угоду театральному.
И мне очень обидно, как поэту.
Подчиненная роль слова в вашем
театре. Да, "Пугачев" - лирическое
произведение, в котором есть только
одна любовь - к России. И если вы
считаете мою пьесу не сценической,
то я вам говорю, как автор:
переделывать не буду. Хотите
ставить - ставьте, но только в таком
виде, как она есть. А нет - ухожу.
Желаю здравствовать.
- Сергей!
- Толя, пойдем!
- Слушай, Серго! А может, тогда он
мой "Заговор дураков" будет ставить?
- Щас! Маяковского будет ставить.
А нас - задом! Девушка, пачку "Сафо"
и спички.
- Зачем тогда вся эта комедия
с конкурсом авторов, пьес?
- А это мы еще мадам Райх спросим.
Толя, шухер! Галя!
- Поздно, Сергун, поздно. Заметила.
- Пойдем в другую сторону, быстрей.
- Галя! Ну где вы ходите?
Выхожу один я на дорогу!
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
- Мне нужно в Госиздат, я пойду.
До свидания, Сергун.
До свидания, Галя.
- Толя, я сейчас тебя догоню.
Ну подожди! Здравствуй, Галя.
Подожди, подожди.
- Вы торопитесь?
- Да, нам в этот... в Госиздат надо,
времени нет. Потом обещал зайти
на Пречистенку. Вы что, осуждаете
меня, Галя? Нельзя меня осуждать,
когда у меня к женщине страсть.
Я сумасшедший, Галя!
- Сергун, мы идем или нет?
- Иду, Толя. Галя, да, милая.
- Мы опаздываем.
- Я хотела сказать, что на вас
не сержусь, на вашу свободу
не посягаю. У вас всегда есть...
- У меня есть Галя! Галя есть.
Все у меня есть, Галенька.
У меня есть верная Галя! Может, вы
когда-нибудь поймете. Всего хорошего!
- Это вам всего...
- Вам хорошего, Галя! Все, Галя!
(ТЕЛЕФОН)
- Слушаю.
- Алло, Александр Евгеньевич?
- А, Лена, здравствуйте.
- Здравствуйте. Мы можем встретиться?
- А что случилось?
- Да, ничего страшного.
- У вас такой голос...
- Давайте встретимся, я все объясню.
- Встретиться? Хорошо.
- А где?
- "Шоколадницу" на Пушкинской помните?
- Да.
- Возле Столешникова.
Да. Давайте увидимся там.
- Да, хорошо. До свидания.
После шести.
- Хорошо.
- Главное, толком ничего не объяснили.
Рассчитали, трудовую всучили, и всё.
- Леночка, кажется, это я
виноват в вашем увольнении.
- Вы тут при чем? Те документы, что я
вам показала, любой по запросу может
получить, а тем более с вашими
корочками. Нет. Здесь другое.
Это может быть знаете, из-за чего?
Мы с директором давно по поводу
Арины Анатольевны поцапались.
- "Мы" - это кто?
- У нас женщина работала, до пенсии
год остался. Ее директор вздумал
увольнять. Мол, не справляется,
бегать быстро не может. Да, пожилой
человек, у нее артрит. А если
по-человечески, то кто ее на год
возьмет работать?
- Отстояли вы ее, да?
- Да, всем миром. А я зачинщицей была.
Вот он злопамятный. Еще бы не так
обидно, если бы я хоть что-то
делать умела. В поварихи бы пошла.
- И все-таки дело с вашим увольнением,
думаю, обстоит иначе.
- Да?
- Будьте любезны, соедините
меня с Алексеем Даниловичем.
Подполковник Хлыстов.
Привет, Леш. Увидеться бы надо,
срочно. Да.
Скажи, Лена, архивистка, -
твоя работа?
Уволили ее. Уволили! Выкинули без...
Выкинули без всякого объяснения.
Да. Угу. Успенский переулок, 2.
У телефона-автомата. Хорошо, жду.
- Иди купи мне сигарет.
- Вы же курите трубку.
- Тогда купи мне леденцов "Монпансье".
- Есть.
- Ты сдурел, Саня? Сдурел?!
Звонить по рабочему телефону,
больной?
- Что происходит, Леша? Ты же мне сам
ее подсунул, и вдруг по сокращению.
К чему такая спешка?
- Мне что, больше делать нечего,
ерундой этой заниматься? Она дочкина
подруга. Я ее с горшка знаю.
Что стоишь, как Дед Мороз? Садись.
Молодец, Саня. Ну молодец!
- Может быть где-то утечка была?
Нашлись люди, стукнули.
- А ты сразу бочку на меня, да?
Ты на голову мою седую посмотри.
Что я, дурак - светиться?
Ах ты, господи! Дело-то не секретное,
иначе я бы тебе его не подсунул бы.
Я запрос сделал. Смотри.
"В связи с реорганизацией, переводом
части единиц хранения в центральный
госархив сократить штат сотрудников.
Сокращению подлежат Батыевский,
Васильева, Леонтьев, Евсеева,
Волонин. Вот и все, пять человек. Все
законно, как положено. Реорганизация.
Так что, Саша, никакой вредительской
подоплеки нет. А за Ленку
я похлопочу, конечно.
Хочешь, я не знаю, в историческую
библиотеку ее устрою?
Кстати, позвони ей. Успокой.
- Да, позвоню. Извини, Леш,
за беспокойство. Извини.
- Это что?
- "Монпансье" не было, лимонные дольки
подойдут?
- Не подойдут. Витя, я тебе делаю
предупреждение о неполном
должностном соответствии.
- Товарищ генерал...
- Сань, гляди, испугался.
Сань, тебе надо отдыхать.
Возьми за свой счет, поезжай
в Пицунду, а? Угощайся.
- Нет, спасибо.
- Не хочешь? А то давай я тебя
в наш санаторий устрою.
- Только вашего мне не хватает.
- Тьфу! Ну на нет и суда нет.
Что стоишь, а? Езжай!
- Ну пока, Леш.
- Ну бывай.


Серия 5

- Почему у покойного поэта не видна
странгуляционная борозда?
Обычно на шее повесившегося она имеет
яркий красно-фиолетовый цвет.
Мне не раз приходилось встречаться
с инсценировками самоубийства.
Встречались и такие факты, когда
преступники убивали человека
затем, чтобы скрыть злодеяние,
накидывали на шею петлю и подвешивали
его, надеясь тем самым обмануть
работников милиции.
В этих случаях странгуляционная
борозда имела более светлый цвет.
Или отсутствовала вовсе.
- Мои детки, они мне
всё время снятся.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
Знаешь, какой ужасной
смертью они погибли?
(ПЛАЧЕТ)
- Милая моя. Каждую ночь.
Родная моя.
Ой, господи.
Успокойся, родная. Их ведь
не вернешь уже.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- В дороге заглох двигатель.
Водитель вышел, чтобы завести его.
И машина покатилась. И упала в реку.
Он не смог ее остановить.
А дети не смогли выбраться
из машины. Представляешь,
как они испугались?
Я потеряла...
- Родная моя.
- Своего Патрика.
- Если бы я еще понимал,
что ты говоришь.
Родная моя, успокойся.
- Ты так похож на Патрика.
Твои волосы, твои золотые волосы.
(ГОЛОСА ЗА ДВЕРЬЮ)
- Твоих волос... Да уйди ты.
- А у нас чуть-чуть осталось.
- Ну хватит орать. По ней миллионы
мужиков во всем мире сохнут.
- Миллионы сохнут, а она выбрала его.
Выпьем за это.
- Ты жлоб.
- Твое здоровье.
- Сандро, хватит.
Ой, как же вы мне надоели.
Хуже горькой редьки.
- Гип-гип ура!
- Тихо.
- Товарищи, сколько можно пить?
- Мы живем тут.
- Тише.
- Это мои друзья, смиритесь.
- Вы не понимаете, что Айседора спит.
- Русских поэтов и талантов...
- Ура!
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Извините, я несколько раз
пытался их выгнать, но Есенин
заявил, что это и ваши друзья.
Они шумят, не давая вам отдыха,
я ничего не могу поделать.
- Почему вы не пьете?
- Потому что я на работе.
- Ну тогда выпью я.
- Богиня!
- Айседора...
(ГОВОРИТ ПО-ЙНГЛИЙСКИ)
- Айседора, пожалуйста, не пейте.
- Отойди. Чуть не упала.
Осторожно, не уроните.
- Сергей Александрович...Сорри...
Простите, подождите. Сергей
Александрович, я вас прошу,
я вас умоляю.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Я так испугалась. Я думала, что ты
ушел и не вернешься. Будь всегда
со мной. Будь рядом. Пусть все твои
друзья тоже будут здесь.
Но ты будь со мной. Ты мой.
- Я все равно ничего не понял.
Скажи "люблю".
- Люблю. Люблю.
Люблю.
- Браво.
- Попросите, пускай она
танго станцует.
- Браво. Сомкнитесь.
- Мисс Дункан, вы забыли,
через полчаса у вас занятия.
30 девочек будут ждать.
- 30? Луначарский обещал мне тысячу.
- Подождите же.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
Это, наверное, вопрос времени.
- Где Ирма?
- У себя в комнате.
- Тогда позовите Ирму и пусть она
сегодня проведет занятие.
- Про танго чего не перевели-то?
- А я, Сергей Александрович,
не ваш переводчик.
- Братцы, уберите его.
- Иди отсюда.
- В чем дело?
- Толя, скажи ей про танго.
(ГОВОРИТ ПО-ФРАНЦУЗСКИ)
- Изадора, вы не могли
бы станцевать танго?
- Тэнго?
- Да.
- Тэнго. Тенго?
- Ага.
- Ты хочешь тэнго?
- Да.
(ТАНГО)
- Браво!
- Браво, Изадора!
Я люблю тебя, Изадора.
- Здравствуйте, барышня.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Вот возьмите. Айседора просит вас
купить много вина для товарища
Есенина.
- Не понимаю, барышня.
- Вино купить много товарищ Есенин.
(РУГАЕТСЯ ПО-АНГЛИЙСКИ)
Ненавижу!
- Товарищ, вы к кому?
- Здравствуйте.
- Здравствуйте. - Да ни к кому, пожалуй.
Те, кто меня интересуют, уже далече.
- Здравия желаю, товарищ подполковник.
Начальства сейчас нет, одни рабочие.
Если какие вопросы, то...
- Ты не знаешь, кто здесь раньше жил?
- Никто не жил. Всегда
учреждение было.
- Раньше, в 1920-х годах?
Тут, говорят, Есенин с Дункан жили?
Слыхал про таких?
- Товарищ подполковник, кто же
Есенина не знает? И про Дункан
слыхал. Читал где-то.
А, фильм смотрел. С этой,
с артисткой. Как ее...
С американской певицей
у него любовь была.
- Не певица, танцевала она босиком.
- А чего босиком-то?
- Не знаю, видно, не в чем было.
Ну я пойду, посмотрю дом.
- Да, да.
"Этот особняк на Пречистенке
до революции принадлежал балерине
Балашовой. После ее бегства за
границу комнаты были опечатаны ВЧК.
Позже по распоряжению
Луначарского дом был отдан
под нужды Московской школы танца
Айседоры Дункан. Здесь она и жила
вместе со своей приемной дочерью
Ирмой. Роскошь и обилие купидонов
Дункан не вдохновляло, а наоборот,
даже раздражала.
Она готова была есть черный хлеб
и кашу, лишь бы только обучать
русских детей танцу. Она абсолютно
искренне верила в коммунистическое
будущее Советской России. И готова
была разделить с ней все ее тяготы
и лишения.
Ее стремительный яркий роман
с Есениным уж очень был похож
на ее роман с Россией. Есенин как раз
для нее и был той самой новой
молодой гениальной Россией, которую
она так страстно полюбила.
Правда, много было
"доброжелателей", готовых облить
их отношения грязью. Но это был
настоящий роман, хотя она почти
совсем не говорила по-русски.
А он принципиально не учил
английского. И все же они прекрасно
понимали друг друга. Понимали
и любили".
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Дети, по местам.
- Хай.
- Здравствуйте.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Я не буду учить вас танцам.
Я буду учить вас танцевать вашим
сердцем. Вы можете танцевать
как угодно, но только при одном
условии, когда вы сами это
чувствуете. Как птицы или
как деревья на ветру.
Или как порхающая бабочка.
Или как лягушка в траве.
Это как свободное дыхание
и парение в облаках.
- Вы знаете...
(ХЛОПАЕТ В ЛАДОШИ)
- Переведите.
- Извините.
- Дорогие дети, Исидора не будет учить
вас танцам. Потому что танцы, дети,
это пережитки буржуазной Европы.
Исидора, дети, будет учить вас
другому. Она будет учить вас
махать руками, как птицы.
Ластиться, как кошки.
И прыгать, как лягушонки.
Да. Одним словом, дети, она будет
учить вас языку жестов зверей
и птиц.
- Музыка.
- Музыку, пожалуйста.
(КЛАССИЧЕСКАЯ ЛИРИЧЕСКАЯ МУЗЫКА)
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Начинайте.
(ШУМ В ЗАЛЕ)
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Что вы им сказали?
- Я думал, что так они поймут лучше.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Дети, следите за мной.
- Я московский озорной гуляка.
(КЛАССИЧЕСКАЯ ЛИРИЧЕСКАЯ МУЗЫКА)
- Околотку... В переулках...
Каждая собака... Идит твою...
Каждая задрипанная...
(КРИЧИТ)
Ло... Лошадь!
Головой кивает мне навстречу.
(КРИЧИТ)
- Не надо. Вы с ума сошли!
- Она падает. Падает.
- Зачем вы сюда пришли?
- Ой, ой...
- Что вам надо?
- Где Есенин?
- Она спрашивает, зачем мы сюда
приперлись. Где мистер Есенин?
- Он занят. Вы не сможете с ним
сейчас поговорить.
- Что она болтает?
- Он занят.
- Господи!
- Она говорит, что он занят.
- Занят?
- Занят.
- А.
- Все, идем.
- Пойдем, неудобно.
Извините.
- Извини, Ирма.
- Уходите.
(КРИЧАТ)
- Я прошу вас, уходите!
- Башка от этих танцев распухла.
- Есенин, Айседоре будет очень
неприятно. У нее сейчас занятие
с детьми. Правительство подарило
ей школу, а вы своим пьянством
портите ей репутацию.
- Наябедничай.
- Вернитесь.
Прошу вас, вернитесь.
- Дунька баба добрая. Странно только,
липнет, как патока.
- Есенин!
- Иди сюда.
- Вернитесь, я все расскажу Айседоре.
- Горло промочи.
- Вернитесь!
- Ябеда.
- Сергун, свобода!
- Толя, дай глоток сделаю.
(ГОВОРИТ ПО-АЙНГЛИЙСКИ)
- Лови его.
- Гони в "Стойло"!
- Какое стойло?
- В "Стойло Пегаса". Давай.
- Есенин.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
Остановись! Куда ты?! Не бросай меня!
- Айседора, вернитесь.
Вы же босиком. Наденьте ваши туфли.
- Живет моя отрада в высоком терему.
- Говоришь, прилипла?
Она к тебе прилипла?
А ты? Зачем тебе эта американская
баба? Ну хоть бы молода была.
Ты знаешь, сколько ей лет?
Поговаривают, 47-48.
- Ой.
- Чуть ли не полтинник.
Нет, лет на 15 она тебя точно старше.
- Ой.
- А ты людей-то вызвал?
- Позвонил, сейчас приедет.
- Тебе что, своей славы не хватает?
- Толя, еще одно плохое слово
про Изадору и я дам тебе в морду.
Да сиди ты, Сашка, сиди.
- Саша, ты грибочек скушай.
- Вкусно?
- Картошка как картошка.
- А грибы?
- Стаканчик передай.
- Ладно, про Бениславскую я могу
тебе сказать?
- Можно.
- Встретил я ее тут давеча. Смотреть
на нее страшно. Черная вся.
Круги под глазами. Она же
тебя, подлеца, любит.
Сказала: "Вечно буду ждать".
- Галина сказала, что не посягает
на мою свободу. Я ничего не должен.
- Сергун, а ты сам-то в это веришь?
- Перестань, Толя. С Изадорой
мне хорошо. Все.
- Привет честной компании.
- Ты куда пропал-то?
- Я устраивал свою личную жизнь.
Знакомьтесь, Тоня, Тонечка.
Антонина.
- Да ладно.
- Между прочим, тоже танцовщица.
- Да ты что.
- Да.
- Балерина.
- Ага.
Добро пожаловать в ложе имажинистов.
- Ну что Ганин?
- Молчит пока.
- Сергун, выручай, они
не хотят слушать.
- Ты долго будешь в этом рабочем
наряде ходить? Ты имажинист,
а не пролетарский поэт.
- Сдал я френч прачке. И папаха
к этому наряду не идет.
- А я вас знаю.
- Правда, балерина?
- Вот сучонок.
- Ну правда, балерина.
- Ванька, объявляй.
(СВИСТИТ)
- Внимание. Выступает Сергей Есенин!
Поприветствуем!
- Сейчас его возьмут, не отвертится.
- Я обманывать себя не стану,
Залегла забота в сердце мглистом.
Отчего прослыл я шарлатаном?
Отчего прослыл я скандалистом?
Не злодей я и не грабил лесом.
Не расстреливал несчастных...
- Пришли.
- Я всего лишь уличный повеса,
Улыбающийся встречным лицам.
- Товарищ, а кто здесь Есенин?
- Есенина не знаешь?
Вон он стихи читает.
- Спасибо.
- Поехали.
- А ордер у нас есть?
- Какой ордер? Нам позвонили,
мы пришли.
- Посмотрим.
- Будем брать.
- Нет, давай стихи послушаем.
- Каждая задрипанная лошадь
Головой кивает мне навстречу.
- За тобой пришли.
- Чего?
Каждый стих мой душу зверя лечит.
Я московский озорной гуляка!
Эх, была бы нынче драка!
Я ушел бы под шумок!
Без оглядки наутек.
Убежал бы, но куда...
Вот в чем, Ванечка, беда.
Помогите, Христа ради.
Не забуду никогда!
- Если правильно понял,
сейчас всё сделаем.
- Уйдет.
- Средь людей я дружбы не имею...
- Товарищ, подержи бокал.
- Я иному покорился царству!
Каждому здесь кобелю на шею
Я готов отдать свой лучший галстук!
И теперь уж я болеть не стану.
Прояснилась омуть в сердце мглистом.
Оттого прослыл я шарлатаном.
Оттого прослыл я скандалистом!
- Прекратить!
- Не уйдет.
- Сергун, давай через черный.
Я спрячу тебя на квартире.
- Учитель в беде!
- Уйдет.
- А я говорю, не уйдет.
- Уйдет. Уходит!
- Сергун!
- Прекратите, мать вашу!
- О, Господи.
Есенин. Вы не видели Есенин?
Забрали твоего Есенина.
Только что увезли.
- Как забрали?
- Как всегда, в милицию.
- Как забрали?!
- От них одни убытки.
- Сережа...
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Я этого не переживу.
- Э, как же так?!
- Так нельзя! Что вы делаете?
- Ну вот и встретились.
- Фамилия, гражданин Есенин?
- Ох, едрит твою в дышло.
Есенин!
Сергей Александрович, Вам не надоело,
гражданин начальник?
1895-й. Село Константиново.
Все равно же отпустите.
Господи ты Боже мой.
- Какая киска.
- А кот какой.
- Национальность?
- Только время зря теряем.
Эфиоп!
Да не пиши, дурак. Русский я.
- Вам знаком этот человек?
А этот?
- Это Леша Ганин.
- Пиши.
- Братья Кусиковы утверждают,
что вы большие друзья.
- Ну да. А что?
- Пиши-пиши.
- Когда вы с ним виделись
последний раз?
Где-то с полгода назад. Потом он
сказал, что ему нужно куда-то срочно
уехать. С тех пор не виделись.
А что случилось?
- Гражданин Ганин арестован органами
ГПУ по подозрению в организации
контрреволюционного заговора.
Надеюсь, вас это не удивляет?
- Бред какой-то. Леша, заговор.
Да ладно.
- Разве он вам не обещал пост министра
просвещения в новом правительстве?
- Министр просвещения? Мне?
А он тогда кто, премьер-министр?
Посмешнее не могли придумать вдвоем
на пару?
- Можно и посмешнее.
- Можно.
- Стоять.
Пошел.
Лицом к стене.
- Ганин, на выход.
- Лешка!
- Серега!
- Кусиков, на выход!
К стене.
Вперед.
- Живет моя отрада...
- Петь нельзя.
- Целься!
- Стой!
- Отставить!
- Стой, тебе говорят.
Ура, успели.
- Да не надо.
- Чего не надо? Что мы ехали?
Дай наган.
- Не надо, Яша. Пойдем лучше...
- Почувствуешь все. Раз, два, три,
четыре, пять. Давай быстрее.
Люди мерзнут. "Снежку" хочешь?
- Какой снежок, у тебя своей дури
в башке хватает, а ты еще порошка.
- Ладно "снежок", зато спиртягу
не пью. Командир командуй!
- Взвод, целься!
- Ох, едрит твою в дышло.
- По закону военного времени
по врагам революции...
- Господи Иисусе...
- Огонь!
(КРИЧАТ)
- Ты почувствовал? Ты почувствовал
это? Почувствовал?
- Я человека убил.
- Ну конечно, ты же в него стрелял.
Стой-стой. Во, дурак, он же
даже курок не взвел.
Сережка, а теперь на сладкое.
(ВЫСТРЕЛ)
- За что они вас так?
- Слава Богу, завтра все кончится.
- Возьмите.
- Благодарю.
С кем имею честь?
- Поэт Есенин.
- Вяземский. Помогите.
Бывший князь.
Бывший Вяземский.
Да, крепко они за поэтов взялись.
До вас здесь Гумилев сидел.
Расстреляли.
- Нет, меня не посмеют.
- Дай Бог.
- За что вас?
- Заговор.
У нас была большая организация
в нескольких городах.
Троих взяли в Тамбове,
одного в Самаре.
Кто-то донес.
Я знаю, вы поэт.
Политикой не интересуетесь.
Вас они здесь долго
держать не будут.
Вы знаменитость. Я дам
вам адрес. Записку.
Разыщите некоего Кусикова.
- Сандро?
Сандро тоже с вами?
- Да Его брат служил в Деникинской
армии, черкесский полк.
- Сандро арестован.
Нас всех троих взяли вместе
с братом. На квартире засада была.
- Все пропало.
- Твою мать, зачем они шнурки
с подтяжками отбирают?!
- Человек слаб, от отчаяния может
и повесится, не дожидаясь приговора.
Помогите мне. Мне больше не к кому
обратиться. От этого зависит жизнь
многих честных людей.
Найдите Орешина.
- Я знаю таких.
- Передайте им на словах...
Надо немедленно уничтожить
ганинский манифест.
- Какой манифест?
- Ганин написал манифест русских
националистов. Я должен был
переправить его в Париж.
В белую эмиграцию. Если его найдут,
Лешке конец.
- Ну Лешка его хорошо спрятал.
Где его искать-то?
- Орешин знает.
- Ладно, пишите записку.
А то я ни хрена не запомню.
Манифест этот...
- Спасибо.
Сейчас.
- Вы поотчетливее пишите.
- Хорошо.
- А с тебя-то чего подтяжки не сняли?!
Задушу сейчас, сука! Убью!
- Пусти!
- Все! Все, хватит. Отставить,
я сказал! Вы что убили его, идиоты?
- Вроде нет.
- Вышли отсюда!
- Ты где был?
- Все, хватит!
- Он меня чуть не задушил!
- Хватит, я сказал!
Иди лучше рожу умой! Артист.
Иди!
(СТОНЕТ)
- Не помер, слава Богу.
- Наш поэт опять попал в пьяную драку.
Сидит сейчас в камере, трезвеет.
- Нынче мало кто из поэтов отличается
трезвым поведением. Кстати, Айседора
просит разрешить Есенину выехать
вместе с ней в Европу и в Америку.
Мне кажется, это хороший повод
вытащить его из богемного болота.
Есенин нам нужен, Лев Давыдович.
Он талант и в своем творчестве
в последнее время сделал
большие шаги нам навстречу.
- А вы читали его "Пугачева"?
- Читал.
- И как же вы не обратили внимание
на тот факт, что его Пугачевское
восстание очень напоминает недавнее
восстание тамбовских крестьян?
- Но...
- Которое Тухачевский раздавил
по моему приказу. Это вы называете
"сделал шаг нам навстречу"? Да?
- Поэты - люди впечатлительные,
Лев Давыдович. Есенин, помимо всего
прочего, крестьянский поэт.
- Он в первую очередь крестьянский
поэт. Неизлечимо крестьянский.
Анатолий Васильевич, а может,
не выпускать нам Есенина за границу?
Пушкин был прекрасный поэт.
Невыездной. Может, продолжим
славные российские традиции?
- Вы что, боитесь, что он примкнет
к белому движению?
- И захочет, не примкнет.
Они же его не примут. Он для них
так и остается крестьянским
поэтом. Холопом, да?
- Ну... Я считаю, что выпустив его
за кордон, мы в его лице получим
яростного союзника.
- Уверены?
- Конечно. Как бы здесь он нас
не поносил, там обижать Россию
он никому не позволит. Россию даже
советскую. Он слишком любит родину.
- Ох, Анатолий Васильевич...
Я подумаю.
Блюмкин.
- Ну и жук.
- Можешь ехать освобождать
друга своего.
- Какого друга?
- Он же твой друг. Есенин.
Да и остальных пускай выпустят.
- Как? И Ганина?
- И Ганина. Если это заговор, как
вы говорите, то возьмем уж сразу
всю организацию. Но позже.
Позже.
Позже.
- Изадора! Твою мать!
- Где она?!
Изадора!
- Что случилось?
- Уйди! Изадора!
- Сергей Александрович, что произошло?
- Сергей!
- Я так скучал без тебя, Изадора.
- Почему ты весь в крови?
- Где она?!
- Ирма!
- Да.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Принеси воды и чистые полотенца.
- Хорошо.
- Вот она, родная моя.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Что случилось?!
- Я не знаю.
(ИГРАЕТ НА ГАРМОШКЕ "ИНТЕРНАЦИОНАЛ")
- Сергей Александрович, вы что
делаете?
Вы... Прекратите немедленно.
- Сережа, что случилось?
- Держи. Переводи. Давай.
Есть малый матерный загиб.
- Что вы...
- Давай-давай! В нем 37 слов.
А еще большой матерный загиб.
Из 260. Так вот, его кроме меня
знает еще советский граф
Алексей Толстой, твою мать.
- Что он говорит?
- Едрит твою налево!
- Что вы делаете?
- Господом Богом... Христа мать его...
Зачатие непорочное. Едрит твою
в звезду...
- Я принесла воды.
- Что он говорит?
- Я не знаю.
- Едрит!
- Сергей, прекрати.
- А вы все, коммунисты, мать вашу...
Бей большевиков, спасай Россию!
Чего ты испугался? Чего испугался?
- Я не испугался, вы ее
компрометируете.
- А то ты к ее приемной дочери
клинья подбиваешь, это как
называется? Иди-ка отсюда!
- Что здесь происходит?
- Иначе я тебя так обижу! Твою мать!
Мало не покажется! Может, ты тоже
к Изадоре от ГПУ приставлен!
Морда твоя поганая!
А ну вон отсюда! Ненавижу!
- Я буду жаловаться, ясно!
- Уйди отсюда! Попутчика из меня
сделали. Твари.
В ту страну, которую вы строите,
я вам не попутчик!
Ненавижу! Ненавижу.
Ненавижу.
(АРИЯ)
Ой, я не могу.
Тут нам эллинскую культуру
прививали. Мама дорогая.
У нас народ от голода пухнет.
Им хлеба надо. А не танцульки
твои эти. Ты тут с дунканятами
порхаешь, твою мать...
А на улицах полно нищих.
Я не могу. Дохлые лошади, а ты...
Трогательный ты человек, моя Изадора.
Трогательный, родной.
Они там в тюрьме шнурки отбирают.
Боятся, что повешусь.
Хрена вам! Не дождетесь!
Не дождетесь.
- Сережа... Люблю.
(ГОВОРИТ ПО-АЙНГЛИЙСКИ)
- Я люблю тебя так, как никого
никогда не любила. Я увезу тебя.
Ты должен увидеть мир. Париж,
Берлин, Неаполь, Америку.
Но у нас будут проблемы с визой,
если мы не 6удем женаты.
В Америке очень серьезно
относятся к этим вопросам.
Женись на мне.
- Я ведь все равно ни хрена не понял.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Немедленно телеграфируй
Солу Юрму. Мы едем в мировое
турне с моим новым мужем.
- Илья Ильич, будь добр, переведи.
Пожалуйста.
- Вам, Сергей Александрович, сейчас
было сделано официальное брачное
предложение.
- Серьезно?
- Молодые, пожалуйста,
выход у нас здесь.
- У вас тут заблудишься.
- Девочки.
- Тихо, Ванька, выгонят.
Все здесь?
- Жена моего друга - моя жена!
- Чего ты городишь?
Сейчас договоришься у меня.
- Учитель, когда мы летим?
- Ты куда собрался?
- В Европу. Смерть буржуям!
Учитель, во сколько
мы завтра вылетаем?
- Перестань, Ваня.
- Сашка, Приблудному не...
- Я хочу домой.
- Люди смотрят. Успокойся.
Возьми себя в руки. Пойдем.
- Сергун!
- Толя, где ты ходишь-то?
- Я не понял, вас уже расписали?
- Да, уже. А жена чего не пришла?
- Она приболела, на аэродроме будет.
- Дари-дари.
- Поздравляю.
- Разрешите сделать несколько
снимков на память. Внимание.
- Толя, зря ты говорил, что у нас
с ней 15 лет разница. Всего пять.
Я тебе клянусь, сейчас увидишь.
Илья Ильич, можно паспорт Изадоры?
- Не двигайтесь.
- Вот смотри. Она 1890 го,
а я 1895-го.
- И сколько ей лет?
- Если мне 28, то ей 33.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Ты сходишь из-за него с ума.
Спасибо, Шнайдер.
- Не снимайте, не надо.
Ванька! Когда выпьет, такой свинтус.
- Прекрасная подделка и совсем
не заметно.
- Уйди, Ваня! Все.
- Улыбочка. Все сюда.
Опа!
Готово.
- И почему ты не снял подтяжки?
Я тебя спрашиваю, почему
ты подтяжки не снял?
(ЗВОНИТ ТЕЛЕФОН)
Самсонов. Да, Яков Георгиевич.
Да. Так точно. Слушаюсь.
Наблюдение с Есенина снять.
- То есть как снять?
- Так.
- Товарищ Самсонов, у нас же
Ганин почти в руках был. Можно же
было целую контрреволюционную
организацию поэтов провернуть.
Дело по типу гумилевского.
- А че не провернули?
Ну че не провернули?
От тебя...
- Я понял, товарищ Самсонов.
- А че ты понял?
Если бы он на самом деле тебе
шею свернул? И правильно бы сделал.
А че ты сидишь?
Ладно. Значит так.
Наблюдение за Ганиным продолжаем.
Будем ждать соответствующих указаний
сверху. Что касается товарища
Есенина...
Товарищ Есенин...
И товарищ Дункан отправляются
в заграничное турне.
Распоряжение Троцкого.
Семагин, поедешь за ним следом.
Действовать по инструкции.
В контакт не вступать.
Себя не обнаруживать.
Деньги - в кассе управления.
Много не трать. Не надо забывать,
что мы существуем на народные
средства!
Иди.
- Есть.
- Товарищ Самсонов...
Товарищ Самсонов.
Ну не мог я без подтяжек...
У меня штаны спадают.
- Пошел ты.
- Давай левее.
Осторожно.
Даваи-давай.
Стоп.
- Мои малыши, вы пришли меня
проводить. Вы только посмотрите
на это.
- Снег идет, Сашка. Чего ты смеешься?
В такую погоду даже птицы
не летают, не то что люди.
Я не трус, но чего-то мне
страшновато. Вася, лимоны возьми...
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Пускай они у меня будут.
- Мейерхольд ставит Маяковского.
- Да ты что?
- Изадора уезжает.
- Скажи им, что я еще вернусь.
А пока они должны слушаться
свою новую учительницу.
ХОРОМ: Мы хотим, чтобы вы с нами
занимались.
- Ну не получилось из нас
революционных драматургов. Смирись,
Толя. Все.
- Сергун, мы этого Маяковского...
- Не скучайте.
ХОРОМ: Мы хотим, чтобы вы вернулись
поскорее.
- Слушай, твоя-то в положении уже.
- Дело-то нехитрое.
- Здрасте. Позвольте прикоснуться.
- Сергей, познакомься, это моя подруга
Августа Леонидовна Миклашевская.
- Очень приятно, Сергей Есенин.
- Августа.
- Тоже актриса камерного у Таирова.
- О! У Таирова все такие красивые?
- Играет главные роли.
- Что вы болтаете, Толя.
- Пригласите на спектакль.
- Но вы же улетаете.
- Я прилечу. Если, я, конечно, полечу.
Что-то мне это все не нравится.
- Не скучайте.
- Пора одеваться.
- Перестань. Ну-ка перестань.
- Нелетная погода.
- Как я выгляжу? К полету готова?
- Чего вы ржете?
- Серега...
- Это не спасет, мы все равно
разобьемся.
- Вот черт! Я забыла сделать
завещание.
- Снег-то не унимается.
Ладно, Катя, запомни меня.
живым и здоровым.
- Я, Айседора Дункан, будучи в здравом
уме, завешаю все свое имущество...
- Есенин...
- Шнайдер.
- Что?
- Есенин летит вместе со мной.
Августину Дункан.
- Простите, хорошо.
- Как ты, Лешка, после Лубянки?
- Отхожу потихоньку.
- Меня самого этот арест так резанул,
долго еще выветриваться буду.
Че ты ржешь?
- Они мне зубы выбили. Да.
- Че ты ржешь тогда?
- Ничего, клыки еще остались.
- Дурак, твою мать. Отдай.
- Удачи.
- Шнайдер. Я вернусь.
Мы ненадолго.
- Пойдемте.
- До свидания, мои дорогие.
- Ты че за манифест написал?
- Это секрет.
- Леха, если чекисты у тебя его
найдут, тебе конец. Лучше сожги
от греха подальше. Послушай меня.
- Не для того я его писал, Серега.
- Второй раз не выпустят, Леша.
Счастливо, Саша.
- Быстрее возвращайся.
- Я вернусь. Если я еще взлечу здесь.
Пока.
- Мне же твой портрет написать надо
в полный рост и в красных тонах.
- В ярко-желтом.
- Нет, в ярко-красном.
- Серега, на почитай.
- Манифест, что ли? С ума сошел.
- Возьми. Давай.
- Ой, Леха, доиграешься.
- Серега, будь аккуратнее.
- Хорошо. Где Изадора? Изадора!
Все в желтом, не поймешь.
Ну все. Августа, в театр приду.
Счастливо.
- До свидания.
- Всё будет хорошо!
- Пока.
- Ирма, мы пришлем тебе телеграмму,
когда будем на месте, До свидания.
До свидания, девочки.
- Что же так тесно-то?
Вася, Катю береги.
- Давай садись уже. Садись.
- Чего нас запритюхали в эти
дурацкие костюмы? Мы как пингвины.
- Такие правила.
- Я знаю для чего.
- Господи, я знаю, что никогда
не относилась к замужеству серьезно.
Но если мы переживем этот полет,
обещаю, буду лучшей женой на свете.
- Это надежное транспортное средство.
Пристегнитесь.
- Изадора, тебе в этом наряде только
мировой пожар танцевать.
- Да. Да...
- Ну.
- Да.
Я готов.
Стой. Погоди. Я лимон забыл.
Я лимон...
Я лимоны забыл. Вася!
Васька, лимоны!
- Всё, давай.
- Ну как без лимонов? Когда их есть?
Товарищ, когда их есть?
- Успокойтесь.
- Эй, держи, держи. Держи лимоны!
Держи, держи!
- Сережа, я тебя люблю.
(КРИЧИТ)
- Я лечу!


Серия 6

- "В милицейском акте, подписанном
участковым Горбовым, сказано,
что дверь 5-го номера "Англетера"
была закрыта изнутри. Таким образом,
работники милиции хотели
зафиксировать, что раз дверь была
закрыта изнутри, следовательно,
ее закрыл сам Есенин и все,
что потом произошло, - дело его рук.
Но замок двери был врезной, значит,
открыть его, а потом закрыть
за собой для специалиста-взломщика
не составляет никакого труда".
- Где он сейчас, кстати?
- Сейчас в Италии. Осторожно.
- Загорает?
- Загорает. Счастливый человек.
Вы знаете ли, он не такой,
он скучает по родине.
- А у вас, Яков, она есть, родина?
- Родина? В каком смысле?
- Родина. Ро-ди-на.
- Я в Одессе родился. Хотя мой дом
вряд ли уцелел. А что, Лев Давыдович?
- Иди сюда, Яков. Так... Примерно так.
Одесса да... В Одессе?
Это где-то здесь, да, Яков?
- Да.
- Так вот это ваша родина,
а вот у Есенина родина - вся Россия!
Так вот для достижения мировой
революции человек должен быть
свободен от этой устаревшей
буржуазной привязанности!
Вы понимаете, Яков? Ни черта вы
не понимаете. Когда мы победим,
на земле не будет ни границ,
ни государств, ничего! И подобные
сентиментальности, вроде "Одесса" -
будут крайне неуместны. Я ясно
излагаю свою мысль, Яков?
- Конечно.
- Конечно, Есенина можно понять!
В нем еще слишком сильно его
крестьянское самосознание. Конечно!
Что для крестьянина родина, а?!
- Россия.
- Какая Россия, Яков?! Родина
для крестьянина - земля! Земля!
Форма собственности. Собственности!
Так вот с этой собственнической
идеологией мы будем беспощадно
бороться! Нещадно! Нещадно!
И тут уже все средства хороши, Яков.
- На войне как на войне,
Лев Давыдович.
- Хотя Есенин не так безнадежен,
как я думал. Видите, уже за советскую
власть агитирует. И смог бы нам
оказать серьезную услугу
в возвращении некоторых заблудших
интеллигентов. В Италии, говорите?
- Я в Одессе...
- Есенин в Италии?
- А, Есенин в Италии, в Лидо.
- Ну что, нашел?
Вот парадокс, а.
Здесь еще снег, там, наверное жара.
- Гениально.
(ГОВОРИТ ПО-ИТАЛЬЯНСКИ)
- Черт...
(МУЗЫКА ИТАЛЬЯНСКОЙ ПЕСНИ
"МОЯ ДУША")
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Она говорит, чтобы вы сняли
ваш дурацкий костюм, иначе загорелое
лицо не будет гармонировать
с вашим божественным телом.
- Лола, переведите ей, что большевики
запретили потреблять слово "бог"!
ПЕРЕВОДЯТ: - Куда ты идешь?!
- Скажи ей, что я должен работать,
потому что я не бог! Стихи требуют
адского труда, пора бы это запомнить.
- Пойдем.
- Грацие, синьор.
ПЕРЕВОДИТ: Да, она понимает, красота
и любовь требует адского труда.
Они - ее боги, именно они помогают
обрести ей бессмертие.
- Нет, Изадора, танцовщица
не бессмертна, ее слава умирает
вместе с ней!
(ПЕРЕВОДИТ)
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
ПЕРЕВОДИТ: Настоящая танцовщица...
... дает людям то,
что оставляет след в их душах.
- Хорошо, ну оставила след.
(ПЕРЕВОДИТ)
А потом ее забыли те люди,
которые помнили. Ну а дальше?
Танцовщики так же, как актеры:
первое поколение помнит, второе -
еле-еле, а третье уже не знает.
Хорошо, если кинематограф на ленту
запечатлеет... Если запечатлеет.
Потомки лет через сто скажут:
"Надо же, был такой актер". Только
Фамилию его при этом давным-давно
забыли. Так же и с тобой. Пока сейчас
тебя на руках носят, дифирамбы тебе
поют, а пройдет время, ты умрешь -
и танцы твои забудут, и нет больше
великой Айседоры Дункан! Поэт вечен,
после него стихи остаются. Он в стихи
душу свою вложил, а душа
бессмертна! Душа бессмертна!
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Она говорит, что вы не правы.
"Ты жестокий, ты меня не любишь!"
- Люблю, успокойся.
- "Ты меня не любишь! Прощай!"
- Ты меня не любишь, Есенин.
Прощай.
(КРИЧИТ)
- Что?
- Есенин, туда!
- Где?
- Она там!
- А этот хмырь на вышке куда смотрел,
твою мать?!
- Быстрей!
Боже мой...
- Ты что, сдурела?! Да пошутил я.
Ты не Изадора, ты Изадура.
Да уйди ты! Тебя пока дозовешься -
сто раз утонешь.
Все. Жива?
Да ты че? Пусти, говорю.
Стерва Пусти, костюм испортим! Дура.
Скверная девчонка, а Пусти.
ПЕРЕВОДЯТ: - Я победила бога!
- Синьор, с вами все в порядке?
- Гондолу мне быстрее!
(НАПЕВАЕТ)
- Мы опоздаем на поезд во Францию.
- Я был в Венеции, в гондолу не попал.
Меня же засмеют.
- Она ждет пароход. Мы не попадем
в Америку!
- Мне плевать, я буду кататься!
Давай гондолу. Хорошую только!
Самую лучшую давай! Самую лучшую
гондолу!
- Сергей Александрович, ноу гондола!
- Вот эту давай. Не-не, ребят.
Вон ту, вон ту, самую яркую, вот эту.
- Сергей Александрович, нет.
- Эту, да. Ну-ка, Лола. Аккуратно.
- Я не пойду туда! Нет!
(КРИЧИТ)
Боже мой... Нет! Я боюсь.
(ЕСЕНИН НАПЕВАЕТ)
Что вы делаете?!
- Лола, отпустите, с бревном нас
с бревном нас никто не повезет.
Жмем оливы.
- Что вы смеетесь? Боже мой...
Мне страшно. Я не хочу.
- Вперед!
(НАПЕВАЕТ)
- Боже мой, я не хочу. Ты сумасшедший,
Изадора будет ругаться!
- Еще какой.
- Она будет искать нас!
- Я что, маленький, что ли?
- Нет, ты большой, ты большой хулиган!
- Я Казанова, вы меня еще не знаете!
Поехали!
Аривидерчи, Венеция! Чао!
Счастливо! Знай наших!
- Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны
Выплывают расписные
Стеньки Разина челны,
Выплывают расписные
Стеньки Разина челны!
- О чем он поет?
- О русском разбойнике Стеньке Разине.
Чтобы избежать бунта, Стенька убивает
свою любимую наложницу и бросает ее
за борт.
- А почему такая веселая?
- Вот такая загадочная русская душа.
ПОЕТ: Свадьбу новую справляет,
Сам веселый и хмельной!
- Мне нравятся эти русские.
Позади их слышен ропот:
"Нас на бабу поменял!
Только ночь с ней провожался,
Сам наутро бабой стал".
- Сергей! Сергей, иди сюда!
- О, Изадора! Ноу мани!
- Хорошо. Иди сюда!
Лола, что такое "адамани"? Черт.
ПОЕТ: Чтобы не было раздора...
Сергей! Сергей!
ПОЕТ: ...Волга, Волга, мать родная,
Ну красавицу возьми...
- Сергей!
- О, Изадора! Ты уже здесь?
(КРИЧИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
Это моя жена! Да, вот эта.
- Она хочет сесть к нам.
Пожалуйста, остановитесь.
Я говорю ему, но он меня не слушает.
Я не знаю, что делать.
- Прекрати петь эту дурацкую песню!
- Да остановитесь же вы.
- Не-не, едем дальше. Жми!
- Лола, скажи ему.
- Что я могу сделать, он не слушает
меня. Что я могу сделать?
- Мне все это не нравится.
- Сергей Александрович, а мне все
говорят, вы на пароходе! А я ушам
своим не верю! Теперь я вижу -
точно вы! Глазам не верю!..
- Простите, а вы кто?
- Никогда не прошу вас!
Мы с вами еще с Ростова знакомы.
Помните ваше выступление в театре?
Я поэт Владимир Рынзюн.
- Ростов помню, Рынзюна - нет.
- Не важно. Это моя настоящая фамилия,
а я пишу под псевдонимом
Ветлугин. Не помните? Я Ветлугин!
- Да че ты орешь?!
- Вспомнили?
- Теперь вспомнил.
- Стихи мои читали, понравились?
- Там столько народу было,
так что извините.
- Я понимаю, Дорогой вы мой человек!
- Дорогой ты мой человек,
а ты английский знаешь?
- Английский? Ес, оф кос.
- Как тебя?..
- Володя, просто Володя.
- А ты мог бы на меня поработать?
- В каком смысле?
- Ну, побыть моим толмачом...
...переводчиком. А то эти бабы мои
че-то мурлыкают на своем, а я ни фига
не понимаю. Че ей Лола переводит -
один Бог знает.
- Иф ю вонт, ай кэн. Ноу проблем!
- Пойдем отметим встречу.
- С удовольствием.
- Рынзюн, говоришь.
- Нет, я Ветлугин.
(НАПЕВАЕТ МАРСЕЛЬЕЗУ)
Золотою лягушкой луна
Распласталась на тихой воде.
Словно яблонный цвет, седина
У отца пролилась в бороде.
Я не скоро, не скоро вернусь!
Долго петь и звенеть пурге.
Стережет голубую Русь
Старый клен на одной ноге.
И я знаю, есть радость в нем
Тем, кто листьев целует дождь,
Оттого, что тот старый клен...
- Спасибо.
- ...головой на меня похож,
- Не понимаю, что у них общего
с этим человеком.
- С Ветлугиным?
- Ага. Он проводит с ним целые дни,
а на меня не обращает никакого
внимания. Это ужасно раздражает.
Уж лучше бы он писал.
- Наверное, у всех поэтов скверный
характер. Миссис Дункан, это,
конечно, не мое дело, я всего лишь
переводчица... Но иногда Сергей ведет
себя очень странно. Он позволяет
себе такие грубые высказывания.
- Я знаю. Все нормально. Это
меня не беспокоит. Возможно,
он сумасшедший, как и я сама.
- Что вы, вы здоровый человек.
- Но я не думаю, что это требует
вмешательства врачей.
- Володя, что ни говори, а Европа
меня приняла. С созданием стихов
вроде как-то так нормально вышло,
ну и публика на мои выступления
просто ломилась.
- Слышал, не без скандалов обошлось?
- Настоящее искусство без скандала
быть не может, потому что талант уже
изначально скандал. На других
не похож, вот его и ненавидят,
завидуют ему. Буржуям простительно,
они нас ненавидят, ненавидят Россию,
потому что у них тишь да гладь,
прям как в болоте, скучно. А у нас
жизнь ключом бьет, жизнь идет!
Мы скоро, через пять лет, весь мир
обскачем - на аэроплане не догонишь.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- А мне пишут, что в Ростове
у нас голод и разруха.
- А как ты думал? Гражданская война
только кончилась. Все изменится.
Гнобили русского мужика и белые,
и красные - а ему все нипочем.
Мы, русский народ, неистребимый,
и будущее у нас прекрасно. Вот сейчас
в Америку съезжу, издам...
- Есенин. Полчаса не целовал Изадора.
- Изадора, у меня просто такой
серьезный разговор с Володей.
Сейчас съезжу в Америку, издаемся,
узнают обо мне - узнают о России.
Вот она, военная хитрость.
- Пойдемте...
- Секунду.
Все. Все-все. Лэйтэ. Скажи ей: лэйтэ.
- Позволю себе реплику по поводу
прекрасного будущего. Мне кажется,
что с Троцким в России будущего нет.
- Серьезное заявление. Не боишься?
- Но мы же не в России.
Впереди Америка, вот где свобода!
- Я не хочу потом.
- Она немного злится.
- Я хочу тебя здесь и прямо сейчас!
- Оденься! Иди в каюту!
- Айседора, не надо!
- Ты мой муж, ты должен меня любить!
- Вы муж и должны заниматься с ней
любовью.
- Я никому ничего не должен!
Иди проспись. Иди-иди давай в каюту.
- Я сейчас брошусь в океан!
- Она сейчас кинется в море.
- Иди прыгай! Прыгай давай! Гоу, гоу!
Иди прыгай! Переведи ей.
- Есенин!
- Не смей на меня голос повышать!
Я свободный человек, я буду делать
то, что захочу! Запомни раз
и навсегда! Переведи!
(КРИЧИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Она говорит, что...
- Официант, еще вина! Бутылку вина!
- Айседора, нет.
- Как я этого не люблю, едрит твою
в дышло. Народ смотрит - стыдоба.
(ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- А сейчас!..
- Сука!
- ...большой оперный...
- Фак ю!
(ГУДОК ПАРОХОДА)
(КРИЧИТ ПО-АНГЛИЙСКИ)
- Отнесите ее в каюту,
она так этого хотела.
- Плиз тэйк хе... ту хе рум!
- Только аккуратней! Не разбейте.
- Господи...
- За вас.
- Беда у меня с ней.
- Что случилось?
- Морда знакомая. Где-то я его видел.
- Кого?
- Вон в черном котелке.
- Вы обознались, он иностранец.
- Эй, товарищ!
Нет, он русский. Держи.
А ну стой! Стой!
Пардон. Пардон. Стой!
(ГОВОРИТ ПО-ФРАНЦУЗСКИ)
- Извините, я не понимаю.
- Черт...
Свободная страна, говоришь... Ага!
Обшмонали не хуже, чем у нас
в кутузке!
- Сережка, не надо. Ноу проблем.
- Ноу проблем!
- Сережа, здесь так не принято.
- Как остров называется?
- Эллис айленд. Остров Слез.
- Слез они наших не увидят.
Мы будем смеяться, да?!
- Донт ворри.
- Ноу проблем.
- Сереж, не надо, неудобно так.
- Что они все жуют, голодные, что ли?
- Сладкая резиновая конфета.
- Че резиновая?
- Сладкая резиновая конфета. Попробуй.
Жуй, Только жуй, глотать нельзя.
- Че, коровы, что ли?
- А мне нравится.
- Ну и жуй на здоровье.
- Оставь ее.
- Че, проглотил ее?
- Ага.
- Эй, ты.
- Вы мне?
- Да, тебе. Подними.
- Че он сказал?
- Он хочет, чтобы ты ее поднял.
- Эту резиновую конфету, что ли?
Да ладно. Делать мне больше нечего.
- Я жду.
- Сергей, будет лучше поднять.
- Ох, едрена канитель... Свобода.
- Пойдемте.
- На что уставился?
- Да тут и смотреть-то не на что.
- Сэр, давайте я возьму.
- За мной.
- Сорри.
Это же прям гоголевский Миргород
какой-то. Сейчас прибежит свинья,
схватит бумагу - и мы спасены.
- Не прибежит. Подождите там.
- Хорошо.
- Садитесь.
- Садись, Изадора.
- В Бога верите?
(ПЕРЕВОДИТ НА АНГЛИЙСКИЙ)
- А... Да.
- Кепи снимите.
(ПЕРЕВОДИТ НА АНГЛИЙСКИЙ)
- Штаны больше снимать не надо?
- Больше не надо.
Больше не надо улыбаться.
Не курить.
Какую власть признаете?
(ПЕРЕВОДИТ НА АНГЛИЙСКИЙ)
- Я поэт, политикой не интересуюсь.
Нет надо мной никакой власти,
кроме Божьей.
- Отвечайте по существу.
(ПЕРЕВОДИТ НА АНГЛИЙСКИЙ)
- Народную власть признаю.
- Повторяйте за мной слово в слово.
(ПЕРЕВОДИТ НА АНГЛИЙСКИЙ)
- Хорошо.
- Именем Господа нашего Иисуса Христа.
- Именем Господа нашего Иисуса Христа.
- Обещаю говорить чистую правду.
- Обещаю говорить чистую правду.
- И не делать никому зла.
- Мой муж всегда говорит правду.
- Айм спикинг виз мистер Есенин,
ноу комментс, плиз.
- И не делать зла, в общем.
- Я обещаю не участвовать ни в каких
политических делах.
- Обещаю не принимать участия
ни в каких политических делах.
- Я обещаю не танцевать и не петь
"Интернационал".
- Обещаю не петь "Интернационал".
- Вы поняли?
- Да.
- Распишитесь.
(ИГРАЮТ КЛАССИЧЕСКУЮ МУЗЫКУ)
(ОВАЦИИ)
- Дамы и господа, я привезла вам нечто
такое, чего нет в Америке -
русскую душу, величайшего русского
поэта со времен Пушкина.
Сергей Есенин.
(СВИСТИТ)
- Сол, ты видел? Они еще помнят
свою Изадору!
- Да, я все видел.
- Поставь в воду, а то они засохнут
Это было потрясающе.
- Да. Лучше бы ты уделяла внимание
более важным вещам.
- Ты думаешь, им не понравился
"Интернационал"? Понравился, это же
новый танец, это новое искусство.
- Прекрати.
- Это нужно отпраздновать!
- Айседора, я хочу с тобой
серьезно поговорить.
Из-за твоей большевистской агитации
у нас большие проблемы.
Несколько концертных залов уже
отказались предоставить тебе сцену.
Из-за неустойки мы вылетим в трубу.
- Ничего подобного! Все будет хорошо.
Идет революция.
-Н-да.
- Еще говорят, что в Америке
демократия. Какая же это демократия?
Я принесла им новое искусство.
- Айседора, я тебя умоляю.
- На цилиндры, шапо и кепи
Дождик акций свистит и льет.
Вот где вам мировые цепи,
Вот где вам мировое жулье!
Если хочешь здесь душу выжрать,
То сочтут: или глуп, или пьян.
Вот она мировая биржа!
Вот они подлецы всех стран!
(НЕДОВОЛЬНЫЙ ГУЛ)
Не нравится?!
Да ладно!
- Никак не могу к резиновой
конфете привыкнуть.
- Ты все еще ту жуешь?
- Ту же я давно проглотил.
- Погоди, где-то я видел.
Ну что, я сумасшедший, что ли?
- Чего?
- Там портрет мой большой на фоне
их бабы, статуи их там.
- Вот!
- Вот. Вот смотри. Вот,
а я крупно. Есенин. Наш роет!
- Да не роет, а "poet". Это "П".
"Наш поэт".
- Володенька, это надо отметить.
- Здесь нельзя. Здесь...
- Володя, закажи.
- ...сухой закон. Ту лимонаде, плиз.
- Ту лимонаде, плиз. Ну че ты налил,
как украл? Лей. Нормально.
Вот. И сюда, но не до краев,
у нас и там...
- Сереж.
- Че ты боишься со мной?
- Сэнк ю вэри мач.
- Володя, будешь?
- Ну не надо, зачем на проблемы
с полицией? Ну не надо!
- Перестань. Прикрой.
Давай. Читай.
- "Есенин - самый веселый большевик,
который когда-либо переплывал
Атлантику". Вот так вот.
- Твою мать!
- Сережа, тихо-тихо. Ноу проблем.
- О-кей, ноу проблем!
Донт ворри, ноу проблем.
Итс о-кей. Тише, Сереж.
- Че там еще написано.
- "У Есенина атлетическая фигура,
и он бы мог быть прекрасным
в Америке спортсменом".
- Я поэт, а не спортсмен. Ты вообще
английский знаешь? Ты мне хреновину
какую-то перевел.
- Я год учил, Сереж.
- И так написано?
- Да. Как переводить-то?
"Спортсмен", "Спорт" сеть "спорт",
"мэн" есть "мэн". Как переводить еще?
Утро уже, пойдем спать.
- Плакать хочется.
- Чего?
- На хрена я сюда ехал?
- Брось. Пойдем. У тебя же сегодня
встреча с еврейским поэтом
у этого... Как его?
- Бородинского.
- Ну вот. У Пани Лейба.
- Ты иди, я еще посижу немного.
- Не пей больше, ладно?
- Ага.
- Сереж, два лимонада. Я там бифштекс
с картошкой съел. И сигара.
- Я заплачу.
- Ага. Я еще одну возьму, ладно?
Плиз, плиз. Хи в пэй. О-кей?
Сэнк ю вэри мач. Сэнк ю.
- Сдачи не надо.
Я спортсмен.
О, черный человек.
- Я мог вам чем-нибудь помочь?
- Выпить хочешь?
- Что вы говорите?
- Да не бойся. Вот из е нэйм?
- Меня зовут Джим.
- Что ж тебе такое собачье
имя дали? Проезжай!
(СВИСТИТ)
А ты не сдавайся, ты борись.
- Что?
- Пойдем, здесь за углом...
- В Америке нельзя пить на улицах.
- Давай.
- Это запрещено!
- Пей.
- Ты хочешь, чтобы я выпил?
- Эй, вы! Что происходит?
Почему вы пьете?!
- Черт...
- Это нарушение закона, вы арестованы.
- Начнем с того, что товарища
угостил я.
- Я сказал, вы арестованы!
- Пожалуйста, не бейте меня.
Он хочет арестовать нас.
- Руки вперед.
- Арестовать?! Я готов. Держи.
- Заткнись.
Стойте! Вернитесь!
- Беги, Джим, беги!
- Я вас поймаю! Вы за все ответите!
- Да пошел ты!
- Большевики называют это величайшим
социальным экспериментом.
- Ну наконец-то. Тебя только
за смертью посылать. И кто только
придумал этот сухой закон?
Вино!
- За революцию!
- Сережа, еще вина? За меня.
- Не надо.
- Будь осторожен, он уведет твою жену.
- Я ему и говорю...
- Рашель.
- Маленькая Рашель...
- У тебя красивая жена, Моня.
- С красивой женой много хлопот.
Мне кажется, ты понимаешь.
- У вас прекрасный дом! Надо выпить!
Лехаим за гостей! Сереж, надо выпить.
Лехаим за Америку! Я обязательно
прочитаю вам что-нибудь из своего
раннего. Может, как-то договоримся
о переводе. Лехаим, Сережка! До дна!
- Айседора, ты не меняешься.
- Возраст - это только самовнушение.
- Что с моими переводами, Моня?
- Работаю. Делаю "Устал я жить
в родном краю".
- 1915-й год!.. Моня, долго, я думал,
уже через месяц в типографию сдадим.
- Сергей, это очень трудно. Сергей,
это русский поэтический язык.
Его нельзя перевести ни на идиш,
ни на английский, ни на какой другой
язык. Ярмолинский вообще отказался.
- Он бизнесмен, а не переводчик.
Он вообще сказал, что я здесь никому
не нужен. Меня в "Карнеги холле"...
- Холл.
- ...холле...
- В "Карнеги холл". Не склоняется.
- Какая разница? Меня там так
принимали... Там такой визг стоял!
- Сереж, у тебя здесь есть слава.
- Вот.
- Но прости, это же дурная слава.
Как поэта тебя никто не знает.
- Надо побыстрее издавать -
и все узнают меня.
Ты что-нибудь прочти сегодня, чтобы я
понял в общих чертах, как это звучит.
- У меня с собой, хоть сейчас могу.
- Есенин, я хочу выпить с вами
на брудершафт.
- Если муж не против...
- Пейте.
- Эх, Рашель...
- Так, начались приключения, Есенин!
- Когда ты выпьешь, ты ведешь себя
как шлюха.
- Замолчи, Моня! Это всего лишь
поцелуй. Вот кто шлюха. Она не должна
была выходить за него замуж.
- Че она говорит?
- Так, игра слов.
- Есенин.
- Ой, доиграетесь вы, я чувствую. Оу.
Сейчас, извините. Рашель. Не надо!
- Иди сюда.
- Извините, товарищи. Ну че?
- Что ты там делал?
Ты думаешь, я слепая? Тебе нравится
целоваться с этой стервой?
- Ай! Ты че, сдурела, что ли?!
А если я в морду дам?!
- Сережа!
- Она меня укусила!
- Ишь ты какой!
(ГАЛДЕЖ)
Ветлугин, не надо, пусть он покажет,
какой он смелый.
Спасибо. Привезла его в Америку
на свою голову.
- Ноу проблем! Ноу проблем!
- Все нормально? Все нормально.
- Открой еще одну бутылку.
- Она мне чуть ухо не откусила.
- Сережа! Отличная вечеринка, да?
- Она перепила, пойдем домой.
- Я хочу выпить с тобой на брудершафт.
- Моня, что ж ты делаешь?..
- Они же шутят!..
- Монечка!
- Миссис Дункан, садитесь,
успокойтесь.
- Что здесь происходит?
(ГОВОРЯТ ОДНОВРЕМЕННО)
- Слушайте сюда, евреи.
Сергей Есенин в моем переводе.
"Монолог Хлопуши".
(ЧИТАЕТ НА ЯЗЫКЕ ИДИШ)
- Монечка, это "Монолог Хлопуши"?
- Да.
- Это вот "Сумасшедшая,
бешеная!.. кровавая... "?
- Смотри...
(ЧИТАЕТ НА ИДИШ)
- Катастрофа.
Моня, дорогой, я понимаю, может,
переводы хорошие и настоящие,
но прости, читать меня, как молитву
в синагоге, нельзя. Нельзя.
Послушайте, как надо.
Не обижайся только. Я из другого.
Наша жизнь - простыня да кровать!
Наша жизнь - поцелуй да в омут!
Пой же, пой! В роковом размахе
Этих рук роковая беда.
Только знаешь, пошли их нах!..
(РАСКАТ ГРОМА)
Не умру я, мой друг, никогда.
- Браво.
- Браво! Браво! Браво Есенин!
- Спасибо. Дай Бог здоровья.
- За Есенина! Браво!
- Лехаим за Есенина! Лехаим
за Есенина! Браво!
- Спасибо вам. Дорогие мои, хорошие...
- Есенин, вы не потеряли свою жену?
- Не понял.
- Мне кажется, она в спальне.
И не одна.
- Спасибо.
Там спальня?
- Да.
- Ты куда?
- Я сейчас.
Все, отдыхаем.
- Лехаим! Браво, Есенин! Браво!
- Ах, ты, гнида! Мою жену!
Стоять, сволочь!
- Сергей Александрович, оставь ее!
- Уйди!
(ГОВОРЯТ ОДНОВРЕМЕННО)
- Вон отсюда! Все вон!
Айседора, позволь с ним поговорить.
- Айседора, все будет хорошо.
- Айседора, прошу тебя...
ЕСЕНИН: Изадора!..
Выходите отсюда. Все вон.
- Все нормально. Прошу вас.
Да послушайте же меня...
- Оператор, соедините с полицией.
- Не надо полицию. Спасибо.
- Сергей, я могу вытерпеть все что
угодно, но я не потерплю скандала
в своем доме!
- Да пошел ты, жид!
- Что?
- Жид. Замолчи!
- Что?
- Жид. Замолчи!
- Тьфу!
- Ты...
(РУГАЕТСЯ НА ИДИШ)
- Идиот. Дурак.
Что с тобой сегодня?
- Развяжи меня, я домой хочу.
Ты прости меня, Моня.
- Сережа...
- Не со зла я.
- Сережа... Сережа, береги себя.
- Прости меня.
- Сережа.
- Прости меня.
- Сережа, береги себя.
- Лена!
Ух!
- А!
- Что же вы прячетесь?
- Я прячусь? Ну напугали.
- Вы мне звонили сегодня?
- Я.
- Вы домой?
- Да.
- Я вас подвезу.
- Спасибо.
- Я целый день мотался по городу.
Заехал в управление, сотрудник мне
говорит: "Звонила девушка".
Думаю: какая девушка?
- Только учтите, я далеко живу -
на Щукинской.
- Ничего. Заодно поговорим.
Как вам работается на новом месте?
- Ничего, привыкаю. Спасибо вам
за помощь.
- Меня не за что благодарить,
благодари Семагина, это он хлопотал.
- Если бы не вы... Я сама, знаете,
никогда не попрошу.
- Я понимаю, что вы не просто так
мне позвонили.
- Нет, но просто. Сделала копию.
- Что это?
- Это черносотенная эмигрантская
газета. Выходила в Нью-Йорке
в 1920-х годах. "Новый передел".
- Прочтите сами, я за рулем.
- "Вчера в Бронксе в квартире некого
Мани Лейба была устроена гнусная
провокация против замечательного
русского поэта Сергея Есенина,
которая едва не закончилась его
гибелью. Сначала Есенин и его жена,
американская танцовщица Дункан,
были радушно встречены хозяином
квартиры, но вскоре он показал свое
истинное лицо. Танцовщицу напоили
и пытались взять силой, а поэт был
жестоко избит и, связанный,
оставлен умирать один.
Совершенно очевидно, что покушение
было устроено лишь из-за того, что
русский поэт отказался сотрудничать
с еврейской русскоязычной прессой
коммунистической направленности,
финансируемой ГПУ. А сегодня после
всего случившегося власти лицемерно
указывают русскому поэту на дверь,
вынуждая его покинуть страну".
- Интересный поворот темы.
- "Вот какова хваленая американская
демократия, когда дело касается
истинных национал-патриотов".
За границей его постоянно
провоцировали на скандалы, обвиняли
в большевистской пропаганде,
в антисемитизме, создавали образ
неприятного и опасного человека.
Волей-неволей напрашивается версия
о заговоре, вернее, заказе.
- Вы думаете, это целенаправленный
заговор?
Значит, вы согласны с этой
черносотенной газетенкой?
- Судите сами.
Мани Лейб был из рабочих.
- Так.
- Водил дружбу с американскими
коммунистами, которые существовали
в основном на деньги Кремля.
- О, Леночка, так мы далеко зайдем.
По-вашему выходит, что Кремль сам
инспирировал эту провокацию.
- Может, это и не было задумано,
но выпал удобный случай - и...
- И все-таки мне кажется, что вы
на ложном пути. Слишком мудрено.
Послать его за границу, в Америку
и там совершить над ним расправу...
- Конечно! Правильно, чужими руками.
Руками оскорбленных евреев.
Никто бы даже предположить не смог,
кто на самом деле убил первого
российского диссидента.
- Как вы сказали? Диссидента?
- Ага.
- Его сейчас бы так и называли.
Помните его высказывание:
"Я не вернусь, пока в России
правит Лейба Бронштейн".
- Ага.
- Все таки это ничем не подтвержденные
домыслы, Лен.
- Я ведь не настаиваю. Не настаиваю.
Ну что, идемте пить чай.
- Спасибо, меня нет времени. Пора.
- Как же так?
- Спасибо. Мне вас сам Бог послал.
Если не успею, есть надежда,
что кто-то докопается до правды,
- Почему не успеете?
- Всякое, Леночка, может быть.
Знаете, что самое страшное?
Когда в конце жизни начинаешь
осознавать в этой суете, что ты
не сделал что то очень важное.
Я как-то раньше об этом
не задумывался, а теперь...
Может, потому, что наше совместное
расследование наводит на такие мысли,
а может, еще какие-то причины.
Не знаю. Я вам не жалуюсь,
а я просто радуюсь, что наконец
занимаюсь важным, может быть,
самым главным делом моей жизни.
Только бы успеть.
- Успеем.
- Успеем, моя маленькая помощница.
Спасибо тебе, Леночка. До встречи.
- До свидания.


Серия 7

- След на лбу и переносице
поначалу выдавали за ожог,
возникший от соприкосновения
с горячей трубой. Но ведь в номере
было холодно. Некоторые утверждают,
что горячую воду дали поздно
ночью когда Есенин уже якобы висел
на трубе. Пусть так, но тогда почему
ожога нет на ладони правой руки
за которую он якобы держался.
- Это чудесно.
Это напоминает мне
о днях нашей молодости.
Великолепных, утонченных,
потрясающих.
Мне кажется, он тебя не любит.
- Знаешь, после смерти детей гадалка
мне сказала не искать больше
счастья. Теперь я не верю
в Бога, но я верю в Есенина.
Он моя судьба, мой гений.
- Он душевнобольной.
- О чем они говорят?
- О школе, о танцах.
- Настоящий поэт должен быть
немного сумасшедшим. Знаешь, как
его слушают люди? Затаив дыхание.
Они совершенно не знают языка, но
слушают так, будто понимают каждое
слово.
- Никто не может жить
с сумасшедшим человеком.
Айседора, помни об огромной разнице
в возрасте. Говорю тебе от всего
сердца, он увезет тебя в Москву,
он покинет тебя... И я тебе никак
не смогу помочь.
- Нет.
- Да.
- Нет, нет.
- Да, моя дорогая.
- Сандро, друг мой! Ты как здесь?
- Сергун!
- Иди сюда! Сандро!
- Сергун!
- Какими судьбами? Как тебя отпустили?
- Сам удивляюсь. Я к Луначарскому
на поклон, говорю, дайте, мол,
изучать немецкий фольклор.
А он возьми да подпиши.
- Как я рад тебя видеть!
Единственное родное лицо
посреди этой поездки!
- А ты как? Ты с кем здесь?
- С этой.
- Где? С Дункан!
- С Дунькой.
- А это кто с ней рядом?
- Это бывший ее, Зингер.
- Это который?
Не боишься, что отобьет?
- Я был бы только счастлив.
- Где я сижу-то?
- Прошу.
- Как Россия, Сандро? По-прежнему
правит Лев Бронштейн - Троцкий?
Вот возьму и не вернусь,
то-то он забеспокоится.
- Сергун...
- Шучу я.
- Ленин очень плох. Говорят,
с мозгами не всё в порядке.
- А когда у большевиков
с мозгами было все в порядке?
Сандро, Горький здесь.
- Где?!
- Пойдем, я тебя с ним познакомлю.
- Пойдем!
- Ты лучше Зингера поцелуй, он
тебе за это денег даст, правильно
я говорю? Здрасте, Алексей
Максимович. Позвольте представить,
это мой друг и имажинист Александр
Кусиков, он недавно из Москвы.
- Очень приятно, прошу вас.
- Благодарю. Садись.
- Вернулись? Как вам Америка?
- Большая Марьина Роща и больше
ничего.
- Как вы ее...
- У них в башке другое, бизнес
и деньги. Ужас! Все money, money...
Они на этом чудны. Искусство, если
дохода не приносит, на хрен никому
не нужно.
А нужна ли она вообще поэзия?
Искусство нужно?
Я сейчас не про Америку.
Ты Россия моя, Россия...
Азиатская страна...
- Сергун!
- Все хорошо.
- Извините.
- Ахтунг, товарищи! Буржуи!
- Сергун!
- Камрадз, я хочу спеть и сплясать!
Рашн дансинг. Фрау, битте.
Рашн сииг сонг!
- Ну и что ты теперь хочешь?
- Это не для меня.
Это для моей школы в Москве.
Я платила за все и думала, что мне
хватит. Но меня лишают американского
гражданства. И кажется, лучше всего
мне будет взять русское подданство
и приехать в Россию.
- Вдали мелькали...
- Иногда они не могут даже протопить
как следует классы. Там невыносимые
условия для занятий танцами.
Без меня, наверное, все развалилось.
- ...душу бы развеять от тоски...
Ну-ка все вместе!
Ах, молодцы!
- Что тебя так удивляет?
Это же Россия.
Я дам тебе денег на школу.
Но не для него.
- Жизнь Есенина такая же, как жизнь
молодой и холодной России.
- Эй вы! Твою мать!
- Сердцем он там. Понимаешь?
За Есенина, самого великого
русского поэта!
- Встряхнись, крошка.
- "Интернационал"!
(ИГРАЕТ "ИНТЕРНАЦИОНАЛ")
- Не надо!
(НАПЕВАЕТ)
Что-то солнышко не светит,
Над головушкой туман.
То ли пуля в сердце метит,
То ли близок трибунал.
- Ну как ты?
- Ничего. В башке шумит.
На заре кричит ворона.
Коммунист, взводи курок!
В час последний похоронят,
Укокошат под шумок.
- Что за песня?
- Антоновцев. Помнишь, на Тамбовщине
восстание было крестьянское?
Представляешь, мужиков в лесу войска
Тухачевского окружили, они эту песню
пели. Их на расстрел ведут, а они ее
всё равно поют.
- Опасная песня, Сергун.
- Не боись, Сандро.
- Да здесь-то мне кого бояться?
Слушай, а смокинг мне идет, да?
- Махнул на френч? И папаху продал?
- Пойдем перекусим чего-нибудь.
- Давай.
- Что тебе заказать?
- Щи крестьянские.
Слушай, Сандро, откуда у тебя
деньги-то? По таким ресторанам
ходишь, угощаешь А?
- Занял.
- У кого?
- У Толстых.
- Сандро, и не отдавай.
- Смеешься, что ли? Когда я отдавал?
- Тьфу.
Ну что, Сергей Александрович,
не надоело вам по заграницам шляться?
Не надоело.
Эй! Свет включите кто-нибудь!
Эй!
- Эй, Сергунь, ты что? Ты что?
- Ой, Сандро, в зеркале отражение
свое увидел. Фу...
- Сергун, а что ты там еще-то хотел
увидеть?
- Ты не понимаешь.
Ой, извините. Простите.
Мне воды.
- Я в порядке.
- Вы же обещали не танцевать
"Интернационал".
- Калоша старая. Дунька-коммунистка.
- Хорошо, я в порядке.
- Э, ты что сказал?
- Ваша жена вас компрометирует.
- Со своей женой я сам разберусь!
Ты что сказал?
- За большевиков агитируете?
Они самих вас скоро вешать начнут.
- Ну это мы еще посмотрим. Вы-то свою
Россию уже проспали. Так что
не вякайте, И подносы таскайте, если
ничего больше делать не умеете.
- Айседора, я волнуюсь за тебя.
Ты не должна так жить. Пьянство,
танцы...
- Я русский офицер.
- Да наплевать! Ты холуй. Тьфу!
Убери.
- Скотина!
- Убью! Уйди!
- Нет!
- Да!
- Нет, они тебя убьют. О боже.
Айседора, ты можешь пострадать!
О черт.
- Зашибу! Уйди!
- Перестань!
- Иди сюда.
- Зингер - мужик, вашу мать.
- Все в порядке.
- А вы - сявки!
- Я хочу с тобой выпить.
- Дринк со мной? О-кей!
- О-кей. Любой мужчина, которого любит
и которым восхищается Айседора
Дункан, - настоящий мужчина.
- Хорошо. Наливай!
(НАПЕВАЕТ)
- Айседора.
- Хм.
- Чем вчера дело кончилось?
- Ой. Это ты?!
- Угк.
- А Дункан где?
- Не знаю.
- А я где?
- На окраине Берлина.
- А это дом чей-то?
- Нет, это не дом. Это пансион.
Здесь тихо и спокойно, здесь
тебя никто не найдет.
- А как я тут оказался-то?
- Ты много выпил, и мы с Сандро
привезли тебя сюда.
- Я не помню.
- М-м, ты был такой неуемный:
"Еще, еще!"
- Бывает же такое.
- Отвернись, мне надо одеться.
- Все, майне фрау, яволь.
(НАПЕВАЮТ)
Ну и как ты теперь будешь
Изадоре в глаза смотреть?
- А я не буду.
- Ай-ай-ай.
(НАПЕВАЮТ)
Ну ты-то понятно. А как я буду
в глаза Изадоре смотреть?
Как неловко получилось.
Лолочка, ты не уходи. Я же ничего
не помню, надо же вспомнить.
- Ты самый лучший.
- Здравствуйте!
- Сандро, Сандро. Как же ты вовремя.
- До свидания.
- Лолочка, ну останься.
(НАПЕВАЕТ)
Умоляю, прям все это Изадоре
не надо рассказывать.
- Ну и как она?
- Кто?
- Ну кто, Лола.
- Да я не помню, пьяный был.
Хотел вспомнить, а ты мне помешал.
Эх, беда у меня с этими бабами.
Ну где другой-то?
- Ничего себе беда. Слетаются
как на мед. Всех стихами берешь?
- Наша жизнь - простыня да кровать.
Наша жизнь - поцелуй в омут!
- Ну как твое путешествие?
- Ай, не говори. Все Изадора.
Захотела показать западу,
что такое русский поэт.
Вот и показала. Не, Европа ничего.
А Америка - ну вот не люблю я
Америку, ну не люблю. Представляешь,
приплываем в Нью-Йорк, нас раз -
и в кутузку ихнюю. Там тюрьма
для политически неблагонадежных.
Попросил "Интернационал" не петь.
Ну, я обещал, но это я. А эта моя:
"Пам-пам, парам-пампам..."
Проклятьем заклейменный.
Просили же. Ладно, забыли.
- Да ладно, Серго, давай лучше
в шашки сыграем.
- Какие шашки, мне плохо.
- Давай-давай. В какой руке?
- Давай в этой.
- Молодец! Твои белые, мое - красное,
- Давненько не брал я в руки шашек.
- Ой, знаем, как вы плохо
в шашки играете.
- Дали мы вчера с Зингером.
- Написал что-нибудь новенькое?
- Здрасте пожалуйте! Как же,
две поэмы "Страна негодяев"
и "Человек в черной перчатке".
- Почему в черной перчатке?
- Это образно. Я выворачиваю мир...
...как перчатку. Понимаешь?
Вижу его изнутри, с изнанки.
А может, уберу "в черной перчатке",
и будет просто "Черный человек".
Понимаешь, человек и его черная
изнанка. Вот иногда даже заснуть
не могу. Этот какой-то второй человек
во мне сидит и говорит, говорит.
Мне страшно, жутко,
а он говорит, говорит.
- Мне днем и ночью...
- ...покоя не дает мой черный человек.
Но это у Пушкина, а у меня свой.
- Ну а "Страна негодяев"?
- Сначала думал, про Америку.
А вышло - про нас. Главный герой -
Номах, бандит. Современный Гамлет.
Блондин среднего роста 28 лет.
Твое здоровье.
- Портретик ты, конечно, с себя писал.
- Я там и Троцкого приложил.
Он у меня в поэме - персонаж
по фамилии Чекистов. Вот такие слова,
например, у него есть:
"Странный и смешной вы народ!
Жили весь век свой нищими.
И строили храмы Божии.
Да я б их давным-давно
Перестроил в места отхожие".
- И ты хочешь с этим всем
обратно в Россию?
- А куда же мне еще ехать, Сандро?
- А я остаюсь.
Остаюсь.
Сергун, и тебе не советую туда ехать.
- Сандро, я люблю родину. Понимаешь?
Я без нее никак. Я люблю это небо
серое и наш пейзаж.
Конечно, это не небоскребы там,
ну и баба с факелом.
А нам с рюмкой, да? Но зато вот это
пейзаж взрастил у нас Пушкина,
Лермонтова, Толстого, Достоевского.
- И Есенина.
- Спасибо. А ты ее предаешь!
Тебя ведь взрастила.
- Давай партию заново.
- Разливай.
О, Изадора Есенин!
- Хай!
- Хай! О, ей в ГПУ работать надо.
Нашла ведь!
Нравится, милая моя?
- Кажется, вам пора уходить?
- Ты понял, что она сказала?
- Она хочет, чтобы я ушел.
- Сидеть. Мы лучше сейчас споем.
ПОЕТ: Живет моя отрава
В высоком терему.
А в терем...
- Пора уходить.
- Серега, я все-таки пойду.
- Сиди-сиди.
....Нет хода никому!
А в терем тот высокий
Нет хода никому.
- Она спрашивает, как это называется.
- Ко-чер-га. Ой!
С ума сошла? Озверела?
- Сандро, это всегда случается, когда
он с тобой. Ты знаешь это?
Когда рядом друзья, он начинает пить.
Вы пьете.
- Ну не надо. Ну мы выпили немножко.
- Сергей, замолчи!
- Он мой друг.
Сергей!
- Ты! Убью, тварь! Меня?!
Убью, тварь!
Дуня, милая моя, не могу я.
Я не могу больше.
Не могу. Сестры пропадут без меня
там. Мне в Москву надо.
Систерз, мне в Москау. Пойми.
Пойми, родная. Пойми...
- Едем в Москау.
Вань, ну не лети.
- Осторожно. Опа.
- Анна Абрамовна?
Здрасте. Вы что, тоже встречаете
товарища Есенина?
- Представьте себе. Хочу заказать
Сергею Александровичу серию статей
о поездке.
- Понятно.
- Ой, ты, Русь моя, родина кроткая!
Наконец-то. Здравствуйте, дорогие.
Ванька, а ты что, пил уже с утра?
Как нет? Запах спирта за версту.
Болел он. Где шампанское взял?
- Купил.
- У тебя ж отродясь денег не было.
- Да он у меня...
- У тебя занял? У Васи занял, а мне
отдавай. Катька, как там наши
в деревне? А Мариенгоф мою долю
от кафе и книжной лавки отдал?
- Ничего он не отдал.
- Как не отдал? Я ему писал.
- Не.
- Едрит твою в дышло!
Разберемся. Ну что?
- Ну Сергун, без тебя Москва -
не Москва.
- Учитель, позволь смиренно преклонить
колено! Смотри какие ботинки!
- Да я тебе такую же пару купил.
- Как раз эти уже проносились!
- Нас фотографируют.
- Давай на память. Это мне, что ли?
Катька, милая.
Так. Погоди, а Ганин где?
- Да ну его. Совсем чокнулся со своей
идеей. Единомышленников ищет.
- Ой, дурак, доиграется. Ну...
- Серег, насчет ботинок договорились.
- Эх, Ваня, Ваня!
Ну-ка держи. Галя!
Как я рад вас видеть!
- Сережа!
- Анна Абрамовна, и вы здесь.
- С приездом. Вы мне обещали
статьи о поездке.
- Обязательно. В стихах.
Галя, как я рад вас видеть!
Я вам берлинское издание привез.
"Пугачев", я надписал. У меня к вам
просьба. Для меня это жизненно важно.
- Осторожно.
- После твоего отъезда все про нас
забыли. Мы звонили Луначарскому,
но это бесполезно.
- Не волнуйся, я говорила с Зингером,
он даст деньги для школы.
- Правда? Beликолепно.
- Я ведь всю жизнь бездомный.
Денег на квартиру нет. Не могли бы вы
похлопотать?
- Насчет квартиры? Господи, конечно!
Что ж вы раньше не сказали!
- Ну когда? Я ездил, летал, плавал.
В общем, тосковал я. А это... май олд
френд Галина Бениславская, газета
"Беднота"
- Здрасте.
- А это?
- А это Анна Абрамовна Берзинь, очень
ответственный работник.
- Разрешите выразить вам свое
восхищение. Вы великая танцовщица.
- Я привезла этого ребенка на родину,
и у меня с ним нет больше
ничего общего.
- Ничего особенного, указания
насчет школы.
- А-а.
- Мы... эта школа отдыхать?
- Отдыхать?
- Вы с нами или?..
- В школу едем?
- Нет, мне надо к своим
в Константиново, в деревню.
- Он едет с нами?
- Нет, ему надо в деревню.
- Как хочешь.
- Йес, йес.
- Еще раз вас с приездом.
- Счастливо!
- До свидания.
- И не возвращайся!
(СМЕХ)
Как я от них устал. Анна Абрамовна,
выпейте с нами.
- Нет, спасибо.
- Я обижусь.
- Вы мне обещали статьи, помните?
- Хорошо. Ну, давайте. За ботинки.
- За ботинки!
- За вас, Галя. Как я соскучился!
- А "деньги" как по-ихнему?
- Money.
- Ха, все деньги у Мани?
- Не у Мани, а у Мони у них деньги.
Погоди, Ваня.
- Возьмите.
- Вань, поймай извозчика.
- Хватай, чего.
- Илья Ильич, я думал, вы уже уехали.
- Вопрос не ко мне.
- Изадора, уот хэбнт? Тел ми плиз.
- Я тебя вижу в последний раз, да?
- Чего?
- Она спрашивает: "Мы увидимся еще?"
- Конечно увидимся. Йес оф корз.
Вы же на Кавказ собираетесь, я тоже
хочу на Кавказ съездить. Taм Пушкин
был, Лермонтов, и мне сам бог велел
на Кавказ съездить.
Так что все будет о-кей.
Бай.
- Сережа...
Конь ты мой буланый.
Где-то на поляне
Слон танцует пьяный.
Мы к нему подъедем,
Спросим: "Что такое?"
И станцуем вместе
Под тальянку трое.
- Умница моя. Ну полно, Изадора,
полно. Все, давай поезжай. Поезжай!
- Трогай.
Изадора! Стой!
Изадора...
Спасибо тебе за все, ты хорошая.
Ты очень хорошая.
Прощай. Ай, Дуня!
Гуд лак! Пошел!
- Поехали.
- Есенин!
Есенин!
- Сергей Александрович,
вы сейчас на Пречистенку?
А куда?
- Галя.
Помогите мне расстаться с Изадорой.
- Как?
Вы же ее любите.
- Страсть была и прошла. Спасать меня
надо, а не толкать обратно.
Помогите.
- "В "Англетере" Есенин остановился
в пятом номере. Поэт уже как-то
проживал в нем вместе со своей женой
Аиседорой Дункан".
Это тот самый номер?
- Да. А это та самая труба,
на которой он повесился.
- Высоко.
- Что?
- Я говорю, потолки высокие.
- Вероятно, он встал на стол,
подставил тумбу и дотянулся.
Но тумба, конечно, не сохранилась.
- Да, все равно неудобно. Насколько
мне известно, у Есенина был
с собой револьвер.
- Да что вы?
- Да. Скажите, будет ли человек,
решивший покончить с собой,
вешаться на абсолютно вертикальной
трубе, испытывая при этом неудобства,
хотя у него были более надежные
средства, чтобы покончить с собой.
Маяковский, например, так и поступил:
пустил себе пулю в сердце, и все.
- Есенин, говорят, был не совсем
вменяем, а может, вообще пошутить
хотел. Он был склонен к эпатажу.
Потом в какой-то момент передумал,
попытался освободиться, поэтому рука
так и осталась у него, но было
поздно. Кстати, здесь стоял диван,
на который его сразу положили,
как только вытащили из петли.
- А регистрационная книга того времени
у вас сохранилась?
- А вы расследование ведете?
- Веду.
- Разрешение есть?
- Есть.
- Пошла искать.
Да, кстати...
- Да-да.
- Я сама в эту историю слабо верю,
и тогда никто из обслуживающего
персонала не верил Моя бабка
работала тогда здесь уборщицей.
Так она говорила, что Есенина
на самом деле убили, но не здесь,
на конспиративной квартире
где-то в ОГПУ. Она рассказывала,
что в ночь с 27 на 28 декабря
1925 года она видела, как по этому
коридору человека несли, завернутого
в ковер прямо в этот злосчастный
пятый номер. Ну бабка, конечно,
с придурью была, но что после
тex событий многих, кто оказался
невольным свидетелем, расстреляли,
я знаю точно. А кого не расстреляли,
те таинственным образом исчезли,
погибли. Комендант "Англетера"
Назаров выбросился из окна.
- Все это очень интересно. Как вас?
- Наталья Павловна.
- Наталья Павловна, спасибо вам.
- На здоровье. Ваш ключ.
Вы поторопитесь с расследованием.
- Почему?
- Слух ходит, сносить нас будут скоро.
- Как?
- А вот так, до основания, а затем...
Ну, слух, конечно, неофициальный,
впрочем, как и ваше расследование.
- Степ, поет что ли кто
или мне почудилось?
- Пелагея, соседей ваших дочь.
- Да ты что? Я ее совсем маленькой
помню. Ты подумай. Шурка моя
тоже небось вымахала. Эх!
Травушка-то как пахнет, Степ,
- Созрела, вот и пахнет.
Вон все в поле, страда нынче.
- Где?
- Да вон.
- А ну пожди!
(КРИЧИТ)
Земляки! Эй!
Я приехал!
Русь моя! Деревянная Русь,
Я один твой певец и глашатай
Звериных стихов моих грусть,
Я кормил резедой и мятой.
Бродит черная жуть по полям,
Злобу вора струит в наш сад.
Только сам я разбойник и хам
И по крови - степной конокрад.
Да вы что, не признали, что ли?
Ой-е.
Есенин я, Сергун.
Шурка!
- Сережа!
- Ой, ты моя родная.
- Сережа!
- Какая ты стала. Здорово!
Здорово, Прон.
- Здорово.
- Дед ну ты-то меня хоть признал?
- Здорово.
- Здрасте, дорогие мои крестьяне.
- Здрасте, земляки. Угощайтесь.
- А правда, Сереж,
что ты весь мир обскакал?
- Не то слово. Про меня вон уже
в Америке в газетах пишут.
- В самой Америке?
- В самой Америке.
- А правда, говорят, что люди там,
как головешки, черные ходят?
- Это ж негры.
- Злющие как собаки
и едят друг друга.
- Это у нас в России едят друг дружку,
а негры добрые. И угнетают их там
не хуже нашего брата крестьянина.
- Ты, что ли, крестьянин?
- А то как же?
- Глянь на себя в зеркало - барин!
Точно, как этот, который
весной приезжал.
- А что, Кашин здесь?
- Тут. Приехала с детьми,
у батюшки живет.
- А церковь нынче не действует.
Все Прон.
- И правильно Бога нет.
Э, кто балует?
- Господь Бог.
- Дед дай-ка косу.
- Ну с Богом, Сергунька.
- Давай-давай, мужики.
- Пошли, мужики.
"Разлилась, разлилась речка быстрая.
Разлилась, разлилась речка быстрая.
Через ту речку перекладинка лежит,
Через ту речку перекладинка лежит.
Там шли прошли... "
- Кончай, Серега, хватит, дорвался.
- Шабаш, Серега, уморил.
Фу.
- То-то же.
Красивая ты девка, Пелагея.
Давай поцелуемся.
- Ишь ты, хитрый какой.
Возьми замуж, тогда поцелуемся.
- Ах ты.
- Молочка попей.
Ай!
"Цвели в поле цветики.
Да поблекли.
Любил парень девушку да спокинул..."
- Пацаны, идите вперед!
Пущай ворота открывают!
- Открывай ворота!
- Ай, родные мои. Здорово, Паша.
Здравствуй, ма.
- Сынок.
- Да ладно, что плакать-то?
- Радость-то.
- А Дунька-то твоя чего не приехала?
- Да не сложилось у меня с ней,
разные мы. Мам, глянь.
- Что это?
- Это тебе.
Ну-ка примерь.
- Батюшки, это мне?
- Красавица.
- Эх! Девки, пой, пока поется.
Замуж выйдешь - не придется.
Не придется песни петь,
Придется горюшко терпеть.
Ох, хоровство-то какое, сынок.
Деньжищ, наверное, отдал.
- Да ладно, доллары. Разве это
деньги? Ну что, как вы тут, мам?
- Да что жаловаться, сынок? Кабы
не твоя подмога, по миру бы пошли.
От отца-то в хозяйстве никакой
пользы. Подержи-ка, руки надо вымыть.
Никудышный он работник, сынок.
Прости, Господи.
Сядет к окну и сидит как пенек,
цельный день, просторами любуется.
Давай-ка уберу.
Правда, скотина его любит. Лошадь,
к примеру, только его и признает,
никого больше не подпускает.
Шурку недавно так тикнула,
до сих пор в синяках ходит.
А ты Шурку, правда, в город заберешь?
Ой, возьми, сынок. Может, замуж там
выйдет со временем за кого богатого.
Ох, за богатого да по любви бы.
Без любви оно ведь как, сынок:
без любви и богатство не в радость.
А у тебя что-то, сынок,
с любовью нескладно.
- Да есть ли она вообще, любовь эта?
- Есть, сынок. Да еще какая.
Ой, у Катьки-то нашей с этим,
как его... с Посевкиным.
- С Наседкиным.
- Да все равно.
Бьет ее?
- Нет.
- Плохо.
- Что ж плохо-то?
- Мужик без драки не мужик - баба это
сразу чует. Как только вожжи
отпустишь, сразу гулять начнет.
Hу бьет - значит любит.
- Тебя отец ни разу пальцем не тронул.
- Ой, то-то и оно.
- Сынок, ну где ты? Мы тебя заждались.
Сынок, ну где ты? Мы тебя заждал
- Давай. За вас, дорогие мои, хорошие.
О, дед, выпьешь?
- Не откажусь.
- Давай, дед.
- Летит время, летит. Не коммунист?
- Нет, слава Богу.
На, тебе гостинец.
- А на кой ляд он мне нужен?
- Девок по праздникам завлекать.
- В моем положении только кур щупать.
- Сам-то как к советской власти
относишься?
- Да никак. Это для молодежи
баловство. А Шурка-то у нас
в комсомол вступила.
- О-о...
- Ленина в красный угол повесила
вместо иконы.
- Правда, Щур?
- Ага.
- Кофта подошла?
- Подошла. Спасибо, Сереж.
- Да на здоровье.
- А Проня-то, дьявол...
- Не надо.
- Крест с церкви сбил.
Я в лес хожу, молюсь осинам,
может, пригодится.
Ты, стригунок, меня хоронить
приезжай. Я тебя крепче всех жалею.
- Да ладно, перестань, дед,
ты нас еще всех переживешь.
- Да не слушай ты его, сынок.
Грех нам жаловаться на жизнь.
- На-ка, сынок, поешь горяченького.
- Спасибо.
- Давай бери, а то ничего
не достанется, все сметут.
- Я ведь теперь в исполкоме
делопроизводителем.
Окромя жалования еще
30 фунтов муки получаю.
- В день?
- Нет, в месяц.
- Что-то маловато, папаш.
- Да у нас все время неурожай.
- Он теперь у нас секретарь
в бедняцком комитете.
- Секретарь, мать, секретарь.
- Секретарь. Толку-то?
Людям по три пуда, а нам чего?
А нам краснонетарицу с никотосицей.
- Будет тебе, мать. Мы за волости
получаем, а комитеты бедноты
бедным помогают. У нас корова есть?
Есть. Ну так что мы середняками
считаемся.
- Нашел середняков.
Кабы не Сергей, сумой бы
по миру пошли.
- Ой, мать, ну хватит, что ты. Нет,
сынок, эта власть нам очень даже
подходящая.
- Здрасте!
- Илюха! Брат!
Здорово!
- А говорили, забурел там
совсем в своей Америке.
- Забуреешь, как же.
Там в Америке сухой закон.
- А чего так? Али выпивка кончилась?
- Прибили все, садись!
- Во дают.
- Давай за тебя, брат.
- А что, мужики, хорошо бы нам
такой закон, а?
- Нет-нет, Александр Никитич,
наши мужики сразу бунт поднимут.
- Мы против.
- Ничего не выйдет все равно.
- Да я вижу, то-то и оно.
Ты, сынок, не шибко бы увлекался
этим делом. Это дело многих погубило.
Пожалей себя и о нас подумай. Один ты
у нас кормилец, вся надежда на тебя.
Сестер поднимать надо.
- Да ладно, папуль, все нормально.
- Ты прости меня.
- Все хорошо. А ну-ка пойдем.
Вон, подарок! Носи на здоровье,
и это тоже носи.
Хорошо.
- Вот меня в нем в гроб и положат.
- Что вы все про гроб да про гроб?
Дед про гроб, ты про гроб -
все про смерть.
- А, сынок, жизнь-то она...
Не знаешь, когда гром грянет.
- Да ну вас.
- Сынок-сынок, не ходи туда,
без тебя есть кому выпить-то.
Устал ты уж больно, посиди со мной.
Вот поиграй. Помнишь ли чего?
- А как же.
- А ну-ка эту, нашу с тобой,
про полюшко.
Сынок.
Я тебя давно хочу спросить.
Вот что ты пишешь, это что,
кому-то нужно?
- Папаша.
Меня через сто лет читать будут.
- Тогда пиши-пиши.
Я к тому, что мне все казалось,
доход это непостоянный, неприбыльное
это дело.
- Я привез вам с матерью,
на первое время вам хватит.
- Да я не про то.
Я к тому, что писатели.
Ты же знаешь, я тоже много читал.
Толстой, он-граф, Гоголь...
Помещики они, состояние у них,
потому что и писали
в свое удовольствие.
- А Горький?
- Разве уж Горький.
Я к тому, что ты бы нашего круга
держался. Эх, Сергун, с твоей-то
головой ты бы нынче
всей волостью заправлял.
- Серьезно, да?
- А частушки эти...
- Стихи, папаш.
- Ну, стихи. Да баловство это.
- Не понимаете вы меня, папаша.
- Ну прости меня.
Прости, если что не так.
Ты же знаешь, я за тебя.
Ой.
- Не понимаете.


Серия 8

"По воспоминаниям свидетелей,
в номере царил страшный беспорядок.
В глаза бросались галстуки, ярким
пятном выделявшиеся среди других
разбросанных по комнате вещей.
Получается, чемоданы были открыты.
Но кто их открыл? Если сам Есенин,
тогда что именно он в них искал?
Веревку от чемодана? А может,
в "Англетере" просто-напросто
был обыск? Тогда что искал
те люди, кто его проводил?"
- Чудно! Смотрю на тебя, ты ли?
- Я это, Илюха, я. Полей.
Первач у вас...
- Изменился, изменился.
Стой! Держи. Держись.
- Я держусь. Ты держись.
Лей.
- Давай-давай.
Слышал, сестру в город забираешь.
- Нечего ей тут делать.
- А я пропаду здесь с тоски.
Да и сопьюсь! Сирота ведь я,
не нужен я здесь никому.
- Собирайся, с нами поедешь.
- А что мне собираться? Мне только
подпоясаться. Серега, я ведь за тобой
хоть в огонь, хоть в воду. Да я
за тебя любому глотку перегрызу.
- Авось не придется. Ты, Илюха,
слышь... У меня там пиджак. Вынеси,
не хочу больше в дом возвращаться.
- Да, я мигом.
Серега!
- Ну?
- А ты куда, на ночь глядя-то?
- Пойду прогуляюсь. Говорят,
Кашина здесь.
- Кто там?
(СТУЧИТ В ОКНО)
Кто там?
- Я это, откройте.
- Вы, Сергей Александрович? Нельзя.
- Я тихо.
- Спят все, не надо.
- Я быстро.
- Да куда же? Услышат сейчас. Увидят.
- Не увидят, правда.
- Тише! Сергей Александрович.
Я прошу вас!
- Лида!
Куда поставить-то?
- Там, где стояла.
- Вот ведь вы какая стали-то.
- Какая?
- Важная дама.
- Ну что вы, это вы у нас важный.
Столько о вас всякого
пишут и говорят.
- И что же?
- Что хулиган. Но это я и так знаю.
И пьете много.
- Ну не больше других.
А какой я поэт, ничего не говорят?
- А мне чужих слов не нужно. По-моему,
вы замечательный поэт.
- Ха-ха-ха!
- Тише, дети спят.
- Простите. А вы меня действительно
не ждали, Лида. Не ждали. Значит,
теперь вы в родной вотчине по углам.
Не жалко усадьбы?
Такая красотища была.
- А чего жалеть-то? Сама людям отдала
под школу. Хотела с обустройством
помочь. А они отказались.
- Не жалейте.
- А я и не жалею. Просто иду иногда
мимо, а сердце так защемит.
Помните, как Тимоша Данилин вас
первый раз к нам привел?
- Помню.
- Вы смущались тогда.
- Зато потом зачастил. Каждый день
к вам. Мать еще меня бранила:
"Не пара она тебе! Неча ходить.
Нашла с кем играть".
- А я не играла.
А вы помните: там, на реке Была
гроза, и мы с вами. Такое счастье!
- Крепко я об тебя тогда, барынька,
поцарапался. В первый раз.
- Сережа у нас не могло быть
будущего. У меня муж и дети.
- Это я сейчас понимаю.
Тогда нет. Слишком юный был.
- Может, мы были бы счастливы,
но не судьба. Уходите! Не хочу,
чтобы отец Михаил слышал.
А! Подождите!
Поцелуйте меня на прощание.
- Почему на прощание?
Я никуда не уезжаю.
- Я уезжаю, в Москву. А потом
за границу. Я приехала навестить
родные места, а тут вы, моя
преступная страсть.
- Я сама себя потешу
И тебя развеселю!
- Опа, опа! Америка Европа.
Бабы, налетай!
Шурка, а ты чего не пляшешь?
- Да мала она еще невеститься.
- Да ладно, держи вот.
- Здорово, Серега.
- Здорово. Да мне хватит уже, спасибо.
- Будем.
- Со встречей!
- Вот ты, Серега, по свету поездил.
Скажи нам: когда у нас будет
человеческая жизнь? А то уж три года
подряд то падеж, то пожар.
- Будет. Когда не знаю.
- Свобода, мать ее ети.
Имение барское растащили,
разворовали да пропили.
- Ничего, еще наживет. Надо усадьбу
сейчас поделить, дом и амбар тоже.
Разорить это буржуйское гнездо,
чтоб духу его не было.
- А у вас школа, больница есть?
- А то ты не знаешь? Откуда?
- Конечно, откуда. Разворовали,
разграбили, а пользы никакой.
А сохранили бы целиком, была бы
у вас школа или эта, амбулатория.
- Верно. Да ничего у нас нет.
К врачу за 8 верст ходим.
- Вот.
- Сережа, тебя, что ли, Кашина просила
заступиться, а?
- Никто меня не просил заступаться.
Был я в усадьбе, видел,
что натворили. Зла не хватает на вас.
- В драке волос не жалеют. А добро это
не наше, стало быть, ничего о нем
горевать. Может, у тебя по старой
дружбе интерес какой? Нет, Серега,
не выйдет. Твоим-то чего не жить?
И в голодные годы лебеды не ели.
А теперь и подавно. Избу новую
справили, подарков кажен раз возами.
- Они тебя, Сергуня, за дойную
коровушку держат.
- Тихо, мужики. Говорите,
да не заговаривайтесь! Повадились
чужую деньгу считать.
- А ты мал еще в наши разговоры лезть!
- А ты что прешь против?
- Брось, не вяжись, сядь, Илюха.
Эх вы, бородачи. Тупые,
жадные, дремучие.
- Ай-яй-яй! Наездился, разговорился,
а сам-то? Не нашей породы, что ли?
- Не вашей я породы.
- А тебе хорошие денежки за твои
стишки платят?
- Платят.
- Во жизнь! Пиши себе частушки
и денежки - вон они. А тут
горбатишься - хоть бы хрен!
- Это вы-то горбатитесь? Над бутылкою
горбатитесь! Живете промеж
себя волками, эх вы!..
- Сережа, ты куда?
- Да ну их! Дубье вы беспросветное!
Помочь друг дружке не можете, только
и знаете чужое добро по своим норам
растаскивать. Так и будете весь век
свой хапать? "Мое, мое, себе, себе".
Правильно про вас Некрасов сказал:
"Варвары, дикое скопище пьяниц,
Не создавать, разрушать мастера".
- Слышь, а кто это, Некрасов?
- Это, кажись, председатель исполкома.
- Я Россию воспеваю, а вы ее позорите!
Позорите! Эх!
Прости, Господи!
- Ой, Сережа!
- О, Сергуня!
- Здравствуйте, дорогие мои.
Тихо, столкнешь.
- Шурочка!
- Сережа, меня Блюмкин просил
передать: вас товарищ Троцкий хочет
видеть, Срочно, прямо сегодня.
- Давай.
Катька, Мариенгоф не объявлялся?
- Нет.
- Паразит! Ладно, сам его найду.
Галя, познакомьтесь: мой двоюродный
брат Илюха.
- Очень приятно, Галя.
- Мой секретарь.
- Насчет квартиры я справлялась.
Даже на приеме была у Каменева.
Говорят, 3-4 года надо подождать,
сволочи такие.
- А где я буду 3-4 года жить?
На вокзале, что ли?
- Сережа, вы пока у меня можете
пожить.
- Нет, Галя, это неудобно. Мне писать
много надо.
- Какое неудобство, Сережа? Я буду
на работу уходить, а вы будете
спокойно писать. Я вам много раз
говорила. Вы свободный человек, а я
просто ваш личный секретарь на всю
жизнь.
- Вы настоящая, не то что эти...
- Сережа, только я боюсь,
вы в Москве опять пить начнете.
- Что не вы все привязались?!
Отец в деревне над душой стоял.
Не буду я пить! Всё. Слово даю.
- Ой, простите меня.
- Августа Леонидовна. Здравствуйте.
- Здравствуйте.
- Давно не виделись.
- Сергей Александрович, так я вас жду?
- Не знаю, обещать не могу. Идите, я
вас догоню. Идите. Здравствуйте,
Августа Леонидовна. Как поживаете?
- Спасибо, хорошо.
- Встречаете кого?
- Сына с мужем.
- Вы замужем?
- В разводе. Но я позволяю
мужу с сыном видеться.
- Это хорошо. Мне Райх тоже
позволяет общаться. Все-таки дети
не виноваты, если у взрослых
жизнь не сложилась.
- Правильно.
- Где я вас могу еще увидеть?
- Я пою сегодня вечером в "Не рыдай",
в кабаре, придете?
- Приду обязательно.
- Приходите.
- До встречи.
- Что означает выражение
"левее большевиков"?
- Не знаю.
- Как мне понимать вашу фразу "Не хочу
возвращаться на Родину, пока там
правит Лейба Бронштейн"?
Вы должны отвечать за свои слова,
Есенин. Ибо они могут быть обращены
не только против вас, но и против
меня. Обвинение вас в антисемитизме -
это прямой вызов мне, Троцкому. Это
вы можете понять? Идите сюда, Есенин.
Идите сюда. Сядьте на мое место.
- Не понимаю.
- Сядьте.
Ну и как вы себя чувствуете?
- Как-то неуютно.
- И я тоже неуютно, когда мои
политические противники ничем
не брезгуют, раздувая национальные
пережитки. Они заставляют
задуматься малограмотных людей: может
быть, действительно, происхождение
Бронштейна-Троцкого мешает ему
поверить в исторические возможности
русского народа?
- Дураки какие.
- Вот им всем! Ясно?
- Лев Давидович, какой я антисемит?
У меня дети - евреи.
Я такой же антигрузин.
- Грузин. Ладно, не надо
оправдываться. Я помню и другие ваши
высказывания. "Ленин растворил себя
в революции, а Троцкий несет себя
сквозь революцию как личность".
Хорошее высказывание. Спасибо.
Идите сюда, Есенин.
Садитесь.
Партию в шахматы?
- Я в шашки, в основном, играю.
- Ха-ха-ха! Скажите сразу: испугались?
Журнал свой хотите издавать?
- Журнал?
- Такой толстый литературный журнал.
Он мог бы называться,
скажем так, "Россиянин".
- Это как-то неожиданно.
- Неожиданно, да. Но я думаю, вы его
заслужили. В этот переходный период
в России, на мой взгляд, настоящая
литература только одна. Это
литература "попутчиков''. И кому,
как не вам, лучшему поэту России,
взять это дело в свои руки, а?
- Ну и как вы себе это представляете?
- Очень просто. Вы как главный
редактор будете печатать все,
что придется вам по душе. Разумеется,
в этом случае политическая
и финансовая ответственность
полностью ложится на ваши плечи.
Что смущает? Политическая
ответственность? Да печатайте все,
кроме порнографии и контрреволюции.
- С порнографией мы как-нибудь
разберемся. Насчет финансов.
- А что финансы?
- Финансы мне доверять нельзя.
В своем кармане разобраться не могу,
а тут такое дело.
- Понимаю, Сергей Александрович.
Только вы не волнуйтесь насчет
финансов. Мы вам дадим хорошего
бухгалтера.
- А если бухгалтер проворуется,
отвечать мне?
Спасибо за оказанную мне честь,
но зарабатывать себе на спину
бубнового туза я не хочу.
- Значит отказываетесь?
- Выходит так.
- То есть вам безразлична идея
журнала, судьба ваших собратьев
по перу?
- Очень небезразлична.
- Ну так что же?
- Не могу.
- До свидания.
- До свидания.
- Спасибо за то, что увековечили
меня в "Стране негодяев".
- Уже читали?
- Да, получил удовольствие.
Только вот Чекистов ваш
больно жалкий получился.
- Ну почему?
- Националист, русофоб. Я выше этих
низменных примитивных страстей.
Финал не понял. Кажется, нет точки.
- Поэма не закончена.
Сейчас работаю над третьей частью.
- Интересно будет почитать.
- Думаю, да.
- Интересно, героя поймают?
- Нет.
- Это уж совсем из области фантастики.
Согласитесь, Сергей Александрович,
эффекта гамлетовской "мышеловки"
у вас не получилось. В Чекистове
я себя не узнал, нет. А вот про стадо
ваш Номах хорошо сказал: "Все вы -
стадо, стадо, стадо". Только должен
кто-то этим стадом управлять.
Должен быть пастух, у которого в руке
должен быть кнут, обязательно кнут.
- И пряник.
- И дудочка, дабы стадо знало,
что пастух где-то недалеко и начеку.
- У вас этих дудочек - целый
Пролеткульт.
- Дудочек много, божьих мало.
- А вот на божьей
не всякому дано играть.
- Гамлетом себя мните? Робин Гудом?
- Разбойник имеет право грабить,
когда воруют судьи.
Те же жулики, те же воры.
- Да-да, только помните одно, товарищ
Есенин. Бандит всегда вне закона.
И тут уж с ним никто цацкаться
не будет. Удачи.
- Ну что, поговорили?
- Послал я его.
- Чего?
- Не волнуйся, интеллигентно.
- Ты что, дурак? Ты не шутишь?
Ты же меня подвел.
- Не волнуйся, все хорошо.
- Сережа, зря я тебя из тюрьмы
вытаскивал.
- За тобой не заржавеет!
- Да пошел ты!
- Сколько волка ни корми...
- Я знаю, Лев Давыдович.
- Вот пускай теперь и он знает.
Рука помощи была протянута ему
в последний раз. Как же надоел
мне этот крестьянин!
- Тьфу!
- Кто-то обидел, что ли?
- Ну, хитер Лейба! Есенина
в Бенкендорфы, чтобы я своими руками
русскую литературу душил!
Вот такой тебе "Россиянин"!
- Объясни, что случилось?
- Сашка мерзость вышла.
Пригласил меня к себе Троцкий
и предложил журнал у себя
под крылышком.
- Журнал, свой? Ты отказался?
- Долго мы с ним друг перед дружкой
выезживались, ваньку валяли, кто
из нас больше дурачок. А у меня душа
будто в навозе извалялась по уши!
- Сергей, ей-богу, зря! Свой журнал
всех бы своих печатали.
- Вот Троцкий мне тоже...
- Ты куда едешь, обормот?
- Может, пойдешь в Кремль и скажешь
Льву Давыдовичу: "Есенин отказался,
давайте я буду".
- Меня и на порог не пустят.
- Тогда не болтай ерунды. Ничего, нас
за медный грош не купишь! В Чекистове
он себя не узнал! А у самого
желваки вот так заходили.
- Сережа, может, попробовать
с журналом? Вот, ну...
- Братцы, знаете, как Троцкий в свое
время про Россию сказал? Дай.
"Мы имеем лавочку, которая составляет
одну шестую часть земной
поверхности". Понимаешь, лавочку?
Лавочку!
- Я про журнал, вообще-то, Сережа.
- Сашка, тут история простая. Коготок
увяз - всей птичке пропасть, понял?
- Сережа, ты куда?
- В "Калошу" к Мариенгофу загляну.
- Серега, может, я с тобой?
- Не надо, я сам.
- Если что, приголублю.
- Не надо, ждите меня здесь.
Хозяин у себя?
- Да. Прошу вас, заходите.
- Толя, здравствуй.
- Сергуня! Ха-ха-ха!
Приехал!
- Ты такой большой стал!
- По-прежнему трех сантиметров
не хватает до двух метров. Ты когда
вернулся?
- Если из деревни, то недавно.
Из-за границы давно.
Но Европа тоже большая деревня,
так что поэтому недавно.
- Ну, сэр, я прошу вас за стол.
- О, сэнк ю. Вот это, плиз.
- Сереженька, что ты 6удешь?
- Все?
- Рекомендую фирменные котлеты
"Мариенгоф". На них вся Москва ходит.
- Мариенгофа я съем, давай.
- Танечка, котлеты.
- Ни-ни-ни, Толя, не буду.
- А Мариенгофа я съем.
- Танечка, водку - нет, котлеты -
моментально.
- Толя, где деньги?
- Какие деньги, Серега?
- Мои деньги. Где?
- Какие деньги?
- Ты же из моей доли сестрам
ни копейки не дал. Я ж тебе писал.
Из Америки, из Берлина,
а ты как об стенку горох. Или ты
будешь врать, что моих писем
не получал? Толя, а? Толик, Толик.
Ой, благодарю вас, позвольте ручку
лобызнуть.
- Ну что вы! Не надо, зачем.
- Ну что ты стоишь?
Иди гостей встречай!
- А котлетка-то не очень.
- Я тебе уже писал обо всем.
Я ж тебе писал: "Стоило"
обанкротилось, его пришлось закрыть.
- Из кошатины делаешь, что ли?
Как мало на свете кошек осталось.
Мариенгоф всех кошек сожрал.
- Я писал про книжную лавку:
там и того хуже.
Продавцы вчистую проворовались.
- А это на какие шиши построил, Толя?
На какие шиши, а? Уж не на мои ли?
- Ты меня слышишь? Сергунь, ты меня
слышишь? Мы с тобой обанкротились.
- Дрянь котлетка
- Я тебе могу предоставить все
документы.
- Да я ни хрена не понимаю в этих
документах твоих.
Ты это прекрасно знаешь.
- Тогда я не понимаю, как тебе
еще это доказать.
- Да ты уже все доказал. Теперь ты
полновластный хозяин в издательстве
и в ассоциации, везде.
То есть ты везде, а я в... нигде, да?
- Да, Сергунь. В соответствии
с решением партконференции,
обогащаюсь.
- Давай-давай, тебе за мой счет
не привыкать. Только знай: я на все
это тоже права имею, и слава у меня
не чета твоей. Найдутся люди, они
заступятся за меня, потому что меня
любят, а тебя нет. Давай лапу. Ап!
- Ха-ха-ха! Счастливо.
- А ты не пугай меня.
- Кушайте, кушайте.
- Здесь не Европа, Сергунь, здесь
Москва. Кстати, ты один вернулся,
или вас обоих выперли из-за границы,
вместе с твоей старушкой?
- Я тебя съем, Мариенгоф!
- Я не Красная Шапочка.
- Какая же ты сволочь, Толя! Сволочь!
- Ха-ха-ха!
Я же, кажется, просил
не пускать Есенина!
- Ну что, денег дал?
- Как же! Подбежал, еще добавил.
Ну-ка, пацан, дай сюда.
- Товарищ, товарищ! Милиция!
- Я ведь вижу по глазам, что врет,
гад. А не ухватишь. Скользкий,
как угорь.
- Он всегда таким был. Ты просто
раньше внимания не обращал.
- О, пацаны!
- Позабыт, позаброшен
С молодых, юных лет.
Давай, давай!
- Пустите меня!
- Беспризорники с Москвой воюют,
а ты - журнал, журнал. Давай!
Давай, давай! Кидай! Всю Россию
завоюют, и ничего...
- Сергунь, пойдем хватит!
- Армию вызывай - все равно ничего
не поможет. Вон еще.
- Мало тебе скандала? Что ты завелся?
- Позабыт, позаброшен!
- Зачем тебе это надо? Скажи мне!
- Ты что, испугался? Думаешь, заметут,
что ли? Перестань, перестань.
Вот так, Васенька, ты бы и у Троцкого
журнал взял и печатал, что прикажут.
- Популярность у Есенина была
огромная, поэтому Троцкий его
и обхаживал.
- Значит, Троцкий был его
покровителем?
- До поры до времени. В 23-м Есенин
отказывается издавать журнал
под присмотром Льва Давыдовича.
Такие вещи не прощаются.
Троцкий был очень злопамятный.
- Мужчина, вместе считать?
- Да.
- 1 рубль 12 копеек.
Следующий!
- Вас кто-нибудь обидел?
- Очередь не задерживаем,
мужчина. Следующий!
32 копейки.
- А уж чего стоит фраза Троцкого:
"Пусть 90% к русских погибнут,
чтобы разжечь пламя мировой
революции. Россия - xвoрост
для революции".
- Сергей, а что мы сюда?
По-моему, шибко дорого тут.
- Знакомая у меня тут одна
выступает, вон на сцене поет.
Мы оба лжем, мы оба это знаем.
Какая странная, ненужная игра.
А мы с тобой так ясно понимаем...
- Серега, я бы малехо выпил.
- Хорошо, еще графинчик водочки
для друзей. А я не буду,
я Гале обещал.
- Если ты Гале обещал, то конечно.
- Сергунь, ты у нас будешь ночевать,
или опять к Бениславской пойдешь?
- Вещи-то мои у нее. Придется.
- М-да.
- Пойми, так долго не может
продолжаться. Во всяком случае
за нее не перешивай: есть кому
утешить.
- Не понял?
- Поговаривают про сына Троцкого, Льва
Седова. Еще кто-то из редакции,
какой-то Покровский.
- Браво! Врешь ты все, Вася.
- За что купил, за то продаю.
- Имеет право, она свободный человек.
- Ну да.
- Ты покушал? Тебе на кухне покормили?
А где ты ручку поцарапал?
- Здравствуйте, Августа Леонидовна.
- Я думала, вы не придете.
- Как не приду? Я же обещал!
Как зовут?
- Игорь.
- А меня Сергей. Я такой же маленький
был. Такой же кудрявый.
- Оставить не с кем, с собой таскаю.
- У вас божественный голос, Августа.
- Сергей Александрович, извините.
Будьте добры. Или вы сейчас выходите
работать номер или платите неустойку.
- Смилуйтесь, голубчик, у меня
совершенно нет денег. Мне нечем
кормить сына, за комнату на плачено.
- Что случилось?
- В программе вечера у меня заявлено
танго "Эль Чокло", а мой партнер
не явился, наверно, запил.
- Как называется танго?
- "Эль Чокло".
- Ну-ка, Игорь, садись сюда.
"Эль Чокло", говоришь?
- Время, господа.
- Иди, объявляй.
- Объявлять что?
- "Эль Чоклу" свою объявляй.
- А кто будет танцевать?
- Я буду танцевать.
- Да вы что?
- У меня жена была танцовщица.
- Это особый танец.
Иди объявляй, говорю.
- Прекратите смеяться! Прошу вас,
опомнитесь, подождите!
- Дорогие товарищи, простите
за небольшую заминку. Как говорится,
на улице дождливая осень, а в нашем
кабаре жаркое аргентинское лето.
Танго "Эль Чокло", друзья. Исполняют
Августа Миклашевская и Сергей Дункан,
ха-ха. Аплодисменты!
- Сергей Александрович, вы
когда-нибудь танцевали танго?
- Нет, только "Цыганочку" и "Барыню".
- Мы же рискуем...
- Пойдем, вперед!
- Подожди меня, милый. Подождите,
Сергей Александрович, я прошу вас!
- Мама.
- Прошу вас, не надо!
- Та-та-там.
- О, Господи!
- Поехали!
- Руку, Катя! Ко мне!
- Не тяните, мне больно.
Ой, простите, пожалуйста.
Хорошо, будем танцевать.
- Поддержим, товарищи!
Молодец, Катя.
- Это когда-нибудь кончится?
- Никогда.
- Сергей Александрович, миленький,
не надо. Не надо.
- Что же вы так испугались?
- А!
- Бывает.
- Отпустите меня, вы что...
- Давай-давай!
- Остановитесь немедленно,
я кому сказала.
- Та-ра-та та-ра-та.
- Стоять. На меня два шага.
И... Раз! Два! Три! Четыре!
Раз-два. Садимся ниже.
- Еще ниже?
- Молодец.
- Катя, я с вами как гимназист.
Катя, я так хочу вам сказать.
А-яй...
О, боже мой... Вот это...
Это уже лишнее, Гутя.
Куда?
Не пущу.
Гутя, у меня завтра диспут
в Политехническом с Маяковским.
Придете?
- Обязательно.
Вы прирожденный танцор.
- Я старался.
- Вы к кому?
- Я к Бениславской.
- Я похожа на Бениславскую?
- Не очень.
- Что же вы мне тогда звоните?
- Мне к Бениславской.
- К Бениславской три звонка.
- Я в следующий раз так и сделаю.
- В следующий раз не открою.
- Хорошо. Можно пройти?
- Входите.
- Спасибо.
Галя...
Галя...
- А-а-а!
- Галя, тихо. Галя, это я,
не пугайтесь. Это я, не волнуйтесь.
- Сережа... напугали меня ужасно.
- Галя, можно у вас переночевать?
- Что?
- Не прогоните бездомного поэта?
- Сережа, я же вам всегда говорила,
что если вы хотите, я вас всегда
жду. Ой, господи...
Всегда, пожалуйста.
- Вы запирайтесь, мало ли, ходят тут
всякие.
- Сережа...
Я вот, штопала я.
- Я понимаю.
- А вы меня так напугали.
- Я лягу в чулане, ладно?
- Зачем в чулане, вот же, на кровати.
- Не надо, я опять вас стесняю.
- Да нет, вы меня не стесняете,
я всю ночь собиралась работать,
я вообще спать не буду сегодня.
А мы сейчас чай будем пить
с вареньем.
- Я бы съел чего-нибудь.
- Ой, у меня же есть колбаса.
- С удовольствием, Галя.
- Ай, мамочки... Ничего-ничего.
- Галя, простите меня.
- Сейчас я посмотрю.
- Спасибо.
- Чаю?
- Ну что...
...будем ложиться.
- Галя... у меня завтра
такой тяжелый день.
У меня диспут с Маяковским.
Мне надо выспаться.
Завтра в бой.
Не обижайтесь.
- Что с вами, Сережа?
- Ничего.
- Какой-то вы сегодня не такой.
- Трезвый?
- Не-а. Не только.
Спокойной ночи.
- Который час?
- 9:30.
- Как! Галя, я же просил
разбудить пораньше.
- Сережа, вы меня сами попросили.
Сказали, что вы хотите выспаться.
Сережа, вытрите, пожалуйста, ноги.
Где вы пропадали вчера весь день?
- Ой, где я только не пропадал.
Галя, представляете, трое
из Моссовета квартиры получили.
А мне как всегда шиш на постном
масле. Ну-ну, Каменев...
Хотят, чтобы я как собака под забором
сдох. Не дождетесь.
- Что же друзья ваши хваленые?
Собрались бы хоть раз и написали
коллективное ходатайство от лица
московских литераторов.
- Кстати, это хорошая мысль.
- Мысль хорошая, только друзьям вашим
на вас плевать.
- Ладно...
- Друзья они только в кабаке,
пока у вас деньги есть.
Вот там они друзья,
а потом дружба кончается.
- Да ладно, а этот Лешка Ганин,
Ванька Приблудный, хотя его подпись
на фиг никому не нужна.
- Приблудный с Ганиным - нищенствующая
братия.
- А Сашка Сахаров? Он любит меня.
- А Сахаров завидует вам
и спаивает специально.
- Неправда, он в слове разбирается
не хуже, чем поэт. Он вообще ценный
человек.
- Что же он вас тогда в кабаки
за собой тянет все время?
- Что значит тянет? Я телок,
чтобы меня тянуть?
Не надо меня обижать, Галя.
- Вы сами себя обижаете.
- Кстати, у Сашки мой архив Там
рукописи стали пропадать. Забери.
- Есть. Все ваши распоряжения будут
выполнены. У меня ничего не пропадет.
- Ладно, пока.
- Куда ты пошел, Сережа, у тебя же
голова мокрая, простудишься.
- Высохнет по дороге.
- В котором часу диспут?
- Не помню... то ли в семь...
Поздно. Галя, не приходите,
там такое столпотворение будет,
яблоку упасть негде.
- Я не могу, у меня работа вечером.
- Ну и чудесно. Ладно, счастливо.
Галя, вы прелесть.
(ВОЗДУШНЫЙ ПОЦЕЛУЙ)
- Да ну вас.
- Ой, простите. Здесь свободно?
- Пожалуйста.
- Благодарю вас.
- В наше материалистическое время
тот поэт, кто полезен.
- А я считаю, что в любое время
полезен тот, кто поэт.
(ОДОБРЯЮЩИЕ ВОЗГЛАСЫ)
- Только вот вопрос, товарищ Есенин -
кто поэт, а кто нет.
- Время покажет, товарищ Маяковский.
- Так чего же мы ждем? Вот они.
Вот ваши судьи. Предлагаю поэтическую
дуэль. Маяковский - Есенин!
- Сами напросились.
- Это поэтическая дуэль!
Маяковский! Есенин!
(ГУЛ В ЗАЛЕ)
Тише, товарищи, тише.
Правила дуэли. Каждый выстрел -
не более одного четверостишия.
Господа дуэлянты, пожмите
друг другу руки.
(РАДОСТНЫЕ КРИКИ)
Тише, товарищи!
Кто будет первым?
- Я уступаю.
- Сергей Есенин!
- Спасибо.
Быть поэтом - это значит то же,
Если правду жизни не нарушить,
Рубцевать себя по нежной коже,
Кровью чувств ласкать чужие души.
- ЗАЛ: Браво!
- Маяковский, прошу.
- Как вы смеете называться поэтом
и, серенький, чирикать, как перепел!
Сегодня надо кастетом
кроиться миру в черепе!
- Мне грустно на тебя смотреть,
Какая боль, какая жалость!
Знать, только ивовая медь
Нам в сентябре с тобой осталась.
- Я хочу ответить любителю женщин.
Довольно жить законом
данным Адамом и Евой.
Клячу истории загоним.
Левой!
ХОРОМ: Левой! Левой! Левой!
(СВИСТ)
- Пока вы тут орали, я подумал,
стоит ли мне перед вами
душу свою открывать. Ладно, Бог
с вами. Хотя Бог нынче не с вами.
Слушайте, товарищи без вкуса.
Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот - и веселый свист.
Прокатилась дурная слава
Что похабник я и скандалист.
Ах! Какая смешная потеря...
(ГУЛ В ЗАЛЕ)
- Товарищ Есенин, вы нарушаете
условия дуэли.
- Стыдно мне, что я в Бога верил.
- Тише! Пусть читает.
- Горько мне, что не верю теперь.
Золотые, далекие дали!
Все сжигает житейская мреть!
И спохабничал я, и скандалил,
Для того чтобы ярче гореть.
Дар поэта - ласкать и карябать,
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотел на земле повенчать.
Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились -
Значит, ангелы жили в ней.
Вот за это веселье мути,
Отправляясь с ней в край иной,
Я хочу при последней минуте
Попросить тех, кто будет со мной, -
Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами
умирать.
- Товарищ Маяковский, Есенин называет
ваши стихи агитезами.
- Агитезы. У меня агитезы.
А у Есенина кобылезы.
Но на мои стихи похожи.
- Гутя...
- Правда, он утверждает...
что у него они все равно лучше.
Но мы еще посмотрим.
Кто более матери-истории ценен.
- Почему вы сбежали?
- Поклонницы растерзают, а вас
покусают. Уходим.
- Есенин!
- Скорее бежим.
- Ну как?
- Что?
- Диспут.
- А... здорово.
- Улегся в поэзии, как бревно,
хотя у него есть и хорошие стихи.
- Да, любовная лирика.
- Вам Маяковский все-таки нравится?
- Он мужчина видный.
- Нет, там сердце занято,
там Лиля Брик.
- Да не люблю я всю эту площадную
поэзию, мне лирика по душе,
вы же знаете.
- То есть вам больше
упаднический поэт по душе?
- Ну какой те вы упаднический?
- Я иногда упаднический,
но не с вами, конечно, но бывает.
- Ваша поэзия ближе всего к народу,
это правда.
- Помните, как у Пушкина:
Дар напрасный, дар случайный...
ВМЕСТЕ: Жизнь, зачем ты мне дана?
- И зачем судьбою тайной
Мне на казнь осуждена?
- Не скажешь, что они упаднические.
Сейчас такое напиши, сразу начнут
кричать: "Упадочные, припадочные"
- Ничего, время покажет, история
рассудит.
- Меня, Гутя, сейчас часто спрашивают.
А кто ваша муза?
- А кто ваша муза?
- Вы.
Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.
Я ведь раньше думал, что хулиган
любить не способен, что он сродни
Дон Жуану, только победы свои
считает. Ошибался я.
- Дон Жуан плохо кончил.
- Вот и я не хочу.
Вы такая чистая, как вода в роднике.
- Не надо.
- Любви хочется чистой, настоящей.
- Не надо.
Я уже один раз обожглась,
больше не хочу.
- Вот ведь как несправедливо пир
устроен, Гутя.
Кто меня любит, мне даром не нужен,
а кого я люблю, не любит меня.
- Мы уже пришли, вот мой дом.
- Я понял. Я все понял.
Ну, до свидания, товарищ
Миклашевская.
О, тяжело пожатие каменной его
десницы.
Я гибну, о донна Анна!
Проваливается. Можно вас любить,
хотя бы издалека, на расстоянии?
А так?
А так можно?
- Я не могу вам этого запретить.
- Эх, августовская вы прохлада.
Где эта улица, где этот дом,
Где эта барышня, что я влюблен?
Вот эта улица, вот этот дом,
Вот эта барышня, что я влюблен!
(ГРОМ)
(ЛАЙ СОБАК)
Ай, вы, дорогие мои. Сейчас.
Сейчас я вас накормлю.
Бутылку вина и колбасы на всех.
Ну-ка, подходи по одному.
Служи, служи. Вот молодец.


Серия 9

"Веревка, как утверждают, была
привязана под самым потолком.
Высота потолка 3,80 м. Проведенный
мною эксперимент показал, что длина
веревки должна быть не менее 2 м.
Была ли у Есенина такая веревка
и могла ли она выдержать вес его
тела? Веревка вокруг шеи была просто
наброшена, никакого узла не было.
Это отметил даже участковый Горбов.
И это очень странно: если нет узла,
мертвая петля не получится".
(ЗВОНОК ТЕЛЕФОНА)
- Да.
- Вася?
- Слушаю.
- Здравствуйте, это Галя.
- Здравствуйте, Галя.
- Скажите, а Сережа у вас?
- Нет. А что?
- Нет, ничего. Извините.
Толя, добрый вечер, это Галя.
(ЗВОНОК ТЕЛЕФОНА)
- Алло, я слушаю.
- Анна Абрамовна, добрый вечер.
Это Бениславская Галя.
- Здравствуйте, Галя. А почему так
поздно? Что-то случилось?
- Анна Абрамовна, вы Есенина давно
видели?
- Ну как сказать, он заходил как-то
по работе, обещал статью.
С тех пор не виделись.
- Простите за неловкий вопрос.
Не поймите неправильно, скажите,
как думаете, он может быть
у Миклашевской?
- Исключено, Августа Леонидовна -
барышня порядочная.
- Просто Сережа пропал. Его уже а
неделю нет, и я думала...
- Не беспокойтесь.
Он, наверное, у друзей.
- Спасибо. До свидания.
- Галя, спасите.
- Что с тобой, Ваня?
- Да не со мной, с Сергеем беда.
- Что с ним? Он жив?
- Он все пропил, а потом
опять все перезаложил.
- Ваня, ты...
- Он занял у меня, я просто
мимо проходил.
- Где они?
- Я же говорю, в пивной на Мясницкой.
- Ну?
- Там милиция.
- Так я не понимаю, он в милиции?!
- Милиция в пивной. Их же надо
выкупать, а у меня денег нет.
Дайте денег мне, Галя.
- Я тебе сейчас таких денег дам!
Здесь стой, сейчас выйду.
Где он?
- Нету.
- Как нету? Ты же сказал,
что он здесь!
- Значит, опоздали.
- Как опоздали?!
- Забрали в милицию.
- Кого забрали?
- Где Есенин?
- Была милиция, милая моя. Составили
протокол, хотели забрать. Я не дал.
- И где он?
- Серега! За тобой пришли.
- Где он?
- Вон он.
- Ноги...
- Ой! Сережа...
- Ноги...
- Сережа, миленький! Сережа,
мой хороший. Да что ж такое!
Сережа, я тебя так ждала, я тебя
искала повсюду. Где ж ты был?
Сережа, что ты делаешь со мной?
Сереженька, милый, пойдем домой.
- Я умер.
- Сережа, ты что? Что ты говоришь
такое?! Все, пойдем домой.
Все пойдем.
- Пойдем, Cepeгa.
- Сереженька, пойдем, вставай.
Ваня, помоги мне.
Помоги, что ты сидишь?
- Куда домой, барышня? Пока за него
не заплатят, будет драить полы
до посинения. А учитывая, что он
советский попутчик, до покраснения.
- Сколько?
- Ты у меня сам сейчас пол
будешь драить!
- Тихо ты! Ваня, сядь, успокойся.
Сколько?
- Сколько? Где Ганин?
- Сядь уже!
- Спит в чулане.
- "Где Ганин?" - "Спит в чулане", -
отвечает дядя Ване.
- Да, Сереженька, сейчас идем.
Сколько?
- Барышня, не хотите платить,
не платите. Пусть остается.
Он отличный половой.
- Осторожно! Осторожно, Ваня.
- Все, дома.
- Куда вы его тащите?!
- На кровать.
- Куда на кровать, он мне все сейчас
перепачкает там. Ты посмотри,
какой он грязный!
- А куда?
- Не знаю! Вот сюда на табуретку.
- Садись.
- Осторожно. Вот сюда его.
Да он же в крови весь!
(ПЬЯНОЕ БОРМОТАНИЕ)
Ты друг ему или кто? Предатели!
Что ты стоишь?! Что встал?
Достань мне таз сверху! А ты давай
горячую воду сделай.
- Зачем ему воду?
- Вы идиоты!
- Евреи сволочи.
- Уроды, чтобы я не видела вас больше!
Он упал! Помогите, он упал!
- Что такое? Сергунь, ты что
валяешься? Вставай.
- Поднимите его.
- Вставай.
- Что это?
- Вот так.
- Он же кровью харкает, Сережа...
- Это не кровь, это вино.
Лишнего выпили.
- Уйди отсюда!
- Давай анекдот.
- Вино на пиво.
- Ненавижу!
- Все, все.
- Приблудный, спать будете здесь.
И чтобы я до утра ваших пьяных
рож не видела!
Вытри морду, Пушкин! Первый поэт
России. Вставай!
Встань, я говорю! Вставай.
Снимай рубашку.
Господи...
Свинья ты.
(РЫДАЕТ)
- Давай вино.
- Слушай, я чего-то не пойму, как
мы с тобой здесь спать будем?
- Как, обычно - я на кровати,
ты на полу.
- Это бесы, Сереженька, бесы все.
Только не делайте вид,
что вы слабый человек.
Это неправда, Выгоните из себя
этих бесов. Я же знаю, что вы можете.
На самом деле, Сережа, только вы
и можете. Я же не могу все время
рядом быть.
Леша, я же сказала, спите.
- Галя, дело очень серьезное.
(БОРМОТАНИЕ)
Молчи, Серега! Галя я не хочу вас
расстраивать, но нам грозит суд.
- Сережа, что он говорит?
- Что вы его спрашиваете?
Меня спросите. Я говорю, нас будут
судить наши друзья - писатели-евреи
по-товарищески. Молчи, Сергунь!
- Лешенька, я вас очень прошу -
идите спать, а?
- Галя, я вас предупредил.
- Сереженька, сейчас.
(БОРМОТАНИЕ)
Аккуратно, вот так.
- Голова...
- Сережа, что?!
- Голова болит...
- Сейчас, подожди.
Я прошу, пожалуйста...
Вытри свою рожу.
- Не смотри, я умираю.
- Я же смотрю!
- Не надо смотреть.
- Ненавижу тебя!
Я не смотрю, Сережа. Что с тобой?
Родной мой, давай сюда.
Сережа, что с вами?
- Я похож на него?
- На кого?
- На Пушкина.
- Ни капельки.
Сергей, тебе суд грозит. Ты как
ребенок, честное слово.
- Сколько ему было, когда его убили?
- 37.
- Старик.
Я не доживу.
- Ой, господи, я забыла!
Сереженька, милый мой,
с днем рождения тебя!
Миленький, я совсем забыла, прости.
Прости.
- Это американская жена Сергея
Есенина, танцовщица Исидора Дункан,
правильнее говорить Изадора Данкан.
Кончина Ленина глубоко потрясла
поэта. В эти дни и зародились
скорбные, полные животворной силы
ямбы его "Ленина".
Есенин подчеркнул его скромность,
доброту его Ленина, его любовь
к детям. Но и сегодня...
Хорошо, выключайте.
Оглядываясь в прошлое, поражаешься,
с какой силой, с какой
убедительностью поэт сумел передать
чувства миллионов людей в тот момент,
когда все мы осиротели. Вопросы?
Ну тогда всего доброго.
У вас какие-то вопросы ко мне?
Простите, я должна закрыть зал.
- Да, извините, что отрываю.
Мне хотелось задать вам
несколько вопросов.
- Пожалуйста.
- Скажите, почему вы в своей лекции
ничего не сказали о поэме Есенина
"Черный человек"? На мой взгляд, это
одно из самых ярких и талантливых
его произведений. Вас слушают
не только взрослые, но и дети -
школьники, молодежь.
- Первое, что я вам могу сказать -
в школьную программу "Черный
человек" не войдет никогда.
- Почему?
- Школа должна давать очищенное
представление о том или ином писателе
и поэте, его суть.
- Мне кажется, как раз в "Черном
человеке" заложена вся суть Есенина,
его трагедия, мучительное раздвоение
личности.
- Вы так считаете?
Что в Есенине действительно
жило два человека?
Отождествлять Есенина с его черным
человеком это по крайней мере наивно.
И я бы даже сказала, глупо. Извините.
Черный человек - это не двойник
поэта, это его враг - коварный,
злобный. Он приходит к поэту ночами,
садится у его постели. Помните?
Он читает эту мерзкую книгу.
Если составить все речи, что говорит
этот черный человек, ведь это же
получится обвинительное заключение.
Но это не исповедь грешника.
Это скорее защитительная речь.
Это опровержение мерзкой книги,
по которой мы не можем судить
о поэте. Понимаете, да?
Просто я действительно должна
уходить. У меня еще три лекции.
- Понимаю, прекрасно все понимаю.
Значит, поэма "Черный человек" -
это своеобразный бунт против тех,
кто его преследовал?
- Безусловно!
- Но простите, как же понимать
заключительные строки поэмы, когда
поэт разбивает зеркало, но все-таки
продолжает видеть себя в образе
черного человека?
- Так и понимайте - поэт разбивает
тростью зеркало, он убивает черного
человека своего. Но тот проделал уже
слишком разрушительную работу
в самом поэте. То есть силой внушения
он сумел зародить в нем зерна
сомнения в самом себе, чем и приводит
уже не к образному, а к реальному
физическому самоубийству.
- Простите, вы знакомы с этой
фотографией?
- Я знаю эту фотографию.
- Знаете, есть мнение, что это
пулевое ранение.
- Господи, ну с чего вы все это
берете?! Ну вы только представьте
себе на секунду - 4 м высота!
Труба, там этот кран, и не было
вентиля, понимаете? Торчал вот такой
штырь. Он наткнулся на этот штырь!
Вот она вам и дырка.
Простите, мне действительно
пора уходить.
- Давайте я вас довезу на машине.
- Вы что думаете, в машине я вам
скажу что-то другое? Я не знаю, где
вы работаете, но моя работа мне
пока очень дорога.
- Сколько я сейчас дерьма наслушался!
Пронесло, причем так жиденько.
Все Лешка Ганин, дурачок, и себя
погубит, и нас всех. Не помрем
мы своей смертью. Поздравьте, Галя,
я теперь антисемит, хотя и прощенный.
Я одного не могу понять, почему
мою любовь к родине всегда
с национализмом смешивают? Это разные
вещи! Я не против народов, живущих
в России, я против тех, кто Россию
уничтожает и убивает русскую
культуру! И за нее я буду драться.
Зубами грызть буду!
Только никто этого не понимает,
даже друзья. Хотя и друзей
не осталось. Мариенгоф предал. Ванька
Приблудный спер мои ботинки.
Занял у всех деньги якобы мне
на бедность, купил себе костюм
и смылся. Володя Эрих остался,
единственный мой ученик, хороший
парень, я вас с ним познакомлю.
Ну и вы, друг преданный,
единственный. Галя, так неудобно,
я живу у вас, о вас могут нехорошо
думать. Хотите я официально женюсь?
- Нет. Мне все равно, что обо мне
болтают. Нет, Сергей Александрович,
я не пойду за вас замуж для того,
чтобы заткнуть кому-то рот.
- Галя, вы потрясающая. Я вам честно
скажу, без вашего участия в моей
жизни было бы много плачевного.
Вы друг, вы друг.
- Если вы хорошо это понимаете,
зачем вы так обращаетесь со мной?
Дайте папиросу.
Я ждала вас с 1916 года, с того
момента, когда первый раз увидела
на концерте, где вы читали "Лисицу".
Вы были женаты на Райх. Я ждала.
Потом появилась Дункан, и вы стали
смотреть на меня как на пустое место.
Я ждала. Потом вы пришли ко мне
и сказали, что хотите ее забыть.
Забыли. Потом вы стали приходить
пьяный со своими пьяными друзьями,
которые меня ненавидят за то,
что я не даю вам пить.
Потом вы стали приводить
сюда женщин.
И я чинила после вас кровать.
И ждала. Сейчас появилась
Миклашевская, я подожду. Но только
Сережа, если мы... если мы с вами
такие друзья, может, как то вы мне
поможете, друг мой? Мне вообще-то
тяжело, у меня уже сил не хватает.
Я тут на стены лезу, чтобы помочь
вам выкарабкаться. А вам на меня
плевать. Не плюй в колодец, друг,
пригодится. Хотя вообще-то вам
на всех плевать. Вы же глухой стали
теперь. Вы никого, кроме себя,
не видите и не чувствуете.
Говорите, что у вас друзей
не осталось. Так их и не может быть,
потому что вам ведь кроме
себя самого никто не нужен.
Вот даже сейчас я с вами говорю,
а вы меня не слышите.
Сережа, дайте прикурить.
- Просто я не люблю вас как женщину
и никогда не любил.
- Я знаю. Давайте чай пить.
- Но если я такой плохой, что вы
терпите-то? Если я плохой?
- Сереженька, я не о том говорю.
- Если я плохой, что же вы за мной,
как собачонка, бегаете?
А может, не такой плохой? Особенно
в постели, в отличие от других ваших
мужиков. И не надо врать мне
про святую верность! Не верю я
в вашу верность! Не верю! Мне вообще
наплевать, есть у вас кто-то или нет.
- Пошел вон.
- Что?
Ну и хорошо. Спасибо.
- Я просмотрела подшивку за 1923 год
и обнаружила интересный факт.
В 1923 году состоялся товарищеский
суд над поэтами Ганиным, Орешиным,
Клычковым и Есениным. Они обвинялись
в антисемитизме. Присутствовала почти
вся литературная Москва.
В заключительном слове Есенин
согласился, что он скандалил,
но по его словам, он скандалил
хорошо: "Ибо через пьянство и скандал
я иду к человеку в себе". Так вот,
все обвинения в антисемитизме Есенин
категорически отрицал.
- Ну и чем дело закончилось?
- Обвинения были сняты, поэты были
полностью оправданы.
- Что и требовалось доказать.
- Но случись это раньше,
их бы расстреляли.
- Вы считаете? Почему?
- В 1918 году было постановление,
чтобы всех погромщиков
ставить вне закона.
- Вот постановление 1918 года,
а на дворе уже был 1923. Ситуация
резко менялась. У меня такое
ощущение, что Сталину была выгодна
подобная ситуация. К тому времени
многие уже были недовольны советской
властью, и свалить все на евреев было
удобно - мол, дескать, они во всем
виноваты, а мы, честные коммунисты,
чисты перед народом.
- Ну тогда кому нужна была
смерть Есенина?
- Вот я думаю и стараюсь разобрать
любые версии, даже самые нелепые.
- Например?
- Например, убийство с целью
ограбления. Да, Есенин только недавно
вернулся из-за границы, у него были
дорогие вещи. Подождите, версия
вторая: убийство на почве ревности,
мести, на бытовой почве.
- А это кому было нужно?
- Бениславской. Да, ей. Отношения были
у них очень сложные, он много раз
уходил от нее, приходил и даже
изменял с другими на глазах у нее.
- Она ему тоже изменяла.
- Правильно, назло. Но все-таки любила
она только его. К тому же
у Бениславской характер был жесткий,
мужской. Она много раз переходила
в Гражданскую войну линию фронта,
была сотрудником ЧК, кстати.
- То есть вы хотите сказать,
что Бениславская подговорила своих
друзей из ЧК убить Есенина?
- Почему бы и нет? От любви
до ненависти один шаг.
- Она застрелилась через год
на его могиле.
- Она застрелилась через год
на его могиле.
- Правильно, совесть замучила.
Допускаете?
- Нет. Женщина, которая любит,
не может пойти на убийство дорогого
человека. Это немыслимо.
- Леночка, вы еще очень молоды.
И не очень хорошо знаете жизнь.
Вспомните классику - Отелло.
- Это мужчина.
- А леди Макбет?
- Александр Евгеньевич, вы мне
говорите про жизнь или про классику?
Нет, Бениславская любила Есенина
больше жизни. Понимаете, больше жизни
любила, мучилась, очень много ему
прощала. Она даже простила эту
свадьбу с внучкой Льва Толстого.
Это для всех был сюрприз, а для нее
особенно, Тем более брак был
не по любви. Во всяком случае
с его стороны, Даже это
она ему простила.
- Что вы говорите, а вы?
- Нет, я бы не смогла.
- Анна Абрамовна, почему так поздно?
Мы тут же сидим давно.
Познакомьтесь, Анна Абрамовна
Берзинь, журналист, издательский
работник. Прошу любить и жаловать.
Этих вы знаете. Илюха, Вольф Эрлих,
о Софья Толстая. Все кругом - это
она. Я даже не могу прикоснуться
ней, святая моя. Сонечка,
познакомься. Это Анна Абрамовна.
- Вы действительно собрались
за Сережу?
- А он разве не сказал вам?
- Нет.
- У нас помолвка.
- Серега, садись сюда!
- Все, садимся.
- Сережа, мы уходим.
- Вася никуда не пойдешь. Стойте,
погодите, с начала надо.
- Это невыносимо! Вас еще
чему-то обучали?
- Не надо, Пильняк, мне нравится.
Если мне нравится, будут играть.
Гении, давайте еще раз.
- Давай играй!
- Мы все-таки пойдем.
- Сонечка, дорогая моя. Тарелочку,
приборчик, Анечка проголодалась.
- Если бы был жив Лев Николаевич,
Сергея Александровича бы здесь
не было.
- Пожалуйста, садитесь.
- Весело тут у вас, как на похоронах.
- Заметила, да?
- Сережа, что ты делаешь,
ты же ее не любишь.
- Мне жить негде. Семейного угла
хочется семейного счастья.
Только здесь меня не любят. Теща
ненавидит. Не любят здесь Есенина.
Они только своего знаменитого деда
любят. Кругом одна борода.
- А Галя?
- Галя меня не любит. Меня вообще
больше никто не любит, если Галя
не любит. Никто...
Ну и... ты вот разве, и все.
Да и еще вот...
Анна Абрамовна, скажите, правда,
что у Сони глаза добрые. А?
- Да, как у дедушки Льва Николаевича.
- Одно лицо.
Бороды только не хватает.
У нее ноги волосатые.
- Перестань.
- Как мне с ней в постель ложится?
Ой не могу... Сонечка, вина еще
надо, родная моя. Будем пить вино!
Будем еще пить. Стоп. И погоди,
еще раз. Я все прослушал.
Ну-ка еще раз сначала!
- Как вы с ним собираетесь жить?
- Как все, так и я.
- Я бы вам этого не пожелала.
- После свадьбы отправимся
в путешествие по стране.
Я люблю путешествовать.
- Вас не беспокоит, что Сергей
абсолютно невменяемый, когда пьяный?
Ему бы лечиться, а не жениться.
- Меня беспокоит.
- Я думаю, я удержу Сережу
от пьянства.
- Но вы его совсем не знаете.
- А разве это играет какую-то роль?
Полюбить можно и с первого взгляда.
- Полюбить - да, а жениться?
- Я рада, что вы печетесь о моем
семейном счастье, но простите,
это не ваше дело.
- Дорогие мои, еще раз.
- Сергей Александрович, может,
что-то другое?
- Не, последний раз... эту,
пожалуйста.
- Чайник вскипел? Ой, да у тебя гости.
- Папа!
- Здорово, Юрка, родной мой! Как ты?
- Хорошо.
- Мамку не обижаешь?
- Ее обидишь.
- Ну иди занимайся. Здравствуй, Аня.
- Здравствуй. Какими судьбами?
- Просто зашел.
- Просто так к бывшим женам
не заходят.
Изменился.
- Хотят, чтобы был лакированным,
буду лакированным.
- Надолго ли тебя хватит?
- Посмотрим.
Да, я вам с Юркой денег принес.
На первое время хватит.
- Спасибо.
- Больше нет. Райх на алименты подала.
Я сюда положу?
- Угу.
- Ничего, сейчас в Баку съезжу,
там заработаю, еще принесу.
- Уезжаешь?
- Да, Чагин пригласил.
- Кто это?
- Второй секретарь ЦК Азербайджана.
- Один или в свадебное путешествие?
- Уже слышала? Теперь я граф
Есенин-Толстой. Да нет, слава
богу один. Ревнуешь?
У меня еще просьба будет одна.
Ты вот этот сверток спрячь
подальше с глаз долой, хорошо?
- Да, а что здесь?
- Наброски 3-й части "Страны
негодяев", бумаги там опасные.
- А куда?
- Вон туда. Подальше.
Юрка, ну-ка, давай руку. Жми сильнее.
Мужиком растешь! Еще сильнее.
Ладно, пойду я.
- Ты еще придешь?
- Угу. Куда я денусь-то?
Спасибо, Аня.
- Проходите, располагайтесь.
- Жарко у вас.
- Что?
- Жарко, говорю, у вас.
- Ай-яй-яй, кого я вижу! Классик
живой! Привет! Классик-джан,
я твой поклонник. Дай на лбу
автограф!
- Яшка, ты что ли?
- Я таким тебя не видел. Ты что здесь
делаешь, а?
- По приглашению второго секретаря
ЦК Азербайджана.
- Чагин, да? Вы пили вместе?
- Нет, тут другое.
- Не знаю. Думаю, Давыдычу такая
дружба не понравится, да и вообще,
Есенин, ты Троцкому в последнее время
не нравишься.
- А я не красна девица, чтобы ему
нравится, Яша.
- Ну ладно. Бросай вещи наверх
и спускайся в ресторан. Отметим.
- У меня для тебя сюрприз есть.
- Там такая кухня! Пальчики
оближешь! Давай, ждем тебя.
- Алло.
- Петр, это я!
- Сережа, ты?
- Здравствуй, дорогой.
- Здорово. Ты приехал?
- Только что.
- Очень хорошо. Встретили нормально?
- Да, спасибо.
- Как разместили?
- Чудесно. Сейчас в ресторан пойду.
- Хорошо. Сережка, давай, ты
поужинаешь и сразу ко мне.
- Хорошо.
- Ладно? Придешь после ужина
сразу ко мне?
- Обязательно.
- Все обнимаю. Не забудь,
ко мне. Давай.
- Вас ждут за тем столиком.
- О, вот он идет, нечесаный,
причесанный, с головой, как
керосиновая лампа, на плечах!
Ваших душ, товарищи, безлиственную
осень ему нравится в потемках
освещать. Ура, танцуем!
Поприветствуем товарища Есенина!
- Да перестань ты, Яков.
- Поздравим его с женитьбой
на дочке... на внучке зеркала
русской революции!
- Пойдем.
- Ура, товарищи! Ну и что, отражаешься
в ней? Да я шучу. Я завидую тебе,
Сергунька. Какие у тебя
прекрасные партии всегда!
- У тебя тоже партия неплохая, РКП(б).
- Это да, ты за шуточкой в карман
не лезешь. Вот моя партия.
Вон она, моя жена.
- Новая?
- Походная. Идите все.
Мы с тобой голубоглазые. Ладно,
знакомься - Лена.
- Сергей.
- Э, на Лену глаз не клади!
Он начал уже. Я это, обижусь,
зарежусь. Лена - моя жена.
- Мне Яша много о вас рассказывал,
какой вы пьяный чудной.
- А Яша про себя не рассказывал,
какой он пьяный дурной?
- Ну, Сережа, не заговаривайся.
- У Яши очень сложная и ответственная
работа, он водкой нервы лечит.
- Да.
(ГОВОРИТ ПО-АРАБСКИ)
- Чего?
- Это я сказал: "Помолчи, жена".
Завтра в Иран еду, и мы на горе
буржуазии...
- Всем буржуям.
- Да, всем, кровавый пожар
закатим всем.
- Не, Яша, я не буду.
- С каких это пор?
- У меня через час встреча с Чагиным.
- А, понял, Сергей, молодец.
Значит, и нашим и вашим, да? Так ты
Кирова сегодня увидишь и этого,
Вардина. Ладно, если увидишь, привет
им от меня не передавай. Ясно?
Им, между прочим, про мою миссию
знать не обязательно. Ясно?
- Да очень мне надо про твои
похождения рассказывать.
- Ты выпей, Сереженька, помяни друга.
- Какого друга?
- Ганина. Да, Сереженька, мы его
все-таки шмякнули за контрреволюцию.
- Как шмякнули?
- А вот так - чпок! Как?
А ты что загрустил, Есенин?
Чего он загрустил?
- Какая же ты мразь! Лешку Ганина,
дурачка безобидного...
- Секундочку. Кто дурачок? Леша Ганин?
Ты знаешь, кто он? Мне страшно
сказать, он член ордена русских
фашистов. Это он взрывы в Москве
организовывал.
- Яша, но ты же тоже.
- Я идейный террорист! А он нашей идее
чужд и враждебен. Ясно? Молчи!
- Да все вы террористы, трусы и мрази!
- Заткнись, а?
- Ты мне рот не затыкай! Ты же впрямую
не ударишь, ты же ножом в спину
или бомбу кинешь.
- Замолчи, прошу.
- И тебе наплевать, сколько
при этом людей погибнет!
- Замолчи, люди кругом.
- Ты же храбр, когда безвинных
по темницам расстреливаешь! Гнида ты!
- Сереженька, замолчи, твою мать.
Не заводи меня.
- И мать мою не трогай! Морда твоя
поганая! Сука ты и трус!
Мразь ты, понял!
- Яша, не надо!
- Уходите от него, погубит он вас.
- Шутка. Садись. Куда пошел?
Испугался, да? Ты свою рожу-то видел?
- Сережа, здорово!
- Здорово.
- Ну-ка дыхни. Значит, все,
завстречался уже. Я ж тебя просил!
Я тебя просил, Сережа!
- Ну извини.
- Сколько раз просил!
- Поминки были, друга убили.
- Да ты что? А что случилось?
- Ты не знаешь? Работаешь, да?
- Работаю. Материал собираю. Через два
дня день памяти Бакинских комиссаров,
а потом еще надо стихи в юбилейный
номер давать. А я не знаю даже,
что давать. Не знаю, и все.
Одни вон фотографии лежат!
- Стихи когда надо?
- Послезавтра.
- Завтра напишу.
- Ты серьезно?
- У тебя на ночь здесь можно остаться?
- Конечно.
- В гостинице поработать не дадут.
Тем более, что я там одного
приятеля встретил.
- Ну?
- Маузером мне угрожал.
- Кто такой?
- Да ну его.
- Говори, кто такой!
- Да ну, сволочь.
- Сейчас.
- Ты что, с ума сошел, что ли?
- На.
- Да я не помню, когда его
в последний раз в руках держал.
- На возьми, подарок от меня.
Быстро прячь.
- Петр...
- Прячь!
В случае чего пуганешь. Садись.
- Тебе сколько надо?
- Строчек 20. На четверть листа
набросать - больше ничего не надо.
Договорились?
- Ладно, ты мне тогда материалы
по комиссарам дай.
- Сейчас.
- Чайничек чаю и папирос побольше.
- Сереженька, извини.
Вот так. Смотри. Вот здесь
26 Бакинских, здесь очерки.
- Я разберусь.
- Чайник вон там.
- Хорошо.
- Папиросы вот.
Еще пачечку.
- Хорошо.
- По-моему, все. Сережа, я побежал.
Ты спать точно не будешь?
- Нет, я в поезде выспался.
- Это самое... Я тебя закрою.
- Зачем?
- Мне спокойнее, тебе спокойнее.
Никто мешать не будет. Хорошо?
Все, я побежал. Давай!
- Пой песню, поэт, пой.
Не бродить, не мять в кустах
багряных...
Ай, Леша, какая глупая смерть...
Пой песню, поэт, пой.
Небо синее, неба ситец.
Ситец неба.
Ситец, ситец...
Пой песню, поэт, пой.
Ах, Леша, Леша...
Небо, земля, море...
Как глупо. Море, море...
Пой песню, поэт, пой.
Ситец неба такой...
Пой песню, поэт, пой.
Ситец неба такой голубой.
Море тоже рокочет песнь.
Их было двадцать шесть.
Двадцать шесть их было...
...двадцать шесть.
- Гениально!
- Ты что, Петр?
- Сережка, это жемчужина советской
поэзии. Это потрясающе, Сережа!
За ночь всего.
- За ночь... такая чертовщина снилась.
Мертвецы, как у Гоголя.
- Серега! Это гениально, это все!
Понимаешь, это просто... жемчужина
советской поэзии то, что ты написал!
- Знаю.
- Да, это все так в жизни было.
- Не плачь, Христа ради.
- Нормально все. Я же их знал,
понимаешь? Я каждого из них знал.
Дай я тебя расцелую, Серега!
- Не надо.
- Господи...
- Слушай, а по рублю за строчку дашь?
- Как по рублю? Почему по рублю?
За эти строки по рублю?
- А сколько?
- 75 копеек.
- 75?
- 75 копеек. А что такого?
- За жемчужину советской поэзии?
Я тебе целую полосу забил, Петр!
- Секундочку, подожди.
- У тебя к юбилею произведение готово.
- У тебя очень короткие строки.
Там 176 строк!
- Ну и что?
- Сережа, нет.
- У Маяковского тоже слово - строчка.
Он вообще лесенкой все пишет.
- Нет, я понимаю. Я просто предлагаю
по 80 копеек, нормально?
176 умножь на 80, вот умножь.
Сколько будет? Это много будет!
- Обижаешь ты меня, Петр. Ладно,
мне ничего не надо. Дарю!
- Ну нельзя так. Что ты говоришь?
Хорошо, давай по рублю.
- По рублю за жемчужину
поэзии... По рублю?
Ой, Петр, как же я люблю,
когда за строчку по рублю!
- Правильно, молодец. Сейчас. Вот
ты знаешь, ты настоящий поэт.
Так, давай считать.
Раз, два, три...
Я сейчас позвоню шоферу, пусть он
тебя домой отвезет, отоспишься хоть
немножко. Ты же ночь не спал.
А потом поедем с тобой к Кирову.
Все.
Да, это потрясающе. Это просто
потрясающе. Фантастика.
Чего?
- 150.
- Да ладно.
- Двадцать шесть заныкал.
Двадцать шесть!
- Браво! Огромное спасибо,
Сергей Александрович. У меня просто
нет слов. Я очень давно
не испытывал подобных ощущений.
- Спасибо.
- Я искренне рад нашему знакомству.
Присаживайтесь.
- Спасибо.
- Сергей Александрович, мне Петр
Иванович сказал. Неужели вы эту
балладу за одну ночь сочинили?
- Воздух здесь чистый, хороший,
способствует вдохновению.
- Да, это верно. Воздух здесь не то
что у вас в Москве - спертый, душный.
- Есть кому портить.
- Эй ты, наш шашлык сам скушал?
- Почем скушал? Только попробовал!
- Смотри.
- Ничего. Скоро мы тех, кто воздух
портит, повыселяем из теплых
кремлевских квартир. Верно, Илларион?
- Верно. Коба всех прохвостов прижмет,
недаром у него стальная фамилия.
И кое-кому кое-какую
телеграмму припомнят.
- Какую телеграмму?
- Потом расскажу тебе.
- Очень вкусный шашлык. А что
еще новенького написали,
Сергей Александрович?
- "Песня о великом походе" только что
вышла. Тоже очень современная поэма.
Но боюсь, после ее публикации
в нашем "Октябре" кое-кто Сергея
Александровича встретит в Москве
не слишком тепло.
- Спасибо.
- Но мы вас защитим в этой
литературной войне. Это дело
политическое, и я лично не могу быть
от него в стороне как честный
коммунист.
- Одна беда, коммунизм вы любите
больше, чем литературу.
- Что правда, то правда,
Сергей Александрович. Но великих
литераторов, таких, как вы,
коммунист не должен забывать.
Я обязательно поставлю вопрос
об издании полного собрания
ваших сочинений.
- Ну вот и прекрасно. Я предлагаю
за это выпить.
- Давай выпьем.
(ПОЕТ ПО-ГРУЗИНСКИ)
- Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому, что я с севера, что ли,
Я готов рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя, Шаганэ...
Что луна там огромней в сто раз,
Как бы ни был красив Шираз,
Он не лучше рязанских раздолий.
Потому, что я с севера, что ли.
- Чего ты как барышня чеховская,
в Москву? Чего тебя здесь
не устраивает?
- Да нет, Петр, здесь хорошо. Народ
гостеприимный, любит. Спокойно,
как у Христа за пазухой.
- Ну так что?
- По черному хлебушку соскучился,
по России, Петр, ты же русский
человек, должен понимать.
- Ладно, черт с тобой. Едь, коли
хочешь. Только мне Киров сказал,
чтобы я тебя оберегал. А как я
беречь буду: ты там, а я тут?
- Дождик пошел. Хорошая примета
уезжать. Нет, Петр, в Москву!
- Эх, Сережка.
- Петр, скажи честно, плохая поэма?
- Ты о чем?
- О двадцати шести. Плохая.
- Почему? Хорошая! Ты видел,
как Кирову понравилась?
- Вот именно. Я в свое время царице
отказался оду писать, а вам написал.
- Ну ты сравнил. Ты отказался,
потому что в тебе проснулось
классовое сознание. Кстати, по поводу
Кирова - это очень хороший
политический шаг, серьезно говорю.
- Коммунизм - знамя всех свобод.
Получается, при коммунизме, чтобы
стать свободным, нужно нагнуться
и не разгибаться. Какая же это,
к чертям собачьим, свобода?
- Тихо. Андрюша, чего встали?
Сережа, ты деньги получил?
- Получил.
- Ну вот видишь. Ласковое дитя
у мамки три сиськи сосет.
- Чего делает?
- Сосет.
- Нет уж, лучше я пить буду
и оставаться свободным человеком.
Ну бывай, Петр.
- Ну давай.
- Спасибо тебе. А про какую
телеграмму Вардин Кирову говорил?
- А это когда царь отрекся
от престола, то Каменев ему выслал
поздравительную телеграмму.
Представляешь? Мол, поздравляю вас
с отречением как первого гражданина
новой России. Представляешь?
Съезд скоро. Если телеграмма
всплывет, конец Каменеву.
А уж Зиновьеву тем более конец.
Сереженька, давай.
Сережа, я тебя прошу, только
без этого, ладно?
- Не скандалить и не драться.
- Как и обещал, всё.
- Слово даю.
- Куда этот дел?
- В чемодан убрал от греха подальше.
Всё, и за Персию спасибо.
- Серега!


Серия 10

"До свиданья, друг мой, до свиданья" -
это стихотворение подается биографами
как предсмертное письмо поэта.
Он якобы вскрыл себе вены и написал
его кровью. Я не представляю, как
можно написать стихотворение кровью
из разрезанной вены. Кровь в сосудах
человека находится под давлением.
Разрезанную вену нужно как-то
зажимать. Порез, судя по фотографии,
находился на правой руке поэта,
а значит, по логике, стихотворение
должно быть написано левой.
Но ведь Есенин был правша".
- "Грубым дается радость,
Нежным дается печаль.
Мне ничего не надо.
Мне никого не жаль.
Жаль мне себя немного,
жалко бездомных собак.
Это прямая дорога
Меня привела в кабак.
Что ж вы ругаетесь, дьяволы?
Или я не сын страны?
Каждый из нас закладывал
За рюмку свои штаны.
Мутно гляжу на окна.
В сердце тоска и зной.
Катится, в солнце измокнув,
Улица предо мной.
А на улице мальчик сопливый.
Воздух поджарен и сух.
Мальчик такой счастливый
И ковыряет в носу.
Ковыряй, ковыряй, мой милый.
Суй туда палец весь.
Только вот с этой силой
В душу свою не лезь.
Я уж готов. Я робкий.
Глянь на бутылок рать.
Я собираю пробки.
Душу свою затыкать".
Сорри.
- Осторожно.
- Ну шатнуло. Бывает.
- А вы не шатайтесь, товарищ Есенин.
- О, узнали? Я Есенин. Очень приятно.
- А ну куда? Хождение
по вагонам запрещено.
- Мне надо по делу.
- Приказ начальника поезда.
- Я вина возьму и все.
- Что происходит?!
- Я хочу в ресторан, а он меня
не пускает. Голова болит.
- Правило для всех одно.
Нельзя значит нельзя.
- Ну нельзя так нельзя. Все, все, все.
- Да к тому же вы уже достаточно
пьяный. Потрудитесь-ка
вернуться в свое купе.
- А ты кто такой, чтобы мне
замечание делать? Ты кто?
- Я дипломатический курьер Адольф
Рога. И попрошу мне не "тыкать".
- Ой, ой, дипкурьер с рогами.
Ой, боюсь, боюсь.
- Товарищ Есенин, вы оскорбляете
дипломатическое лицо при исполнении.
Это вам дорого обойдется.
- Где лицо? Я не вижу. Где здесь лицо?
- Что он себе позволяет?
- Одни морды.
- Мало того что пьянствовал всю ночь,
а теперь еще над нами куражится.
- Все, товарищи... Опа!
- Куда? Стоять.
- Я же Чагину обещал не скандалить
и не драться.
- Что ты делаешь?
- Не подходи, вашу мать!
- Господи, где же он?
Уже все из вагона вышли.
- Ну что такое? Где он?
- Вася, сходи посмотри. Слышишь,
Вася? Иди.
- Оба. Сергун. Ты что, Москву проспал?
- Сережа.
- У меня бессонница, Вася.
Верните мне шляпу, дьяволы.
- В стороночку, товарищи.
Посторонитесь.
- Объясните мне, пожалуйста,
что происходит?
- Подожди ты. Руки отпусти.
Подожди, Серега.
- Ильюха, не вмешивайся.
- Я жена, Софья Толстая, а вы кто?
- Он в поезде всю дорогу буйствовал
и теперь будет арестован.
- Ну а вы при чем тут?
- Да при том, что он оскорблял всех.
В том числе и меня, и товарища Рога.
- Вы хорьку верите, а мне, человеку...
Человек звучит гордо.
- Успокойтесь. Мы со всем разберемся.
Все будет в порядке.
- В чем дело, Серега? Да подожди.
Серега!
- Товарищ милиционер, идемте.
- Да куда ж вы его?
- Пройдемте. Вперед.
- Товарищ Есенин, успокойтесь. Хватит
на сегодня безобразничать. Отойдите,
мешаете. Уйдите.
- Стойте! Что случилось?
- Товарищ, вы кто?
- Друг мой.
- Я Вульф.
- Вы кем работаете?
- Я поэт.
- Хватит на сегодня с меня поэтов.
- Что случилось?
- Не безобразничайте. Разберемся
со всем.
- Замолчите.
ПОЕТ: Позабыт, позаброшен...
- Товарищ Есенин, спокойнее. Хватит
безобразничать.
- ...с молодых, юных лет.
Здорово.
- Хватит безобразничать.
Так, товарищи, тихо! Молчать!
Молчать, я сказал!
Тихо! Никто товарища Есенина
арестовывать не собирается.
На это нужна санкция. Ее нет. Поэтому
мы составим протокол и отпустим.
- Что?
- Куда ж ты лезешь?
- Не бросайте меня!
- Ты что, хочешь, чтобы тебя
арестовали? Дурной, что ли?
- Давай.
- Да не дуй ты.
- Тише. Ну чего?
- Чего, Серега?
(ИЗДАЕТ ЗВУК ГУБАМИ)
- Ну а точнее?
- Подписка о невыезде. Судом грозят.
- Тише ты, успокойся.
- Здравствуйте, отец Иоанн. Это
я вам звонил. Хлыстов моя фамилия.
- А-а. Да как же. Чем может помочь
служитель культа органу правопорядка?
Неужели исповедаться пришли?
- Да нет, пока еще не готов.
Но приду. Чувствую, пора.
- Слушаю вас.
- У вашего деда
здесь же был приход?
- Да, здесь.
- А в 1925 году службы велись?
- Да. Только прихожан практически
не было. Побаивались люди опиума
для народа.
- Скажите, отец Иоанн, правда это
или легенда, когда в атмосфере
всеобщего страха ваш дед все-таки
отпевал Есенина.
- Ну какая же это легенда, если запись
осталась в церковной книге? Январь,
1926 год. Только это не был обряд
отпевания, это был молебен
по новопреставленному.
- Молебен по самоубийце? Насколько
я знаю, самоубийство - это великий
грех.
- Оно почитается большим грехом, чем
убийство. Жизнь, которую тебе дал
Господь, ты возвращаешь ему
обратно. На, мол, не нужна.
Поэтому самоубийц не отпевают.
- А ваш дед отслужил.
- А он отслужил.
- Смелый человек.
- Смелый перед кем?
Смелым перед Богом был только сатана.
Я думаю, что дело совершенно
не в этом. Вы знаете, насколько
я себя помню, с детства, у нас
в роду никто никогда не считал
Есенина самоубийцей.
- Существует официальная версия. Вы
никогда не спрашивали об этом деда?
- Вопросы - это сомнения, а я всегда
почитал деда за святого.
Не знаю. Может, дед знал
что-то такое неофициальное.
Сами подумайте, как он мог
сознательно пойти на такой
сатанинский грех?
- Здравствуйте, товарищ Есенин.
- Здравствуйте, Феликс Эдмундович.
- Давно хотел с вами познакомиться,
хотя, если честно, поэзию не люблю.
- Если вы по поводу скандала
с дипкурьером...
- Я первый раз слышу.
- А тогда зачем вы меня сюда
пригласили?
- Договоримся на будущее.
Здесь вопросы задаю я.
- Простите.
- Просто хотел познакомиться,
поговорить.
- Для этого можно было бы
найти более веселое место.
- А чем вам Лубянка не нравится?
- Здесь мурашки по спине невольно
бегают.
- Тем, у кого совесть чиста, Лубянка
не страшна.
А мне говорили, что вы человек
отчаянной храбрости. Поэтому
возникают так часто проблемы
с органами правопорядка.
- Ну, не так уж и часто.
- 12 уголовных дел - это много,
Есенин. А как же вы живете
таким незащищенным?
- Сам удивляюсь, Феликс Эдмундович.
Обложили как волка.
- На волка вы не похожи.
Вам не стыдно, Есенин? За вас
ходатайствуют председатель ЦИК
Украины товарищ Раковский. Секретарь
ЦК Азербайджана товарищ Чагин.
Товарищ Луначарский. Очень вас жаль.
А вам на себя наплевать. На свою
молодость, на свой талант.
Если вы больной человек, мы вас
вылечим! Не хотите - заставим!
Я прикажу отправить вместе с вами
в больницу товарища из ГПУ, который
не даст вам пьянствовать! Курите!
- Угу.
- Курите!
Все вас любят, а вы вместо того,
чтобы нам помогать, себя топите.
Скажите, Есенин, а зачем вы в
"Песне о великом походе" Троцкого
наравне с товарищем Лениным
поставили? Вам Троцкий нравится?
- Там всего-то полстрочки.
- Кстати, за одно это ваш
произведение вас можно было бы
обвинить в уклоне и искажении
революционной истории.
- Я пишу как чувствую. А мне говорят:
"Ты так не пиши, ты эдак пиши. Ты
вот эдак не пиши, ты вот так пиши".
- Кто?
- Да не важно. Все.
- Да именно это и важно. Вы не мальчик
и должны понимать, куда и с кем какие
дороги ведут.
Смотрите, не попадите в смертельную
политическую воронку, из которой
не выбраться живым. Ладно свободны,
Есенин. Я распоряжусь, чтоб вам дали
возможность подлечиться
в кремлевской больнице.
- Спасибо.
- Кстати, вы с Фрунзе знакомы?
- Ну да, он мне пальто
подарил. Было дело.
- Пальто подарил?
За какие такие заслуги?
- Ну было холодно. Он взял и подарил.
- Ну вот, будет возможность еще раз
поблагодарить его.
- А что, он в больнице?
- Да. Язва желудка. Ему давно
нужно было делать операцию.
- Странно, я ни про
какую язву не слышал.
- Нам лучше знать. Здоровье товарища
Фрунзе ему не принадлежит.
Оно принадлежит партии и народу.
И запомните, пока что у вас хорошие
покровители, товарищ Есенин. Пока.
Вам туда.
- Пока.
- Вещички наши забери.
Веники не забудь!
И по факту самоубийства расследование
ваша милиция проводила. И этот
гребаный бездарный протокол
по поводу обнаружения тела
в "Англетере" - тоже ваших рук дело.
- Ну протокол составлял безграмотный
человек, простой участковый.
Такому и пригрозить можно.
- Но грозила наша контора.
- Ну а кто же грозил еще?
- Тогда все гостиницы были
под нашим присмотром. Пошли.
- Скажи, Леш, тебе фамилия
Блюмкин ни о чем не говорит?
- Блюмкин? Ну ты смешной, право.
Ой-ей. Не полезу. Блюмкин в это время
был в командировке. Так что Блюмкин
к этому делу отношения не имеет,
Саня. И Троцкий к этому делу
отношение не имеет. У него вообще
своя охрана была. Спасибо, хозяин.
Да и вообще среди чекистов к Троцкому
с почтением относились 2-3 человека.
И вот этот Блюмкин. Да и не было
в 1925 году реальной силы у Троцкого.
В это время у него земля под ногами
горела, как она горела у Каменева
и Зиновьева. В это время Сталин
прет во власть как танк.
14-й съезд ВКП(б) на носу, а они
Есениным заниматься будут. Смешно.
Нет, политика тут не замешана.
- Ошибаешься, Леша.
- Нет, не ошибаюсь.
- Как раз политика и замешана.
- Если ты имеешь в виду, что он возле
власти крутился, так это вполне
объяснимо. Люди искусства всегда
вокруг власти крутятся. Раньше
крутились и сейчас задницу лижут.
Жить надо на что-то, вот и все.
- А тех, кто не лижет, того сажают
или кислород перекрывают?
- Да ладно тебе!
- Что "ладно", Леша? Всегда так было,
есть и будет. Вспомни Булгакова,
Платонова, Ахматову, Солженицына.
Я уж про классику не говорю. Пушкин,
Лермонтов трагически кончали.
А Есенин был русским национальным
поэтом. И уж задницу никому не лизал
при власти. За Россию душу рвал,
за русский народ страдал.
Ну уж как крестьян любил!
Поэтому и рвали его в разные стороны.
Националисты, вроде Ганина,
коммунисты. Я думаю, и при Сталине он
тоже долго бы не протянул. Все равно
рано или поздно к стенке поставили
бы. И не стал бы он, Леша, врать
про Беломорканал. А уж
коллективизацию деревни явно
не перенес бы. Нет, не советский он
был поэт, а русский национальный
поэт. Поэтому власти ненавидели его.
А народ любил. Ладно, пусть
я не докажу, кто его убил, кто приказ
отдал. Но я честью тебе клянусь,
я докажу, что он не был
самоубийцей. Не был.
Эксгумацию бы провести,
все бы стало на свои...
- Нет! Этого тебе никто не позволит.
Ни родственники, ни власть.
Да и цементом давно там уже все
залито. Чего эксгумировать?
- Как? Почему?
- Так. Когда памятник ставили, решили
укрепить фундамент
и все залили цементом.
- Странно.
- Чего?
- Какой-то замкнутый круг получается.
Скажи, Леша, может, Есенина там нет?
- Вот что я тебе скажу, Саня. Знаешь,
в чем эффект матрешки? Открыл первую,
потом вторую, пятую, десятую.
И остается одна, маленькая.
Ты ее можешь сломать, распилить.
Но это легенда. Разрушишь ты легенду
и убьешь память о человеке.
Нет легенды - нет памяти.
- И все-таки есть легенда, а есть
истина. Вот до нее-то и надо
докопаться.
- Давай выпьем.
- Да нет, что-то не хочется.
Болит вот здесь.
Ни в одной стране мира с такой
иезуитской жестокостью не уничтожают
своих гениев, как в России.
- Покажи мам Кавказ, братуха!
- Мне на Кавказе шашку подарили. Этой
шашкой награждали русских офицеров
во времена Лермонтова за храбрость,
проявленную в бою.
- А вас-то за что наградили, Сергей?
За хулиганство, что ли?
- Не обижайте меня, мама-джан.
Наградили за то, что наградили.
Это тебе. Носи, дорогой.
- Ух ты!
- Ай, какой красивый ты будешь.
- Спасибо, Сережа.
- Твоя носи.
- А мне-то чего?
- А тебе по губе. Кинжал.
Носи, дорогой.
Вася, а это тебе, дорогой.
- Ух ты. А я курить бросил.
- А ты не затягивайся.
- Сережа, а ты написал что-нибудь
новое?
- "Я спросил сегодня у менялы,
Что дает за полтумана по рублю,
Как сказать мне для прекрасной Лалы
По-персидски нежное "люблю".
- А кто такая Лала?
- Лала - это ла-ла-ла-ла.
Это собирательный образ восточной
красавицы. Это паранджа.
Все мусульманские замужние женщины
носят паранджу. Чтобы никто но видел
их красоты, кроме собственного мужа.
Я тебя очень прошу, надень.
- Да, мудрые мужики на Востоке.
Напялил на жену паранджу и спокоен.
- Гармошка родная моя. А сейчас...
Для маман я вино...
- Вино - это хорошо.
- Специально для вас.
- Лучше бы вы не безобразничали,
Сережа, в поезде. Поставьте на стол.
- Ну, бывает, маман, всякое.
- О-о!
- Хей, хей, хей.
- Ты похож на Хаджи-Мурата.
- Я твой кавказский пленник. У мене
созрел тост. Пусть твой враг
будет такой же пустой, как эта чаша.
(ЗВОНОК В ДВЕРЬ)
Мама, к нам гости.
Откройте, пожалуйста.
- Пей до дна! Пей до дна!
- Распишитесь в получении.
- Я в Баку в нефти искупался.
Все думали, топиться полез.
А мне просто интересно было.
- Пьяный был?
- Трезвый. Воспаление легких.
- Сергей Александрович, повестка
в суд.
- Второе крещение.
Вульф, пойдем перекурим.
Вы пейте вино. Зря я вез, что ли?
- Да что толку? Они еще пришлют.
- А я еще порву.
- А они еще пришлют.
- А я еще порву. Скажу, не получал.
- И долго ты будешь так?
- Пока не убегу, кацо.
- Сонь, ты что, ничего не видишь?
- Что?
- Ну эти его бяо. Он же
издевается над нами.
Ты посмотри на себя в зеркало.
Сними эту дрянь.
- Да ладно, кури здесь, Вульф. На.
Ты слышал, Ганина расстреляли?
- Давно уже.
- Я в Баку только узнал.
- А с ним 14 человек.
Орден русских фашистов.
- Да ты что? Эй, чайник кипит.
Кто-нибудь слышит меня?
- Они готовили покушение на члена
советского правительства. Зиновьева
и Дзержинского.
- Да ты что?
- Сергей Александрович, я бы попросила
вас не сорить больше в моем доме.
- Я дико извиняюсь.
Простите меня, пожалуйста.
- А тебе Леша ничего не рассказывал?
- Откуда я знал, что у них там все
серьезно? Пожалуйста.
Я теперь понимаю, зачем меня
на Лубянку вызывали. На вшивость
проверяли? Я думаю, чего так
Дзержинский о моем здоровье печется?
"В больницу вам надо лечь,
Сергей Александрович".
- А тебе нужно нервы поправить.
- Да ладно. Здоров я, Вульф.
Ты чего? Что теперь с этим манифестом
делать, не знаю.
- Каким манифестом?
- Да Ганинским. Он мне перед
Баку целую пачку дал.
- У тебя на руках Ганинский манифест?
- Попросил спрятать. Ну я и спрятал.
- Да ты что, Сережа?
- Да ладно.
- Ты понимаешь, что будет,
если у тебя найдут его?
- Перестань.
- Тебе что, жить надоело? Они тебя
в бараний рог свернут.
- Сережа, здравствуй!
- Здорово.
- Здравствуй! Мы
тебя с Анечкой поздравляем!
- С чем?
- Что значит с чем? Принято решение
об издании твоего полного
собрания сочинений!
- Ага.
- Ты что, не рад, что ли?
- Я рад.
- Что значит рад?! Он мечтал об этом.
Это надо дело сейчас обсудить.
Сережа, давай в буфет.
- Нет, не надо, Саня. Потом.
- Никаких "не надо". В буфет!
- Не надо.
- Я хочу выпить.
- Анечка скажи ему.
Да перестань! Сашенька, не обижайся,
дорогой, не надо. Давай потом.
Не сейчас. Я рад, но потом. Ладно?
- Зайдешь тогда ко мне, и набросаем
автобиографию.
- Зачем автобиографию? Не понимаю.
- Это полное собрание сочинений.
- Понял. Ты зачем бороду сбрил?
Тебе лучше с бородой.
Солиднее как-то.
- Да при чем тут борода?
- Саша, не обижайся. Я зайду чуть
попозже.
- Стараешься...
- Саша не обижайся! Фрунзе убили.
Аня, его зарезали.
- Надюша, выйди, пока мы тут
поговорим.
Решение о его операции
было принято на Политбюро.
- Да! А потом его зарезали
на операционном столе.
Только с Дзержинским о нем
говорили - на тебе, пожалуйста.
Вот так.
- Тебя вызывали на Лубянку?
- Да. Меня тоже убьют! Дзержинский
мне тоже говорил в больницу лечь.
- Успокойся.
- Меня убьют. Фрунзе убили.
- Я прошу тебя, сядь!
Успокойся.
- Я спокоен. Просто убьют и все.
- Сереженька, ты живешь
в каком-то мире.
Ладно, слушай меня и не перебивай.
После смерти Ленина все рвутся
к власти. Существует 2 лагеря. Один
из них Куйбышев, Варгин, Чагин.
Это твои нынешние покровители, люди
Сталина и Бухарина. Бухарин на тебя
обиделся за рифму "Бухарин -
невымытая харя".
- Да я про беспризорников.
А Дзержинский?
- Дзержинский в том же лагере.
Тебе еще интересно?
- Да-да.
- Другая оппозиция. Так называемая
левая оппозиция. Каменев, Зиновьев,
Троцкий Троцкий твой враг
за "Страну негодяев", Зиновьев -
за "Песнь о великом походе".
Фрунзе примыкает тоже к левой
оппозиции. Он даже был в Кисловодске
на неофициальном совещании. Они
хотели уравновесить просталинские
силы в ЦК.
- Значит зарезали.
А Киров?
- Киров - человек Сталина.
- Етит твою мать!
- У кого из них главные козыри -
неизвестно, но теперь, после
съезда, будет проходит чистка
партийных рядов. Так что сделаешь
неправильный выбор...
- Угу.
- Сереженька, отдай мне ножик.
Ну отдай.
Хорошо.
- Аня, что мне делать?
- В больницу.
- Не, в кремлевку я не лягу.
- Ну зачем в кремлевку? В другую
больницу. Я тебе обещаю, тебя там
не достанут. Если что, у тебя
психическое расстройство.
Ты за свои слова не отвечаешь.
- Нет, к психам я не лягу.
Вот она, воронка.
- Какая воронка?
- Дзержинский мне сказал: "Смотрите,
Есенин, не попадитесь в смертельную
политическую воронку, из которой вам
не выбраться". Я в нее попал.
- Сережа, не бойся. Я тебя спрячу.
- Сережа, ну куда тебя несет?
- Выпить надо, Вася.
- Ну какое выпить? Закрыто уже все.
- Здесь у друга моего Гришки Колбова
свой вагон. Он шишка
в наркомате путей сообщения.
Там и день и ночь -
дым коромыслом.
- Софья волноваться будет.
- Я с Кавказа вернулся,
думал соскучусь. Нет. Не пойду больше
к Толстым. Все! Эй, шпана,
кого караулим?
- Тебя.
- Вот так, да? Есть хотите?
ХОРОМ: Хотим.
- Пойдем накормлю.
- Пошли быстрее, пацаны.
- Давай за мной.
А знаете, братцы, кто такой был
Оливер Твист? Английский
беспризорник, такой как и вы. Читали?
В школу вам надо, ребятки. Учиться.
Чего? Выпить? Сейчас. Эй, открывай!
Мамай пришел. Есенин я.
- Товарищ Колобов сказал
Есенина пьяным не пускать.
- Трезвый я. Открывай,
дядя! Гришу позови.
- Нет его тут.
- Сейчас, пацаны, накормим.
Не волнуйтесь. Открывай!
А то я сейчас стекла...
- Сергун, не скандаль.
- Открывай.
- Ты чего, твою мать?
- Да пошел ты!
- Твою мать! Ну-ка дай
сюда! Иди сюда, тварь!
(СВИСТИТ)
Иди сюда, гад! Иди, сука.
Рожа твоя спекулянтская.
- Пошли быстрей.
- Где вы тут ходите?
Мне тут стекло разбили.
- Уходим.
- Давай, давай.
- Милиция, он у меня молоток отобрал.
А потом как даст молотком по стеклу.
- Опа. Бегом-бегом.
- Держи его.
- Тебя как звать-то, пацан?
(ВЫСТРЕЛ)
- С ума, что ли, сошел?
Чего стреляешь?
- А че я за ним бегать что ли буду?
- Черт.
- Да задом своим закрой стекло.
- Серег, давай быстрей.
- Бегом.
- Кто-нибудь, помогите.
- Чего?
- Пацана ранили.
Ну что ты стоишь?!
- Что стоишь как истукан?
- Зови врача!
Врача! Кто-нибудь, помогите!
Потерпи, милый, потерпи.
Доктор, пацана ранили.
Сейчас, милый, сейчас, родной.
А вы Есенин, кажется?
- Да. А что?
- Я вас узнал.
- Что с ним?
- Где вы его подобрали?
- За Николаевском. Он на путях лежал.
- Н-да... зря тащили.
- Почему?
- Он умер. Умер.
- Прости, пацан.
Это моя пуля.
Прости, дорогой. Ой, господи...
Доктор, миленький, сделай что-нибудь.
Я тебе денег дам.
Я хочу, чтобы он жил.
- Я же не Господь Бог,
не умею воскрешать. Что же вы так
переживаете, эти беспризорники
каждый день сотнями мрут.
Беспризорник есть беспризорник,
никто не заплачет. А тебе надо
помыться, руки-то в крови.
- Меня хотят убить.
Я костьми это чувствую!
- Сергей, перестань.
- Я чувствую.
- Перестань.
- Ой, едрит твою в дышло.
- Сереженька, прекрати.
- Не надо.
- У тебя они все в крови.
- Не моя это кровь, испачкался. Уйди!
Испачкался я. Я тебе сто раз говорил,
что меня хотят убить. Убьют.
- Никто никого не хотел убивать.
- Убьют, у меня чутье звериное.
- Успокойся, пуля была шальная.
- Пацана больше нет. Вася, его нет
больше. Меня тоже не было бы!
- У тебя мания.
- Да вон она, мания. Глянь в окно.
Они с Америки меня пасут, я их рожи
уже за версту знаю. Илюша, ты чего
молчишь? С самой Шереметьевки
за нами человек шел,
разве ты не помнишь?
- Извини, братуха, я никого не видел.
- Сережа, я тоже.
- Жди.
(СТУК)
- Тихо. Катька, уйди. Не открывать!
- Успокойся.
- Не надо им открывать. Не надо!
Я сам. Уйдите от двери.
- Успокойся.
- Прекрати, Сережа.
- Кто там?
- Вася, не надо!
- Анна Абрамовна, что нам делать?
- Выключите свет.
- Успокойся.
- Аня, меня хотят убить. Ребята
свидетели. Как зверя загоняют.
- Шарф у него забери.
- Не надо дурака из меня делать.
Вы все хотите, чтобы меня убили.
И ты, Катька. Все хотите.
- Что ты говоришь, опомнись.
- Им не дамся и вам не дамся.
Я не дамся.
- Сереженька, послушай.
Я договорилась с доктором
Ганнушкиным. Ты должен лечь
в больницу. Больных не судят.
- Я здоров, как же вы не понимаете.
- Конечно, ты здоров. Только
для отвода глаз. Надо Толстую
предупредить.
- Никого не надо предупреждать.
Вася, не звони, чтобы никто не знал,
ни одна живая душа.
- Конечно. Но Соне надо сказать,
а то искать будет. И больше никому.
- Хорошо, я лягу.
Когда?
- Прямо сейчас. Извозчик ждет.
- Да вы что? Как я поеду?
Меня сразу убьют.
- У меня есть идея.
- Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!
Не надо.
Кто ты? Смерть? Или исцеление
калекам?
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека.
- Я вас обожаю. Поедемте ко мне.
- А ну давай! Не-не-не, в "Калошу".
Мариенгофу морду бить,
едрить твою в дышло. Пошел!
Или я не сын страны?
- Я же тебе говорил, никого не было.
Говорю, нет никого.
- Он он! Я тебе говорил.
Вы не верили. Вон он, гад.
- И правда пасли. Пойдем
через задний двор.
- Катька, бегом. Ловко мы его.
Товарищ, вы случайно не из ОГПУ?
- Извините его.
- "Сомнений больше нет. В "Англетере"
было совершено убийство. Все дороги
вели к тетке, так в те годы назвали
ОГПУ. Но зачем надо было его убивать,
ведь живой Есенин мог бы многое
рассказать по делу Ганина".
Привет. До тебя как до Кремля
дозвониться.
- Что поделаешь, ответственная работа.
- Дело у меня к тебе есть.
- Говори.
- Лучше не по телефону.
- Не валяй дурака, говори.
- Хорошо.
Топчут тут за мной.
Похоже, из твоей конторы.
- Перестань.
- "Москвичок" так и липнет старенький.
- Показалось тебе, Саша.
- Что значит показалось?
У меня глаза пока еще есть,
30 лет в сыскарях.
- Я в курсе.
- Пожалуйста, проверь.
- Ладно, проверю.
- Хорошо. До встречи. Давай.
- Пока.
Будь добр, компот и кекс.
- Привет, Леша.
- Привет.
- Ты друга своего на днях увидишь?
- Мой друг тебе прям покоя не дает.
Увидимся. Мы собираемся пострелять.
- Браконьерить.
- Почему? Волков стрелять.
- Не жалко.
- Нет.
- Между прочим, Леша, глаза у них
человечьи.
- Про глаза я не знаю, а вот
у некоторых людей
оскал бывает волчий.
- Идем, у меня кое-что для тебя есть.
- Ну давай.
- Взгляни. Куда он стрелки метит.
Какие фотографии.
Так Бонапарт твой грешным делом
до Москвы дойдет. Здесь даже вывод
уже сделан - убийство. Ну чего
он мечется? Чего он рыщет?
Ей-богу, даже помочь ему хочется.
Мы тут подумали, обменялись
с товарищами. Передашь ему протокол
вскрытия. Декабрь 1925 года.
Судмедэксперт профессор Гилеревский.
Между прочим, порядочный уважаемый
в то время человек. Черным по белому.
Пусть он успокоится.
- Значит самоубийство.
- Без вариантов.
- Уверен что это был чекист?
- Да.
- Что они хотели?
- Черт его знает. Здрасте.
- Здрасте.
- Наверняка по делу Ганина.
Контрреволюционный заговор.
- Не беспокойся, у тебя сильные
покровители.
- Чекистам все равно, у них работа
такая.
- Место здесь тихое.
- А мы уже вас заждались.
- Здравствуйте.
- Здрасте. Присаживайтесь.
- Здрасте.
- Здрасте.
- Миша, не мешай. Садись.
Присаживайтесь.
- Пет Михайлович, мне надо с вами
переговорить.
- Хорошо. Не волнуйтесь,
все будет хорошо.
- Я на минуту, не волнуйся.
- Аня, ты куда?
- Всего на минуту.
Петр Михайлович, нервы у него
на пределе. Если это возможно...
...мне бы очень хотелось...
- Я все понимаю.
- Но у вас обстановка все-таки...
- Я понимаю. Не волнуйтесь,
все будет хорошо.
Чего тебе?
- Вас как зовут?
- Это Паша. Посмотрите, это чудный
Паша, душевный человек.
- Ая-яй, девчонки.
- Пошли, я сказал. По палатам.
Я сказал, все по палатам.
А ты что сидишь здесь?
Раздевайтесь. Ваша пижама.
- Вы с ума сошли, что ли?
Я не буду это надевать.
- Я хотела бы вас попросить,
чтобы по возможности никто не знал,
что он здесь находится.
- Развяжите меня!
- Минуточку. Что случилось?
- Аня, уходим, я здесь не останусь.
До свидания.
- Аня, они хотят, чтобы я эту
арестантскую одежду надел. Я не буду!
- Сережа, милый, здесь порядки такие.
- Развяжите его немедленно.
- Успокойтесь. Я вас провожу.
- Аня, никому не говори,
что я здесь.
- Я провожу вас в палату, успокойтесь.
- Анечка, не говори, ладно?
- Все хорошо.
- Ваши порошочки.
- Я не хочу эти порошочки,
от них вялость страшная.
- Пей, миленький, доктор прописал.
- Ой...
- И укольчик.
- У меня уже не задница,
а решето.
- Тихо-тихо-тихо. Тихо.
Ну как вам у нас?
- Замечательно, доктор.
Лучше, чем в тюрьме ОГПУ.
Светлее как-то.
- Светлее?
- Угу.
- Хорошо. Я зайду к вам.
- Заходите.
- Есенин, порошочки.
- Порошочки...
А товарищ кушал порошочки?
Ты хочешь? Давай.
- Этому товарищу другие порошочки.
- Другие? Ну извини, дорогой.
Не дай мне бог сойти с ума.
- Интересуетесь?
Как дела, Паша?
- Мама приехала.
- Очень хорошо.
- Здравствуйте.
- А что у вас здесь?
- Это складское помещение.
- Как складское, если тут
больной лежит?
- Очень много больных,
мест не хватает.
- У меня целая палата пустая, я один.
- Это специально для вас освободили.
- Переведите его ко мне,
чего он здесь задыхается.
- Это невозможно.
Кто я? Что я?
Только лишь мечтатель,
Синь очей утративший во мгле.
Эту жизнь прожил я словно кстати
Заодно с другими на земле.
- Ваши порошочки.
- Я не буду пить эту гадость!
Позовите Берзинь! Аня!
- Ваши порошочки.
ПЕРЕДРАЗНИВАЕТ: Мои порошочки. Давай.
- Водичку.
Укольчик давай.
- Так, что тут у нас? Угу. Ясно.
Все в порядке. Лягте. Так.
- Христос для меня совершенство.
Все верят в него из страха,
что будет после смерти.
А я верю в него как в человека,
одаренного светлым умом
и благородного душою. Он для меня
образец любви к ближнему.
- Ну что, дали ордер?
- На.
- Ведь как мальчишку
вокруг пальца обвели.
Вот где они у меня, контрики.
Вот враги!
- Поехали. Я бы всех этих поэтов
в Соловки. Хуже офицерья.
(СМЕЮТСЯ)
- Ой, неблагодарный. Ты подарила ему
себя. Ты... Мы ему...
...крышу обеспечили над головой,
а он...
- Я набитая дура.
Подумаешь внучка великого Толстого.
Своего таланта нет,
за чужим бегаю.
- Соня... Соня...
Соня!
Не смей себя так унижать.
- Я поеду к нему. Я не могу,
я поеду к нему.
- Нет! Иди сюда, Сонечка моя.
Где же гордость?
Где же гордость, дочка?
(ЗВОНЯТ В ДВЕРЬ)
Вытри слезы. Я открою.
Проходите.
- Как вы полагаете, где он может
находиться?
- Не знаю. Он сегодня дома не ночевал.
- Вот как.
- Мы должны осмотреть его личные вещи.
- Пожалуйста, можете раздеться.
- Спасибо.
- Возьмите.
- Понятые, проходите.
- Заходите, пожалуйста.
- Это его бумаги?
- Нет, это личное наследие
Льва Николаевича Толстого.
Никаких бумаг Есенина здесь нет
и быть не может. Я покажу вам
его личные вещи. Пойдемте.
(СОНЯ ГОВОРИТ ПО-ФРАНЦУЗСКИ)
- Извиняюсь, вы какое отношение
имеете к гражданину Есенину?
- А я его жена, Софья Андреевна
Толстая-Есенина.
- Соня, товарищи пришли к нам
с обыском. Они имеют право.
- Как хотите.
- Проходите.
- Если вдруг гражданин Есенин появится
здесь, телефонируйте нам,
а то можно попасть под статью
об укрывательстве. Вам это надо?
- Вот, это его вещи. Вот его чемодан.
И еще тот.
- И это его чемодан?
- Да.
- Костюмы заграничные?
- Они ему достались от его прежней
жены, танцовщицы Дункан.
- Знаю, знаю.
- Товарищи, я хочу официально заявить.
Моя дочь только разошлась с этим
сумасшедшим. Он к нам не имеет
никакого отношения.
Псих, в Ганнушкина ему и место
- Так он в Ганнушкина?
- А вы откуда знаете?
- Сегодня приходила его любовница
с письмом, она и сказала Соне.
- Вот сволочь, сдала все-таки мужика.
- Теща... Теща и у буржуев теща.
МЫСЛИ ЕСЕНИНА: Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Господи, благослови.
Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
Святый Боже, светлое красное солнце,
вкапай в меня, раба божьего,
руды медной, руды железной, руды
оловянной и заключи, истинный
Христос, своими божественным устами
сердце мое.
Черный человек...
Черный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой,
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то.
Черный человек! Посмотри на него!
Вот он! Вот он!
МЫСЛИ ЕСЕНИНА: Черный человек,
Черный, черный...
...товарищ Есенин.
Все стадо, стадо, стадо, стадо!
ГОЛОСОМ СТАЛИНА: Вам надо обязательно
перевести на русский язык
грузинских поэтов.
Вот вам. Вот вам, вот вам, вот.
Мне днем и ночью покоя не дает мой
черный человек. Мой-мой-мой... Мой!
Он хочет меня убить!
Я не хочу умирать!
Я не хочу умирать!
Я не хочу умирать!
- Доброй ночи. А где палата номер 4?
- Седьмая.
- Седьмая?
- Седьмая.
- Прямо по коридору.
- Спасибо.
- Товарищи, вы кто?
- Вы не волнуйтесь.
- Осторожней, осторожней.
- Ты что?
- Ты кто?
- Паша.
- Это Паша.
- Что здесь происходит?
- А Есенин где?
- Его выписали еще вчера.
- Эх, Паша...
- А что, это даже становится
интересным.
- С ума сойти.


Серия 11

- Это ты приказал меня убрать?
- Чего?
- Ты что? Твои псы сейчас
в меня стреляли.
- Да откуда в тебя стреляли?
- Да оттуда, прямо в лоб целились.
- Там охотников нет, что ты несешь?
- Что, разворошил я ваше осиное
гнездо? Поперек горла вам встал всем!
- Что ты болтаешь?
- Я думал, ты мне друг, помочь мне
хотел, а ты все концы в воду?!
- Чего?
- Это твой отец убивал Есенина?
Твой отец товарищ Симагин?
- Отец мой.
- Данила звать его.
- В 25-м ему 17 годков было!
- Засветить его боишься, да?
- Он в органах с 1930 года.
Мой отец... Дурак! Как отчество
у твоего Симагина?
- На "К".
- А мой на "Н". Дурак!
Ну дурак... Чем хочешь, здоровьем
дочери клянусь, что это не он.
Что с тобой, Саня? А ну идем!
Идем к уазику. Я тебе покажу бумаги
некоторые.
(СВИСТИТ)
Коля!
- Слушаю, товарищ генерал.
- Смотайся за моей папкой в машину.
- Есть!
- Да, Саня. Ты, конечно, дружбу нашу
высоко ценишь, ничего не скажешь.
- Пожалуйста.
- Спасибо. Вот держи.
- Что это за бумаги?
- Судебно-медицинская экспертиза.
Акт, подписанный доктором
Гиляревским. Черным по белому.
Кстати, из вашего эмвэдэшного
архива мне дали по блату.
Это тебе копия.
- Странгуляционная полоса вокруг шеи.
Смерть наступила в результате
сжатия дыхательных путей,
асфиксия.
- Это называется удушье. Повешение,
попросту говоря.
- Выходит, все-таки самоубийство?
- Да, выходит так. А ну-ка давай.
Это тебе.
- Ну давай.
Что же вы тогда разволновались?
- Разволнуешься тут. Скандалов у нас
в конторе не любят. А ты своим
расследованием такую волну поднял,
знаешь, выше крыши. То, что мы
не имеем отношения к смерти Есенина,
доказать удастся, но слух-то все
равно пустили. Журналюги такой грязью
обольют, потом не отмоешься долго.
И цыкнуть сейчас нельзя, у нас ведь
гласность и демократия гребаная.
Все peпрессии советской власти
повесят на ЧК, все! Что за примером
ходить, вон из Бухарина
великомученика устроили. А он сволочь
такая редкая. Нет, Саня, чекисты
служат интересам государства. Чекист
всегда выполняет приказ. Если чекист
в чем-то не прав, значит,
виновато государство.
- И все-таки не понимаю,
какая тварь в меня стреляла.
- Стрелял снайпер, но
неподготовленный. Дурак...
- Ну прости, прости.
"Акт судмедэкспертизы полностью
перевернул мое сознание. Я уже готов
был поверить в самоубийство, если бы
не одно обстоятельство - звонок
Самохина. Да, того самого Самохина
из Рязани, который когда-то прислал
мне фотографию мертвого Есенина. Круг
замкнулся. На календаре 28 декабря.
Сегодня годовщина смерти Есенина".
Да, слушаю.
А, Григорий Михалыч, здравствуйте,
дорогой мой. Рад слышать.
- Ну как расследование?
- Самоубийство это было,
Григорий Михалыч.
- Быстро вы сдались.
- Что?
- Я говорю, быстро вы сдались.
- Я своими глазами видел акт
судебно-медицинской экспертизы.
- Я знаю, вы читали без номера
и реквизитов. Правильно?
- Не доверять и сомневаться
в подлинности этого документа
я не могу.
- Так вот, их было два, два документа.
- Так.
- У меня на руках подлинное
медицинское заключение профессора
Гиляревского под номером 10-17.
Тогда в 1925 году именно я передал
этот документ в ленинградский загс
для оформления свидетельства
о смерти.
- Григорий Михалыч...
- В этом документе названа истинная
причина гибели Есенина.
- Что ж вы раньше молчали?
- Привык никому не доверять.
Мне приказали его уничтожить,
но я этого не сделал. Я сейчас же
выезжаю в Москву и привезу этот
документ вам.
- Я встречу.
(ЗВОНОК ТЕЛЕФОНА)
- Алло.
- Елену Дмитриевну позовите.
- Да, это я.
- Надо же, не узнал.
- А я вас сразу узнала,
- Мне бы хотелось вам многое сказать
не по телефону. Лена, давайте
с вами рванем в кино.
- В кино? Да, здорово.
Я сто лет не была в кино.
- Встретимся на Пушкинской площади
у левой ноги.
- Чьей левой ноги?
- Поэта, конечно. А в правой руке
будут цветы.
- У Пушкина?
- У меня.
- А во сколько?
- В 19:00.
- Хорошо договорились.
- До встречи.
ХОР: Царице моя преблагая, надежда
моя, Богородице, приятелище сирых
и странных предстательнице, скорбящих
радосте, обидимых покровительнице...
- Чего маешься? Говори.
- Смерти боюсь.
Раньше никогда не боялся,
а теперь боюсь.
- Смерти боишься?
- Устал я от всего, от жизни устал.
Впору руки на себя наложить.
- Это Бог сам решит, когда кого
прибрать. Помогать ему в этом
не надо. Самоубийство - это смертный
грex. А что ее бояться? Ты же
молодой, живи и радуйся.
- Меня преследует мой
черный человек.
- Кто?
- Это образно, поэт я.
- Ну если образно, то это грехи
твои за тобой ходят.
Ты большевик или крещеный?
- Крещеный.
- Тогда исповедуйся и причастись.
- Так просто.
- Что ты говоришь?
- Я говорю, неужели служить будете,
прихожане-то разбежались.
- Я Богу, а не людям служу. А люди
что, погуляют и придут. Ты-то
пришел, и они придут.
- Сережка Есенин! А мне сказали,
ты в психушке.
- С какого перепугу?
- Да вся Москва шумит - допился
наш Есенин до белой горячки.
- Здоров я, Леша, здоров.
Извини, мне некогда.
- Вижу, видать, не все припил.
- Заткнись!
- А ты что мне рот затыкаешь?
Ты кто такой?
- Тихо, Леша.
- Думаешь, на графине женился,
сам графом стал? Не верь, Сереженька,
это с твоей то рязанской рожей!
- Слезь с коляски.
Иди сюда. Это вы всю жизнь за мой
счет пили. Вы прилипли к русской
литературе, как клопы вонючие.
Вас близко к искусству подпускать
нельзя. Пошел языком трепать,
ботало ты коровье! Вы храбрые, только
когда вас свора. А оторвать каждого
по одиночке - тут же в штаны
наложите. Ненавижу вас, сявки
поганые! Поехали.
- А ты не долечился. Это бешеная
собака, осторожно! Она тебя сейчас
за зад укусит! Люди, осторожно,
злая собака!
- Замолчи, бездарность. Ну поехали?
- Стой! Стоять!
Это кто бездарь? Это значит, мы
бездари, а ты у нас гений?
Не верь, Сереженька, тебя жестоко
обманули. Как был крестьянином,
так и подохнешь, понял? "Излюбили
меня, измызгали!" Ой-ей-ей.
Не войдешь в историю Сергей
Александрович, ты не Александр
Сергеевич. Деревня ты навозная!
- Поехали!
- Он мне нос сломал.
- Гордись, Крученых, сам Есенин тебе
морду бил. Теперь ты точно
в историю попал.
- Думаю, что критика, прозвучавшая
в адрес товарища Сталина, вполне
справедлива.
(КРИКИ)
- Тише! Прошу успокоиться!
- Наш генеральный секретарь...
- Что он несет?
- ...не является той фигурой, которая
может объединить вокруг себя
старый большевистский штаб.
- Тише!
- Я выскажу мнение большинства,
что товарищ Сталин не сможет
выполнить этой роли.
- Долой раскольников!
- Долой!
- А вы кого предлагаете?
- Может быть, Троцкого?
ОБЩИЙ КРИК: Сталина!
- Тише, успокойтесь.
Проявите уважение, дайте
высказаться товарищу Каменеву.
- Прошу тишины!
- Мы против теории единоначалия.
- Ты посмотри.
- Мы против того, чтобы создавать
вождя. Мы...
КРИЧАТ: Сталина!
- Дайте сказать товарищу Каменеву!
- Я закончил свою речь.
КРИЧАТ: Сталина!
- Слово предоставляется
товарищу Сталину.
- Нехорошо, если вождя партии
боятся, но не уважают.
Я против вышибательной политики
в отношении всех инакомыслящих
товарищей. Такая политика родит
в партии решим запугивания.
Метод отсечения, метод пускания крови
опасен. Завтра отсечем одного,
послезавтра другого. И что у нас
останется от партии?
А теперь объявляется 15-минутный
перерыв. Для наших товарищей накрыты
столы с бутербродами, напитками.
Отдыхайте, товарищи.
Не нравлюсь я тебе, да? А я знаю,
тебе великий князь нравится.
И вы, товарищи, отдыхайте.
Буфет для всех работает.
- "От многих моих религиозных стихов
и поэм я бы отказался, но они имеют
большое значение, как путь
поэта до революции".
- Как ты себя чувствуешь?
- Замечательно. "В годы революции был
всецело на стороне Октября,
но принимал все по-своему,
с крестьянским уклоном".
Не годится это, Саша.
- Почему?
- Все хотите, чтобы я прилизанным был,
паинькой. Скажи Евдокимычу,
пусть вычеркнет. Печатайте
без автобиографии.
- Сережа, ну как так? Это полное
собрание сочинений! Что значит,
без автобиографии?! Как ты себе
это представляешь?
- А с некрологом можно?
- Перестань.
- А что, давай опубликуем.
- Смотри, сколько народу.
- Жалкий человек был Есенин,
националист. Так бы Троцкий сказал.
- Ну откуда у тебя мысли такие?
- Тоскливо как-то, Саня.
Я потерял равновесие...
И знаю сам -
Конечно, меня подвесят
Когда-нибудь к небесам.
Все думают, либо сопьюсь,
либо свихнусь. Хрена вам лысого!
Это я сейчас не про Ленина.
- Тихо, что ты!
- Ничего, я еще не выдохся. В Питер
уеду и буду работать.
- Как в Питер? У тебя же подписка
о невыезде.
- Да плевать я на нее хотел! У меня
такие заступники.
- Какие?
- Сергей Мироныч Киров. А там
до Сталина рукой подать.
Спасибо. Скоро в Питере...
Спасибо. Киров будет вместо
Зиновьева.
- Ты откуда знаешь?
- Слухи, Саша. Сейчас такая драка
на съезде идет, ну, ты знаешь.
Сейчас многим пинка под зад дадут -
и Зиновьеву, и Каменеву всем. Так
что определяйся, Сашенька, с кем ты.
- Сережа, зачем тебе эта политика?
Тебя используют, пойми.
- Перестань.
- В политике нет морали. Есть только
целесообразность.
- Что ты говоришь?
- Это не я говорю, что Ленин сказал.
Сережа, ты крестьянский поэт.
- Обидеть хочешь?!
- Перестань.
- Я русский поэт! Чего ты понимаешь?
Без меня истории России уже быть
не может.
- Да ладно, перестань.
- Я теперь совсем другой человек.
Меня уважают, меня ценят!
Да ты послушай, мне телеграмму
доверили, телеграмму, Саша.
- Какую телеграмму?
- А такую, поздравительную
об отречении Михаила от престола.
Каменев в свое время ем послал.
И так уж он в этой телеграмме
перед Михаилом мелким бесом...
лебезит. Ты представляешь,
какая эта бомба?
- Да откуда у тебя эта телеграмма?
Покажешь?
- Сейчас.
- Да нет у тебя никакой телеграммы.
- Может, и нет. А может, и есть.
- Ты в Питер когда едешь?
- Завтра.
- Ну так я провожу.
- Нет, я уж сам. Ты распорядись,
чтобы мне деньги в кассе выдали.
- Слушай Сережа, нет денег в кассе.
Потерпи, ну дня 3-4.
- Нет, я ждать не могу. Мне ехать
надо. Наседкина попрошу, он за меня
получит и мне перешлет.
- Слушай, если Сталин со своим
людьми проиграет, что делать?
- Ну тогда за границу, из Питера
удобно. В Англию, например.
Английский я уже знаю.
Плиз, вашу мать.
Помнишь, в "Гамлете": "Меня шлют
в Англию, слыхали?"
- Ну давай на посошок.
- За полное собрание сочинений, Сашок.
Ладно, мне еще к Берзинь надо
заглянуть. Ты автобиографию забери.
- Ну конечно возьму.
- Бывай.
- Счастливо, Сережа.
Простите.
Барышня, 3-5-3, будьте любезны.
Алло, товарищ Каменев? Здрасте.
- Ну что же вы молчали, Лев Давыдович?
Вы практически капитулировали!
- А что бы вы мне предложили?
Дожидаться пинка под зад?
Простите, не вы ли оба на январском
пленуме требовали моего исключения
из партии? А теперь сами
в той же яме.
- А что нам оставалось делать, если вы
в своих "Уроках Октября" написали,
что мы были против восстания, и еще
разболтали накануне пленума об этом
эсеровской газетенке.
- Да не об этом сейчас! От наших
междоусобиц выигрывает
только один. Вы заметили,
он в последнее время всегда
выигрывает? Что бы вы
ни сказали, депутаты вас слушать
не будут. Он всех уже обработал.
Он это делать умеет. Вы вообще
поняли, о чем он сейчас говорил?
- Да! Нет...
- "Сегодня одного отсекли, завтра
другого. От партии что останется?"
- Что значит - отсекли?
Он же не может все время побеждать!
Лева, что случилось?
Ты понял, что он сказал?
- Да проходите, не стойте.
- Ты помнишь Ачинск?
- Нет.
- 17-й год.
- Да.
- Всплыло.
- Как?
- Надежный осведомитель.
- Черт... Только твоей телеграммы
здесь не хватало. Вот это в самый
ответственный момент! То-то Коба мне
намекал...
- Что за телеграмма?
- Это телеграмма, которую Лев
Борисович отправил на имя великого
князя Михаила Романова из ачинской
ссылки. Поздравление с отречением,
ну и, конечно, поздравление
первому гражданину России.
- Это правда?
- Это правда, и Сталин об этом знает.
- А Сталин откуда об этом знает?
- Так он тоже был в Ачинске в ссылке.
Телеграмму купцы послали.
Ну я сдуру тоже подписал.
- Да, вы потрясающий человек,
Лев Борисович.
- Мой осведомитель сказал...
Иди сюда!
- Здрасте.
- Что он сказал?
- Он сказал, что у него
есть телеграмма.
- Кто сказал?
- Есенин.
- Какой Есенин?
- Поэт.
- Какая телеграмма?
- Та самая телеграмма.
- Каким образом?
- Он ведь, кажется, служил в Царском
Селе, ну и при дворе там крутился.
- А телеграмма у него как оказалась?
- Завалялась где-нибудь в мусоре.
- Врет, думаю, по пьяному делу.
- А если не врет?
- Если не врет, тогда вам,
Лев Борисович...
- Что Лев Борисович?!
Что он еще сказал?
- Помимо того, что у него телеграмма,
он хочет бежать за границу
прямо в Англию. Сказал: как Гамлет.
- Это же бомба, Лев Давыдович.
- Так, спокойно.
Значит, так. Надо немедленно
встретиться с этим Есениным,
поговорить с ним по душам, изъять
телеграмму. Ну и, наверное, дать
денег, Лева.
- Денег? Я бы на его месте много денег
попросил, очень много,
учитывая вашу ситуацию.
- Сейчас не до шуток, Лев
Давыдович! Есенин едет в Питер.
- Когда?
- Завтра.
- Вы свободны, товарищ.
- Спасибо.
- Перерыв заканчивается, а бутербродов
мы так и не поели.
(ЗВОНОК ТЕЛЕФОНА)
- Алло, Галя, простите...
- Алло.
- Мне так много вам надо сказать.
У меня все равно нет никого ближе
вас. Я завтра уезжаю. Приходите
на Николаевский проститься.
Очень прошу.
- Я вот этих ваших проводов не люблю.
- Галя...
- И вообще, Есенин, мы с тобой уже
простились.
- Галя, алло!
- Ту-ту.
- Здрасте, товарищ Есенин.
- Здрасте.
Аня! Едрит твою... Извините меня.
- Ничего. Это Есенин.
- Ты же в больнице.
- На днях выписали. Подлечили.
Слушай, тут такое дело. Я завтра
в Питер уезжаю, деньги нужны,
а в кассе нет.
- Как это нет? Я только сегодня
получала.
- Как? Ну Сашка!
- Что?
- Твою мать.
Да ну...
- Что?
- Ну сучонок.
- Что случилось?
- Зря я тебе, Сашенька, про телеграмму
по секрету сказал.
- Какую телеграмму?
- Да это, каменевская поздравительная
об отречении Михаила от престола.
Помнишь, я тебе рассказывал?
Сказал, что она у меня.
- Сережа, он же человек Каменева.
Я тебя очень прошу - пойди
к нему и скажи, что ты пошутил.
- Нет, он меня обидел.
- Ты же разумный человек,
это ребячество.
- Ничего, знай наших!
- Сережа...
- Анна Абрамовна.
- Я подойду потом.
- Я так и знал.
- Не забывай, что у тебя подписка
о невыезде, и тебя могут в любую
минуту посадить.
- За что, за эту говеную телеграмму?
А если я пошутил?
- Угу, ты пошутил, а им не до шуток,
им не до поэзии. Хорошо, если Сталин
с Кировым выиграют. А если Зиновьев
с Каменевым?
- Ну тогда за границу, туда только,
в Англию. Тамошние львы лучше
наших Львов Давидовичей.
- Хорошо, а пока бы в Питер.
Когда собираешься?
- Завтра вечером.
- Давай-ка, знаешь, что? Давай сегодня
немедленно вечером
- Все так серьезно?
- Все слишком серьезно, Сережа.
До 29-го носа не показывай.
Сколько, ты говоришь, тебе надо?
- Рублей 20. Спасибо.
- Пока съезд не закончится,
не показывайся. В Питере
не останавливайся у друзей, чтобы
никто не знал, где ты.
- Эрлих обещал квартиру подыскать.
- Уверен в Эрлихе?
- Он мой ученик.
- Тихо!
- Господи боже мой. Извините.
- Поднимите, пожалуйста.
Я тебя прошу, будь осторожен.
Я жду телеграмму от Эрлиха. И я тебя
очень прошу, чтобы никто, кроме меня,
не знал, где ты.
- Разрыв с Сергеем Александровичем
не должен повлиять на наши
дружеские отношения.
- Спасибо.
- Шура, пойдем, поздно уже. Серега!
- Я за вещами.
- Что случилось?
- Где она?
- Что?
- Гармошка где?
- Вон в шкафу.
- Подержи.
- Сережа, ну что такое? Что произошло?
- На, дарю тебе свою голову.
- Серега, давай помогу.
- Ты куда?
- Будь счастлива.
- Да подожди ты! Погоди, брат. Давай
я с тобой. Со мной надежнее.
- Не надо, Илюша.
- Тут из ГПУ приходили, искали чего-то.
- Кто там?
- Аня, нож есть? Дай нож.
- Боже, Сережа...
- Мне нож нужен! Дай нож!
- Какой нож?
- Где бумаги мои? Я тебя просил
спрятать. Где они?
- Тише ты. Юра спит.
- Где мои бумаги?
- Бумаги, сейчас.
- Родная, это очень важно.
- Бумаги...
- Вспомни!
- Бумаги, да.
Что, кто там?
- Никого. Пока никого.
- Так, сейчас.
- Ну?!
- На. Они?
- Ты их никому не показывала?
- Да что ты, господь спаси. Что опять?
Сережа, ты что делаешь? Что ты
делаешь? Ты же сжигаешь стихи!
- Аня, не мешай мне.
Потом по памяти восстановлю.
- А это что?
- Смерть, Аня.
За это Ганина расстреляли.
Ух, все.
- Что ты все - Есенин?
Это уже мои дети.
- Папа!
- Ах вы, мои.
Ну здравствуй, Танечка, здравствуй,
Костя. Я вам подарки принес.
Конфет вам. На, Костя. Кушай, родной.
- Спасибо!
- И тебе на.
- Спасибо.
- Кушайте.
- Сергей Александрович?
- Ухожу. Закройте дверь.
- Папа, ты придешь завтра?
Нет, Танечка, я уезжаю.
- А куда?
- На Кудыкину гору.
- Воровать помидоры!
- Точно, помидоры воровать. Костя,
Таня, иди сюда, помните, я ваш отец.
- Да.
- Помните.
- Да.
- Не дядя Сева, Костя.
- Что ты это говоришь?
- Вы должны знать мои стихи.
- Я же говорю - да! Ты наш папа.
- Я ваш папа.
- Да, ты наш папа! Я же говорю - да!
"Вечером 23 декабря Есенин срочно
выезжает в Ленинград. До роковой ночи
в "Англетере" остается совсем
немного. 14-й съезд партии близится
к завершению. На 28-е намечено
последнее выступление Зиновьева.
Для оппозиции это был последний шанс.
Странно, вместо радости
от предстоящей встречи у меня на душе
неспокойно. За годы работы в МУРе
я всегда привык доверять своей
интуиции. Профессиональное чутье
никогда меня еще не подводило".
- Товарищ подполковник, собака
никого не пускает.
- Сидеть! Свои.
- Соседи думали, уснул. А когда
подъехали и разбудить хотели.
он же... все. Сердечный приступ.
- Занимайтесь.
"Как не вовремя, Григорий Михайлович.
Хотя кто сказал, что смерть приходит
вовремя?"
- Вы его знали?
- Да. Это наш бывший сотрудник, ехал
на награждение. Я должен был его
встретить. Возьмите.
- Что с собачкой делать будем?
- Я позабочусь. Свободен, лейтенант.
Спокойно.
(СОБАКА ЛАЕТ)
"Вот он, подлинный акт
судмедэкспертизы за номером 10-17.
Этот документ не имеет цены.
Я потерял единственного свидетеля,
но приобрел неопровержимые
документально подтвержденные
доказательства насильственной
смерти Есенина".
- Товарищи, пора топить! Мы сейчас
с Эрлихом замерзнем на хрен. Тьфу.
За все в жизни нужно платить,
и не только за грехи. Грехов много.
Господи, прости меня, грешного,
пожалуйста. За счастье, за любовь,
за талант. За талант вообще.
Пушкина убили, Лермонтова. Гумилева
расстреляли, Ганина.
Теперь моя очередь. Я готов!
- Не все так плохо.
- Слушай, а что тянуть? Ну-ка иди
сюда. Давай. Держи. Руку крепче
держи. Ногой упрись, отдача будет
сильная. Давай, ну!
- Откуда у тебя оружие?
- Подарили. Давай!
- Прошу, не паясничай, возьми.
- Испугался? Ай, меня
сегодня уже чуть не убили.
- Как так?
- Хотел помыться, растопили.
Титан накалился, чуть не взорвался.
- Как же он взорвется, если в нем воды
нет?
- А ты плесни на него холодной
водичкой - увидишь. Так разлетится
все к чертовой матери, весь
"Англетер".
- Серго, ты устал, тебе нужно
отдохнуть.
- Партия говорит, что каждый коммунист
должен быть чекистом в душе.
А каждый поэт? Лови. Еще лови. Ешь.
- Это по призванию.
- Призвание? А что это такое, Вулф,
Вольф? Призвание. Вот я одному
деятелю в Москве наживку кинул.
Если у него призвание, то за мной
скоро придут. Кушай, кушай. Ешь.
Не пойму.
- Тебе нужно выспаться. А хочешь,
я в аптеку за снотворным сбегаю?
- Снотворное.
Это ли не цель желанная -
Скончаться, сном забыться,
Уснуть и видеть сны? Вот и ответ.
Какие сны в том смертном сне
приснятся?
- Сергей, мне пора.
- Куда ты так скоро? Посиди.
Хочешь, здесь заночуй, диван в твоем
распоряжении, на кровать ложись.
- Мне нужно идти. Я спешу, Сергей.
- Ну ладно, погоди. На.
- Что это?
- Спрячь. Сейчас не читай.
Экспромт. Кровью написал.
- Шутишь?
- Нет. Чернила в номере кончились,
я и... Где я буду среди ночи чернила
искать? А у меня вдруг такое
вдохновение. В поэзии, как на фронте,
нужно кровь проливать. А это уже
цитата, запомни, пригодится.
- Сергун, дай слово, что выспишься.
- Слово тебе дать?
Хорошо, даю тебе слово.
- Уйду - сразу ложись спать.
- Хорошо, Вольф. Сразу лягу.
- Счастливо, Сергей.
- Счастливо! Вольф!
- Да?
- Когда я умру, скажешь, что ты мой
ученик?
- А ты умирать собрался?
- Ну скажешь?
- Сергей, а дай-ка мне свой револьвер.
- Не-е.
- Давай, давай. Я тебе отдам завтра,
честно.
- Я стреляться не буду. До завтра.
- Давай.
- Давай-давай.
- Крестьянин выехал в Питер. На руках
у него опасная телеграмма. Вы меня
поняли?
- Да.
- Нет, мне просто нужна телеграмма.
Завтра с вами свяжется человек
и скажет, в какой гостинице, в каком
номере крестьянин остановился.
Действуйте тихо и быстро.
- Ясно.
- Возьмите двух людей, желательно
из ЧК, ребята шустрые.
- В ГПУ нам сочувствующих не осталось,
всех почистили перед съездом.
- Не осталось порядочных людей?
- Есть два урода.
Они могли бы согласиться,
но только за деньги,
потому что если начальство узнает...
- Денежный вопрос решим, пусть
не волнуются. 28 числа будет уже
поздно. У вас всего один день.
- Любой ценой.
- Да.
(НЕВНЯТНЫЙ ШУМ)
(ШАГИ)
(СТУК В ДВЕРЬ)
- Чего пришел?
- Портфель забыл.
- А я как раз спать собирался
ложиться. А ты меня разбудил.
- Вот башка.
- В зеркало посмотрись, дурная примета
возвращаться.
Ты когда мне квартиру найдешь?
- Ищу, Сергун.
- Катьку с Наседкиным вызову, будем
альманах издавать, Киров обещал.
Нашел?
- Да, вот.
- Давай. Извини, руки сырые.
До завтра.
- До завтра.
- Ты все верно делаешь, молодец.
- Вот.
- Молодец, Вольф молодец.
- Вольф!!!
- Вы обещали.
- Успокойся, я помню.
Мы посмотрим, и все. Давай, иди.
- А Яков. Он закрылся.
- Ничего. Иди-иди. Иди, покури. Давай.
Тихо.
Есенин. Где телеграмма?
- Яша.
(НАИГРЫВАЕТ)
- Сереж, отдай телеграмму.
Ты слышишь меня, нет? Эй.
- Здрасте.
Сергун, если она попадет в чужие
руки, могут пострадать очень хорошие
люди.
- Ты же не за этим пришел,
Яша, черный человек.
- Сергей, отдай телеграмму.
И мы с миром уйдем. Слышь, Есенин?
- Ты же не за этим пришел, Яша. На!
- Успокойте его, дурака!
Да что вы возитесь?
- Семагин!
- Куда, тварь?
Куда же ты?
- Стоять! Стоять, урод!
Я здесь. Есенин!
Эй-эй!
Твою мать.
Да ты что, одурел?
Не так надо было.
Не так.
- В чем дело, лейтенант?
- Ни в чем, я хотел предупредить.
Осторожнее, впереди скользкая
дорога. Доброго пути.
- Спасибо.
- Собачка у вас хорошая.
- Да.
Ну что, друг, остались мы вдвоем.
Хозяина уже не вернешь. Теперь будешь
жить у меня, договорились?
Сейчас приедем в Москву, я тебя
познакомлю с очень хорошей девушкой.
Думаю, она тебе понравится.
- Блюмкин... Блюмкин моя фамилия.
Кремль, 2-15-66. Срочно.
(ТЕЛЕФОН)
- Слушаю.
- Добрый вечер. Это Яков.
- Да, я слушаю.
- Извините за поздний звонок.
Я...
- Я слушаю вас.
- Да-да. Он... Отказался нам помочь.
- Нет человека - нет проблемы.
- Да.
- Телеграмму нашли?
- Что? Да-да. Нет! Еще.
- Ищите телеграмму.
- Да.
- Нет нигде.
- Давай веревку, души его.
- Он же покойник.
- Конечно, он же повесился.
- А-а.
- Что молчишь, жеребенок?
- Извините, не подскажете,
который час?
- 18:45.
- Не подскажете время?
- Не знаю, около семи.
- Ну как там?
- Да полное обгорание.
Думаю, опознание невозможно.
- Бывает.
- Мы потеряли Есенина. Такого
прекрасного поэта, такого свежего,
настоящего. Он ушел из жизни
без крикливой обиды, без ноты
протеста. Не хлопнув дверью, а тихо
прикрыв ее ручкою, из которой сочилась
кровь.
- Так.
- Э-э, ты что делаешь, урод?
Где тебя учили?
- А что?
- Веревка, должна быть на шее.
Вот так. Давай.
Снимай, снимай пиджак.
Отдашь прачке.
- Но под всем этим трепетала нежность
неогражденной, незащищенной души.
Полунапускной грубостью Есенин
прикрывался от сурового времени,
в которое родился. Прикрывался.
Не прикрылся.
Больше не могу.
"Больше не могу" - сказал 28 декабря
побежденный жизнью поэт.
Кому писал Есенин кровью
в свой последний час?
Может, он перекликнулся с тем далеким
другом, который не родился, человеку
грядущей эпохи, которого
одни готовят боями...
...Есенин - песнями.
- О, молодец, Алешин. Хвалю.
Да где ты режешь? Он правша.
- Кровищи сколько.
- Отмывайте, чтобы все чисто было.
- В-в-вы что?
- Лучше, если Есенин будет висеть.
На трубе.
- Вы, вы...
Вы, вы что?
- Семагин перестарался.
- То есть как это?
Вы что? Вы его убили?
Вы же говорили, что не тронете.
Вы же только поискать, вы же
меня обманули, говорили, это приказ.
Вы же твари, твари!
Твари!
- Тихо. Я сказал, тихо.
Спокойно.
Приди в себя.
Вольф, ты же чекист, а не шлюха.
- Поэт погиб! Погиб,
потому что был не сроднен
революции.
- Никого, ничего не хочу... Сережа...
Никому, ничему нельзя...
- Во имя будущего революция
навсегда усыновит его!
- Мадам, вы забыли.
- Спасибо, мсье.
- Извините.
- Спасибо.