На всю оставшуюся жизнь… (1975 год). Цитаты и фразы из фильма

«На всю оставшуюся жизнь…» — телевизионный чёрно-белый художественный фильм 1975 года, вторая экранизация повести Веры Пановой «Спутники».

Все фразы и цитаты

Серия 1

- Дорогие товарищи,
сегодня мы прощаемся друг с другом
в канун нашей долгожданной победы.
В канун мирного дня.
Под Берлином идут
последние бои. Под Берлином!
Родные вы мои...
Вы были спутники моей жизни.
Все эти годы мы были спутники.
Мы были братья и сестры милосердия.
Все эти годы
наши страдания громыхали вместе с нами
на наших колесах.
Война оторвала нас
от жен, мужей, матерей,
детей наших. Приказом
управления наш поезд ВСП 312
переводится в Омск на годовой ремонт.
Личному составу предоставляется отпуск.
Тяжелое было время!
Святое было время!
Для всех нас в нашем поезде.
Так пусть же
дорогие мои, наш поезд
всегда будет для нас
мерилом доброты, правды,
честного служения родине.
Честного!
На всю оставшуюся нашу жизнь.
НА ВСЮ ОСТАВШУЮСЯ ЖИЗНЬ...
- Тоже не спите, Иван Егорович?
- Нет, я спал. Я уже выспался. А вы?
- А мне, знаете, что-то не спится.
- Непривычная обстановка,
должно быть действует.
- Ну, а что же тут непривычного?
Едем в поезде.
И всё.
- Да. - А куда едем?
- К фронту едем, товарищ
военврач третьего ранга.
- Иван Егорович. - А?
- Как вы думаете?
Можем попасть в переплет?
- Что же мы лучше других, что ли?
Очень просто
можем попасть в переплет.
- Не понимаю, не понимаю.
- Такой поезд пускать на фронт.
- Это же вредительство.
- Вон Фаина говорит, от первого
разрыва все окна вылетят.
- Какая? Какая Фаина?
- Старшая медицинская сестра Фаина.
- Фаина... Тоже Фаина...
- Сколько же мне было лет?
- 15? 16?
- Учительница Фаина...
- Что вы предлагаете?
Повернете стоп кран?
Пошлете молнию наркому: заступитесь,
из-за вагона гонят под бомбы?
- А я ничего не предлагаю.
- Но я могу иметь свое мнение.
- Я ведь так же как и
вы еду на верную гибель.
- Вы так думаете?
- Ну, что же? Пока мы еще не погибли,
я с вашего разрешения пойду проверить
командные посты.
- Слышишь?
- Что? - Лупит.
- Нет, не слышу.
- Он здорово лупит.
- Куришь?
- Нет, не курю.
- Правильно делаешь, что не куришь.
- Знаешь, от табака по
утрам такой кашель иногда
наваливается. Не дай
Бог... И не приучайся.
Привыкнешь - конец.
- 38 лет прожил -
не соблазнился. Теперь уж не закурю.
- 38?
- 39-й весной пошел.
- Молодо выглядишь.
- Жизнь, что ли, легкая была?
- Легкая, не легкая - не знаю.
- Хорошая. Хорошая у меня была жизнь.
Я вот этих жизней штук
сто прожил и не устал бы.
- Тебя не убьют.
- Тебя не убьют..
- Убьют, не убьют...
- Все только начато и ничто не кончено.
А может и не убьют...
- А зачем вы ей давали шприц?
- Я делала укол монтеру.
- У него ужасные боли. Геморрой.
Супругов доктор велел впрыснуть антропен.
- Монтер Низвецкий...
Довольно интересный молодой человек.
- Вдруг здрасьте.
- Геморрой.
- Вообще этот поезд прям
какое-то собрание стариков и калек.
- Если сестра забывает вложить
мандрен в иглу, у нее никогда не будет
толку. Я вас уверяю.
- Вы слишком переживаете всякие пустяки.
- Это не пустяки.
- Поберегите нервы. Нам
много тяжелых предстоит.
- Разве вы не знаете,
что без мандрена
игла может совершенно...
- Я знаю.
- Я знаю. Но вы не переживайте так.
- Честное слово, не стоит.
- А кто будет?
- Переживать...
- Я должна переживать.
- Я буду обязана вам, Фаина Васильевна,
если вы со своей стороны сделаете
замечание Смирновой.
Если так будет продолжаться,
мы не сможем доверить ей
ни одного предмета из перевязочной.
- Господи боже мой. Хорошо, хорошо.
- Я скажу ей.
- Что не спишь?
- Сомнения терзают. - Что еще?
- Как долго персонал выдержит?
- Что?
- Пшенная каша.
Вы меня извините, товарищ комиссар.
- Слушаю.
- Ты мои распоряжения знаешь?
- Что у тебя там есть?
Мясо, масло, какао?
- Забыть.
- Навсегда забыть или
Иногда можно вспоминать.
- Я тебе скажу, когда надо будет вспомнить.
- Что вы делаете?
- Абажурчик. - Еще один на лампочку?
- На точку.
- На какую точку?
- Душевую.
- Понятно. Если точки
не действуют, на них одевают абажур,
чтобы красиво было. Понимаю.
- Угу. Только жалко,
что из марли. А, если бы был шелк...
Голубой или розовый.
- Шелка, Клаша, нет.
- Можно бинт синькой
покрасить. Будет голубой. А?
- Вы знаете, если можно было
красной чернильной водой развести, была бы
- розовая краска.
- Купим, Клаша.
Вот до первого магазина
доберемся и купим.
- Вот до первого магазина
добреемся и купим.
- Ты, Клаша... - Да...
- Продолжайте.
- Бью.
- И наваливаю.
- Врешь. Черви козыри.
- Бутылочку ищите, товарищ комиссар?
- Напрасно трудитесь. Бутылочки тю-тю...
- Ну, с тобой,
Горемыкин, все ясно.
- До этого я мог бы арестовать.
- Нарезались?
- Ох, сукины дети.
- Еще утром подметил.
Бегали, шушукались.
- Арестовать не долго.
А что дальше?
- Сдать!
В подкидного сдай в дурака.
- Пики козыри.
- Ну? Как?
- Довольно или танцы до утра?
- Что у тебя? Почему в строй не взяли?
- Геморрой.
- Смотри, какую нажил стариковскую
болезнь? А хотел бы в строй?
- Я шесть лет служил в
поезде Москва-Владивосток.
Я бы мог продолжал служить.
Меня никто не трогал.
- Я сам попросился в санитарный поезд,
чтобы хоть чем-нибудь...
- В санитарном поезде дисциплина.
Не меньше, чем в строю.
- Я тебе так скажу.
- Фронтовому человеку легче, чем у нас.
Мы должны быть...
Ангелы должны быть.
- Херувимы и Серафимы.
Мы все братья и сестры.
Милосердия.
- А этой водки, будь она проклята,
больше в поезде не будет.
Это я вам обещаю.
- Он бы мог никуда не ходить.
Его никто не трогал.
Он сам пошел. Я тоже.
Сам пошел...
- Ваня!
- Война!
- СРСР и Германией заключен
договор о ненападении.
Советское правительство
со всей добросовестностью
выполняла все условия этого договора.
Вся ответственность за
это разбойничье нападение
на Советский союз
целиком и полностью падает
на германских
фашистских правителей.
Правительство Советского союза
выражает непоколебимую
уверенность в том,
что наши доблестные армии
и флот и смелые соколы
авиации с честью выполнят
долг перед родиной,
перед советским народом.
И нанесут сокрушительный
удар агрессору.
Правительство
призывает вас, граждане
гражданки Советского союза,
еще теснее сплотить свои ряды вокруг
нашей славной большевицкой партии
вокруг нашего
советского правительства.
Наше дело правое!
Враг будет разбит!
Победа будет за нами!
- А ты что, Иван Егорович?
Бронироваться пришел?
- Нет.
- Ану, зайди-ка.
- Пойдешь в санитарный поезд комиссаром.
- Куда? Какой поезд?
- Санитарный. Постой.
Все знаю, что скажешь.
Поезд надо формировать.
- А ты знаешь как его формировать?
- Нет. А ты?
- И я не знаю.
- Тут инструкция есть. Вот она.
Ты грамотный. Прочтешь.
- А ты формируй.
- Людей бери каких хочешь.
Соваться не будем. Некогда.
- Кто начальник?
- Начальника нет.
Начальник будет, а ты формируй.
- Где поезд?
- Поезда, брат, тоже нет.
В вагонном ремонтном еще поезд.
Не выпустили еще
поезда. А ты формируй.
- Да... - Да?
- Нет, ничего.
- Есть формировать.
- Военфельдшер есть?
- Машинисты есть?
- Электрики есть?
- Фармацевты есть?
- Есть!
- Вы фармацевт?
- Нет.
- Я учительница физкультуры!
- Физкультура не нужна.
- Я знаю.
- Я буду у вас санитаркой.
- Да идите вы. Для этого
покрепче народ нужен.
- Здорово.
- Что здорово, то здорово. Как зовут?
- Лена. - Лена?
- Лена Огородникова.
- Десять месяцев
назад я вышла замуж.
- Сегодня в четыре часа утра
без предъявлений каких либо
претензий к Советскому союзу
без объявления войны,
германские войска
напали на нашу страну.
Атаковали наши
границы во многих местах.
И подвергли бомбежке со своих самолетов
наши города.
- Что ты будешь делать без меня?
- Я еще не придумала.
- Но ты уж придумай что-нибудь
не очень сумасшедшее.
- Не очень. - Только ты...
Ну... Ты уж, пожалуйста,
без романтики...
- Без романтики.
- Следующий.
- Эшелон. - Следующий.
- Так.
_ Следующий.
- Следующий.
- Иван Егорович.
- Вот знакомьтесь. Ваш начальник
поезда. Доктор Белов из Ленинграда.
- Так.
- Следующий.
- Спасибо.
- Да...
- Что?
- Ничего.
- Как ничего?
- Ничего, говорю, товарищ начальник.
- Сработаемся.
- Ну, что же? Будем, знаете ли, воевать.
- Зачем валенки то с собой
привезли? Что же вы думаете,
нам в армии валенок не дадут?
- А я, видите ли,
никогда не служил.
- А показания, знаете ли,
очень противоречивы. Кто говорит, выдадут.
Кто - не выдадут.
- Одна дама, знаете,
сказала, что валенок вообще не хватит.
- Понятно.
- Ну, это может тогда в первую очередь
дадут не санитарам же, ясное дело.
- Ну и жена уложила
на всякий случай.
Будут стоять где-нибудь под лавкой.
Не помешают.
- Да, это конечно.
- Вы где остановились?
- Николай Евгеньевич я.
- Иван Егорович.
- Очень приятно. Здравствуйте.
- Пока, знаете нигде. Я
только сегодня прибыл.
- Пойдемте ко мне. - Спасибо.
- А сейчас мы куда?
- В ДЕПО надо. - В ДЕПО?
- Тут обещали отпустить
одного машиниста.
Расщедрились почему-то.
- Расщедрились? Кто?
- Тут наводил я справки в профсоюзе.
- Отвечают уклончиво.
Машинист, говорят,
высокой квалификации.
Достоин всяких похвал.
- Но, говорят, какой
человек не без греха?
- Может быть, выпивает?
- Все может быть. С кем не бывает?
- Да... Сложное у вас положение.
- Да... Сложное.
У нас положение.
- Ну, как?
- Согласны в военный санитарный поезд?
- В поезд...
Да мне хоть в поезд, хоть под поезд.
- Выручаете меня.
- А я здесь ни одного
дня не желаю быть.
- Что так? Не поладили?
- Знаете что? Товарищ комиссар,
давайте играть в открытую.
Я тут обучил всех дизельщиков.
Сколько их ни есть в
городе. И мне этого не надо.
Чтобы каждый комсомолец
мне делал замечания?
- Я ведь не мальчик.
- Это понятно?
- В стенгазете Кравцов, на собрании -
Кравцов, выговор в приказе - Кравцов.
Мне этой
самокритики не надо. Нет.
- Это я вам откровенно заявляю.
А вот вы спросите
у них была ли у нас
хоть одна, хоть пустяковая
авария с энергией?
- А вот как по-вашему?
Сейчас я выпивший?
- Ну? - Немножко?
- Нет, не немножко.
А в самую меру по утреннему
времени. А вот будет
перерыв перерыв и придут они
и буду меня нюхать и делать
свои замечания, а мне этого не надо.
- Так что, товарищ комиссар,
забирайте меня отсюда
к чертовой матери.
- Если, конечно, вас
устраивает мое условие.
- Я вас забираю.
- Спасибо.
- Значит, завтра вы
меня на вокзале найдете.
Вместе с поездом....
- Спокойной ночи.
- Спокойной ночи.
- Тебе же могли
дать бронь? А, Ваня?
- Ну. - Могли.
- Заместителю твоему дали.
- Ну?
- Дали. Главному бухгалтеру дали? Дали.
- Даже председателю месткома дали.
- Ну, дали. Что дальше?
- Никого тебе не жалко.
Ни меня, ни Ванюшку.
- Никого.
- Все, все, все...
- Заместителю твоему дали.
Бухгалтеру дали,
председателю месткома дали.
- Ну, дали. Прекрасно,
что дали. Что дальше?
- Никого тебе не жалко. Ни меня,
ни Ванюшку. Никого.
- Довольно. Я спать хочу.
- Все, все, все.
- Иван Егорович, чего стоим?
- Путь закрыт.
- А я, знаете, задремал.
- Иван Егорович,
вы в хороших отношениях с вашей женой?
- Как?
- Она жена. Какие
могут быть отношения?
- Нет, я хотел спросить Вы...
Одним словом, ведь бывает,
что люди прожили вместе
30 лет, а настоящей
дружбы все-таки нет. Ведь бывает.
- Бывает конечно, -
А бывает и наоборот.
- Сонечка, дети мои... Сын...
- Сонечка.
- Сонечка. Я думал, ты уже не придешь.
- Иван Егорович, разрешите вас представить
моей жене. Сонечка. Это
Иван Егорович Данилов.
- Я бы без него пропал.
- Пойдем. Я покажу тебе мое купе.
- Как молодой... Как молодой.
- Ну? Сонечка, ты замечаешь?
- Что?
- Мы с тобой сидим сейчас как в вечер
нашего прощания.
Помнишь, я сказал тебе, что это может быть
уже последний раз?
- Вот мы опять сидим.
- А ведь прошло всего
полторы недели. Да?
- Ты знаешь, мне кажется,
что мы так будем сидеть
еще много-много раз.
- И мне тоже кажется.
Только дай мне воды холодной и побольше.
- Ой, милая прости. Только
она теплая, противная.
- Да.
- Сонечка, это Данилов.
Уверяю тебя, это Данилов.
Что за человек?
- Ольга Михайловна!
Это кто прислал?
- Клава, это кто прислал?
- Начальник ЭКЧ Соболев.
Велел сказать, что сейчас принесут свиную.
Отбивную свиную.
- Ой...
- Сонечка, это Данилов, а не начальник.
ЭКЧ. Начальник ЭКЧ кормит нас исключительно
пшенкой кашей.
- Можно?
- Уверяю тебя, это
Данилов. Решил сверкнуть
перед тобой. Что за
человек? И как человек он?
- Поешь.
- Нет, нет. Спасибо. Ни за что.
- Как же ты нашла все-таки?
Я бы ни за что не нашел бы.
Милая, извини, я глупости спрашиваю.
Что это я хотел спросить? Да.
- Ведь тебя не посылают на окопы?
- Нет, не посылают.
- Понятно.
Конечно, с твоим здоровьем.
- Меня никто не посылает.
- Я сама пойду. Бьют нас, Николай.
- Ах, как бьют...
- Бьют. Да. - Это пока.
- Я знаю, что пока.
- ЕНо это все так ужасно. Я не хочу
говорить, я не могу говорить.
Ну, спрашивай дальше. Что
ты еще хотел спросить?
- Ну, Ляля слушает.
Говорит. Что на днях их
тоже наверное пошлют.
Игорь уехал с первой партией.
- Куда?
- На Псков...
- да...
- Сонечка, Сонечка, не плачь.
Ну, что ты плачешь, деточка,
словно его уже убили.
- Я не о нем плачу.
Я и сама поехала бы, если бы не работа.
Я плачу потому что не могу я слышать
эти сводки...
- Сонечка, как твоя работа?
Я ничего не спросил про твою работу.
- Ну, на работе все то же. Иногда даже
зло берет. Такое время,
а они зубы себе вставляют.
Одна дура принесла
золото. У нее, видите
ли, два зуба из стали.
Она, видите ли, желает
заменить их золотыми.
Черт с ней.
- Черт с ней.
- Черт с ней.
- Сонечка.
- Я хочу передать тебе.
- Вот.
- Мои дневники.
Прошу хранить. И
вскрыть в случае...
- Ну, ты понимаешь в каком случае.
- Извините. Сейчас
паровоз будут прицеплять.
- Извините.
- Значит, едем, Сонечка.
- Сонечка.
- До свидания.
- Доктор, а чего вы
все время молчите?
Я хочу знать. Поделитесь со мной.
- В нем есть что-то...
- Не понятно что.
- Что-то неблагополучно.
Что-то недостает.
- Почему?
- Почему другие приказывают и их слушают?
Почему их слушают?
- Почему я Павел Супругов
никому-никому не смею
приказывать? Я не могу
приказывать. Только просить.
Почему?
Почему?
Лучше не думать.
Хорошо. Я буду пули
извлекать. Гипс накладывать.
Я не хочу. Не хочу. Они
все спорят, говорят...
Почему же я... Я
только соглашаюсь.
Ведь я не согласен. Почему?
Оставил паром как...
Да, я боюсь. Я боюсь
бомб. Я боюсь страданий.
Я боюсь... Все
словно сговорились.
Они же притворяются. Зачем?
Я же все знаю. Зачем?
- Зачем они все делают вид?
Ведь им страшно.
Как они могут смеяться, пить, есть, спать?
Ведь у них внутри тоже все воет.
- Ах, ты была, Фаина...
- Да ну вас. Вы бы рады
вообще нас не кормить.
- Рад бы. Ужасная морока с этой
кормежкой.
- Дайте пройти.
- Мне противно. Так же,
как ваша пшенная каша.
- Эх, Витязь ты была Фаина...
- Восемь тысяч сорок
грамм... Округляем...
Получаем восемь килограмм...
- Опять пшено отвешиваешь?
- Товарищ Кравцов...
- Я ведь с тобой долго
беседовать не буду.
Я тебе просто морду набью.
- Соображаешь?
- Товарищ Кравцов.
- Если ты не прекратишь
эти твои хулиганские штучки
и не станешь людей кормить как следует.
- Товарищ Кравцов...
- Вы напрасно сердитесь.
Я здесь абсолютно
ни при чем...
- Кто?
- При чем?
- Учти, Соболь.
Ох, учти...
- Значит так, сто двадцать
множим на шестьдесят.
- Оставляем Псков.
- Псков оставляем...
Уехал ли Игорь из
Пскова? Успел ли?
Ах, сын, сын... А
вдруг встретимся?
- Надо будет закрыть окна, знаете ли,
а то закоптим белье.
Фаина Васильевна!
Распорядитесь, чтобы закрыли окна.
- Глупо!
- Глупо. Если закрыть,
то после первого разрыва
повылезают все окна!
- Ах, Витязь, то была Фаина.
Какая приятная и нечаянная
встреча.
- Да пустите вы. Господи... Боже мой...
- Ах, Витязь, то была Фаина, Фаина.
- Опять Фаина. И здесь Фаина.
- Фаина. Все она. А
с чем черт не шутит?
Тряхнет волосами и как-то,
- расчеши их, Ваня.
- Глупости. Вздор ребячий.
Признаться стыдно даже себе.
- Иван Егорович.
- Что-то у нас неладно с питанием.
Знаете, люди недовольны.
- Надо бы пошевелить нашего
начальника ЭХЧ.
- Не надо. Соболев
ведет правильную линию. Неизвестно
еще в какую обстановку мы попадем.
- Ну, да...
Действительно, не известно.
- Надеюсь, что...
- Что-нибудь случилось? Где мы?
- Псков скоро.
- Извините. Простите.
- Псков.
- Странный он человек.
- Знаете, семья. - Что?
- Семья у него есть?
- Холост. Живет
- со старухой матерью.
- Да...
- В нем есть что-то.
- Что? - Непонятное что-то.
- Да.
- Мы кажется подъезжаем.
- До Пскова 60 километров.
У нас с утра не было ни одной остановки.
- Вы обратили внимание?
- Нас везут прямо под бомбы.
- Мне об этом
ничего не известно.
- Смотрите.
- Смотрите. Смотрите
на эти деревья.
- Быть может, мы видим их в последний раз.
- Я не вижу отступления.
- Откуда вы знаете, что это
- отступление?
- Это может быть
обыкновенная переброска войск. Мы не можем
знать такие вещи.
- Мы знаем.
- Мы знаем, что нас бьют,
а потом все сводки.
А вы делаете вид, что все прекрасно.
А спроси зачем вы делаете
такой вид, вы не ответите.
- Он повысил голос. А чего
он повысил голос? Он никогда
ни на кого не повышал голоса.
Откуда в нем появилась уверенность,
что на меня можно
повысить голос?
- Я вовсе не считаю,
что все прекрасно.
Я просто говорю, что это
может быть переброска.
А не отступление.
Вы не докажете, что это отступление.
- Этого человека
я люблю...
- А вы заметили? - Что?
- Вы заметили люди наши...
- Что?
- Смеются и шутят, острят
как ни в чем не бывало.
- Это хорошо, что острят.
Не хорошо то, что не
достаточно представляют себе
размеры бедствия. Им
говорят, они все равно
не достаточно представляют.
- А вы думаете, бедствие так огромно?
- Что уж тут думать?
- Видно. Конец не
скоро. Края не видать.
Только началось.
- Наш народ, знаете,
пойдет на любые жертвы.
- Какие жертвы?
- Какие жертвы? Жертвы
приносятся кому-нибудь.
Самому себе нельзя принести жертву.
- То, что вы называете жертвой,
естественная функция народа.
Моя функция, ваша функция.
Медсестер наших функция.
- Девочек этих функция...
- Подвиг для нашего
народа - не жертва, а одно
из его повседневных проявлений.
- Для того, чтобы мы могли существовать как
советский народ, часть из нас
возможно сегодня должна погибнуть.
- Меня убьют, вас убьют,
Петрову, Иванову...
Это жертва. Кому эта жертва?
- Мне? Вам? Петрову? Иванову?
- Извините, может быть,
я не ясно выражаю свои мысли...
- Нет.
Я вас очень хорошо понимаю,
но вы мне не докажете,
что подвига не существует. Что это какая-то
там функция.
- Подвиг - это взлет
человеческого духа. К
нему талант надо иметь.
- Таланты развиваются.
В эту войну такие
развились таланты, что весь мир
ахнет. Талант не господом
богом вдувается в человека.
Он создается воспитанием,
средой. Обстановкой...
- Эдак из каждого можно сделать героя.
Советского союза?
- В Советском союзе
из каждого можно сделать героя.
- На 200 миллионов
населения, если не ошибаюсь.
Значит 2000 миллионов героев?
- Вполне возможно.
- 200 миллионов минус один.
Из такого старше мешка героя не сделаешь.
- Минус один...
- Двести миллионов
минус Супругов.
- Ну, то как? Ужинать будем или как?
- А как вы думаете?
Вы бы рады нас совсем не кормить.
- Нет. Кроме шуток.
Удобно ли сейчас накануне, так сказать,
боевых и кровавых
событий предлагать ужинать?
- Идите вы к черту.
- Товарищ Соболь.
- Товарищ Соболь, сегодня к ужину,
помимо каши отпусти
мясные консервы из расчета
одна банка на четыре человека. Так?
К чаю сгущенку в той же пропорции. Банка
на четыре человека.
- Неужели, товарищ комиссар,
вы снимаете запрет с мяса и сгущенки?
- Что? - Все.
- Одна банка на четыре человека.
67 на... Получится...
- Вот спасибо, товарищ комиссар,
а то от этого пшена с ума можно сойти.
- Я вас должен предупредить.
Вы с начальником поезда
не разговаривайте больше так.
- Как?
- Как вы вчера разговаривали.
- А как я разговаривала?
Ну, как я разговаривала?
- Вы сказали, глупо.
Он вам дает приказ,
а вы говорите глупо.
Не годится.
- Господи боже мой.
Разве, уж про него...
- Даже, если
вы не согласны...
Даже, если вы не согласны с приказом.
- Товарищ комиссар, я конечно извиняюсь.
Я обязана соблюдать дисциплину,
но учтите, что я прежде всего женщина.
И у меня тоже нервы.
- Ну, как? Поужинали?
- Да. Псков оставляем.
- Пожаром пахнет.
- Отступление.
- Я бывала в Пскове.
- Родственники жили. Гостила,
когда была девочкой.
С вокзала ехали на извозчике. Там боев
не было еще. Сейчас
то наверное есть. Был...
- Липы цвели. Псков медом пах.
Вечером был колокольный звон.
- Тетки говорили, - мы пскОвские....
Говорили особенно. Как будто на всей Руси
кроме псковичан и народа то не было.
У меня две тетки в Пскове жили.
Капитолина и Олимпиада.
- Тетя Капа, тетя Липа...
- Да... Войска уходят...
- Какой он сейчас Псков?
- Что-то я забыл...
Что-то я забыл...
- Что-то я забыл.
- Шевелись. Ну, скорее.
- Скорее.
- Да, питание. Товарищ Соболь, значит так.
Надо пойти ужин приготовить на 120 человек.
- Ужин?
- И хороший, знаете, ужин.
С учетом, знаете, раненных, которые
начнут к нам поступать...
- У меня вопрос.
- Не сиротское ваше пшено, а сварите
манную кашу с вареньем. Чтобы кофе
было, знаете. Печенье. Масло.
- Масло?
- 50 граммов масла.
- 50 граммов... Боже мой...
50 граммов помножить на 120...
- Клава,
сходите в штаб. Узнаете
у начальника или комиссара.
Ну, что же вы, Клава? Ступайте.
- Сейчас, сейчас, Юлия Дмитриевна.
- Я по улице пойду.
Хорошо?
- Разве вы не знаете приказа,
чтобы никто не покидал поезда?
Идите по вагонам.
- По вагонам...
- По вагонам идите!
- Завтрак был на
120, ужин на 300,
обед приказано на 500. Шевелись.
Шевелись, милый.
Сыпь. Сыпь же скорее в котел.
А ты помешивай. Помешивай. Что вы так
тянете? Боже мой... Боже мой...
- Ну и что там у них?
- Юлий Дмитриевна, начальник
сказал, чтобы вы никуда не уходили.
- Комиссар где?
- Товарищ Данилов пошел
в пункт, а начальник
сказал, велел приказать
чтобы вы никуда не уходили.
- Интересно.
- Куда это я могу уйти?
- Юлия Дмитриевна, что это?
- Хирурги?
- Хирурги...
- Велели передать,
в пункт прислали двух хирургов. Будут у нас
операции делать.
- Два хирурга, два стола.
Один а перевязочной,
один в обмывочной.
Инструментов хватит. Халатов, перчаток
хватит. Клава, маскируйте
окна в обмывочной.
Давайте свет. Мойте
стол. Сулемой мойте!
- Так, так...
- Вы что? Вы куда?
- Я с вами. А с электричеством кто?
- Кравцов присмотрит. Сегодня
вот как светло.
- Сегодня
натуральным освещением не обойдемся.
Операции предстоят.
- Кравцов.
- Что?
- Все. Я ничего.
- Кравцов, Кравцов. Кравцов
бывший монтер.
Придется остаться.
- Вы куда?
- Товарищ комиссар, я не останусь.
Я с вами. Меня ни бомба, ни снаряд
ни мина не берет.
- Не могу, Фаина Васильевна.
Вас начальник предполагает
по части хирургии.
- Черт...
- Что? - Все.
- Господи боже, до чего мне везет.
- Направо!
- Шагом марш!
- Бегом!
- Ну, смелее. Смелее, доктор.
- На вас смотрит вся Европа.
- Все. Значит,
смерть. Значит, все.
Только скорее пусть.
Не будет страха.
Не будет упрека. Все.
- Финита.
- Мальчика на носилки.
- А мне куда?
- Вы со мной.
- На который стол ложиться?
- Сюда.
Только разденься сначала.
Клава, разрежь сапог.
- А чего так чего?
- Не присматривайся.
Самое пустяковое дело, если хочешь знать,
даже кость не задета.
- Начинаем погрузку!
- В вагон!
- Суховедов миленький,
помогите Коровникову.
- Заносите!
- Что здесь?
- По вагонам! По вагонам!
- Так.
- Совсем плохо, доктор.
- Что?
- Не живой совсем.
- Даже не знаю, что делать.
- Открывайте створки. Заносите.
- Помогите, миленький.
- К легко раненным. К легко раненым!
- Что-то я забыл...
- Работаем.
- Работаем. - Вместе.
- Вместе.
- Все. - Все.
- Подождите здесь.
- Спасибо, мамаша.
- Доктор! Доктор,
14 вагон горит!
- Отцепляй вагон, ребятки!
- Рядом!
- Что-то я забыл... Что-то...
- Постойте.
- Голень раздроблена.
- Мускулатура превосходная.
- В футбол небось играл?
На велосипеде катался?
- Ногу ампутировать.
- Можете дать наркоз.
- Специалист...
- Отцепит вагончик. Станция у нас там.
Динамо рядом.
- Еще чего?
- Столько вагонов пропало,
а я эту чепуху отцеплять
должен?
- Надо, родной. Надо. Сам погляди.
Там раненные, а здесь динамо.
- Надо отцеплять!
- Матери своей вели отцеплять!
- Я тебе велю,
мать твою!
- А вы что рты открыли?
- Значит, бойца в Пригоровске.
Мальчика в Пригоровске. А женщину...
- Женщину не надо.
- Но ведь он же здесь
был... В Пскове... Сын мой.
Ведь что-то можно сделать...
Позвонить. Написать.
Похлопотать. Попросить.
Глупости. Кого
просить? Где хлопотать?
- Иван Егорович,
вам бы лечь голубчик. Вторые сутки
без сна. Нельзя так. Знаете?
- Здесь на станции есть
составы с ценными грузами.
Их сжигать будут. У меня мысль.
Вытащить один такой состав.
- Как вытащить?
- Вашим паровозом прицепим
к нам. С комендантом я
говорил. Он с радостью. А?
- Извините, Иван Егорович. Я прежде
всего врач - отвечаю за
жизнь своих больных.
- Я не могу согласится на это.
- Как врач, вы должны
спасать государственное имущество.
Вы должны.
- Ценности то мы возместим.
- Наш груз самый драгоценный.
- Надо давать отворот поворот.
- Отправление.
- Воды!
- Горячей воды! Чистый халат.
Все к осмотру.
- Лейте.
- Еще лейте.
- Забегали. Это же
я... Я Павел Супругов,
я вернулся из боя.
Этот безумный полет.
- От советского информбюро.
Вечернее сообщение
9 июля. К исходу дня
наши войска вели
оборонительные бои с частями
четвертой танковой группы противника
на рубеже реки Великая,
северо-восточнее Пскова.
Реки Терюха северо-западнее
Новоржева, Идрица
после упорных и ожесточенных
боев наши войска
оставили город Псков.
- Все. Не могу. Я
пас. Вторые сутки.
- Проводите в штабной вагон спать.
- Тоже полежу немножко.
Тошнит от крови. Переоденусь.
- Белье от пота мокрое.
- Ступайте.
- Работаем. - Вместе? - Вместе.
- Все.
- Давайте следующего.


Серия 2

Сестра и брат, взаимной верой
Мы были сильными вдвойне.
Мы шли к любви и милосердию
В немилосердной той войне.
На всю оставшуюся жизнь
Запомним братство фронтовое,
Как завещание святое.
На всю оставшуюся жизнь,
На всю оставшуюся жизнь...
- Так что, товарищи дорогие? Вот.
- Поезд наш на передовую
больше ходить не будет.
Для фронта определены
особые поезда - летучки.
Для фронта мы слишком громоздки.
Слишком уязвимы.
Слишком, знаете, дорого стоим.
Мы типичный передвижной госпиталь. Только
на колесах. Вот нас
и закрепили за тылом.
- Вы и сами знаете, товарищи, обстановку.
- Немцов от Москвы
отогнали. Ленинград
выстоял. Эту зиму.
- Сейчас немцы
предпринимают новые наступления.
Они пытаются
пробиться на Кубань, на Кавказ.
- Так что, от нас, товарищи,
отдать все силы требуется.
- Теперь о наших делах.
- Товарищи,
мне перестали
нравиться наши вагоны.
Они стали серые.
Не привлекательные.
- Серые какие-то.
- Даже Кригер...
- В чем дело?
- Я могу сказать в чем дело. Белье.
- Белье?
- Белье.
- Сдаем раненных в госпиталь, отдаем
белье в прачечные.
- Так.
- В прачечных не хватает рук.
Стирают скверно.
- Так.
- Вместо целых простыней
и халатов подсовывают рваные.
- Так.
- Вот и белье кажется серым.
- А почему у вас в вагоне-аптеке оно белое?
- А потому что для вагона
аптеки стирает Клава.
- Я же не надену и доктору
не подам такой халат. Как вы думаете?
- А вы как думаете?
Раненым приятно ложиться
на такие простыни?
- Я уже думала, хорошо бы
все белье стирать самим.
- А раз думали, почему молчали?
- Надо говорить.
- Хорошо.
- Я скажу.
- Говорите.
- Нам нужна своя прачечная.
- Так. - И еще нужнее
дезкамера для обработки мягкого инвентаря.
- Так.
- Да, действительно, положение...
- Вот. В Пскове
- сгорел у нас вагон.
- И что?
- Мы сами своими
силами отремонтировали.
- А текущий ремонт не можем выполнить сами.
- А?
- Товарищи...
- И прачечную. Дезокамеру.
Вы посмотрите, на станции,
в транспортных мастерских кто работает?
- Детишки работают. Товарищи...
- А теперь давайте прикинем.
- Ведь это же для нас выгодно, товарищи.
Все таки не будем дожидаться неделями.
Больше сделаем оборот.
- Так что, ставлю вопрос.
Дело простое. Нечего с ним тянуть.
- У меня вызывает сомнения
подобная постановка вопроса.
- Груженные рейсы.
Люди работают сверх всяких сил.
Они должны отдыхать?
А когда?
- Во время порожних рейсов?
- А, что? Я думаю, товарищи,
этот вопрос надо...
- Ух, Супругов... Супругов...
- А что Супругов?
Потом и Супругов.
- Я прошу вас, товарищи,
не поймите меня превратно.
Я ведь боюсь одного.
- Чего? - Чего?
- Нырнул так и выныривай.
- Я боюсь, чтобы переутомление наших людей
не отразилось на
их работе по уходу
за ранеными защитниками отечества.
- Вынырнул.
- Этот только камень бросил.
Сейчас круги пойдут по воде.
- У него свой взгляд.
Не обоснованный, знаете.
- Трудно возразить.
- Вклиниваются люди.
- Мы конечно, товарищи, обязаны
подчиняться дисциплине.
Без всяких, извините за
рассуждение, возражений.
- Вот. Пошли круги...
- Конечно, товарищи,
если ежели начальник скажет мне:
Горемыкин, ляг под поезд.
Я конечно, товарищи, лягу.
Без всяких рассуждений.
Ежели начальник
меня попросит, чтобы я
уборные, извините за выражение, красил,
я буду, конечно, товарищи,
красить уборные...
Даже, если в уставе
нигде не написано,
что я не должен красить
уборные. Наше дело -
товарищи, дисциплина.
- Так обратите внимание,
товарищи. Ведь вопрос то
о ремонте ставится на
общем собрании части.
Если бы, товарищи, это было
согласовано с положением,
так ведь это не ставили на общем собрании.
А был бы приказ и,
извините за выражение,
делу был бы конец. - Ах, ты!
- Байбак проклятый.
- А чего? Чтобы санитарный
персонал и бойцы охраны
лазали бы всю дорогу
без всякого передыха по вагонам,
такого нет в положении.
Это вам любой скажет.
Вы уверены, Низвицкий?
- Если у тебя есть талант,
сделай себе положение.
- Почему же ты не делаешь?
- Кто же будет делать,
если не я, не ты, не он?
- Вы меня не правильно поняли.
- А, товарищи?
- Я не предлагал
включать в ремонтные
работы медицинский персонал.
- Я предлагал создать
ремонтные бригады
из наших специалистов. Из наших.
- А, если кое кто
из санитаров в
порожний рейс окажет
посильную помощь,
разве это отразится на
вашем уходе за ранеными?
- Ведь нет, я думаю.
- Я думаю,
вопрос можно считать решенным.
- Все...
свободны.
- Вчера на стоянке
доктор Супругов
своей властью отпустил всех санитаров
в кино. Чем задержал отправление
поезда на три часа.
Я считаю необходимым, чтобы приказом
объявили Супругову выговор.
- Он лишь, знаете, хотел
удовольствие доставить.
Они в таком возрасте,
когда это все необходимо.
Как воздух.
Кинематограф, знаете.
Танцы, оперетка...
- Ну, что ж? Пожалуй.
- Вообразите. Там в
Пскове нам казалось
безумием уходить из под крыши
вагона. Те, кто покидали
поезд, казались нам
какими-то отчаянными храбрецами.
Однако выяснилось,
что под открытым небом
гораздо меньше шансов
погибнуть. Не так ли?
- Извините. Можно вас? Простите.
- Доктор, если вы еще раз
распорядитесь командой
без разрешения
начальника или моего,
то вы будете переведены
в другую часть с большими неприятностями.
Это я вам гарантирую.
- И перевод, и неприятности.
- Понятно?
- Угу.
- А у меня? Иди карауль каждого.
Это же не паралитики какие-нибудь.
Господи...
Боже мой... Это же здоровенные парни.
- Сначала, когда больно.
Кряхтят и стонут. Боятся как
бы калеками не остаться.
А чуть полегчает и начинают.
Истории рассказывать.
Понимаете? Из личной жизни.
Санитарок начинают...
Одним словом, ну...
Любезнее, чем боевые товарищи.
Вам вреден самогон, а они смеются.
Сейчас, говорят, как выпьем
по сто грамм, так все хворобы
как рукой снимет.
- И что им скажешь?
Ведь с ними...
- Я то понимаю, русский человек.
- Ну и позволишь,
пожалеешь. А пока с одним
канителишься, глядишь,
другие по вагонам пошли. Народ-то горячий.
Нервный. Смерть в глаза повидал.
А ты... Смолчи да утрись.
Да успокой его, пожалей.
Наклонись потом над ним тихим ангелом.
На то ты и сестра милосердия.
- Фаина Васильевна. Есть положение
главного санитарного управления.
Есть инструкция распределительного
пункта. Есть правила
внутреннего распорядка.
Есть в поезде начальник и комиссар.
- Да я понимаю, Юлия Дмитриевна, миленькая.
Я же вас понимаю. Но ведь жизнь-то
свои поправки вносит.
- У вас, Фаина Васильевна,
сильно конечно чувствуется размах.
С одной стороны.
- Ах, о чем вы говорите, Юлия Дмитриевна?
Какой там размах?
- Я говорю, что вы могли бы
даже для науки.
- Для какой науки, Юлия Дмитриевна?
Миленькая, голубчик.
Для какой науки?
- Вы могли бы быть даже для науки,
если бы меньше отвлекались
от своей деятельности.
- Вы прям до ужаса правы.
- Верьте или нет. У меня сердце разрывается,
когда я думаю о них.
- О ком? - О помоях.
- О каких помоях?
- Боже... Каких... Отходах пищеблока.
- Ерунда какая-то.
- Ерунда? Нет, не ерунда.
- Мы выбрасываем под откос уйму добра.
Кожура от овощей. Это
раз. Дальше объедки
выносим ведрами. Два. Дальше.
Воду. Жирную воду от мытья посуды
мы выливаем. Три.
- Что ты предлагаешь?
- Мало ли что? Будем откармливать животных.
- Где? Мы же на колесах.
- Ясное дело. На колесах и будем
откармливать в багажном вагоне.
В один уголок
поставим двух поросят.
- Лично я согласен.
- Да, разумеется, свежее мясо будет
полезно в рационе раненых.
- Мы еще с вами
товарищи, курочек разведем.
Это я вам обещаю.
- А где же они будут
существовать?
- Куры должны по земле ходить.
Знаете, и мы должны.
- По земле может любая
курица ходить. Пусть они в наших условиях
докажут что они могут нестись.
- Ну, если у вас есть такая
полная уверенность,
что куры будут нестись на ходу поезда...
- Мама родная, какая
может быть уверенность?
Это же куры. Но у меня есть некоторая
надежда, что при нашем движении
это будет даже способствовать.
- Тревожные вести
приходят из Ленинграда.
Николай Евгеньевич?
- Блокада. Голод.
- Да вести то и не приходят, Иван Егорович.
Сегодня от Сонечки письмо получил.
От 5 сентября 41-го года.
Почти целый год шло, знаете.
- Читаю сейчас. Перечитываю.
- Это все год тому назад было, знаете.
- Что с ними теперь?
- Ваша семья в Ленинграде? Не выехала?
- Нет, не выехала. Никогда
бы об этом не подумали.
- Посылку можно организовать.
- А? А...
- Да, да...
- А что служба, Данечка?
Службу свою несу
исправно. Убираю вагон.
Разношу обеды. Читаю газеты.
Помогаю при перевязке.
Раненные меня любят.
Только ты, пожалуйста,
не подумай ничего такого.
Просто пожилые называют меня дочкой,
молодые гладят по волосам,
говорят, - вот бы такую жену.
- Уточки! У кого уточки?
- 14, сестричка!
- Если хотите знать, что
же самое питательное?
Прямо удивляюсь вам. Вы как маленькие.
Вот я спрошу у диетсестры
сколько здесь калорий.
- Ну, иди. Иди к диетсестре.
Пускай сама ест калории.
А нас нечего овсом кормить! Мы не лошади!
- Сестричка.
- Дай адресок. Я тебе буду письма писать.
Я тебя никогда не забуду.
- Не дам адресок. Ты напишешь,
а я не отвечу. Не люблю я письма писать.
- Да вам, голубчик,
придется форточку прорубать.
Потеете. Потеете, голубчик.
- Потею доктор. Потею. Ничего не скажешь.
Но состояние нормальное.
- Гной проступает. Приготовить
все для дренажа.
- 22-му дренаж.
- Дренаж...
- Так. Кто у нас тут
едет в третьем ярусе?
- Глушков
Александр Степанович. 25 лет.
Капитан-лейтенант. Ампутация
левой голени верхней
третьей. После огнестрельного ранения.
Повязка сухая.
Состояние удовлетворительное.
Температура 36,8. Пульс 72.
Полное отсутствие
аппетита.
- Голубчик, почему вы
не едите?
- Почему вы не едите, 18-й?
Вам не нравится пища?
- Благодарю вас. Пища нормальная.
- А, может быть,
вы съели бы что-нибудь другое? Свежее яйцо?
Творожники? Сырники с ягодами?
- 18, назовите что вы хотите.
Мы сделаем.
- Благодарю вас. Ничего не надо.
- 18, нас ждут еще 109
тяжело раненных, 109 историй болезней,
диагнозов, назначений.
- Вы моряк, Глушков. Вы
должны взять себя в руки.
- Был...
- Лена, поправьте подушку лейтенанту.
- Тебя, что ли, Леной зовут?
- Да.
- Курносенькая.
- У меня сестру тоже Леной зовут.
- Что вы читаете?
- Дочитываю вашу
поездную библиотеку, доктор.
Евгений Онегин. Джек
Лондон. Журнал "Пропагандист".
Второй номер.
- Ну и как? - Прелестно.
- О, братцы, как я был доволен
когда крестов и колоколен,
садов чертовых круг
передо мной открылся вдруг.
Как часом горестны
разлуки мои безжалостны,
мои блуждающие в тоске.
- Москва... Я думаю
о тебе... Прелестно.
- Пантопон по первой же просьбе.
- Восьмому пантопон.
- Пантопон.
- Представляете какие страдания
переносит этот человек?
- Вы заметили, тело иссохло, стало легкое.
А ноги. Ноги тонкие, желтые.
- Атрофия мышц неизбежна.
- Остаток жизни ему придется
пользоваться костылями.
- Прелестно...
- Так. Кто у нас тут едет в верхнем ярусе?
- Номер 3. Нифонов Павел Петрович.
30 лет. Сержант. Множественные
осколочные ранения
верхних и нижних конечностей.
Ампутация в нижней трети левого бедра.
Состояние средней тяжести. Повязки сухие.
Температура 37,2. Пульс 80.
- Доктор,
вы не помните? Вам случайно
не пришлось перевозить.
- Семена Березу?
- Пулеметчика.
- Чего не знаю, того не знаю, голубчик.
- Юлия Дмитриевна, вы не могли бы
по нашим записям?
- Уже выяснили.
Наш поезд пулеметчика Семена
Березу не транспортировал.
- Очень болит, голубчик?
- Ага... - Нога...
- Левая нога.
- Номер13. Лутохин Иван Миронович.
30 лет. Рядовой. Контузия.
Ушибленные раны мягких тканей
в затылочной области,
психомоторное возбуждение,
пульс 72. - На что жалуетесь?
- На что жалуюсь?
На жару жалуюсь.
Жарко мне. Жарко.
- Всегда жарко. В госпитале мне
ванны общие делали.
Ванны. Только помогают.
- Ну, ну. Не так и больно.
- Дышите. Припадки были?
- Припадков за последние
две недели не было.
Заживление раны идет нормально.
- Я говорю, в госпитале ванны
мне общие делали. Ванны.
Мне от ванны легче.
- У нас нет ванны.
Душ, пожалуйста.
- Я говорю, я говорю, ванны.
На черта дьявола мне душ?
Я хочу в ванную сесть. Сесть и сидеть.
И сидеть, черт вас
всех подрал. Господи...
- Ох, симулянт. Товарищ доктор,
что вы с ним возитесь?
Он же симулирует.
- Температура? - 37,5.
- Давление? - 90/140.
- Аппетит хороший, стул нормальный.
- Уверяю вас, ничего страшного.
Вы должны запастись терпением на несколько
дней пути в госпиталь и вы снова получите
ванны и легче будете переносить жару.
- Да вас...
- Тише, тише. Тут женщины.
- Мать вашу...
- Тише.
- Куда же вы? Велите мне хоть душ сделать.
- Душ?
- Душ.
- Люминал, микстура.
Дексерева.
- Люминал, микстура Декселева.
- Сменить белье.
- Белье.
- Номер 18, Пухов
Николай Николаевич, 19 лет.
Рядовой. Сквозное пулевое ранение.
Осложнение.
Газовая гангрена. Широкие лампасные разрезы
обеих голеней с применением антисептиков.
Общее состояние удовлетворительное.
Температура нормальная. Пульс 76.
- А...
- Я здесь, доктор.
- Доктор, я почти совсем здоров.
- Я уже сам хожу на перевязки.
Правда, вон сестра немного
помогает.
- Доктор, мне надо скоро сойти.
У меня в Москве дел много.
Третий орден
получить... То, се...
- Через Москву мы, Николай
Николаевич, не поедем.
- Совсем мальчик.
Но мой тоже такой же
мальчишка. Даже еще моложе.
- Бедные мальчики.
- Ах, ты Колька. Колька.
- Лопай ягоды. Лопай.
На станции еще купим.
- У тебя, брат, скоро
полный набор орденов будет.
- Ну, ладно.
- И какие такие ты подвиги совершил?
- Николай, может расскажешь
как-нибудь потолковее?
- Ну, какие подвиги?
- Какие? Обыкновенные.
- Бежал, стрелял. Полз -
стрелял, сидел - стрелял.
- Да... В тактике ты
разбираешься слабо, Николай.
Видать, командир был у тебя хороший.
Дай огонька.
- Ну, вы не смейтесь.
- Старшина у нас был, дай бог на Пасху.
- Ты откуда сам родом?
- Откуда родом? Откуда родом?
Из Воронежской области.
- Ну и как ты там жил?
- Как жил?
- После семилетки пошел работать.
- И где же ты, Николай работал?
- Где работал? Где работал?
В колхозе и работал.
- А кем же ты,
Николай Николаевич, работал?
- Бригадиром.
- А вы, Николай, извините.
Почему добровольцем пошли?
- Почему пошел?
- Ну, не дождавшись призыва?
- Потому и пошел.
- Прелестно.
- Они нас хотят на испуг взять.
- Чем? Мотоциклами.
- Сядет человек триста на мотоцикл
и лупят по шоссе.
Триста... А то и четыреста...
- Тарахтят, дым,
треск. И прямо на тебя...
- Но тот, кто
послабее, тот конечно
пугался.
- А чего пугаться мотоцикла?
- Я до войны мотоцикл купить мечтал.
- А теперь?
- Теперь не мечтаешь?
- Теперь я мотоцикл
даром добуду.
- Ах, ты, Колька, ты Колька, ты Колька...
Расторопный ты человек.
- Самый страшный был момент,
когда меня первый раз ранили.
Со страха, с непривычки.
Вырвал, в общем.
- Смерти испугался, значит?
- Нет.
- Я не смерти...
- Нет...
- Обидно стало.
- Обидно? - Что помираю,
так не повидавший ничего.
- Не повидавший ничего?
- Ничего не повидавший.
- Ешьте.
- Ведь это же индивидуальный обед
специально для вас. Баранина с помидорами.
А на ужин вам будут творожники.
- Ну, ешьте же.
- Я ем. Ем...
- Ты постой.
Постой, курносенькая. Не уходи.
- Что ты все время уходишь то?
- Да буду я есть. Буду.
- Хорошо. Почему же вы не едите?
- Вам есть нужно.
- Чтобы жить, что ли?
- Конечно, чтобы жить.
- Соврал я тебе.
- Про сестру то...
Не сестра она мне.
- Мы ведь поженится хотели.
- Теперь за другого пойдет.
- Ну, а ей то плевать.
- Я ведь это, как говорится,
а ты эту баранину индивидуальную
съешь со мной, если хочешь.
Я не буду.
- Совсем не факт, что другого полюбит.
- Мне, ведь это безразлично.
Пойдет, не пойдет.
Не вернусь я.
- Вернусь с деревяшкой - кому я...
Кому я к черту инвалид нужен?
Чурка с глазами.
- Маму к себе вызову.
Будем жить там где-нибудь...
В другом месте.
- Мама со мной всюду поедет.
Мамы, они куда угодно поедут.
- Не понимаю. Не понимаю
как это может быть?
- Для мамы вашей. Хоть
бы... Хоть бы для кого...
Вот вы без ноги такой же
близкий как и с ногой.
- Если хотите знать, то у вас самая чепуха.
Ведь вы же жить остались.
И трудоспособный, красивый, молодой.
Ведь вы же молодой. Ведь вы же
на кого угодно учится сможете.
И женитесь...
- Ведь... у вас вся
жизнь впереди.
- И совсем не деревяшка.
А сделаю вам хороший
протез и будете вы ходить
в ботиночках... И
ничего даже не заметно.
- Незаметно даже ничего.
- Товарищ комиссар! Что
сегодня сводка говорит?
- Товарищ комиссар,
вы не помните?
Вам случайно не приходилось перевозить
такого Семена
Березу? Пулеметчика.
110 стрелковый полк. А?
- Не вспомню...
- Узнать бы жив ли Береза?
Добиться где он сейчас...
А так вообще языком
трепать ни к чему...
- Мне только с ним с Березой
и можно посоветоваться...
- Оставь потянуть, друг незнакомый.
- Вряд ли мы с тобой
здесь целые и невредимые
останемся.
- Да, уж... окаянное поле. Окаянное.
Полюби меня, красотка, всей своей душой!
- Назовись, друг незнакомый, пока мы живы.
- Павел я. Нифонов Павел Петрович.
- Семен. Береза! Береза Семен.
- Ни хрена!
- Друг!
- Значит, не припомните, товарищ комиссар,
такого? Семен Береза.
- Пулеметчик.
110 стрелковый полк.
- Нет, сержант. Прости.
Не припомню.
- Выдыхается фашист. - Это факт.
- Будем считать, что так.
- Вот так вот.
Черное море, вот так
Крымское побережье.
Здесь Севастополь. Здесь Одесса.
А вот тут Новороссийск.
- Трудно сказать,
товарищи, конечно, как будет.
Но на Севастополе он
себе ни один зуб сломает.
- Севастополь получит
от истории второй орден.
- Москва и Ленинград
товарищи, показали врагу
такое сопротивление,
я бы сказал,
неслыханное сопротивление. Так что, уж...
- Да...
- Да...
- Здорово обороняются наши города.
- Вот я все жду
где он споткнется?
- Я тут по географическому атласу гадал.
Откуда мы его гнать начнем?
- Географический атлас
для гадания не годится.
Вот я одну гадалку знал.
Не помню. То ли в Пензе,
то ли в Воронеже.
Поразительно предсказывала.
- Ну, ладно смеяться
то. Ничего смешного.
- Бодрее...
- Капитан-лейтенант, бодрее.
- Спасть надо, есть надо.
- Жить надо.
- Да, ногатый, жить весело.
- Это безусловно.
Веселее, чем с одной.
- Да прикинь.
- Там, где ты побывал,
многие сложили головы.
А у тебя голова, спасибо, цела.
- Протезы нынче делают отличные.
Ампутация у тебя мировая.
- Так что, ходить будешь легко.
- Так что, считай,
что тебе повезло.
- Чем жить калекой, лучше умереть.
- Нет, не правда. Не правда.
- Комиссар прав.
То, что с вами произошло
это редкая удача.
- вы шли умереть,
а остались жить.
Вы получили жизнь. Вторично.
- Так уж придумайте
что-нибудь равноценное этому
подарку.
- Хочу понять вашу мысль до конца.
Вы считаете, вам
тоже выпала удача?
- Несомненно.
- Вы вот тут Кольку спрашивали
почему он добровольцем пошел.
А вы как пошли?
- Вы уж извините.
Я вижу, вы человек не очень то молодой.
Для войны не особенно пригодный.
Специальность у вас, сразу
видно, какая-нибудь
ученая. Так почему же вы пошли?
- А я состоятельный
человек, видите ли....
Я ходил защищать
мое богатство.
- Номер 13.
- А, 13... Тринадцатый, же.
- Товарищ Лутохин, вы ванну просили.
Так мы вам душ приготовили.
- Ванну тоже можно местную.
Но к вечеру, чтобы легче спать было.
- Ой... Спит наверное.
- Задрых.
- Как доктора ушли,
так и замолчал и задрых.
- Вы с ним поменьше
возитесь. Здоровее будет.
- 13, миленький, вы лягте поудобнее.
А то ведь так дышать трудно.
- В одиннадцатом кригеровском скон...
- Скончался номер
13. Боец Лутохин
Иван Миронович.
- Менять специальность надо.
- Какое же это оказывается
счастье руками владеть?
На баяне играть. Это же
никто не подозревает.
Какое это счастье.
- Такие, Оля, у нас с тобой в семье дела.
- Придется теперь тебе жить с баянистом.
- Выступает гра...
- Выступает гвардии сержант...
Павел Петрович Нифонов.
- Он исполнит на баяне...
- Вальс Шопена.
- Вальс Шопена...
- Си-бемоль. - Си-бемоль!
Синенький скромный платочек
Падал с опущенных плеч.
Ты говорила, что не забудешь
Ласковых, радостных встреч.
Порой ночной
Мы распрощались с тобой...
Нет больше ночек!
Где ж ты платочек,
Милый, желанный, родной?
Нет больше ночек!
Где ты платочек,
Милый, желанный, родной?
Помню в день нашей разлуки
ты принесла мне к реке.
С лаской прощальной горсть незабудок.
В шелковом синем платке.
И пусть со мной
Нет сегодня любимой, родной,
Знаю, с любовью ты к изголовью
Прячешь платок голубой.
Знаю, с любовью ты к изголовью
Прячешь платок голубой.
Синенький скромный платочек
Падал с опущенных плеч.
Ты говорила, что не забудешь
Ласковых, радостных встреч.
Ты говорила, что не забудешь
Ласковых, радостных встреч.
- Совсем девчонки еще. А
сколько же ей тогда было?
Фаине...
- Вот еще один день прошел, Данюша.
А дни стоят сухие.
Знойные. Работы прибавилось вдвое.
Раненные томятся от жары. Едят плохо.
В моем вагоне 30 человек.
Капризничают конечно.
И курят почти все.
И воду кипяченную пить отказываются.
Требуют сырую со
льдом. Ты же понимаешь...
- Да...
- Номер 19. Николай
Николаевич Пухов.
Кавалер двух орденов.
Колька Пухов. Спит...
Наверное сны видит.
- Вы должны знать, девушки, кто пред вами.
А перед вами, девушки,
скромный герой отечественной войны.
Кавалер двух боевых орденов.
Отличился под Вязьмой.
Был ранен. Вылечился.
Снова попал на фронт.
Отличился под Орлом.
Был ранен. Вылечился.
Отличился под Харьковом.
Был ранен. Вылечился.
Снова попал на фронт.
- Ну, ладно...
- Представлен к третьей боевой награде.
- Он много сделал.
И еще сделает.
Будьте спокойны.
- Что смотришь?
- Курить!
- Вот такие наши
дела, сестричка.
Ну, ничего. Ступай.
Все в порядке.
- Саша... Что ты,
Саша? Замучился?
- Они что думают? Они
думают, я их слабее.
- Что я калека и жить не смогу.
- Сашенька,
что ты? Сашенька, никто так не думает.
Что ты выдумываешь?
Успокойся.
- Комиссар ваш говорит,
радуйся, мол, голова
цела. Без ноги проживешь.
И этот... паралитик наверху.
- Тише...
- Подарок - второе рождение.
- Не понимают они.
- Я ведь море не увижу.
- Тише, тише...
- Ну, успокойся. Ну, выпей водички.
- Черт...
- Нервы разыгрались...
- Нервы. Конечно, нервы.
Окрепнешь. Отдохнешь.
Наладишь свою жизнь.
Жизнь свою наладишь...
- Жалко его. Я ведь ему как сестра.
А он на Даню похож.
Приласкаю его немножко. Чуть-чуть.
И ничего тут нет особенного,
если чуть-чуть.
Он же на Даню похож.
Я же не влюблена. Я же Даню люблю.
- Его завтра спишут в
госпиталь и будет все равно.
Все забудется. Я его
пожалею, он меня пожалеет.
Как брат и сестра.
- Ничего, ничего. Посиди.
- Товарищ комиссар.
- Товарищ комиссар, у меня к вам просьба.
Мы едем через Свердловск.
Я вас прошу.
- Ничего подобного. Вы ошибаетесь.
- Не надо, комиссар.
Не надо. Я знаю, у вас
не принято сообщать
раненым маршрут. Это понятно.
Иначе мы все по домам разбежимся.
- Долечиваться...
- Я вас прошу.
- Моя жена в Свердловске.
Дайте ей знать.
Еду, мол,
через Свердловск.
Хочу, мол...
повидаться...
- Вот адрес.
- Да вы ошибаетесь. Я вам говорю.
- Если вас не затруднит,
буду очень признателен.
- Прелестно...
- Прелестно, прелестно...
Что прелестно?
- Ночь прелестна.
Во мы едем. Прелестно.
- Знаете, мне вот нравится
- что мы едем.
- Я всегда любил
ездить...
- До войны даже пытался устроится
на ледокол
в экспедицию...
- Прелестно...
- И представляете?
Как раз в это время
влюбился, женился...
А жена у меня была...
Прелестная была женщина.
- Я был легкий человек.
Служил юрист
консультантом. В Ленинграде.
Летом 41-го встречают меня на Невском.
В гимнастерке, в
галифе, с планшетом.
Ты что в армии?
От брони отказался?
Не поверили. Прелестно...
Потом страшные дни
начались. Немцы в Гатчине,
Красном селе, Пушкино...
Так что, пришлось к своим ребятам
в разведку ходить. В
эти волшебные места,
куда раньше на дачу ездил...
- Вам придется сдать взвод
младшему лейтенанту Николаеву.
- Разрешите узнать почему?
- Ваш взвод отправляем на Невскую Дубровку.
- Прелестно. Но почему
я должен сдать взвод?
- Согласовано с
командиром полка.
Очень вы уж легкий
человек для Дубровки.
- Прелестно, прелестно.
Туда народ покрепче нужен.
- Так... Они пойдут, я останусь?
- Прелестно.
- Хорошо. Пойдете со взводом.
- Прелестно.
- Ночью взводом перебрались через Неву.
Убито 19 человек. Правый
берег покинул командиром
взвода, на левый
высадился командиром роты.
Двое взводных убиты.
Ну и из остатков трех оставшихся взводов
сформировали роту.
Мою роту. Прелестно.
К ночи приказ. Вести
роту в атаку. Прелестно.
Идем в атаку. Возвращаемся
в свое расположение,
и тут меня
прелестно ахнуло...
Кончилась военная
карьера. Прелестно.
- Младший лейтенант,
ты меня слышишь? А?
- Товарищ Крамин.
- И все...
- И довольно...
- И прелестно...
- Верь мне, Даня. Верь, милый.
Только ты мне нужен.
Это все братья спят. Братья...
Но зачем все это, Даня?
И раны, и страдания.
Эти койки, эта тоска...
Как чудесна была жизнь.
Как полна счастья.
- Вот. Товарищ начальник, к вам.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
- Я жена лейтенанта Крамина.
- Вот. Бумага.
- Из пункта.
Свердловский госпиталь может его принять.
- Да, да. Понимаю. Понимаю.
- Ну, что же? Очень хорошо, знаете.
- Он...
- Очень? - Что?
- Он очень искалечен?
- Будет пользоваться костылями, знаете.
Но для...
А для умственной
деятельности он сохранился.
Безусловно сохранился.
- И знаете? Он
удивительно владеет собой.
- Да, да... Хорошо.
- Очень хорошо.
- Вы знаете? Подождите там.
- Угу...
- Здравствуй, здравствуй.
Давайте прощаться,
доктор. Комиссар.
- Ну, вот и прелестно.
- Прелестно.


Серия 3

- Послезавтра прибудем в Омск.
- Раненых переделим.
Постоим там несколько дней.
- Да. Утомились люди. Все
ждут когда письма будут.
- А что от ваших ничего нет?
А, Николай Евгеньевич?
Из Ленинграда?
- Нет. Знаете, ничего
нет из Ленинграда.
Скоро уж год - ни слуху, ни духу.
- Да письма, конечно,
есть. Лежат себе в Вологде.
В управлении нашем.
В почтовом ящике.
- Да. И когда мы теперь в Вологду попадем?
- Ах, Иван Егорович, можешь
командировать кого-нибудь за почтой?
- Желающих будет достаточно.
- В команде много вологодских.
- Так ведь возможность
людям дома побывать...
- Ну, ты знаешь, Николай,
настроение у нас тяжелое, но
ты о нас с Лялей не беспокойся.
- Ты знаешь, Николай?
Настроение у нас, конечно, тяжелое,
но ты об нас с Лялей не беспокойся.
У нас в доме оборудовано
прекрасное бомбоубежище.
Да. Вот что я еще должна
была тебя спросить...
Кто тебе чинит белье?
И еще вот что скажи.
Как твои камни?
- Камни? Какие камни?
- Как какие? Твои камни?
Камни в почках. Что с тобой, Николай?
- Господи... Сонечка,
я и думать забыл об этих камнях.
Забыл думать...
Я все думаю об одном.
Об одном... Как вы?
Как наш сын? Что с ним?
- Я же тебе писала. От Игоря пришло письмо.
Он выехал из Пскова
с танковой частью. Вот.
- До тех пор, пока немцев
не выгонят из России,
я домой не вернусь.
И ты знаешь? Меня это не удивило.
Меня удивило мое отношение к его письму.
Ведь еще три месяца назад,
если бы Игорь домой не
вернулся ночевать, я бы с ума
сошла от беспокойства.
- Ну, а у меня все по-прежнему.
Я работаю, Ляля работает.
Только не в публичке, а в
госпитале регистраторшей.
- Вот такое тебе задание, Огородникова.
Так что, живым духом туда и обратно.
В Вологде в управлении
узнаешь где нас поймать.
С пассажирскими не связывайся.
- Угу.
- Товарняками быстрее доберешься.
С поезда на поезд на всем ходу.
Ну, чего тебя учить? Физкультурница.
- Постой.
- Вот тут еще передашь...
Адрес вот тут сверху.
На бумажке заткнут.
- Там сын растет. Ему нужно.
- Посмотришь какой он. Не захирел ли?
- Угу...
- Потом расскажешь.
- А то ведь жена напишет,
так у нее ничего не разберешь.
- Еще простоим пять суток как минимум.
- Я считаю, мы утомляемся
в поездках не от работы,
не от длительных рейсов, как
груженных так и пустых.
Люди утомляются от безделья.
- Все зависит от режима,
Юлия Дмитриевна.
И от самодисциплины.
- Доктор, вы не хотите что-нибудь покрепче?
- Нет. Благодарю вас, Фаина Васильевна.
Покрепче не нужно.
- А вы знаете что предлагает
наш начальник АХЧ?
- Что еще может предложить этот Соболев?
- Отдать штабной вагон под птицеферму?
- Не угадали. Начальник АХЧ.
Соболь предлагает прогулку в
лес с целью сбора грибов и ягод.
- Смешно.
- Нет. Пал Михайлович, я за.
Сварить для раненых варенье
и насушить грибов - Соболь
хорошо придумал. Я за.
- А вы позволите мне
присоединится к вам?
- Господи... Хорошо то как...
- Вот и я.
- Таки надо знать грибные места.
А ягод... Ягод то.
- Ой.
- Да оставьте меня в
покое, Господи боже мой...
- Ах, Витязь, то была Фаина...
- Радостная особа. Не правда ли?
- Соболь... Заберите от
меня этого Соболя....
- Доктор... - Доктор же...
- Да, да? Я слушаю.
- Доктор, скажите.
- Вы всегда были такой?
- Какой такой? - Такой...
- Не живой...
- Как не живой?
- Я всегда достаточно
ощущал в себе жизнь...
- А ваши ощущения вас не обманывают?
- Доктор...
- Вы любили когда-нибудь?
- Странный вопрос.
- Странный... Странный... Почему странный?
Ничего не странный.
- Сейчас на кого не глянешь, все женаты.
30-ти летние мальчишки
или женаты, или женятся,
или у них есть невесты.
- Доктор, у вас есть невеста?
- Я же не мальчишка.
- Ох, Витязь, то была Фаина!
- Ой, Соболь.... Помолчите вы. Помолчите.
- Доктор, скажите правду.
У вас есть невеста?
- Доктор... Ну,
доктор, ну скажите же.
- Как прекрасно небо на исходе дня.
Мне хорошо. Мне так хорошо.
- Обалдуй...
- Почему нет писем? Почему?
- Ведь он жив. Я знаю, жив.
- Кто там?
- От Данилова Ивана Егоровича с посылкой.
- Здравствуйте.
- О, Господи...
- Садитесь, пожалуйста.
- Вы из санпоезда? Ну, как он там? Здоров?
- Ничего. Здоров.
- А не передавал ли
он? Не слышно там у вас
- когда конец?
- Какой конец?
- Войне конец. Надоело...
- Да откуда же он знает?
Вот посылку передал.
- Опять сахар...
- Зачем он от себя отрывает? Ванюшка сыт.
Вы скажите ему,
мы сыты. Пусть не беспокоится.
Мало ему забот?
- Уснул...
- Некогда было раздевать.
Там и уснул, где играл.
- А я, видите, работаю. Надомница.
Ватники шью.
Все-таки рабочую карточку дают.
- Сейчас чайку попьем.
- Ой, скудно живут на гражданке...
- Как же так? От Ивана
Егоровича человек,
а я даже чаем не напою?
- Нельзя так. Сейчас
у нас, слава богу.
А когда карточки ввели, я даже растерялась.
Как с Ванюшкой проживем?
До войны мы привыкли кушать...
Хорошо привыкли кушать...
- Я, конечно, Иван Егоровичу не писала.
А чем он может помочь?
Аттестат прислал.
Что с него еще возьмешь?
- Сначала огород выручал.
Картошку продам - молока куплю.
- А сейчас вот рабочая карточка.
С августа месяца.
- Так что, теперь совсем...
- Да чего теперь?
- Вы уж, пожалуйста, ему передайте,
хорошо, мол, живут...
Пускай не думает.
- А вы бы ему сами написали.
- Ну, как я там опишу?
- И некогда с работой...
- И карточки с августа не отоваривали...
- Извините. Я по вопросу экономии.
- Мы считаем прежнее количество
порций. Но ведь Огородникова уехала
за корреспонденцией. Так?
- Так.
- Значит, минус одна порция.
- Да.
- У монтера Низвецкого колит.
Два дня нельзя есть. Считаем.
Минус еще одна порция.
Теперь вот какое дело.
- Какое дело?
- У нас под вагоном несутся куры.
Можно сказать, птицеферма.
Можно сказать, петухи поют.
- По приказу за курами
ходит боец Горемыкин.
- Так в последнее время
от него поступают жалобы.
- Вы сядьте, знаете. Сядьте.
- Садитесь.
- На что вы жалуетесь, товарищ Горемыкин?
- Смеются, товарищ начальник.
Буквально нет такого человека,
чтобы зубы не скалил.
Боец, мол, за курами ходит.
И все такое...
- Но все ведь не так страшно.
- Нет, товарищ начальник.
- В один прекрасный день я под паровоз лягу
через эти насмешки.
Они, конечно, полезные...
Но я для того добровольцем записывался.
Чтобы кур пасти?
- Вот видите? Видите?
- А что видеть?
- Не зашиты, прошиты. Извольте радоваться?
Курей пасти.
- Он большой специалист по части сельского
хозяйства.
- Точно. Я это дело с детства понимаю.
У нас в поселке все занимались.
- Лично мы козу держали.
- Но ведь одно дело
дома, другое дело - тут.
Тут же служба.
- Вот видите? Видите?
- А как же поросята?
- Против поросят я возражений
не имею, товарищ начальник.
Они в багажнике. Их не
видать. Тут все шито-крыто
и никаких насмешек.
Но вот куры, будь они прокляты.
- Они же у всех на виду.
- Ах, Горемыкин, Горемыкин...
- Все это такие мелочи.
- Милые вы мои...
будет день и мы всех их
съедим под белым соусом.
- Ведь надо же ее выпустить...
- Сонечка, дети мои...
Сын... Ведь будет день...
Мы сядем вместе у нашего стола.
Когда же он придет? Этот день...
Мы все вчетвером
сядем у нашего стола...
Под старым абажуром.
- Придет ли этот день?
- Кто знает?
- Товарищ начальник! Товарищ начальник!
- Товарищ начальник!
Вам письмо из Ленинграда.
-Ой... Давайте, давайте, знаете.
- Молодец девка. Ловко
смотала туда и обратно.
Совсем другое настроение
у всей команды?
- Совсем другое настроение.
- Ой, девочки!
- Идите сюда.
- У меня сын родился!
- Ну, как ваши?
- Дорогой Николай Евгеньевич,
печальный долг, коллега,
выпал на мою дою.
Верю в ваше мужество в эту
годину народных страданий.
Ваша жена и дочь, родной мой друг,
погибли при бомбежке Ленинграда
в один из первых налетов
в сентябре 41-года...
- Ты чего?
- Терпи, солдат. Терпи.
- Раз у тебя такая доля,
курей пасти, терпи.
- Паси как следует.
- Для пользы раненых...
- Вам хорошо рассуждать.
- Все на фронте, а я...
Извините за выражение, при курах...
- А что делать?
Если на фронт не берут.
- Хуже нет, когда весь народ воюет,
в стороне оказаться.
- У меня скончалась мать.
- Сколько ей было лет?
- 78.
- Вот. Такая сегодня
сводка, товарищи.
- Сначала у нас был...
Страх был. Прорвется
немец к Волге и...
- Потом...
...родилась надежда...
- Надежда родилась,
что этого не будет.
- Теперь вот...
Сталинград... Это порог,
через который
врагу не переступить.
- Мы уверены, что Красная армия
погонит врага ко всем чертям.
- Хоть бы столяра бог
послал, что ли? Повесить бы
в каждом вагоне такой щит.
- Как мальчишка волнуется.
- В каждом вагоне
повесить бы такой щит.
- Ну и...
шкафчики там... тумбочки...
- Очень нам столяр нужен.
- Товарищ комиссар.
Завтра будем в
Иванове. Сыщем. Найдем.
- Надоело ему все.
- И мы надоели. Разговоры наши надоели.
- Ты погляди. Он совсем
еще молодой человек.
- Ему для его дел простор требуется.
- А кому, извини за выражение, не надоело?
- Курить попрошу в тамбур.
- Во всяком случае мы их задержали.
- Вспомните Псков.
- Простите.
- Там наше сопротивление носило совсем иной
характер. Вы помните?
- На наших глазах наши части отступали
и вы первые указали мне на это отступление.
- А сейчас чувствуется, что мы
выигрываем это сражение.
- Сталинград, видимо,
предел их маршу.
- Извините, Юлия Дмитриевна. Мне надо
снести белье в дезокамеру.
И заглянуть в прачечную.
- Тунайку зови.
- Саша! - Дядя Саша.
Меня все так называли. И вы зовите.
Я ведь по столярному делу с малолетства.
Можно сказать, всю жизнь.
- Уж под самой войной
проводником пошел служить
на железных путях.
- Здравствуйте, Саша. Дядя Саша.
- Не горюй.
- Здравствуйте, Саша. Дядя Саша.
- Семья в Луге жила.
Мама, жена, сестра.
- Мама, жена... Сестра
вдовая, две дочки...
Племянница девочка.
Ну, да. Вот они у меня.
Все мои шесть женщин.
Я с эшелоном ехал.
Людей вывозил.
- Свой вагон, где проводником был.
Приятель мой старый,
душа человек, к себе ее взял.
В хвостовой вагончик.
То ли как ехали, а они налетели.
Вагончики, конечно, разнесли.
Ни один человек из этих
вагончиков жизнь свою не спас.
- Здравствуйте, Саша. Дядя Саша.
- Не спас ее...
Гоп, стоп.
Москва, Чека, Челябинск, Уфа.
И призадумался великий дурак,
скрестивших руки на груди.
Он видел огненное море
Он видел гибель впереди!
Гоп, стоп. Москва, Чека, Челябинск, Уфа.
- Всех своих женщин распознал, конечно,
когда вытаскивали.
Тут я, конечно, заболел.
В психическую
попал. Там полежал.
Теперь вот у вас.
Судьба играет человеком.
Она изменчива всегда.
То вознесет его высоко
то низко бросит без стыда!
Гоп, стоп. Москва, Чека, Челябинск, Уфа.
- Дядя Саша!
- Вы чего?
- Ты бы может раненым спел? А?
- А что?
- Меня Красная армия на
вокзалах очень даже уважала.
Один генерал, товарищ лейтенант, за песню
сотню подарил. Папирос!
- Гоп, стоп. Москва, Чека, Челябинск, Уфа.
Гоп, стоп. Москва, Чека, Челябинск, Уфа.
Судьба играет человеком
Всегда, то вознесет его высоко,
То в бездну бросит без стыда.
Гоп, стоп. Москва, Чека, Челябинск, Уфа.
- А не женится ли мне?
Женится... Что же то
этом есть? Что ты?
- Конечно, конечно, я
уже не особенно молода.
- Ничего...
- Да ведь и он не мальчик.
- Мужчине вообще следует женится.
Хотя жизнь полна
перемен. Непостоянства.
Человеческого чувства.
Много ли на свете прочных союзов?
Ведь, нет. За себя я не боюсь,
на ком бы не женился.
Захочет ли жена считаться
с моими требованиями?
Она же захочет каждый
вечер принимать гостей.
Она увлечется кем-нибудь.
Вздумает ревновать.
Или захочет иметь детей.
Дети буду шуметь, всё
ломать. Сорить будут.
- Да, я не красива.
Не красива...
Конечно, я знаю. Знаю...
Но разве мало на свете некрасивых женщин,
которых любят, ласкают?
- У нее удивительно
твердый мужской характер.
Но не слишком ли твердый?
Не слишком ли мужской?
Она же подавит меня.
Нет, конечно, она не увлечется никем.
Она просто не способна увлечься.
Конечно, в доме будет порядок.
А мне? Что останется мне?
- Как счастливы женщины,
которые чьи-нибудь жены.
Которые были когда-нибудь
чьими-нибудь женами.
Как прекрасна жизнь
женщин, у которых есть дети,
и какое это прекрасное вечное слово "жена".
- В ее присутствии я
чувствую себя увереннее.
Она мне будет серьезной опорой в жизни.
Очаровательно.
Жена как бы стоит на коленях перед мужем.
Считает счастьем предупредить мои желания.
Но мысленно ли представить
ее в такой позиции?
Невозможно.
- Нет, нет, нет. Этого не может быть.
Ничего этого не может
быть. Это какой-то ужас.
Надо просто пойти к нему
и спросить начистоту.
Да или нет? Да или нет...
У меня будут здоровые цветущие дети.
Я знаю.
Я же создана для материнства. Я знаю.
И он это знает. Я чувствую.
- Просто страшно.
- Завтра погрузка, товарищ Данилов.
- Да, бои жестокие. Работы будет много.
- Товарищ комиссар, разрешите доложить.
- Слушаю.
- Вот.
- Вот. Пожалуйста, вам.
Натуральная колхозница.
Больше моего понимает.
- Чтобы справных людей приучать к курам!
Такого закона ни в одной армии нет.
- Сколько тебе лет?
- 17. - 17... - Откуда ты?
- С хутора Петряева. Так его уже нету.
Спалили.
- Документы есть?
- Васька Буренко в 1941 году окончила
пятый класс Агайдатской
неполной средней школы
на Украине. Отметки отличные.
- Но это не документ.
- А что это?
- Родственники есть? Отец? Мать?
- Мамы нету папа на фронте. Да
и это не знаю. Слуху нету.
- Я тебя возьму.
Только давай условимся.
Наперед не врать.
Нету тебе семнадцати.
- Да ей богу. Чтобы мне очи повылазили.
- А что в Германию не угнали?
Сколько тебе лет говорила?
- 13.
- Вот это больше похоже
на правду. Как тебя звать?
- Васька.
- Васька так Васька.
- Сухоедов, отведите девочку.
- Пусть санитарка обработает новенькую.
- Есть.
- Ну, пойдем.
- Смышленые глаза у этой девочки.
- Угу...
- Дядечка, а чего с ними будут делать?
- А запхаю вон туда и все.
- Для чего?
- Парить. - Для чего?
- От микроба.
- Дохнут?
- Дохнут как один.
- Дядечка, а чего я тут дожидаюсь?
- Очереди ожидаешь.
- Куда очереди? - Ишь ты.
Прыткая какая шпингалета.
Разговариваешь. Дезинфекционную камеру.
Вот через 20 минут выну
халаты и ты туда пойдешь.
- Дядечка, а сколько градусов?
- 104.
- Дядечка... - Чего?
- А, если я не захочу?
- Как это ты не захочешь?
- Да у нас все от доктора до кочегара
через эту музыку прошли.
- Да ты не бойся ничего, девочка.
- А я, дядечка, и не боюсь.
Если все прошли, то и я
пройду. И жива останусь.
- А, дядечка?
- Ах, ты дите, ты дите...
- Тепло?
- Угу.
- И мне тоже.
- Что завтра с утра
загрузка, Иван Егорович?
- Да. Загрузка. Поступление
большое предстоит.
- Да. Надо работать. Дело надо делать.
Наше дело с вами простое, Иван Егорович.
Спасать и сохранять.
Наше дело, Иван Егорович, - милосердие.
- Вы, Николай Евгеньевич, как смотрите?
Я тут команде в кино разрешил сходить.
По путям километра полтора,
в транспортном клубе.
Комедия.
- Вы как считаете, Николай Евгеньевич?
- Ну, что, Иван Егорович? Комедия.
- Это кинематограф. Знаете?
У нас ведь многие в таком возрасте.
Мы ведь забываем...
- Да я бы и сам...
А может и вы? А?
Николай Евгеньевич?
- Сегодня уж нет. В другой
раз как-нибудь, знаете.
- До свидания.
- Так не хочется уходить.
- И мне не хочется.
- Скоро настанет время,
когда мы не будем расставаться.
- Никогда?
- Никогда.
Звать любовь не надо –
Явится нежданно,
Счастьем расцветет вокруг.
Он придет однажды,
Ласковый, желанный,
Самый настоящий друг.
Взглядом ты его проводишь.
День весь как во сне проходишь.
Ночью лишь подушке,
Девичьей подружке,
Выскажешь свои мечты.
Если все не так, Если все иначе,
Если ночь полна цветами,
Если сон бежит,
Если сердце плачет -
Плачет благодарными слезами, -
Если целый мир
Стал для сердца тесен,
Если воздух полон песен,
Если, расставаясь,
Встречи ищешь вновь, -
Значит, ты пришла, Моя любовь!
- Спутники вы мои, спутники...
- Херувимы вы и
ангелы... Как же вы устали.
- Конец не скоро. Края не видать.
- Настоящего счастья любовь
не дала мне ни разу.
А я любил дважды. Первый раз студентом.
Вот так же ходили в кинематограф.
Регистрировались. Жили
под разными крышами.
Не супруги, не любовники. Черт знает что.
Такая поэзия...
Прошло время. Она забеременела вдруг.
Слезы, скандалы. Я
ушел. Ну, да что там?
Я полюбил еще раз. Ко
мне приходила больная.
У нее муж, у меня мать. Ну, да что там?
Жаль. А впрочем...
- Он был несчастлив.
Конечно, он был несчастлив.
Зачем? Зачем он
раскрывает мне свои тайны?
Тайны своей мужской судьбы.
Неужели я ревную? Это ни к чему.
Ведь он никого не любит.
- Какой не смотришь фильм,
какую не читаешь книгу,
везде любовь, любовь...
А вот я. Прожил же я
без этой самой любви.
А кто скажет, что плохо прожил?
Каждый день был заполнен работой,
делом, работой, делом.
И без всякой этой самой любви...
Если все не
так, если все иначе,
если трам-тарам...
Если расставаясь, ищешь встречи вновь...
- Ах, Витязь, то была Фаина.
- Товарищ Соболь, разве вы не
видите, что мы разговариваем?
- Пардон, мадам. Мне
кажется, я третий лишний.
- Что там хотел сказать, товарищ Низвецкий?
Ах, да. Вы могли бы мне
починить настольную лампу?
Мог бы.
- Сегодня можете? Сейчас?
Прям, когда вернемся?
- Можно сейчас.
- Значит и пришла моя любовь.
- Знать любовь не
надо - явится нежданно.
И счастье расцветет вокруг.
Он придет однажды,
Ласковый, желанный...
- Ничего, ничего. Скоро конец.
Скоро мы встретимся.
Господи... Скорее бы, товарищи.
Мне ведь 25 уже.
Даня, Данечка, Данюша...
Пишешь, пишешь и словно
в бездонный колодец письма бросаешь.
А из колодца ни привета, ни ответа.
- Сын, только ты у меня теперь...
- И ни письма, ни
слуха... Никакого знака...
- Где ты? Жив? Погиб? Какой ты сейчас?
- Я думаю, мое одиночество не будет вечным.
- Я полагаю, скоро ему конец.
- Между прочим, я веду монтера
Низвецкого чинить лампу.
- Я тогда схожу за инструментом.
- А? - Да, да.
- Передайте Юлии Дмитриевне...
- Юлия Дмитриевна у себя.
- Передайте Юлии Дмитриевне, завтра
принимаем раненых.
- Я знаю.
- Так вот. Передайте. Доктор Белов болен.
Начальника не беспокоить.
Акт о приемке я подпишу сам.
- Вместе с доктором Супруговым.
Так и передайте Юлии Дмитриевне.
- Я вас понимаю.
- Идите.
На прощанье шаль с каймою
Ты на мне узлом стяни!
Как концы ее, с тобою
Мы сходились в эти дни.
Как концы ее, с тобою
Мы сходились в эти дни.
- Все стало пухнуть.
- Устал я...
А жилы? Разве с такими жилами можно жить?
- Почему же нет? Можно и с такими.
Склероз - стариковское дело.
А ты заместо чая водку пей,
до 100 лет проживешь.
Нет.
- Вот война скоро кончится
и на пенсию...
- И все.
- А что нам знать твои мечты?
Не для того пред нами ты.
- Не подходит?
- Твои мечты...
- Для того...
- Забудь забвение. Не дал бог.
Да он и не взял бы забвение.
- Совсем не то.
- Они любили так долго друг друга
и смерть пришла. Наступила
за гробом свидание.
Но в мире новом они друг друга не узнали.
- Это как же понимать?
Это что же значит?
- А то и значит.
- Не любили они
друг друга. Вот и все.
- Если, расставаясь, встречи ищешь вновь, -
Значит, ты пришла, моя любовь!
- Леночка, как же ты постарела.
- Значит, ты пришла, моя любовь!
- Тебе, Горемыкин, хорошо.
Сыны у тебя оба живы.
Будешь дедом жить на покое.
Узел, стянутый тобой?
Кто-то мне судьбу предскажет?
Кто-то завтра, сокол мой,
На груди моей развяжет.
- Леночка...
- Не надо, Галочка...
Дико неудобно. Люди слышат.
- Леночка...
- Не надо. Послушай.
- Вот и не надо.
- Вы знаете песню "Лунный вальс"?
Лампа действительно не работает.
Я засунула ее куда-то... Люблю...
Счастье мое...
Под диван.
Давайте сначала... "Под крышами Парижа".
...Напьемся чаю...
Я умираю. Пить.
Уан-Степ "Брызги шампанского".
- Да снимите вы шинель.
Господи, боже мой...
- Эх, Фаина Васильевна.
- Знал бы, надел бы костюм поприличнее.
- Да сидите вы. Сидите.
Господи боже мой...
- Не мешайте мне хозяйничать.
- Вообще-то лампу конечно надо починить.
Без лампы как без рук, честное слово.
Но это уж после чаю. А?
- А лучше завтра. - А?
- Вечером. Хорошо?
- Вот те на...
Счастье мое
Я нашел в нашей дружбе с тобой,
Все для тебя —
И любовь, и мечты...
Счастье мое -
Это радость цветения весной.
Все это ты, Моя любимая, все ты.
Горят, горят пожары, горят всю недельку,
Ничего в дикой степи не осталось.
Вы боялись меня могучего, меня вольного,
Вы напали тучей черною на беду мою.
Как пройдет моя печаль со кручиною,
Я взовьюсь, млад-ясен сокол, выше облака.
Опущусь в ваше стадо я быстрей стрелы,
Перебью вас, черных воронов, до единого!


Серия 4

Сестра, ты помнишь как из боя
Меня ты вынесла в санбат?
Остались живы мы с тобою
В тот раз, товарищ мой и брат.
На всю оставшуюся жизнь
Нам хватит подвигов и славы,
Победы над врагом кровавым -
На всю оставшуюся жизнь.
На всю оставшуюся жизнь.
Горели Днепр, Нева и Волга,
Горели небо и поля...
Одна беда, одна тревога,
Одна судьба, одна земля...
На всю оставшуюся жизнь
Нам хватит горя и печали,
И тех, кого мы потеряли -
На всю оставшуюся жизнь.
На всю оставшуюся жизнь.
- Утро то какое...
- Да, зима скоро, знаете.
- Это, Иван Егорович,
заснул под утро
и странный увидел сон, знаете.
- Я в Ленинграде. Иду.
От Московского вокзала по Невскому.
С Невского сворачиваю на Литейный.
С Литейного на Пестеля.
Мимо Михайловского замка на Марсово.
Мимо памятника Суворова.
По Кировскому мосту на Петроградскую.
Мечеть знаете?
А там уж к себе на Малую Пушкарскую.
Дом наш стоит на месте...
Целехонький... Сонечка
и Ляля идут навстречу...
Живые...
Говорят, смеются.
- Потом вдруг никакого дома нет...
Мы уже стоим на открытом пространстве.
Сонечка. Ляля, я.
А перед нами крошечная кипка пепла.
Какого-то...
Сонечка и Ляля стоят рядом.
Живые.
И объясняют, что, мол, эта
кучка пепла это наш дом.
- После таких снов очень
тяжело просыпаться, знаете.
- Да...
- Тебе что, Клаша?
- Доктор Николай Евгеньевич,
Юлия Дмитриевна просила передать.
- Обход ждет.
- Да. - Идти надо.
- Надо. Поступление большое. Раненные ждут.
- Надо жить. Работать надо.
- Работа лечит, доктор.
Кто-то мне судьбу предскажет,
кто-то завтра милый мой на груди моей развяжет.
- У нас пассажиры не простые.
Драгоценные пассажиры наши. А, Вася?
Люди за нас с тобой здоровье утратили,
они слабые от потери крови.
Они тепло любят, наши раненые.
Наше дело проводников с тобою. Что?
Обеспечить им это тепло.
Ну, опять же - уголь зря
не расходуй. Не расходуй.
Когда надо, следи.
Приоткроешь топочку - закроешь поддувальце.
А когда наоборот.
Кто-то мне судьбу предскажет, кто-то
завтра милый мой.
- Дядечки! - Ну, что?
- Ну, пойдем. - Куда?
- Обеспечивать количество.
- Ну? - Идем.
- Погрузка прошла быстро,
Николай Евгеньевич.
Но вагоны переполнены.
Раненые прифронтовые. Все недавно из боя.
- Так надо начинать обход, знаете.
- В шестом вагоне две женщины офицеры.
У одной нога ампутирована
до бедра, у другой...
- Шестой - это жесткий. Для легко раненных.
Так не годится.
- Пришлось поместить в жесткий.
В кригерах не было места.
- Ну, вот и пойдемте в шестой.
- Поторапливайтесь, поторапливайтесь.
Обед из расчета 536 порций.
Закругляем. Получаем 550.
Так. Консервы хлеб,
масло, лук. Ох, рай денек.
- Тут у тебя, Клаша, женщины едут.
Так ты их не беспокой. Пусть спят.
Заглядывай почаще, но
не тревожь. А то я вас знаю.
Вы чуть свет начинаете
людям градусники тыкать.
- Прямо мимо. Ничего не начинаю.
- Ступай, ступай.
- Доктор, идите в шестой вагон.
- Куда-куда?
- Там раненая рожает.
- Как рожает?
- Как? Как? Ну, что? Обыкновенно. Как?
Пришло и рожает. Ну, та, что без ноги.
- Позвольте. В ее эпикризе ничего
не сказано про беременность.
- Не сказано.
- Старшая сестра там?
- Юлия Дмитриевна в девятом
вагоне у припадочного.
- Я не акушер.
- И я не повивальная бабка.
И потом...
Я не понимаю,
почему паника.
- Ну, уж кто, кто, а вы,
Фаина Васильевна...
Вы... Вы женщина.
И вы должны уметь оказывать помощь.
В подобных случаях.
- Хорошо. Хорошо, хорошо.
Я сейчас иду.
- Ну, крикни разочек.
Ну. Как мы кричим? Ну, давай вместе.
Ну, как мы кричим?
- Ой, Господи...
- Ну? Ну, давай.
- Надо покричать. Ну, миленькая.
Ну, легче же станет.
- Ну, крикни разочек.
- Ой...
- Вы тут совершенно не нужны. Мы управимся.
Без вас...
- Я не понимаю только одного.
В эпикризе не сказано ни
одного слова о беременности.
- Вы все равно... Мы не
могли предотвратить...
То, что случилось.
- Это преступление.
Эвакуировать такую больную.
- Это преступление.
- Вы забываете. Вы забываете.
Ее нельзя было оставлять вблизи фронта.
Роды преждевременные.
Она должна была рожать через два месяца.
- Ну? Что там?
- Как?
- Ну, как?
- Ничего. Организм здоровый.
- Если бы она могла иметь
нормальные потуги,
дело шло бы быстрее.
Но она не может иметь нормальные потуги.
У нее одна нога.
- Хорошо, что вы здесь, голубчик.
- Вы слушали сердце?
- Я слушала сердце. Все хорошо.
- Имея возможность упираться
ногами, она бы уже родила.
- Да, да.
- Вот так, миленькая. Давай еще разок.
Вот так. Давай вместе покричим. Ну?
- Ну-ка, еще.
- Ну?
- Ты что тут делаешь?
- А мне дядечка сам Данилов приказал.
Вот обеспечь тепло там где безногая ро...
- Сестра Смирнова, проводите девочку.
Давай, миленькая. Давай.
- Сильна природа, да? Иван
Егорович, представляете,
роды при такой ампутации?
- Да.
- Что же с ними теперь делать?
- Они у нас до утра только и пробудут.
Ее передадут в ближайший эвакопункт.
Они вышлют к поезду машину.
За ней и за ребенком.
- Я поражаюсь этой женщине и этой судьбе.
- Да, да...
- А ведь вы, Иван Егорович,
сегодня не обедали.
- Есть что-то не хочется.
- Усталость. - Да...
- Сегодня в 10-м вагоне
припадок у контуженного.
- Как его колотило.
- Эпилепсия. - Да.
- Человек не ранен. Ушибся.
Крови ни капли не потерял.
Но как его колотило.
Что за сила такая злая?
- Если разобраться,
то судьба контуженного этого намного легче
чем женщины, этой нашей
ампутированной с ее новорожденным.
Поди же ты разберись
кому тяжелее... Кому легче?
- Да...
- Надо бы заглянуть к женщине.
- Ребенок то с ней?
- Нет. Унесли в изолятор.
С ним все в порядке.
- По всем акушерским правилам.
- Пойти, что ли, проведать ее?
- Как чувствуете?
- Ничего. Хорошо.
- Не вредно вам?
- Вы кто? Врач?
- Комиссар поезда. - Давно?
- С первых дней войны.
- А до войны?
- В тресте работал.
- В каком?
- "Волга-трест" молочных совхозов. А вы?
- Имеете какую-нибудь специальность?
- Работала в советском аппарате.
- Муж?
- Убит.
- Трудно вам будет.
- С ребенком...
- Трудно.
- Родственники есть?
- Есть.
- Пособят?
- Пособят, если кланяться.
- Я вас попрошу.
- Позовите мне сестру.
- Угу.
- Волосы убирай со лба.
- Завтра повяжи голову марлей.
- Хорошо, тетечка. Завтра и повяжусь.
- Ты можешь раненного
одеть после перевязки?
- Могу.
- Надо осторожно и быстро.
- Я могу быстро.
- Это бикс. - Бикс.
- Здесь стерильный материал.
- Стерильный материал.
- Мы стерилизуем в автоклаве.
- Автоклаве.
- Не трогай.
- Руки - разносчики
и собиратели заразы. Повтори.
- Заразы.
- Зря ничего не трогать руками.
- Сама-то трогаешь.
- Ладно.
- Я попробую тебя учить.
- Завтра вечером продолжим, а сейчас иди.
- Удивительно толковая девчонка.
- Да?
- Удивительно толковая.
- У нее большой интерес и, если ей
серьезно заняться. Мы
должны учить молодежь.
- Сначала был
пастух. Подростком.
Убил злого великана
Голиафа. Камнем из пращи.
- Из какой пращи?
- Рогатка такая большая.
- И за это древние
люди сделали его царем.
- А цари что уже и тогда были?
- Были. Были,
были... Разные были.
- Судьи, пророки. Писатели были.
- Вот сказал тысячи лет назад
этот самый царь слова...
- По сей день они...
"Оружием твоим будет истина".
Понимаешь?
- Не праща там, гаубица, а истина.
- Правда.
Еще сказал.
"Оружием твоим будет мир.
Не в войне ты найдешь счастье, в мире".
А сам убил из пращи.
- Даня, Данечка, Данюша...
- Сержант...
- Скажи, пожалуйста.
- Вон там мой поезд санитарный.
Вот письмо тебе.
- Похудела ты.
- Знаешь почему смеюсь?
Сама не знаю почему смеюсь.
- Вот...
- Досадно. Не успел кипятку набрать.
- Бежала письмо тебе пустить.
Ты мои письма получаешь?
- Я от тебя ничего не получаю.
- Ты прости меня.
Так уж получилось. Знаешь?
- Женат я.
- Конечно, женат.
- Комнату и еще... Ну,
что там? Ты себе забирай!
- Дорогие товарищи!
Сегодня мы прощаемся друг с другом
в канун нашей долгожданной победы,
в канун мирного дня.
Под Берлином идут
последние бои. Под Берлином.
От имени командования
и от себя лично...
- Вот он, наш последний парад.
Наш последний военный смотр.
Наше последнее
собрание. Последний митинг.
Последнее твое выступление, Иван Егорович,
перед нашей командой,
перед нашими спутниками.
- От имени командования
и от себя лично,
родные вы мои,
вы были спутники моей жизни.
Все эти годы мы были спутники.
Мы были братья и сестры милосердия.
Все эти годы наши страдания
громыхали вместе с нами на наших колесах.
Война оторвала нас
от жен, мужей, матерей, детей наших.
Приказом управления
наш поезд ВСП 312
направляется в Омск
на годовой ремонт.
Личному составу предоставляется отпуск.
Тяжелое было время.
Святое было время
для всех нас в нашем поезде.
Так пусть же, дорогие мои,
наш поезд всегда будет для нас
мерилом доброты, правды,
честного служения родине.
Честного!
На всю оставшуюся нашу жизнь.
- Саша! Саш!
- Что же теперь дальше будет?
Здравствуйте, дядя Саша.
Здравствуйте
Что?
- Всё?
- Всё, знаете.
- Всё.
- Всё.
Опущусь в ваше стадо.
Быстрее стрелы.
Перебью вас черных воронов....
- Я хочу пожелать вам спокойной ночи.
- В отпуск мы, конечно,
поедем вместе?
- Спокойной ночи.
- На-на-на...
- Вы слышали, он сказал вместе?
- Вместе.
- Ведь этого не может быть.
- Фаиночка, ведь ничего такого этого
со мной ведь не может быть...
- Дорогая моя,
я желаю вам всего-всего...
Даже не можете себе представить
до какой степени я вам это желаю.
- Вы куда теперь дальше?
А? Николай Евгеньевич?
- В Ленинград хочу.
К себе все-таки.
- Поезжайте. Что же?
- Сына вот теперь скоро увидите.
Теперь скоро.
- Замполит вместе с
благодарностью премию выдал.
Отрез на костюм и часы именные.
Приеду домой с подарками.
Старухе отрез на платье, а сыну часы.
Свои старые. Но они лучше всяких новых.
Так вот что я вам скажу.
Понимает людей Данилов.
- Кончились мои мучения.
Кормить вас по три раза в день...
В мирное время пусть каждый кормится сам.
- Смерть на миру красна.
А жизнь, доложу я вам, краснее.
- А я на передовую попрошусь.
- Хоть в конце войны человеком
себя почувствовать.
Не куроводом каким-то.
- Не успеешь...
Не успеешь, Горемыкин.
Твоя война здесь прошла.
С нами...
- Представляете, Иван Егорович?
В Большом - Сусанин.
В Художественном - Царь Федор.
- Не верится. Да?
- Да. Всё на месте.
Жизнь течет, продолжается.
- А я признаю вам,
я все представляю как
я по Ленинграду пойду.
От вокзала к дому своему...
- Смешно конечно.
Дома то ведь нет.
- Не отучило меня горе от фантазии.
Мечтаю, знаете.
- Отвыкли люди от мирной жизни, знаете.
Вы это чувствуете, Иван Егорович?
У всех радость на
душе. И тревога...
- Шутка ли, сказать?
Почти четыре года.
- Поезд наш - наш дом.
- И ваш дом, Иван Егорович.
Ведь вы же нас...
- Это ясно, доктор.
- Теперь вопрос - как дальше жить?
- Победа скоро. Ведь наша победа, доктор.
Какой ценой? Уж это мы с вами знаем.
- Наши страдания с нами на
наших колесах громыхали.
- Это они хорошо про нас пишут.
Поезд милосердия...
Слово, конечно, красивое.
Однако справедливо.
- Без этого милосердия,
Николай Евгеньевич, не
одолеть бы нам страданий.
- Чай остыл.
- Простите. Николай
Евгеньевич, Иван Егорович.
Вас все ждут.
Сейчас стоянка будет.
Сфотографироваться бы всем
перед разлукой. На память. А?
А то как-то без вас не так. Ну, пойдемте.
Пойдемте. Пойдемте.
Сестра ты помнишь как из боя
Меня ты вынесла в санбат.
Остались живы мы с тобою
В тот раз, товарищ мой и брат.
На всю оставшуюся жизнь
Нам хватит подвигов и славы.
Победы над врагом кровавым.
На всю оставшуюся жизнь
На всю оставшуюся жизнь.
Горели Днепр, Нева и Волга
Горели небо и поля...
Одна беда, одна тревога
Одна судьба, одна земля.
На всю оставшуюся жизнь
Нам хватит горя и печали,
Где те, кого мы потеряли.
На всю оставшуюся жизнь
На всю оставшуюся жизнь.
Сестра и брат... Взаимной верой
Мы были сильными вдвойне.
Мы шли к любви и милосердию
В немилосердной той войне.
На всю оставшуюся жизнь
Запомним братство фронтовое,
Как завещание святое
На всю оставшуюся жизнь.
На всю оставшуюся жизнь
Запомним братство фронтовое,
Как завещание святое
На всю оставшуюся жизнь.
На всю оставшуюся жизнь.
- Нам еще предстоит
восемнадцать часов пути.
И это скорый поезд.
- Это, помню, в 41-м году было.
- Ешь.
- Ужасно душно.
- Да. Душно.
- Ну, и...
- Едем без опоздания?
- Да.
- Мы будем в Вологде завтра утром в часов
шесть. Стало быть, нам
предстоит еще ехать ровно
семнадцать часов.
И сорок пять минут.
- А не поесть ли нам?
- Поесть?
- Что-то не хочется.
Но можно и поесть.
- Это вам. А это мне.
- Это вам. Это мне.
- А не разделить ли нам наш сухой паёк?
Завтра ужасно рано придется вставать.
- Вот это вам.
- А это мне.
- Это вам.
- А это мне.
- А вот это вам.
- А это мне.
- А вот это вам.
- А вот это мне.
- А вот это вам.
- А это мне.
- Это вам.
- А это мне.
- Ты безумно. Ты
безумно интересный.
Я давно замечала, что
тебе нравятся женщины.
Что ты смотришь? Что ты смотришь, дурачок?
Ты мне поверь.
Ты безумно... Ты безумно
интересный мужчина.
Правда, желт... Правда, желт немножко.
Но это пройдет. Это пройдет,
когда пройдет болезнь.
- Я не понимаю. Я не понимаю одного.
- Чего ты не понимаешь, дурачок?
- За что ты меня полюбила?
- Господи боже мой...
- За что ты меня полюбила?
- Но как же ты не понимаешь?
Но как же ты не понимаешь,
Господи боже мой?
- За то, что ты
скромный. Вежливый...
Интеллигентный.
И вообще...
Счастье ты мое...
- Я тебя только об одном прошу.
Об одном прошу.
Ты помни о моей любви всегда-всегда.
Ведь это же девчонки.
Они же любому на шею вешаются.
Я одна буду тебе и настоящей
женой, и настоящим другом.
И вообще... Миленький
ты мой. Это же ужасно.
- Что ты? Что ты?
Вот все мы тут.
Вот замполит наш Данилов.
А вот и я.
Всё, решительно всё.
Мы вдвоём с ним.
Он придумывает. Особеная голова.
А я его все мысли осуществляю.
Ты, сынок, мужик взрослый.
Ты должен понимать, что
всё на мне держалось.
Считай.
Электричество, радиохозяйство,
отопление.
Не-не. Кончай.
Запаять. Всё на на мне.
Ну вот и всё.
- Прощай дом, прощай Даня.
- Данечка, Данюша...
- Жив и слава богу.
- Николай Евгеньевич, родненький...
Вы, главное, не терзайте себя.
Господи... Господи...
Посмотрела бы Софья
Леонтьевна какой вы стали.
Совсем молодой человек стали.
Дай вам бог...
Ах, посмотрели бы они с вашей
Лялечкой какой вы стали.
- Не дожили...
- А сынок то ваш приезжал.
- Месяца еще нет как приезжал.
- Ну, надо же...
- Офицер...
- Он тоже вот здесь
сидел... Как вы сидите.
- Он еще маленьким был
и окрестил меня "Стирка".
- Тетя Стирка....
- Разминулись то вы...
- Где, - говорит - отец? Не слышно о нем.
Адрес ваш спрашивал и записку оставил.
- Где записка?
- Вот. Вот, - говорит -
записочка для папы.
Так и сказал. Для папы,
- говорит - записочка.
Ну, конечно, на всякий случай. Если...
- Отец, где ты? Жив ли?
Хочу, чтобы ты был жив.
- Твой сын Игорь.
- ...После всего...
Был хороший мальчик. Ты бы ему сказал: не
учите меня, дяденька, разным глупостям.
Мне рогатка без надобности. А вы бы...
- Ну, что ты? Что ты?
- А вы бы, дяденька, лучше шли бы работать,
чем маленьких безобразиям учить.
Сестра, ты
помнишь, как
из боя меня ты вынесла
в санбат? Остались
живы мы с
тобою в тот раз, товарищ мой и
брат. На всю оставшуюся
жизнь нам хватит подвигов и славы,
победы над врагом
кровавым - на всю оставшуюся
жизнь. На всю оставшуюся
жизнь. Горели Днепр, Нева и
Волга, горели небо и
поля... Одна
беда, одна тревога,
одна судьба, одна
земля... На всю оставшуюся
жизнь нам хватит горя и
печали, и тех кого мы
потеряли - на всю оставшуюся
жизнь. На всю оставшуюся
жизнь.
Сестра и
брат... Взаимной
верой мы были сильными вдвойне.
мы шли к
любви и
милосердию в немилосердной той
войне. На всю оставшуюся
жизнь запомним братство
фронтовое, как
завещание
святое на всю оставшуюся
жизнь. На всю оставшуюся
жизнь. Так пусть
же, дорогие
мои, наш
поезд всегда будет для
нас мерилом
Доброты. Правды.
Честного служения
Родине.
Честного! На
оставшуюся нашу жизнь...
На всю оставшуюся жизнь...
 

////////////////////////////