Грозный (1 сезон, 2020 год). Цитаты и фразы из сериала

«Грозный» — российский исторический телесериал Алексея Андрианова производства «Москино» с Александром Яценко, Сергеем Маковецким и Татьяной Лялиной в главных ролях.

Все фразы и цитаты

Серия 1

Рассказчик: "Летом 1571 года
от Рождества Христова
крымский хан Девлет-Гирей совершил
набег на Москву.
Город был сожжен,
тысячи людей уведены в плен.
Царь Иван Четвертый принял решение
не давать бой,
опасаясь потерять войско".
- Вот до чего довел меня
крымский хан.
Не в царских одеждах -
в одной сермяге пред вами.
Донесите до хана,
что я ищу мира с ним,
чтобы больше не шел в набег.
Готов вернуть под него Астрахань.
- Хану это не нужно.
- Чего же он хочет?
- Хан хочет все. Хан придет снова,
и придет не жечь и полонить,
а царствовать.
Знай, что земля твоя уже поделена
между ханскими мурзами.
- Все?
- Хан отправил тебе подарок.
Говорил, что хочет помочь тебе
сразу позор кровью смыть
и не дожидаться его прихода.
- Оставь! Оставь.
- Государь!
Явиться повелели, государь?
- Сядь.
Знаешь, что это за книги?
Бабка моя привезла из Рима,
Софья Палеолог.
Летописи - истории великих государей.
Юстиниан Великий.
Карл Великий.
Дед мой, Иван, тоже Великий.
А как меня запомнят?
Иоанн Ничтожный?!
Иоанн Проклятый?! Иоанн Окаянный?!
Иоанн!..
(Кашляет.)
Лето 7055-го. Смыслил
благоверный царь и великий князь
Иоанн Васильевич всея Руси жениться.
- Не понял, государь.
Записать, что ли? "Лето 7055-го..."
- Ты не понимаешь?
Ты не понимаешь, что все кончено?
Месяца не пройдет, как хан придет
и разгромит нас.
Все мое царство - в пепел и прах.
Я должен рассказать почему.
Для потомков.
Дай бог, поймут. Дай бог.
Ты услыхал меня?
- "Лето 7055-го".
- "Смыслил благоверный царь
и великий князь
Иоанн Васильевич всея Руси
жениться и выбрал себе невесту".
- Невесту везут! Невесту везут!
Невесту везут!
- Оболенские!
- Пущай!
- Захарьины.
- Захарьевы!
- Захарьины! Пущай!
(Колокольный звон.)
- Федор! Проходите.
- Оболенского дочка. Хороша!
- Вот же.
- Лука!
- А это кто?
- Романова.
- Кто?
- Ну, из Захарьиных.
- О! Давно не слыхал.
- Если спросят, отчего матушка
не приехала, не говори, что больна,
а то решат, что и ты в нее
болезненна.
- Данила, да ведь пустые старания.
- Ничего не пустые. Все при тебе.
- Хороша девка! Батюшке кланяйся.
- Мы, как грамоту получили,
девку не таили.
Как было указано, скорее в Кремль.
- Что ты нам здесь сказываешь?
Ты имя девки назови.
- Анастасией зовут.
Анастасия Захарьина Юрьева.
- Это дочь покойного воеводы
Захарьина, что ли?
(Усмехается.)
- Помню, помню!
Отца вашего помню.
Царство ему Небесное.
Худородный был человек.
- Осмотреть девицу надобно. Ступай.
- Разоблачайте.
Чего? Чего испугалась-то?
Не нравится - уходи.
Разоблачайте, разоблачайте.
Ефросинья Андреевна, ты у нас
в этом деле самая сведущая.
Родимое пятно на левом стегне -
что это значит?
- Что род непременно продолжит.
- М-м! А я слышала, наоборот.
- Наврали тебе, матушка. Наврали.
- Как с чадородием в семье?
У братьев и сестер много ль детей?
- По трое или четверо в семье,
редко меньше.
- А, значит, бывает меньше.
А кого больше рождается,
девок иль мальчишек?
- Почти поровну. На одну,
кажется, больше племянниц.
- Значит, девок все-таки больше.
И ты собираешься нам
одних девок рожать?
Ну повернись. Повернись, повернись.
Ну что, ну?
Девка здоровая и красивая.
Но род худой.
- Царь просил, надо ему показать.
- Ну пусть покажется царю.
Пусть он сам ей и отказывает.
- Барятинских Людмила.
Трубецких Марфа.
Воеводы Воротынского Елена.
Больших Шереметевых Кошки Анна.
Князей Мстиславских Святослава.
Куракиных Мария.
Захарьиных Анастасия.
- Тварь безродная!
- Князей Ростовских Елена.
- Каждой плат вручил, а мне - нет.
Стыд-то какой!
- Без плата, говоришь, оставил?
Так ведь много их еще будет! Много!
Много. Тебя выбрал, царица-матушка.
- Чаще б так девок
на смотрины свозить.
- Не мне на потеху придумано
да и не мной.
Из греческого царства обычай.
Мужчина: - Царицей Захарьина -
это ж смех! Мне-то она не ровня,
а тут - царь!
Ее б на сено, подол задрать...
Чего жениться-то на ней?
Государь, я... я не то говорил.
- Усеките ему язык.
Сами! Ну!
(Крик.)
(Стук в дверь.)
- Входи.
Благослови, владыко.
Слыхал уж, небось, про невесту мою?
Недовольны многие.
- Недовольные всегда будут.
Что об этом думать?
Истинность царского титула
не в слове, а в делах.
Утвердишься в делах -
так никто более в твоих решениях
сомневаться не посмеет.
- Хорошие слова. Мудрые.
- За "мудрые" спасибо.
- Слышал, у тебя книга новая.
А мне не говоришь.
Знаешь ведь мою страсть.
- Подарок тебе будет на свадьбу.
(Стук в дверь.)
О! Видимо, тот самый подарок и есть.
Входи.
- Отче, там ошибку переписчик сделал:
отчего-то пишет, что римских царей
было шестеро.
- Откуда знаешь, что ошибка?
- У Титуса Ливиуса написано,
что семеро царей было, и про каждого
с подробностью рассказано.
Шесть никак не может быть.
- Ты и Титуса Ливиуса читал?
- Алексей Адашев.
Его семью я с Новгорода знаю.
Люди достойные.
- А по-гречески смыслишь?
Женский голос:
- Мясо-то, мясо не перевари!
- Млада!
- С дороги убери! Затопчут.
- Господи! Приехали, значит?
- Тебя к царице зачем поставили?
- Вчера только определили.
Побоялась еще говорить.
- Не того страшишься, Млада.
Тебе княгини надо больше бояться.
Помнишь, что будет,
если ослушаешься ее?
- Помню. Из воли ее не выйду.
Все, что услышу, передам.
- Ульяна! Где тебя носит?
За добром смотри!
- Чего пораскидались?
Бережней, а то высекут.
- До чего у тебя волос сияющий,
матушка, чистый шелк.
- Чего испугалась?
Думаешь, с враждой к тебе пришла, да?
Ты хоть знаешь, кто я такая?
- Нет.
- Глинская.
Бабка царю нашему.
Испугалась меня тогда, да?
- Нет.
- Будет врать - испугалась.
Это я ведь к чужим только строга.
Ты же нам не чужая теперь.
- Спасибо, матушка.
- Слыхала что о женихе своем?
- Слыхала.
- Слухи. Слухи, трава сорная.
Что буен нравом молодой царь -
это правда.
Что жесток бывает иногда не в меру -
тоже верно.
Но все, что он ни делает, -
все справедливо.
(Слышен крик.)
О господи!
Ну чего ты всполошилась?
Ничего, у нас еще и не то бывает.
Дите, совсем дите.
Тебе рассказывали, небось,
что бывает с супругами в первую ночь?
Ну что ж, придется, видно, мне.
- Стыдно, матушка.
- Ну что ты, милая?
Когда молодая жена
начинает совлекать с себя одежды,
она ведь и стыд тоже должна
с себя совлечь.
(Слышен колокольный звон.)
(Звучит музыка.)
- Да славятся царь с царицею!
Хором: - Да славятся царь с царицею!
- За царя!
- За царя!
- На свадебном этом пиру
ангелы стоят незримо
и благословляют супругов
на жизнь счастливую,
богатую любовью да детишками.
Да здравствуют царь с царицею!
- Здраво! Здраво! Здраво!
- За царя!
- За царя!
- Как у тебя, Иван Петрович,
язык не отсохнет,
когда волчонка царем именуешь?
- Сохнет, князь, сохнет.
- Как же, "царь"... Насмешка.
Князь Московский, и больше ничего.
Да и то...
- Это все митрополит. Хочет,
чтобы Москва над всей Русью стояла.
"Царь"... - Будто Москва
чем лучше того же Чернигова.
- Вспомнил я младенческие годы его,
при братьях Шуйских, -
вот когда укорот надо было делать.
- Тихо. Старицкий.
- Светлый день, брат мой.
Долгая и благая лета! За царя!
Все: - За царя! За царя!
- Долгая лета!
- Подарок от султана великому царю.
(Звучит восточная музыка.)
Грозный: "Кому жемчуга - богатство,
тот истинного богатства не знает.
С малолетства была у меня
великая ценность - отцовы четки.
Как отец преставился,
все его богатство расхитили,
даже и эту копейную безделицу".
- Ишь заховался.
- Ишь ты, отцовские четки нашел.
Васька с ними не расставался.
- Дай сюда.
- Отдай! - Пошел!
Грозный: "Прежде - крики,
теперь - пересуды за спиной.
Их слухом не услышать,
но почуять можно".
- Дед его с хмельных денег
возвысился.
Как государевы кабаки
по Москве-реке поставил...
- А у него не хватит разумения
даже кабаками править.
- Гости любезные, а по сердцу ли вам
веселие на моем пиру?
Иль чего другого желали?
Князь Репнин,
любо тебе на свадьбе моей?
- Отчего же нет?
Любо, государь, любо.
- Раз любо, выйди да спляши,
порадуй государя своего.
Не хочешь на свадьбе сплясать -
так в подвале спляшешь.
- Иван Васильевич, отчего гневаешься?
Все сердца здесь полны
великой радости за тебя
да вон за супругу твою.
- Верно.
- Пристало ли князю
со скоморохами скакать?
Наказать хочешь, батюшка - воля твоя.
Только скажи, чем разгневал-то тебя.
Можно ль разве без суда-то?
- Чего стихли?
Угощайтесь, гости дорогие.
(Перешептывания.)
- Я мог бы хоть сейчас
послать за ними.
Зачем промолчал?
- Прошу, государь, успокойся.
- Успокоиться?
Да ты хоть знаешь,
что они - змии, аспиды?
- Не понимаю. Ты бы объяснил.
- Тебе объяснишь.
- Ведь я жена твоя.
- Жена.
Еще стихотворец Гомер учил:
берегися с женою
быть слишком доверчив.
- Так он ее, видать, не любил совсем.
Или она дурная была.
(Смеется.)
- Ничего ты не знаешь.
Бояре - что Шуйские, что Репнины, -
одна порода.
С малолетства меня ненавидели.
И мать мою отравили.
(Кричит.)
- Я знаю.
- Хотел при матери остаться,
так няньки увели:
"Нечего тебе смотреть".
В трапезную пришел -
так там Шуйские сидят,
мясо жрут.
Один, помню, говорит:
"Не померла еще царица?"
Другой отвечает: "Помрет - узнаем.
Волчонок завоет, блажить начнет -
так преставилась, значит".
Отравили ее.
(Тихо шепчет.)
- Ишь, плясок захотел.
Да за такое - саблей!
И кто осудит?
- Никто.
- Унизить вздумал!
- Ну, унизил-то он нас раньше,
когда вместо боярских дочерей
худородную невесту себе выбрал.
- Ну, если дочь моя
ему не пришлась...
- Вот.
- Лучше бы иноземку взял,
как дед его, -
меньше бы позору было.
- Слыхали, невестка-то уже,
говорят, с царевой бабкой снюхалась.
Раньше как? Под Глинских гнулись.
А сейчас еще и под Захарьиных
придется.
- Не бывать тому.
- "Не бывать тому".
Сколько еще терпеть-то решили, а?
Пока действительно под царскую дудку
не запляшете? Или, вон,
пока бороды ваши не запылают?
- Делать-то что?
Что делать, говори.
- Что-что - натравить всех
на цареву семейку.
Бабку Глинскую и так не любят -
ее долой!
А за ней - и внучка.
Научи людей ненавидеть -
всему остальному сами научатся.
Случай нужен удобный.
Тогда и вдарим.
Только т-ш-ш.
Так, чтобы никто и не узнал,
откуда удар-то был.
- Куда вы смотрели-то? Как упустили?
- Так они сами с возка - и бежать.
Побоялись мешать.
- Ищите! Нельзя им без пригляду.
Ищите!
- Ну, будет. Побаловались, и хватит.
- А что ж тогда шепчешь?
- Детские у тебя забавы.
- Разве детские?
Разве мы для игр сюда сбежали?
- А для чего ж?
- Не могу! Не могу при чужих людях!
Не могу ждать!
Мужской голос: - Государь!
- Едут! Прячься.
- Ложись.
- И был мир в семье государя,
ведь супруга его оказалась
во всем хороша и добродетельна.
Месяца июня, 21-го, во вторник
третьей недели Петрова поста
загорелся храм Воздвижения
Честного Креста,
и под бурей великой...
(Раскаты грома.)
и промчался огонь, словно молния,
по всей Москве.
Всего добра у людей осталось -
слезы да горе.
Одним - беда, а другим -
удобный случай.
Укажи только виноватого, и людской
пожар пуще огненного вспыхнет.
- По колдовству царевой родни
пожар взялся!
Бабка Глинская наведьмачила,
колдунья она!
Бабка Глинская!
Глинская пожар учинила!
Ведьма она! Глинские повинны!
По колдовству царевой родни пожар!
Все знают, все! Все!
Глинскую нам, Глинскую!
Ведьма она, ведьма!
- Не стоим, братцы, - сомнут! Пали!
Пали! Пали!
- На кол ведьму! Казнить Глинскую!
- Митрополит едва спасся.
Будто звери ворвались -
все покрушили.
Анну Стефановну Глинскую искали.
Теперь сюда идут.
- Царицу надо подальше вывезти.
В Ростов пускай свезут.
- Иван Васильевич,
не хочу тебя оставить, прошу...
- Даже не думай.
- Государь, не успеть царицу вывезти.
Бунтовщики рядом, сюда идут.
- Сколько у нас людей оружных?
- До тридцати пищалей. Толпа большая
идет, но без оружия. Сладим.
Прикажи людей подымать.
- Ваня! Ваня, на какой грех
ведь пойдем! Нельзя.
Может, им объяснить?
- Удумала!
Иди объясни!
- Государь, прошу: прикажи.
Они рядом.
- Выйду к людям, обращусь к ним.
- Государь!
- Слыхал ты меня!
Народ православный!
Где разум ваш? К кому пришли бунтом?
К царю своему?
- Ведьму давай!
- Бабку Глинскую!
- Она пожар учинила!
- Тихо! Что пожар вспыхнул -
горе страшное,
да разве кто виноват в этом?
- Глинские виноваты!
- Нет здесь ее!
- Стойте, безумные! Бога не боитесь!
Истину вам говорю:
кто руку на царя подымет,
того ждет мука адова,
такая, что и вообразить не можно!
Всех вас пожрет пламя адово, каждого!
И тьма, и вой, и скрежет зубовный!
Не сами вы пришли сюда -
бесы вас привели, бесы!
Кто бесам отдался - спасения нет!
Душу свою погубите! Этого хотите?
Немедля расходитесь по домам!
Отыщутся виновные! Сами отыщутся!
Бог укажет!
- Попа этого сыщи
и ко мне приведи завтра же.
- Слушаюсь.
- Ну что думаешь делать?
За бунт - бунт! - чем ответишь?
- Нечего делать.
Разошлись люди, успокоились.
- Успокоились? Да ты сам-то
веришь в то, что ты говоришь?
Ты слышал, что они кричали?
Будто я над Москвой на метле летала
и кровью дома кропила!
Они ведь завтра и эту метлу найдут!
- Дурость.
- Дурость?
Вот за эту-то дурость
самое большое горе и бывает, Ваня.
Да ты-то сиди.
Но после такого я в монастырь пойду,
я постриг приму.
А меня не будет -
так они ж новую ведьму найдут.
Об ней подумай.
А вновь подымутся - как ее сбережешь?
- Уж найду как.
- Говори с царем почтительно
и осторожно, отец Сильвестр.
Одно неверное слово -
и сам знаешь что.
- Чего ты тут ее утешаешь? А ты чего?
А ну давай иди делом займись!
- Говорил я, что Бог укажет
виновного в пожаре!
Вот я и пришел затем, чтобы сказать,
зачем огонь на Москве зажегся.
Затем, чтобы грехи твои высветить
и на свет Божий их явить!
- Что?
- Все ведаю, все.
Злоба в тебе поднимается,
а знаешь отчего?
Сказано: всякий, делающий злое,
ненавидит свет и не идет к свету,
чтобы не обличились...
- Чтобы не обличились дела его,
ибо они злы.
Чем пугать вздумал, поп?
Писание я не хуже твоего знаю.
- Знать-то знаешь, а почему тогда
не живешь согласно ему?
Вспомни апостола Павла:
"Вся власть от Бога".
Бог дал тебе власть великую,
и что ты с нею сделал?
Все в пирах, в охотах
да в скоморошьих забавах.
А кто правит-то вместо тебя?
Пустой престол!
Отчего же тогда царем-то себя зовешь?
- Не боишься, поп?
- А чего мне бояться?
Я с Богом пришел
и слова тебе приношу не свои.
Голос мне был, громкий голос,
и вещал он, что призовет царя Ивана
Васильевича бездна огненная,
пока в грехах своих не покается
и гордыни не усмирит!
- Видно, зол на меня Господь.
Что же хочет Он от меня?
Что делать мне, отче?
- То, что должно.
Править.
- С того лета стали Сильвестр
и Адашев царю ближними людьми,
всюду их совету был послушен.
Глазами царскими, слухом его,
совестью его стали.
Так близко их подпустил,
как никогда никого не подпускал.
И напрасно!
А править без них
я уж давно научился.
(Слышен крик, собачий лай.)
- Не трожь.
Грозный: - Где теперь
опекун мой Шуйский?
Замолк. Как отрадна мне
та кровь была и крики его.
Но главное, как тогда
все на меня глядели -
со страхом глядели,
со страхом и почтением.
Так это все и опиши.


Серия 2

(Колокольный звон.)
- С той поры, как стихли бунты,
как явились царю новые советники
и как женой его стала Анастасия,
не знал государь ничего, кроме славы.
Он приблизил к себе людей мудрых,
сильных, исполненных воли.
С их подмогой воздвиг царь
новый закон,
общий для всей земли Русской,
закон, который благословил
весь народ и вся церковь.
И набрал царь новое войско,
какого прежде не было,
стрельцов, что страха не ведают
и любому слову покорны.
Взята была неприступная Казань,
чтобы отныне и навсегда она стала
частью Русского царства.
- Я клянусь тебе, Макарий:
здесь поставлю храм
в честь Покрова Богородицы
и нашей победы,
самый красивый храм в мире.
С нами Бог!
Хором: - С нами Бог!
Слава государю!
- Слава государю!
Грозный: "Но думал ли я
обо всех этих свершениях тогда?
Нет. Я думал только о ней
и о наследнике,
которого она мне подарила".
(Слышен плач ребенка.)
- Димитрий...
Возьми на руки.
- Ой, боязно: слишком мал.
- Я научу.
Ванечка, что с тобой?
- Все хорошо.
- Говорю для самых смышленых:
с пищалью быть бережно.
У кого пищаль в руках рванет,
своим кошельком заплатит,
коли живым останется.
Кто до последней капли пищаль
не зарядит, того взашей! А ну!
Во всей Думе каждый говорит:
"Мы Казань взяли".
А взял-то вот кто!
Какие у нас раньше воины были?
Полгода землю пашут,
а потом за пищаль берутся.
- Скажи, князь, а есть среди
твоих людей человек надежный -
неглупый, обученный хорошо -
мне в охрану?
- Жалко ведь из войска
отдавать в охрану-то.
- Ты же понимаешь,
что не только для этого,
а еще для особых дел.
- Приглядись вот к этому:
во вражеский стан впотайную ходил
и рубился лихо.
- Что ж, попроси сотника
прислать его ко мне.
- Ваня, что с тобой?
Ты весь мокрый. Лекаря надо позвать.
- Казань...
- Что - Казань?
Рады все: ты с победой вернулся.
- Ты знаешь,
мне кажется, я оттуда не вернулся.
Я и сейчас вижу...
вижу из-за ворот города тела.
Повсюду тела кровавые.
Убитых тьма.
- Я за лекарем пошлю.
- Оставь.
Просто рядом будь, слышишь?
(Стук в дверь.)
- Государь, Дума собралась.
Ты разбудить велел.
- Я тебя никуда не пущу:
ты болен.
- Надо.
Надо идти, ты же знаешь.
(Стук в дверь.)
- Государь!
- Да чтоб тебя! Уйди!
Ваня, я тогда на тебя
из тайника смотреть буду,
а ты знай, что я рядом.
- Не положено жене
на государев совет,
но а кто же нам запретит?
Только не говори никому.
- Что невесел, Иван Петрович?
- Коль все веселятся, надо же
хоть одному невеселому-то быть?
- Про царскую хитрость слыхал?
Под казанские стены
приказал подкоп сделать,
бочки с порохом туда заложить,
а потом как!..
- А какую крепость
на Свияге поставил!
В две недели сладили.
- Вы мне всю плешь проели
с этими сказками.
Свияга, стрельцы, порох, крепости...
А что здесь творилось без вас,
слыхали?
- Что?
- Вот ты, Репнин, боярин,
а в вотчине твоей без тебя судят.
- Это как это?
- А вот так это.
Теперь все по закону.
Воли твоей больше нет.
Что ж, Михаил Петрович, невесел-то?
- Слава государю!
- Слава государю!
- Слава царю!
- Слава государю!
- Многих из вас не видел давно.
Погулять мне вздумалось.
Да гуляя, в один городок зашли.
О походе, чаю,
все друг дружке пообсказали.
Казань теперь наша, и на этом все.
- Слава государю!
- Слава государю!
- Перейдем к тем делам,
которые здесь меня дожидались.
- Дозволь, государь, слово молвить?
- Говори.
- Перед тем как уехать,
оставил ты нас с новым Судебником.
Мы закон твой приняли,
голосов не подняли.
Надо же было посмотреть,
как оно все выйдет,
(Шум в ушах.)
Вышло, государь, недобро.
- Ну, сказывай, что ж недобро?
- Лишили нас нашего исконного права
в наших землях суд вершить.
- Ты государем хочешь быть
на своей вотчине,
а меж тем государь у нас один.
- Батюшка, мы земли свои знаем,
людей знаем,
знаем, как их в узде удержать...
(Шум в ушах.)
...а сейчас за иные преступления
и казнить нельзя.
- Да что ж, тебе крови мало, что ли?
- Распоясаются!
- Верно, государь.
Едва ведь угомонить смогли.
Сколько б стрельцов ни держали,
а против всего народу что поделаешь?
- Мне государь дозволил.
- Дозволил, говоришь?
Что ж это, матушка, сперва
разговоры мужей станешь слушать,
затем вникать начнешь,
потом свое мнение супругу доносить?
- Я должна быть подле мужа.
- Гордыня.
Гордыня.
Думаешь, ты сможешь мужу помочь.
Смешно.
А как же быть с Законом Божьим?
Не хватит ли греха?
И сюда больше никогда не придешь.
Даже если муж попросит тебя, откажи.
- А что же будет, если я ослушаюсь?
- Государыня, неужто думаешь,
что я грозить тебе чем-то стану?
Я пекусь о твоей праведности,
ведь только за праведную жизнь
Бог охранит и сбережет твою семью.
- Вспомни, батюшка, едва царицу нашу,
матушку, не потеряли,
а ежели снова бунты,
а у тебя наследник малый...
(Шум в ушах.)
Если снова подымутся,
страшное случится, беда будет.
Государь!
- Государь!
- Иван Васильевич!
- Государь! Иван Васильевич!
Государь!
- Ваня...
- Чтоб перышко на лету резало, понял?
- Хорошо, сделаем.
- Работай пока.
Оп! Кому гостинец выбираешь?
- Это я царевичу Дмитрию.
- Ишь ты!
А хочешь, я уплачу?
- Чего это? - А меня царев советник
своим охранником взял.
Жалования у меня и так довольно было,
а сейчас и вовсе.
Жены у меня нет,
так что деньги водятся.
Хочешь, и тебе гостинец куплю?
Ха!
- Да не уступишь.
- Уступлю. - Не уступишь.
- Уступлю.
- Уступишь? - Бери за 8.
- Иди сюда.
Выходи за меня замуж.
- Не могу.
- Почему?
- Не поймешь. Зря с тобой пошла.
- Да объясни.
- Замуж не зови больше
и объяснять не проси,
тогда, может, еще приду.
Анастасия:
- Господи, помилуй мужа моего Ивана.
Господи, помилуй.
Господи, помилуй, береги...
Господи, помилуй мужа моего Ивана.
Господи, помилуй...
- Царь очень плох.
Если нынче же
не наступит облегчение...
- Надобно готовыми быть и решить,
что делать, как преставится.
- Повремени-ка говорить о смерти.
Еще не случилось ничего.
Твое дело - о здравии его молиться.
- Владыка, никто из нас
об том говорить не хочет,
но как бояре о болезни проведают -
такое подымется!
- Уж не побрезгуют по головам пойти,
если потребно будет.
- Вдохни, государь, всей грудью:
легче станет.
- Ваня, я прошу, я заклинаю:
не оставляй нас, пропадем
мы без тебя - и я, и Димитрий.
Грозный: "Димитрий..."
Голоса: "Царь? Угу, насмешка.
...посмотреть, как оно все выйдет.
Вышло, государь...
Пляски захотел!
Лишили нас нашего исконного права -
суд вершить".
- Кто? Кто?
- Тише! Иван Великий услышит -
разгневается.
- Дед?!
- Так это на тебе, стало быть,
род наш закончится?
- Нет, у меня же сын!
Нет! Нет! У меня же сын!
- Ваня! Что, Ваня, что ты?
- Отче... отче!
- Господи...
- Решил я...
Решил: пускай бояре целуют крест
сыну моему Димитрию,
а правительницей при нем
Анастасия будет.
- Нам Господь благоволит.
Ай! Главное, не оплошать.
Как Дума соберется,
должны своего царя кричать -
того, кто нам прежний уклад вернет.
- Кого кричать-то,
когда нынешний царь еще жив?
А вдруг оправится?
А за такое - голову с плеч.
- Никто не осмелится, Иван Петрович.
- А верно. Не осмелится,
но ежели много людей одного желают,
верное имя само скажется.
- Чье имя-то?
- Владимира Старицкого,
Иванова брата.
- А ну!
- Ты что ж на бегу?
Не дай бог, подавишься!
- Пожалуй, батюшка.
- Что же вы сделали-то?
Да вы же все напутали!
Сахаром прикармливали?
- Видит бог, батюшка, прикармливали.
- Мне игумен Пимен в точности описал,
как прикармливать,
и до чего хорош мед вышел!
- А ты сам-то, батюшка,
тот мед пробовал?
Может, так и должно быть.
- Владимир Андреевич.
- Медовуху.
- Посланцы к тебе из Москвы.
- С чем прибыли - сказали?
- Государь болен.
Тебя срочно требуют в Москву.
- Поди скажи, что я занемог
и не в силах ехать.
- Но разве не должен ты к брату?..
- Я брату ничем не помогу.
А коли приеду, так сразу начнется.
Поди скажи, что я заболел.
Дети, в дом. Ну-ка, быстро!
- Резвей, резвей!
- Чего ты завираешь?
- Бегом, бегом.
- Матушка, куда же они?
- Что бегаешь, как дворовая девка?
Величаво ходить должна.
Лицом не княгиня, так хоть повадкой.
- Я не бежала, матушка,
тебе показалось.
Старым всегда кажется,
что молодые спешат.
О чем ты с ними толковала?
- Сказала,
что Владимир тотчас в Москву
будет сбираться.
Как велено.
- Как ты можешь за сына отвечать?
Он не хочет.
- Мой сын - природный князь.
Хочет, не хочет.
Поедет.
- Батька, дорогу дай!
- Люди мои услыхали разговор царицы.
Сказывают, будто бы мстить
она собралась за неуважение
к своей семье, имя твое называла.
Спасаться надо.
Теперь уж ясное дело, что именно
Захарьиным при младенчике править.
Ни у кого больше прав-то на трон нет,
нежели как у наследника.
Если только...
- О ком ты, Иван Петрович?
Верно, о князе Старицком?
- Равным царю по роду
только Владимир Старицкий будет.
- Это ты верно сказал.
Князя Владимира все уважают,
от всех ему почитание.
Да кто ж его на царство-то крикнет?
Где природный князь,
а где эти Захарьины?
Ах, каким славным государем
был бы Старицкий!
Да что уж теперь. Никто не решится.
В общем, я тебя предупредил,
а дальше ты уж сам.
- Благодарю, Иван Петрович.
- Спасибо, что явился.
Только лекарь велел ему отдыхать.
- Пускай подойдет.
Здравствуй, брат.
Дай погляжу на тебя.
Глаза-то все те же: кроткие, мирные.
Помню, разгневаюсь, а взгляд твой
словлю - и на душу покой находит.
Помнишь игры наши детские?
В ножички я завсегда с тобой хотел,
потому что выигрывал.
Играл ты хуже некуда.
- Я помню, брат. Помню.
Думаю, и сейчас не лучше выйдет.
- Хорошо тебя видеть.
Но кто тебя вызвал?
Я за тобой не посылал.
- Так сам приехал, как узнал.
- Я тебе одному верю.
Ты не предашь.
Ты навсегда брат.
- Государь повелевает вам целовать
крест на царствование сына его -
царевича Димитрия.
Опекуншей при нем велит быть
матери его - царице Анастасии.
- То, что наследником
должен быть сын, спору нет.
А то, что мать при нем правительница,
мы не согласны!
- Да!
- Верно! Не согласны!
- Опекунский совет надо собрать -
да из древних родов.
- Верно! - Согласия вашего
государь не спрашивал.
- Да рассуди ты, Алексей Федорович!
Ну как нам под Захарьиными жить?
- Присягнете наследнику
и примите власть матери его -
такова царева воля.
- Как нам теперь крест целовать?
- Не хотим под Захарьиных идти!
- Не будем под Захарьиными!
- Не будем!
- Кто ж править тогда будет, а?
- Старицкий.
Владимир Старицкий.
- Верно!
- Старицкий!
- Старицкий!
- Измену замыслили?
Тихо!
- Старицкий!
- Старицкого государем!
- Ты верно сделал, что письмо
мне послал, а не Владимиру.
Не растеряла еще Москва ясных умов.
Одного только не пойму:
отчего ж ты за нас так радеешь-то?
- Сыну твоему верю,
за ним идти готов.
Аль мало тебе этого, матушка?
- Пожалуй, мало.
Ты бы честно признался,
что ненавидишь царя.
- Нет во мне, матушка, ненависти.
Просто различны мы с Иваном в том,
какова Русь должна быть.
- Что ж, думаешь,
присягнут Владимиру?
- Нет в доме единства, боятся царя.
Их бы подстегнуть маленечко,
убедить.
Если хочешь,
способ один могу рассказать.
- Скачи тотчас же.
Чтоб до рассвета там был.
- От князя бы мне услыхать.
- Сомневаться в моих словах?
Запорю.
- Исполню, матушка. Все исполню.
- Здравствуй, княгиня.
Что это ты здесь?
- К тебе, Алексей Федорович,
разговор важный.
Княгиня Ефросинья
отправила человека в Старицу,
от имени князя велела войскам
к Москве двинуться.
- И князь что?
- Он не знает.
Княгиня привычна за спиной сына
дела вершить.
- А грамота у гонца этого есть?
- Думаю, на словах приказ
должен передать.
- Знаешь, матушка, без грамоты
ничего доказать невозможно.
Тем более люди знают,
как ты свекровь свою жалуешь.
- Я потому к тебе и шла,
Алексей Федорович.
Не хочу, не дай бог,
ни суда, ни обвинения -
хочу только, чтобы беды не было,
чтобы мой муж виноватым не оказался.
- Лука.
Выслушаешь княгиню.
Она опишет тебе человека,
который нынче в Старицу отправился.
Воротишь его в Москву.
- Если ты, Андрей Михайлович,
нынче же присягнешь Димитрию,
за тобой последуют.
- Не все. Далеко не все.
Многие за Старицким пойдут.
- Раскол будет.
Пока только кричат.
Могут всерьез друг на друга пойти.
О Старицком и нам подумать надо.
- Он же власти не хочет?
- Князь не глуп, способный человек.
- Старицкого поддержим - путь,
начатый Иваном, убедим продолжить.
- И раскола среди бояр избежим.
Алексей, подумай. Если царица
придет к власти - быть беде.
А Старицкого со временем примут все.
- Так вы воле самого
помазанника Божия сомневаетесь?
Повеление царя не обсуждать,
а исполнять должно.
- Послушай, отче, власть Захарьиных
принять - унижение.
Я вида не даю, но ведь бояре правы.
Кто эти Захарьины такие,
чтобы старыми родами править?
- Не согласны?
Так убедите царя изменить
его решение.
А нет - так его воля!
- Ты говорил,
что тревожишься за жену и сына,
а теперь сам их под удар ставишь.
Передашь им власть - они сгинут.
- А нет - так сразу сожрут их.
Поцелуют крест -
может, хоть Бога побоятся.
- Клятву тебе даю: сбережем их.
Я, Алексей, Сильвестр.
Но только если править не будут.
Ты про мать свою вспомни:
про унижение от бояр -
как это все было.
Это все повторится.
- Помню, что, несмотря ни на что,
я выжил, вознесся и славу добыл.
Вознесется и сын мой.
- Встреться хоть с радой, государь.
Дальше вместе думать будем.
- Ваш удел - совет.
Моя воля.
(Тяжело дышит.)
- Ну ладно-ладно, милый, потерпи.
Ну чуть-чуть осталось.
- Эй, братец,
до Старицы дорогу знаешь?
- Нет, не знаю.
- Разве?
А мне говорили,
что эта дорога до Старицы.
Зачем врешь, а?
- Я в другую сторону еду.
Но! Но!
- Стой! Стой!
Стой! Стой!
- Но! Но!
- Стой! Да стой ты!
Да стой же!
Ай, беда.
- С такой почестью бояре
о тебе отзываются, Владимир.
Перед нашим великим родом
никому не стыдно колено преклонить.
- Смешно: столько людей
власти жаждут,
молят о ней, Бога просят,
а достается она тому единственному,
кто ее и вовсе не желает.
- Алексей Адашев к тебе, батюшка.
- Зови.
- Княгиня.
Владимир Андреевич.
Ты знаешь, с чем я?
- Ступай, матушка.
- Не бери греха на душу.
Присягни Иванову сыну и царице.
А за тобой - все следом.
- Так говоришь, будто я смуту затеял.
Знай, что нет.
- Знаю.
И знаю, что не желаешь всего этого.
Не ты все это задумал.
Толкает тебя кто-то.
Или неправ я?
- Так вот про что ты.
Только вот не мать
меня на царство кричала, а бояре.
А коли бояре звали,
стало быть, на то Воля Божья. Ступай.
- Не бери греха на душу.
- Не знаю, об чем нам еще
с тобой говорить.
- Ч-ш-ш, ч-ш-ш.
(Младенец плачет.)
- Присягнули?
- Нет, государь. Спорят.
Нет среди бояр согласия.
- Тихо, тихо, тихо.
- Много бояр ждет?
- Едва ли не половина Думы,
Иван Васильевич.
- Запереть все двери в Грановитую.
Выпускать только тех,
кто крест сыну поцелует.
Чего ждешь, отче?
Бери крест,
принимай у бояр целование.
Сейчас же.
- Иди за мной, государыня.
Сына на руках держи.
- Что сие значит, владыко?
- А значит, что пора
волю царскую исполнить.
Ну?
- Неправильно, владыко.
Пристало ли так?
- Волю цареву слыхали?
(Младенец плачет.)
- Ну?
- Ч-ш-ш.
(Звучит напряженная музыка.)
(Грохот.)
(Стонет.)
- Что это за лекарство?
- Опий.
Редкое зелье из Китая.
Его татарские купцы возят.
- Поможет?
- Боль уймет.
Прости, государыня, я думаю,
нынешней ночью все закончится.
Я тут ничем помочь не могу.
Поспи, государыня, умаялась, небось?
- Я здесь останусь, молиться.
- Государь, вдохни всей грудью.
(Стонет в агонии.)
- Ванечка, тихо. Ч-ш-ш...
Тихо.
- Сына...
- Что?
- Сына...
- Сына.
(Младенец плачет.)
- Ваня. Ванечка...
(Рыдает.)
(Звон колоколов.)
Ваня!
- Ты посмотри, какой свет яркий.
- Измена.
Ослушались воли моей.
Сколько терпеть буду?
Всех к ответу. Всех!
- Отвечать придется очень многим.
- Начнешь расправу -
и война может подняться.
Ради мести в грех хочешь войти?
Не боишься ты огня-то адова?
"Не мстите за себя, возлюбленные,
но дайте место гневу Божию.
Ибо написано: "Мне отмщение,
Я воздам", - говорит Господь".
- Нет. Не я эту войну начал.
Они супротив моей воли восстали.
Чтоб престол свалить
и владеть сообща.
Горе тому городу,
которым управляют многие.
- Сомнение в них было,
но самого страшного они не совершили:
никому другому
присяги дать не успели.
- Сказано:
"Словом, делом, помышлением".
Каждый, кто крест целовать не хотел,
- теперь враг мой.
Каждый, кто имел помышление, -
враг мой!
И Божий.
- Государь, я ведь тоже сомневался.
- Уж простить вы меня должны,
братья бояре,
по нездоровью некоторые собрания
ваши пропустил.
Ну да вы не тревожьтесь:
что на тех собраниях говорилось,
мне во всех подробностях передали.
И было время крепко подумать.
Большое решение принял.
- Государь, что толки ходили - одно,
а все же наказать надо именно тех,
кто государеву волю нарушил.
- Сядь!
Решил я вот что.
На богомолье идти.
Благодарить Господа за исцеление.
Что ждете? Это все,
что я хотел вам сказать сегодня.
- Ответь, Владимир, почему
при всех от престола не отрекся?
Почему при Думе не объявил,
что власти не возьмешь?
- Не решился.
Не хотел я этого, Иван Васильевич,
не чаял никогда.
Я теперь и вовсе кажется,
что нет ничего страшнее той власти.
- Страшно, Владимир, страшно.
Я ведь грешен перед тобой.
- Чем?
- Завидую я тебе. Что ты там
делаешь в Старице, пчел разводишь?
Вот и я бы разводил.
Но меня Господь выбрал.
Господь, Владимир.
Я хочу, чтобы ты это твердо запомнил.
- Не забуду.
Мне бы только знать:
вражды меж нами нет?
- Нет, Владимир.
Что бы там ни было,
я не могу представить,
чтобы вражду к тебе иметь.
Брат ты мне.
(Стук в дверь.)
- Да.
- Здравствуй, матушка.
Меня нынче из Кремля не отпускают,
так я подумала: может,
как из Москвы поедете,
княгиня передаст?
Если, конечно,
в монастыре остановитесь.
- Княгиня надолго теперь в Москве.
В гневе осерчает -
так и вовсе никогда не увидишь.
- Пожалуйста.
- Ступай.
- Нашел время, когда гулять,
Иван Петрович.
Я за тобой бегать должна?
- Тише, матушка.
Покойно здесь, а ты кричишь.
Я ж здесь еще мальчонкой играл.
Однажды даже лешего встретил,
мне так тогда казалось.
Хорошее место.
А давеча смерда поймали.
Лес рубить вздумал.
"Лес, - говорит, -
батюшка, он для всех".
Пришлось повесить, чтоб неповадно.
Наглые, ничего не берегут.
Вот и царь наш: все бы ему кроить
да кроить старый порядок,
будто бы Русь без перемен плоха.
- Не знаю, какая сила
его из могилы вытащила.
Не знаю.
- Как уж есть.
Зато теперь наверняка знает, что
бояре хотят видеть Владимира царем,
даже ближние его задумались.
Матушка, но пока у царя наследник,
не можно ничего.
- Ты о чем это?
- Так, ни о чем.
Если дело делать, то до конца.
Я вот, к примеру, руки кровью
младенца обагрить не способен.
Но ты ж всегда все по-своему решаешь.
- Пристыдить меня хочешь?
А мне стыдиться нечего.
Весь род Иванов
передо мной виноватый.
- Что верно, то верно.
- Млада!
Откуда в такую рань?
- Только в Москву вернулась.
- Куда ездила?
Другой тебе мил?
- Никто мне не мил.
- Тогда что же?
- Я сказала: "Не спрашивай!"
- Много поклажи еще?
- В Москве, что ли, монастырей мало?
Все едем да едем.
- Ровно. Не поспешая. Так вот.
- У, собака! - Ну, еще раз!
- Смотри, какой день хороший, Настя.
Поскакали со мной верхом, а?
- Не хочу от Димитрия отлучаться.
- Ну а няньки нам на что?
- Я пригляжу, государыня, передохни.
- Ч-ш-ш...
Ч-ш-ш...
Ч-ш-ш...
- Не гляди.
- Что же это?
- Лихого человека наказали.
Не гляди. Возвращаемся!
(Младенец плачет.)
- Димитрий плачет.
- Тпру!
(Младенец плачет.)
- Сынок!
- Стоп!..
- Упала!
- Где?
(Шум, крики.)
(Крик.)


Серия 3

- Может, государь отдохнуть желает?
Умаялся ведь.
- Да нет у нас времени на отдых.
Зачти последнее, что записал.
- "Когда же благоверный царь
и великий князь,
благодарение Господу, выздоровел,
злокозненный замысел боярский
рассыпался в прах".
Красивый слог. Славно сказано.
- Да вычеркни ты это все!
Ничего не рассыпалось.
Ничего тогда не закончилось.
Не смогли погубить меня -
так погубили сына, звери.
- Словами не передать той скорби,
что свалилась на нас
с известием о смерти твоего сына.
Все мы горюем, у всех нас сердца
наполнены горечью.
Да что там - по всей Руси
плач идет великий,
и нечем нам утешиться в нашей беде,
будто бы возлюбленное дитя
сами потеряли.
Все мы сделали щедрые пожертвования
по монастырям
за упокой души младенца Димитрия.
- Знать хотим, не было ли умысла
в смерти царевича.
Я готов сам розыск вести,
если дозволишь.
- Что, Репнин, уже думаешь,
как бы гибелью моего сына
воспользоваться?
Того, кто тебе мешает, оговорить?
- И в мыслях не могло быть.
Только сослужить хочу.
- За то, что горе мое делите,
благодарю.
Идите. Хочу с советниками говорить.
Розыск вы вести будете.
Наперво служанку отыскать.
Всех допросить, всех проверить:
и кто со мной на богомолье ездил,
и кто здесь оставался.
Узнать, кто надоумил на убийство.
- Может, все-таки случайность,
государь?
- Я велел розыск учинить.
Адашев займется, Сильвестр поможет
при надобности. Найдут виновных.
- Адашев и Сильвестр...
Адашев и Сильвестр...
Ваня, может, я непонятлива,
может, я глупа, может, я дура,
но скажи мне:
разве не они отговорили тебя
бояр наказать?
Если б сразу - не думал? -
может, жив был бы!
- Что ты хочешь от меня?!
- Правды я хочу от тебя, правды!
Если ты думаешь, будто они тебе
ее скажут, - твоя воля,
но я их правде не верю!
(Стук двери.)
(Плачет.)
- Сестрица.
- Данила!
- Государь послал за мной,
только приехал.
Горе-то какое, сестрица!
Нужно пережить. Господь испытует.
- Нет.
Не Божий это замысел -
сына у меня отнять. Человечий.
- Господь с тобой, что ты? Что ты?
- Они ненавидят меня, Данила.
- Да кто?
- Ненавидят.
- Кто?
- Советнички царские.
По виду святые, а внутри черные.
Сильвестр сам мне говорил...
- Нет.
- ...если я ослушаюсь его,
так сын мой... Господи!
- Почему ты мужу не скажешь?
- Он во всем верит им без оглядки,
во всем.
Они теперь розыск ведут.
Я знаю - солгут: чувствую.
Отыщи. Ты можешь.
Найди и узнай правду, я молю тебя!
- Сыщу. Сыщу, сестрица.
- Ты мне скажи:
как ты за бабой не успел?!
- Виноват, Алексей Федорович.
Больно резвая оказалась.
- А может, ты для отвода глаз
за ней бегал? С умыслом упустил?
Ты в сговоре с ней? А?
- Упаси Господь тебя,
Алексей Федорович, как такое можно?
- Сыщи. Из-под земли сыщи.
Ну?!
- Млада девка была ладная,
не ленивая, стирала хорошо,
всякое пятнышко вывести умела.
- Про семью, про родителей сказывай!
- Так мы не знаем ничего.
Она в Кремле-то давно.
Кто же за нее хлопотал-то...
Кажись, Дарья Кривая.
- Что за Дарья? Где она?
- Померла, Алексей Федорович.
- Дядья, тетки?
Мужик, может, у нее был?
Может, ездила куда?
- Она отдельно от нас держалась.
Гордилась, поди,
что у самой царицы в услужении.
Однажды пропала надолго, да,
как будто заболела вроде.
А потом - ездила.
По большим праздникам отпрашивалась -
уезжала куда-то.
- Куда ездила? Может, знает кто?
Все ее вещи мне снесите.
А если кто по дурости или жадности
себе что оставит,
я об том непременно узнаю -
и накажу!
Странно.
Как думаешь, можно узнать,
где и кем он сделан?
- Это Петр и Феврония.
Изображены как святые.
Их к лику причислили при нас
в соборе.
Стало быть, недавняя работа.
А тебе зачем, Алексей Федорович?
- Зацепиться больше не за что.
Служанка та по праздникам ездила
куда-то.
Родни у нее нет,
так что разве монастырь.
- Угу. Ты мне оставь образок.
Я попробую разузнать.
- Уроди, Боже, вам православным
гречи без счету!
- Так приходили уже ваши стрельцы-то.
Предупредили: коли явится баба
незнакомая,
так повязать и наместнику сообщить.
- И чего, бабы не было?
- Так не было.
- Ну, ежели никто не приметил,
значит, далеко не ушла.
Ежели только лесами.
- "Лесами". Леса у нас трудные.
И мужик-то далеко не уйдет -
куды бабе-то?
- А из крестьян, кто убегал, -
как уходили?
- Да был дурачок один,
Тимошка Лукерин, побег.
Поперву в лесу хоронился,
а как купцы проезжали -
к ним прибился.
Хотел, чтоб до Новгорода везли.
Видать, денег мало дал -
они и сдали его куда следует.
- А последний раз
купцы когда проезжали?
- Давно. Еще до того,
как про царевича -
упокой Господь его душу -
слух прошел.
Вот днями должны быть.
(Колокольный звон.)
- Вижу, горе еще не избыто в тебе.
- Устал. Даже думать об сыне больно.
Одна только мысль всю душу точит.
Бери "Четьи-Минеи" и читай
причитающееся на сегодня житие.
Вникни мыслью - отвлечешься.
- В иной раз, отче.
Помнишь, говорили с тобой о храме?
По казанскую победу ставить хотели,
но так и не порешили.
- Помню. А что ж,
хороший зодчий объявился?
- Нет, нет. Но мне в болезни
многие сны снились,
и в одном видел,
думаю, то, что мы искали.
- Расскажи-ка мне, что ты видел.
- Храм, из многих церквей созданный.
Как сад, в высоту уходящий,
а главы не золотые, а расписные -
одна ярче другой.
- Погоди.
Погоди-погоди.
И цвета дивные:
алый, синий, желтый, зеленый.
- Наше местный мастер такое режет.
Правда, его работа.
- И ты такой один подарила бабе
из Москвы, кремлевской служанке?
Младой звать, так?
- Откуда ты, батюшка, знаешь?
- Все ведаю, все. А теперь ты мне
про Младу расскажешь. Ну?
- У Млады - у ней дочка
здесь: наблудила.
Приезжает к ней иногда навестить.
- Одна приезжает?
- Есть у деточки опекунша
высокородная - княгиня Старицкая.
Матушка Ефросинья.
Млада за помощь ребеночку
благодарила княгинюшку.
Правда, один раз
Млада исполнить что-то не хотела,
а матушка Ефросинья говорит:
"Смотри, не сделаешь -
так мы девке твоей сделаем".
- На колени. Подслушивать - грех.
Но ты мне покаялась - забудь.
А кто про девочку спросит -
так нашли подкидыша, вот и весь сказ.
А не исполнишь...
- Святой истинный крест!
Святой истинный крест!
- Прости, что поздно.
- Ну?
- Я про образок хотел спросить.
- А. Да.
Сделан он действительно в монастыре.
Ездила она на богомолье.
Вот, собственно, и все.
Всех расспросил, но толком
так никто ничего и не рассказал.
- Эх, жалко.
- Разве жалко?
Алексей Федорович,
разве не к лучшему?
Ведь найдись виновник -
лютые казни царь бы учинил.
- Доброй ночи, Сильвестр.
- Мил-человек, далеко едешь?
- В Новгород.
- Довези, батюшка. Очень надо.
- Да стой ты, стой!
(Вскрикивает.)
- Милостивый, пощади:
прямо тут меня убей!
Слышишь, убей! Ты же знаешь,
что в Москве со мной сделают!
- Да успокойся ты!
Да успокойся ты, слышишь?
Кто тебя надоумил, скажи.
Скажи - и отпущу,
совру, что не нашел. Слышишь?
- Не могу.
- Что мне с тобой делать?
- Делай свое дело.
- Матушка, а что ты здесь?
Послала бы за мной.
- Младу нашли.
- Господи!
Что б ни сказала, укажи на меня.
Скажи, что это я ее надоумила.
- Ну что ты, глупая, кто ж поверит?
Видно, так заведено, что всем нам
от Иванова рода гибнуть:
что твоему мужу, что моему.
- Всех опросил, Настя, -
ничего не нашел.
Царские советники
усердно розыск ведут.
Я бы им доверился.
- Сердце чует:
скрывают что-то Сильвестр
с Адашевым.
Если бы ты нашел того,
кто на них показал,
Иван бы их допросил в подвале,
да со всей строгостью,
и правда тогда вскрылась бы.
- Что ты, Настя? О чем ты?
На невиновных сказать -
не по-божески.
- Виновны они, виновны!
В чем-нибудь да виновны.
- Ты мужу лгать готова -
и меня заставляешь?
- Забудь, что я говорила.
Не мои это речи.
По сыну я тоскую.
Господи, зачем отнял?
Почему отнял?
- Хотел бы я тебя утешить,
сестрица...
- Только если виноватых найдут.
Только это.
(Стук в дверь.)
- Младу сыскали.
- Где она?
- В подвале. Государь туда пошел.
(Слышны крики.)
- Помилуй! Плат закачался, дрогнул.
Нечаянно оступилась -
плат закачался.
Потом бежала просто от страха.
Помилуй, батюшка...
- Без отпевания. В яму.
- Где она?
- Убил я ее.
Вот этими руками задушил.
До смерти.
- Тебе не за что себя корить.
За сына ты ее.
- Ты чего?
- Дурное дело я сделал, батюшка.
Жалко ее, не могу.
- Иди проспись.
(Звучит музыка.)
- Хм, ладно сделано.
Я такую печать видел
только в тех книгах,
какие немцы привозят.
- Да я и сам не знал,
что не иноземная это работа.
Это все вот, Иван Федоров,
печатных дел мастер.
Все тайны ремесла усвоил.
Думал я, хорошо бы нам
так это дело наладить,
чтобы святые книги
в великом множестве печатать.
Ведь сколько переписчиков
ни заводи,
такую работу не сладят,
на какую один печатный двор способен.
Вся Русь грамотной станет,
даже мужики простые.
Когда-нибудь это свершится,
а мы - начнем.
- Ремесло твое редкое, трудное.
Щедрое жалованье попросишь небось?
- Нет, государь,
мне б для дела да прокормиться.
Бумага особая нужна - немецкая,
станки смастерить.
Дорого это все, да и добыть нелегко.
- Что ж, дело верное.
Найдем денег на печатный двор.
И все, что нужно, добудем,
будь покоен.
Займись.
- Стой!
Прими.
- Алексей Федорович,
послание от Воротынского привез.
- Воротынский, между прочим,
на тебя жалуется.
- Чего это?
- Пишет, дурного поведения человек.
- Ну не знаю.
Бог видит, сидел смирно,
ждал в сенях.
- Ждал в сенях,
да в ушах пальцем копался.
Ну вот, послушай.
"У сеней же иль у избы
грязные руки оттереть,
нос высморкать да и прокашляться.
Да быстро молитву сотворить.
Как впустят, войдя,
святым иконам поклониться.
Бить челом от хозяина
и посланное передать,
и вот тогда уж
пальцем в носу не ковырять,
не кашлять, не сморкаться,
не харкать, не плевать.
А если уж приспичит,
так, в сторонку отойдя,
там и оправиться тихонько".
(Хохотнул.)
- Уж больно строго.
Поди, ромей какой писал.
- Сильвестр это написал.
"Домостроем" зовется.
Большой пользы книга.
- Я ж грамоты не знаю.
- Алексей Федорович,
поедешь с печатником Федоровым
в Ливонию груз важный встречать.
В тайне, мимо торговых постов.
- В Ливонию-то?
Ну, пускай печатник дома остается.
- Он сам просился.
Ему важно тот груз проверить.
- А что за груз?
- Бумага.
(Смеется.)
- Прости, батюшка.
Что же, у нас своей бумаги,
что ли, нет?
- Такой нет.
- А-а, ясно.
(Колокольный звон.)
- Из Ливонии дурные вести, государь:
той неделей мастера-оружейники
были задержаны по дороге на Москву.
Объяснениями ливонцы не затруднились.
- Сперва купцов наших не пустили,
теперь мастеровых.
Что дальше-то будет, государь?
Воевать должно.
- Подумай, боярин,
двинем войска на Ливонию -
крымский хан
тут же выступит в Москву.
- Первым делом, государь,
надобно про набеги решать.
Покуда стоял Константинополь,
так и крест на нем был, а теперь...
Ты православный царь,
и тебе заповедано вернуть их земли
в лоно Церкви.
Вот твой первейший долг.
- Только забывает отче Сильвестр,
что Константинополь-то
сейчас под турками,
а османы - это сила великая.
- А за ливонцев Княжество Литовское
в войну может встать.
Встрянет, война - обескровимся,
и хан с Юга придет.
Великий царь,
я готов ехать в Ливонию,
требовать разъяснения от магистра.
- Ливония же наша земля?
- Наша.
- Довольно.
Курбский, пока что договариваешься
с литовцами, чтобы в войну не лезли,
а князья пусть проводят
смотры да учения.
Должны быть по первому зову
готовы двинуться.
- С Ливонией воевать,
стало быть, Иван?
Это ж безрассудство.
И когда ж мы выдвигаемся?
- Да прямо сейчас.
Вина выпьем - и отправимся.
- Не по душе мне,
что царицын брат теперь на совете.
- Он-то едва голос подал.
- Что они вдвоем с сестрицей
могут царю нашептать,
того мы не знаем.
Ночная-то кукушка
дневную всегда перекукует.
(Слышен смех царя.)
Наше решение верное.
- Верное?
- На него Бог эту миссию возложил -
крест нести и Третий Рим возродить.
- В ливонских землях
сыщутся у тебя люди?
- Сыщутся, князь.
- Очень хорошо.
Нынче же поедешь.
Нужно будет сообщить кое-что.
Только так, чтобы все об этом узнали.
Запоминай: царь Иван Васильевич
собирает войско
войной идти на Ливонию.
Позаботься о том, чтобы этот слух
дошел до Великого магистра.
- Жалею я иногда твоего мужа, Настя.
Тяжкое бремя на нем.
- Что думаешь, опять Иван
своих советничков послушает?
- Думаю, да. А не послушает -
значит, доверие к ним потерял.
А если бы царь
легкой победы в Ливонии добился,
сразу бы тогда вспомнил,
кто его от славы отговаривал.
- А ты веришь, что добьется?
- Будет победа, верю.
Смешно будет поглядеть, как Сильвестр
с Курбским оправдывать себя станут.
Чего?
- Я и вправду их лица вообразила.
- Ванька, заругают!
- Ваня, ты что же делаешь?
- Ничего-ничего, государыня,
пущай играет.
Уж на то и дети, чтобы шалить.
- А ты плат-то закончила -
с Богородицей?
- Нет, матушка, тяжело идет.
По грехам, видать, не дается.
Господи, помилуй!
Могу тебя спросить, государыня?
Молва ходит,
будто войне быть большой.
- А Бог его знает.
Жизнь наших мужей такова: воевать,
а нам - ждать и молиться.
- Да уж, твой муж - государь,
дело другое.
А Владимир, хоть и кроткий в жизни,
в бой всегда первым рвется.
- Выходит, твой муж герой,
а мой за его спиной прячется?
- Я вовсе так не думала.
Просто не дело государя в бой идти.
- Меньше слухов собирай,
тогда плат и закончишь.
- Плохие вести, государь:
письмо перехватили.
Хотели на Юг передать.
- Зачти.
- "Крымскому хану Девлет-Гирею
челом бью.
Задумал царь Иван Васильевич
походом идти в ливонские земли".
Пишут, чтобы хан шел в набег,
пока мы беззащитны.
Крымчаки только этого и ждут,
надобно совет собирать.
- Измена! Под самым носом - измена!
- Кто в приказе служит, все здесь?
- Что это?
- Указ царя.
Розыск велел вести.
С каждого дьяка
грамоту, им писаную, возьмем.
Руку сличать будем
с письмом изменным хану.
- Слыхали? Каждый пишите
по три строчки.
- И ты, Алексей Федорович.
Не гневись. И мне пришлось
грамоту сдавать.
- Кто же тогда письма сличать будет?
- Известно кто.
- Шершаву спроси. Он от зубовной
скорби заговор знает.
- В который раз спрашиваю:
писал ты хану али не писал?
- Писал, батюшка, писал. Писал.
- Не оболги себя. Еще раз спрошу:
писал ты изменное письмо?
- Писал.
- Стало быть, нашли изменника?
- Невинен тот несчастный,
под пыткой сознался.
- И что? Рука в письме похожа?
- Государь увидел - значит, похожа.
- Погоди, Алексей Федорович.
Я знаю, кто письмо написал.
Я это был, я.
А перо в левой руке держал,
чтобы не узнали.
- Зачем?
- Чтобы царя убедить,
чтобы уберечь его от опасного шага.
Ты же молчал - ни нашим, ни вашим.
- Я знаю, что ты блага желал,
но плата-то какова?
Невинный из-за тебя гибнет.
- Зябко. Может, огню запалить?
- Ливонские посты недалеко.
Заметят - палить станут.
(Слышно ржание коня.)
О, дождались.
Привез?
- Острое, острое чего дай!
- Дай подсветить.
- Хорошо! Хорошо!
Заплати ему и грузись.
- Не написать, а напечатать.
Если сладится, так скоро,
дай Бог, в каждом дому
хоть одна книжица, да будет.
- Ишь ты! А поди, была бы у меня
такая книжица,
может, и я грамоте выучился, а?
- Вот-вот, того и надобно.
Если правда хочешь,
потом приходи ко мне,
я тебя выучу.
- А что, поди, приду. Дело хорошее.
Погоди-ка.
- Чего?
- Уже почти доехали.
Слушай, когда их главный упадет,
бегом сразу в лес -
и все на восход, на восход,
там уж наши будут, почти граница.
- А чего он упадет-то? Отчего?
- А чего же ему не упасть-то?
- Подорожная грамота.
- Прости, батюшка, потерялась.
- Купцы нельзя в обход.
Торговые посты.
Теперь мы забрать все. Забирайте.
- Господи!
- И припиши: об исполненном
доложить немедля.
- Говорят, ты толмача
сыскать не можешь?
Куракина сын. Того Куракина,
который книги ко двору возит.
В учености растет.
- И что же? По-аглицки можешь?
- Кое-как могу.
- Это как это?
- Мне батюшка три Писания дал:
наше, латынское и аглицкое.
Сказал: "Прочитаешь три подряд -
и выучишь".
- И выучил?
- Вроде выучил.
- Спас, Андрей Михайлович.
Идем, для царя переводить будешь.
- Иди уже!
- Государь, аглицкий посол
Ричард Ченслор.
- Аглицкий?
По-английски: - Великий и могучий
император российский
и князь московский,
имею тебе послание
от моего повелителя
английского короля Эдуарда.
- Русскому царю
капитан принес послание.
- Врешь! Не царем он меня назвал,
а императором.
- А сколько лая по воцарении было!
А ведь отказывались
кроме как князем величать.
- Послание принес капитан...
- Нет, переводи ему то,
что мы скажем,
а речь его я более или менее смыслю.
- Сколько же он языком разумеет, а?
- Пять получается.
По-английски: - Прямо мне говори.
- Король Эдуард хочет предложить
своему брату, русскому императору,
наладить торговлю
между нашими державами.
- Торговлю аглицкий король
хочет с нами завести.
- Что ж, дело доброе. Переведи ему,
что дело доброе и нам любопытно.
По-английски: - Император отвечает,
что согласен.
- Дозволь слово, государь.
Мы с англичанами
никогда торговли не вели,
предки наши всегда их стереглись.
Может, и неспроста?
- Говорят, на их острове
круги из ведьминых камней строят
да инороги по лесам скачут.
Непотребство одно!
- До того ты разумом темный,
Оболенский,
что чудно как солнышко
при тебе светить способно.
По-английски:
- Завтра к Думе явишься.
Послание королю передадим,
чтобы торговлю сладить.
А пока спросить хочу:
верно ли, что король Эдуард
на престол взошел малолетним -
и что раскола не было, недовольства?
Говори искренне,
разговор этих стен не покинет.
- Прошу тебя, государь,
на мой ответ не гневаться.
Но я знаю и о болезни твоей
и об отказе присягать твоему сыну.
Скажу откровенно:
в Англии это невозможно.
Божественную природу
королевской власти чтят все.
Никто бы и не подумал против
законного наследника выступить.
- За честность спасибо.
В шахматы играешь?
Посмотрим, какие из вас, англичан,
стратеги.
Начнем?
- Мужика жалко.
Мужик какой хороший был.
Грамоту изучать хотел.
- Что теперь делать? Ливонцы говорят,
теперь всю границу объезжать будут,
и мышь не проскочит.
- А государю сказать?
Надо помянуть.
(Слышен шум.)
- Здравствуй, батюшка.
- А я думал, ты помер.
- Да вроде не болею.
- Да как же это?
Как же это? Их же тридцать человек
было против тебя одного.
- Да ну тебя, тридцать!
Трех порубал - остальные разбежались.
Куда они без выучки?
- А тюки - это что ж?
Это что, бумага?
- Так велел же привезти.
- Ты хоть представляешь,
что ты сделал?!
Ты хоть представляешь, что ты сделал!
- Вот князь, он самый важный,
поэтому всякий съесть пытается.
А это, Вань, воевода,
он самый сильный:
куда хошь ходить может.
- Хочу вот так.
- Князю вражескому только погрозишь,
а воеводу потеряешь.
Есть ли толк в таком ходе?
- Нет.
- То-то. Ладно, беги на двор.
Христианские земли вернуть говорят,
набеги прекратить.
Они хотят всего и сразу.
Не понимают.
Одним шагом не выигрывают.
А если для начала Ливонию взять,
чтоб свободно оружие везли, порох
и войско наше выше
всякого другого стало.
А там уже Царьград
и весь христианский мир.
Только представь, Настя,
какая наша Русь станет:
от южных до северных морей.
Это уже империя.
- Если дашь сыну такую державу,
он станет государем величайшим.
- Одна ты меня понимаешь, Настя.
Одна ты сил даешь,
а они как будто только мешают все.
- Ливонский Великий магистр
очень обеспокоен слухами о том,
что русский царь затевает войну.
Он готов обсуждать
порядок проезда купцов
и ремесленников на Русь,
а также выплату Юрьевской дани.
Не желает ли благоверный царь
ответить Великому магистру?
- Нет, не желает.
Вот так ему прямо и напиши,
что ответ на послание
ему русский царь не дал.
- Государь, ведь мы добились своего!
- Вопрос войны и мира -
дело царское, запомни
да Сильвестру с Адашевым передай.
- Я принял решение: на Ливонию идем.
Разгромим надменный орден
и вернем свои земли!
С нами Бог!
Все: - С нами Бог!
- Что, не тяжело тебе?
Тридцать сребреников пояс не тянут?
И чего ж тебе было мало?
- Я тебя предал, думаешь?
Ты же первый меня предал:
мою верность предал, мой совет.
Дурным советам внимал,
а не друга своего.
- И ты что же, взревновал?
- Нет. Ты изменился,
а я себя ненужным почувствовал.
- Словоблудство одно.
Я твое лицо из памяти вытравлю,
дай только срок!
Скажи мне, Ливония -
это мое опрометчивое решение
или все же Бог меня наказал?
- Я не знаю. Кому же знать?
- Знаю только, что с того самого
момента накрыла меня тьма -
меня и все мое царство.


Серия 4

(Доносится церковное пение.)
Напевает: - "Совершил я..."
Любо поют.
- Любо, государь, да.
Ты только вели -
я их сюда пришлю, пущай здесь поют.
- Нашел ты время.
Да я эту стихиру знаю!
"Соломоновы стихи".
- Да.
- Сам эту музыку написал...
- А...
- ...для нее.
- Что прикажете, государь?
- Иди.
Пошлю за тобой.
Эту главу... после напишем.
Грозный: "С первых дней война
Ливонская обещала нам славу.
Падали вражьи крепости
одна за другой.
Что ни весть - то о победах,
но воинская удача переменчива.
Тяжелее становились осады
и бои - кровавее.
За все лето ни на пядь
не продвинулись.
А соседи наши западные,
видя это, стали приглядываться:
не встать ли Ливонии на подмогу?
(Стонет.)
- Раненый, что ли?
- Зацепило.
- Сильно? Распахни кафтан.
- Да пустяки, батюшка.
- Поедешь со мной в Москву.
Литовца без тебя обратно доведут.
Держи.
Это для литовского Сейма.
Нужно, чтобы Литва даже не думала
вступать в войну
с Ливонией против нас.
- Верное время, князь.
Сигизмунд так и рвется
против Москвы пойти,
одного решения Сейма и ждет.
- Нельзя допускать!
- Твои друзья просили передать:
король Сигизмунд
многое слыхал о тебе.
Говорит, что такие, как ты,
при дворе ему весьма потребны.
- Пустое не мели!
- Ну что, навоевался?
- Да...
Если Литва в войну вступит
на стороне Ливонии,
Иван войска лишится.
Понимаешь, что за этим следует?
- Ну?
- Давай-давай. У нас ведь как?
Сегодня хорош - завтра негож.
- Уйди. Не умеешь - не берись.
- Давай.
Поражения у нас не прощают.
Подымутся против царя.
А вот как Ивана не станет,
твой сын царствовать сядет.
- Ну... Владимир-то литовцам к чему?
- Это уж найдется к чему.
Сейчас твоего сына от престола
один человек отделяет.
Князь Курбский Сейму платит,
чтобы Литва в Ливонскую войну
не лезла,
а как перестанет,
тут все и переменится.
Слышишь ты меня, Ефросиньюшка?
- Да за такие игры, Иван Петрович,
тебе когда-нибудь горло-то перережут.
- Хорошо-хорошо, матушка.
Смирилась - и ладно, понимаю.
Род Ивана силен - ему править.
- Ну ты и лис, Иван Петрович:
к каждому ключик найдешь,
каждого по больному кусаешь.
- Такое уж мое дарование,
Ефросиньюшка.
У тебя - иное,
потому нам друг с дружкой и способно.
С Курбским пореши: сгинуть должен.
- Готово, матушка.
И кубок точно тот же, что в Кремле.
- Кто сделает?
- Девка есть.
- Смарагд один выйми,
чтоб не спутала.
Анастасия: - На.
Димитрий: - Не хочу, не хочу.
- Так, ну-ка,
ступай из-за стола тогда.
- Уговорили бы.
- Мы еще и уговаривать должны?
- Писал я советы, матушка,
для "Домостроя".
Наказывай сына в юности -
порадуешься за него в зрелости.
- За совет спасибо, отец Сильвестр.
но как сына воспитывать,
мы сами решим.
- Впредь от советов
о царевиче воздержись.
- Впредь промолчу, государь.
- Я тебе слух с войны хотел
рассказать занятный, Иван.
В тот самый день, когда наши
воеводы выступили... Помнишь?
Так вот...
- О войне - на военном совете,
а я вас повечерить позвал.
- Твоя правда, государь, прости.
- Едва не забыл...
Гостинцы для тебя, государыня.
Татары везут. Говорят, что из Индии.
Там корица
и какой-то перец их диковинный.
- Ух, какой запах!
- Обменяйтесь кубками.
- Иван Васильевич...
- Дай ей свой кубок, князь,
а сам возьми кубок царицы.
- Помогай Бог, благоверному царю
и великому князю Ивану Васильевичу
во всех его деяниях!
- Помогай Бог.
- Помогай Бог.
- Помогай Бог.
- То, что Курский рассказывает, -
сплошь дурные вести.
Начали мы славно, а теперь завязли.
Кажется, будто бы большую ошибку
я совершил.
- Ваня, не думай о дурном.
Когда мы рядом,
пусть будет только час нынешний.
Что?
- Об сыновьях подумала.
Вырастут - на тебя похожи.
А еще я девочку хочу.
- Девочка непременно
на тебя похожа должна быть.
Кремль в осаду возьмут
за такие глаза.
- Как же ты глядел тогда!
Вот-вот прямо как сейчас.
Знаешь,
я тогда загадала глупость такую!
Подумала: как же хорошо было бы,
если бы в палатах -
ни дверей, ни окон;
если бы и вовсе ничего не было -
только мы с тобой.
Ну и детишки наши.
Представляешь, как хорошо?
Поет:
"Не лебедка милая в перелет летит -
Красная девушка из полону бежит.
Под ней растягается красный конь..."
- Простите, бояре,
собрание на сегодня прекратим.
Не выйдет царь.
- Что случилось-то?
- Богородице Дево, радуйся,
благодатная Марие,
Господь с Тобою.
Благословенна Ты в женах
и благословен Плод чрева Твоего ,
яко Спаса родила еси душ наших.
Аминь.
- Государь...
- ...Господи, уповают,
и Ты даеши им пишу
во благовремении... - Прости.
- ...отверзаеши Ты щедрую руку Твою
и исполняеши всякое...
- Отошла царица к Богу.
- Как Анастасия? Не легче ей?
- Богородице Дево, радуйся,
благодатная Марие, Господь с Тобою...
- Государь...
- Благословенна Ты в женах...
- Преставилась она.
- ...и благословен Плод
чрева Твоего , яко Спаса...
Оставайся подле нее.
Вовсе не должен отходить ни на шаг.
(Молятся.)
(Кричит.)
- Что?
- Царица...
- Не ведаю, как вышло, матушка.
Не понимаю.
Подвела тебя, как подвела!
Накажи, прошу.
Как хочешь, накажи,
только зла не держи.
- Да за что же наказывать-то,
Ульянушка?
Мы одно задумали,
а судьба иначе порешила.
Да и что мы - супротив нее,
супротив судьбы-то?
Обещала тебе, что отплатим?
Вот и исполняется обещание.
- Это так страшно:
Иван будто и сам при смерти,
еле к гробу подошел.
- Такую любовь
Господь редко посылает.
Дар для них был.
Дар этот проклятьем им обернется.
- О чем ты?
- С Адашевым разговаривал.
Иван верит, что Анастасию отравили,
виновных искать станет. И найдет.
Знать бы, на кого его перст укажет.
- Знаешь, что горит?
Все наши чаяния.
Литва в войну не пойдет.
- Твои чаяния, Иван Петрович.
Мои не сжечь.
- Напрасная смерть.
Бессмысленная.
Аль не понимаешь ты, что начала?
Сколько смертей нас теперь ждет,
сколько голов полетит бессмысленно!
- Напрасная?!
Нет, Иван Петрович.
Ты смысла не видишь, а я вижу.
Ты царя-то сегодня видел?
От боли-то разум потерял.
Так и я не жива с тех пор,
как мать его мужа моего сгубила.
Сколько я слез по нему выплакала.
До сих пор: спать лягу,
глаза закрою и слышу,
как он, бедный, воет,
в стену замурованный.
Так и жила: ночью мужа слышала -
днем за сына любимого обмирала.
Так что...
радость у меня сегодня:
я равным за равное воздала.
Попрощаться пришла. Уезжаю я.
- Куда это?
- Молиться буду
за упокой души супруга убиенного
и за здравие сына моего.
Моих грехов не отмолишь.
Прощевай, боярин.
- О новой жене для царя
должно задуматься, боль его утешить.
Иначе... иначе многих бед
не избежать.
Анастасия его унимала,
его буйство смиряла.
С женитьбы-то ведь
вон как переменился.
- Одна царица смиряла?
Ведь и мы наставлением помогали.
- Ишь ты, гордыня-то какая.
- Грешен, владыко.
- Я помню, как впервые увидал его,
этого мальчика.
Резвый был, смышленый.
Только в глазах - такая грусть,
которой я отродясь
ни у кого не видывал.
Потом я узнал, что под этой грустью
скрывается. Тьма.
И только силой души своей мог он
этой тьме противиться.
Тогда я понял,
что должен помогать ему.
А сейчас вижу: гибнет.
Гибнет государь, спасать его надо.
Спасать!
- От чего спасать?
- От самого себя!
- Время нужно - такое горе пережить.
Это ж смотрины устраивать надо.
Я ему такое ни за что не решусь
предложить.
Благослови, владыко.
Война в Ливонии не ждет.
Благослови. Поеду.
- Идут убогие?
- Идут, батюшка, идут.
- До Успения должно хватить.
- Спасибо.
Алексей Федорович,
когда ждать тебя у нас?
- Пока не знаю. В Ливонию еду.
- Будь покоен, батюшка.
За приютом я пригляжу,
многих накормим, помогай господь.
- Просьба у меня к тебе большая,
государь.
Верю, не откажешь.
- Что ты хочешь от меня?
- О сестре своей говорить.
- Ну, говори.
- Я все спрашиваю:
"Господи, почему ты забрал ее
от нас?"
Не верю я, государь,
что сама она погибла.
Чует сердце: сгубили.
- И кто ж?
- Признавалась она мне,
что только двоих людей не любит,
двоих боится:
Сильвестра да Адашева.
- Ты!.. Ты думай что говоришь!
Мои ближние люди мою жену сгубили?!
- Дай только розыск провести,
государь, а там уже казни.
Дозволь розыск провести.
Ведь я тоже любил ее, государь.
- Что узнаешь - доложишь мне.
Одному.
- Все мне сказывай.
- Что ж сказывать, батюшка?
Про Алексея Федоровича
дурного слова не скажу.
- Боишься, стало быть?
- Чего ж бояться-то?
Алексей Федорович добрейший человек,
праведный.
- Святой.
- Верь - не верь,
а вины за ним никакой нет.
Жизнь богобоязненную ведет.
- Ишь ты! И с бабами не замечен?
- Не замечен, батюшка.
Не видал такого.
- А дьяки вот сказывают,
что ходит к нему одна -
в алом платке.
- Одна являлась.
Как звать - не знаю.
- Гулящая?
- Нет, не гулящая. Тут что-то другое.
Чего - не знаю, но другое.
- Сыскать ее мне поможешь.
- От черкесского князя Темрюка дар.
Передавал, что лучший его сокол,
что такая птица раз в тысячу лет
рождается.
- Раз в тысячу лет
только фениксы родятся.
- Кто?
- Птицы, что смерть не ведают,
из праха восстают.
На охоте его погляжу, тогда и поверю.
- И то верно. Развей тоску, государь.
Добрый конь под седлом -
что еще нужно?
- Может, хоть на время
о горе позабудешь.
- Забыть?
Забыть предлагаете?!
О царице все плачут,
а вы веселье чините!
- Так о тебе же забота, государь.
Поедем в мои угодья,
там лосей - не перестреляешь.
- Спусти кречета на него!
Пусть лицо его обдерет!
Слышал ты меня?!
- Не надо, брат, прошу тебя.
Прости, что просьбой своей
тебя огорчили.
- Опять этими глазами
на меня глядишь. Вырвать бы их!
Всех вижу, все помню -
да забыть хотел!
- Я эту ярость узнал.
Тот же самый гнев, что в юности,
тот же огонь.
- Что царь гневлив - давно известно.
- Нет, это иное.
Это не просто гнев - это...
Сложно объяснить,
если не знать Ивана.
Когда он таков, может и сгубить.
Даже и самого родного.
- А за что?
- Найдется.
- Может, уедем все же?
- В Старице нам не укрыться.
- Тогда туда, где царь не настигнет.
Я слыхала, что опальные
в Литве убежище ищут.
- Ты что говоришь такое?
Этого даже не произноси.
- На!
- Владимир Андреевич?
- Вопрос к тебе есть.
- Угу.
- Слыхал я, что кое-кто в Литве
убежище да службы ищут.
Как они сговариваются?
- К чему тебе?
- Среди своих полков
хочу саму возможность пресечь.
- Понятно.
Тут надо человека иметь.
Вот мой литовский соглядатай
подорожные грамоты выправляет.
Бегут-то только отчаявшиеся.
А литовцы только одиночек принимают,
без семьи.
- Чудно.
- Мудро.
Ты же знаешь,
что бывает с семьями предателей.
- Так все знают.
- Хотя иные, может,
и рады от жены избавиться.
Проверяй тех, у кого жены дурные.
Голос: - А плата-то какова?
Невинные из-за тебя гибнут.
- Чью вину я жизнью искупаю,
Сильвестр?
- Господи! Господи!
Господи, прости меня, грешного.
По слабоволию
невинного на гибель обрек.
Прости, Господи! Господи, прости!
- Что у тебя на душе, Сильвестр?
Давно мы с тобой
с откровенностью не говорили.
- Каюсь, отче.
Так привык наставления давать,
что забыл: они ведь и мне нужны.
- Что ж творится-то с тобой, а?
- Грех на мне давний, владыко.
Давит меня.
- Исправить можно лишь покаянием,
Сильвестр, тебе ли не знать.
А для покаяния
никогда не бывает поздно.
- Знаю. Бог избрал меня
для великих дел,
мне бы только сил достало
их исполнить.
- Возвеличился ты,
об себе думаешь.
К власти-то прикоснувшись,
себя за власть почитаешь.
В прелести ты весь.
Молиться за тебя стану.
- Помолись, владыко.
- А тебе-то чего?
- Государь, ты письмо крымскому хану
помнишь?
- О чем ты?
- Помнишь, как руку сличал?
Помнишь, как дьяка
за измену казнил?
- Помню. К чему ты сейчас?
- Письмо то подложное было.
Не для хана - для тебя писано,
чтобы от ливонского похода отвадить.
- Откудова знаешь?
- Сам писал.
Любую кару снесу, государь,
таиться больше не способен.
Прости меня, государь.
- Был мне голос, Сильвестр,
и вещал, что призовет вас всех
бездна огненная,
если в грехах своих не покаетесь
и гордыню не усмирите!
Ступай, Сильвестр!
Жди.
- Сыскал. Сыскал, государь.
Нашлись свидетели,
которые видели, как к Адашеву
какая-то баба приходила.
Приплачивал он ей за что-то,
за что - неведомо.
- Где она?
- Здесь, в подвале, ждет.
(Молится.)
- Здравствуй, хозяин.
Дом у тебя богатый,
да больно стены холодные.
- Странная она.
- Понимаешь ты, с кем говоришь?
- Как же! Иван Васильевич.
Я за тебя в церкви
всегда свечку ставлю.
- А отчего тебя сюда привели,
понимаешь?
- А вот этого я не ведаю.
Я свое дело делала.
- И какое же твое дело?
- Накормить, напоить,
мазь али снадобье приготовить.
Ко мне в дом нищие
со всей Москвы приходят.
- Снадобья, говоришь, стало быть?
Одна?
- Нет, не одна.
Добрый человек помогает мне.
Знаешь его, батюшка. Пан Адашев.
- Мне пан Адашев о том не сказывал.
- Так заповедано творить милостыню:
чтобы левая рука не знала,
что делает правая.
Признался бы ты мне,
что тебя снедает, ведь горюешь ты.
- Жену свою потерял.
- Раз умерла - значит,
в том замысел был.
- Замысел, говоришь?
- Божий замысел, благоверный царь.
- Обвиняю окольничего Алексея Адашева
и попа Сильвестра в колдовстве
против царицы нашей Анастасии.
- А где ж они сами-то?
Расспросить бы их нам.
- Мы пришли искать правды.
А они любую правду облекут ложью!
Начнем. Ты.
Говорила ли тебе царица,
что боится кого?
- Говорила.
Сильвестра боялась.
- А что до Адашева?
- Через Адашева, верила,
что погибель будет.
Все по слову Сильвестра делал.
- Эти книги найдены были
в дому у Сильвестра.
Владыко, взгляни, что это за труды.
- Гадательные книги.
- Ересь! В огонь!
Вот полька Мария,
прозванная Магдалиной.
Отравительница.
Деньги от Адашева получала?
- Получала.
- Делала отвары по его приказаниям?
- Делала.
- Коренья и травы,
свойством ядовитые, собирала?
- Собирала.
- Уведите ее!
- Ведьма!
- Ведьма!
- Ведьма она!
- Ведьма!
- Благодарю тебя, Иван Васильевич,
что увидеться разрешил.
- Что ж, проси.
- Неужели ты и вправду веришь,
что это я мог царицу сгубить?
Ведь ты не мог в это поверить.
Не мог.
- Скажу как есть.
Слишком давно никакой пользы от вас.
Считаете, что я изменился к вам?
Нет. Это вы стали бесполезны
для государства моего.
Мне сила нужна: не ученые мужи,
а цепные псы.
- Спасибо государь.
Теперь хоть точно понимаю:
мне и впрямь здесь делать нечего.
- Та самая книга,
где шестеро царей вместо семерых.
О ней говоря, познакомились -
о ней говоря, давай и простимся.
Почитаешь в дороге.
- Что?
- Прости, государь,
может, ты запамятовал?
Не мог ты тогда с Адашевым говорить.
- Отчего не мог? Почему?
- А не возвращался он в Москву-то.
Его тогда сразу в Дерпт свезли.
Да. Он там...
Прости, это я, видать,
что-то напутал.
- Постой.
Голос Адашева: - Он прав, государь.
Не было никакого разговора.
Меня затащили в темницу,
там со мной случилась горячка,
и я умер.
Ты не захотел проститься со мной.
Я уже мертв, Иван Васильевич,
а все покоя тебе не даю.
- Потому что ты повинен!
Вы все повинны!
Если бы не отняли у меня
голубицы моей,
не было бы Кроновых жертв!
- И все же ты в это поверил.
Не можешь вспомнить?
Проверь ту книгу, которую, думаешь,
что подарил мне.
Она до сих пор у тебя.
- Оставь ты меня!
Душу не тревожь!
- Оставьте нас.
- Чего делать-то? Сам князь.
- Отошли!
- Давай издали.
- Подорожные грамоты, в Литву.
На постоялом дворе в Ивангороде
тебя будет человек ждать,
Янас зовут. Он тебе разъяснит,
что дальше делать.
- А стража моя что же?
- Денег дам. Скажут, что упустили.
А если нет, порубим.
Решайся!
- Решил я уже все.
- Почему?
- Измена это.
Я ему присягу давал.
Клялся, что любую волю его исполню.
Наказать меня - такая же воля,
как и любая другая.
- Сгинешь ведь.
- У побежденных одно спасение -
о спасении не думать.
Потом, князь, жизнь в Литве -
это такая же ссылка.
Даже если вотчину дадут.
Чужой ты для них,
чужаком и останешься.
Не для меня такая жизнь.
Спасибо тебе, Андрей Михайлович.
Береги себя.
Господи!..
Господи... Господи...
- Верно ли, что до самого Соловецкого
монастыря нужно везти?
- Верно. На покой ты меня везешь.
Навсегда.
Трогай.
- Князь, вина,
вина выпей - полегчает.
- Подорожные грамоты при тебе?
- Все при мне, будь покоен.
Король Сигизмунд
счастливо примет твою службу.
Дальше легче будет, князь.
- Легче, говоришь?
А мне почему-то кажется, что мой
крестный путь только начинается.
(Стук в дверь.)
- Кто - посреди ночи?
- Не знаю.
- Прости, князь, что поздно.
Срочное донесение
от твоего полка в Ливоне.
- Я отчего-то подумала,
будто это за тобой.
За нами.
Почему ты так спокоен?
- Что бы ни случилось,
мы свою судьбу вместе примем.
Грозный: "Приобретешь весь мир,
а все одно смерть похитит тебя.
Жизнь наша суетная течет так скоро -
один песок сухой.
Все мертво в памяти:
не сама вещь, а тень от вещи.
И отрада безотрадна,
и страх не страшен,
а горе все горше и горше.
Смерть похитила супругу,
а предательства ближних моих
отняли свет.
Так чего теперь ждете,
если не тьмы беспросветной?
И будет вам тьма! Будет".


Серия 5

(Звон колоколов.)
- Я тут занятную притчу вспомнил
про царя Александра Македонского.
Зашел царь со своим войском
на самый край света
и нашел там такие народы,
что ужаснулся их,
ибо ели они живых людей.
Загнал их царь
в самые глубокие пещеры,
а на входе трубы поставил
и ушел назад в свою землю.
Подуют ветры в трубы,
и поднимается страшный вой: "У-у!"
А они, сидя там, кричат:
"Видно, жив еще царь!"
Жив еще царь.
- Прости, государь,
если не понял тебя.
Писать ли притчу?
- Напишем.
Да только не про Македонского,
а про то, как царь Иоанн Васильевич
над Русью поставил гремящие трубы
в страх всем кознодеям и людоедам
и как трепетали они.
Выводи: "Лето 7073-го..."
- Хорошие! Ах ты мой красавец!
Во порода, а! Не псы - волки!
Вот уж нам государя стеречь будут.
- Ты мне больно беспечным кажешься,
Басманов.
Ты должон людей своих
к делу готовить.
С ними бы возился, а не с щенятами.
- Чего их готовить? Они меня знают -
мясо с костей сниму.
- За чем переживаешь,
Афанасий Иванович?
- За тем, что нам с тобой
великое дело велено.
- Велено - сделаем.
Захочет Иван Васильевич
месяц с неба -
так сядем думать,
какой аркан для этого надобен.
- Все шутки шутишь?
А может стать не до смеху.
Должно быть готовыми ко всему -
хошь к бунтам, хошь к измене,
хошь к расколу, хошь к войне.
- Уж я-то как раз ко всему готов.
- Князь. Отец.
Царь велел передать,
что нынешней ночью готов.
- Беги в стрелецкий приказ
до сотника,
передай, чтобы ко мне явился.
- Ой, Федор Алексеевич.
Видала какой? Хороший.
- Вот думаю, как я с такой рожей
такого красавца-то народил, а?
Глянь, как девки на Федьку смотрят.
- А он на них - нет.
- Когда мы в последний раз виделись?
И не вспомню.
- В трудах я, отче, тебе ль не знать.
- Расскажи правду.
- А чего бы ты хотел услышать, отче?
Узнать, что нового, что переменилось?
В том-то и дело, что ничего.
Так и чувствую дыхание за спиной:
измена мне в затылок дышит.
Одни аспиды жалить пытаются,
другие - что крысы бегут.
- Что до Курбского: я хотел...
- Имени этого не произноси.
Не могу казнить -
хоть забвением накажу.
Скоро, отче...
Очень скоро не будет нужды бояться.
Знаю, что делать.
Только бы Бог
на моей стороне оказался.
- Расскажи.
- К чему? Не благословишь.
- Надеюсь, новые советники
тебе помогут.
Ты хоть их достойными людьми-то
считаешь?
- Хм. Это Басманов да Вяземский -
достойные?
Верными считаю - что поважнее будет.
Подарок у меня для тебя.
Федоров почти закончил "Апостола".
Самая малость осталась.
Месяц-другой - и готова будет книга.
Да решил тебе загодя принести.
Твоя заслуга, владыко. Ты дело начал.
Уж я позабочусь,
чтоб об этом помнили.
Прощай, отче.
- Ступай с Богом,
Иван Васильевич.
- У одного ливонца
из-за пояса выдернул.
Его же кинжалом ему брюхо вспорол.
- Добрая сталь.
- Бери, коль глянулся-то тебе.
- Спасибо, Иван Петрович.
- Письма мои получал?
- Из Ливонии грамоты плохо ходят.
- Это да.
Зато туда хорошо.
Однако ж ты мне не писал.
Садись.
- Опасался.
- Опасался...
Садись, садись, садись.
Рассказывай,
что тут Басманов с Вяземским?
- Ты их сам хорошо знаешь.
- С царем они как?
- Да как псы с хозяином.
- Бывает такой пес,
который хозяина укусить может,
ежели чужая рука прикормит.
- Сомневаюсь.
Ты бы вот что, Иван Петрович...
Успокоился бы ты.
- Это как понимать-то?
- Ты в Ливонии был, а я здесь.
И скажу тебе, годы вышли обильные,
живем сыто, казна богатеет,
землицы прибавилось.
А ты хоть вон на карту посмотри.
Посмотри, где граница была до царя
и где она теперь.
- Да...
- С англичанами, опять же, торгуем.
Война Ливонская -
одно только плохое и есть.
Хорошие времена, Иван Петрович.
Зачем Бога гневить?
- Что ж Курбский-то сбежал,
раз ладно так все?
- Этого я не знаю.
Опалы над ним не было...
- Зато чутье у него волчье было.
- И что же это он такого почуял,
чего мы не знаем?
- Ну как, дружков-то его всех,
почитай...
За дверью: - Да уйди ты! Хозяин где?
- В кремле неладное творится,
стрельцы повсюду.
- Садись, Дмитрий Иванович.
Толком расскажи.
- О чем тут рассказывать -
тут глядеть надо.
Иван Петрович, ты бы это... того...
пошел бы.
- Шевелитесь, шевелитесь!
Быстро, быстро, я сказал!
Ровнее ставь!
Побыстрее! Быстрее, я сказал! Ну!
- Тут уже не увезем.
Туда давай. Туда.
- С прибытием, Иван Петрович!
- Живее, живее, братцы!
- Пошевеливайся, чего встал!
- Прости, Алексей Данилович.
- Выродок безрукий! Собирай!
- Сейчас я... Сейчас.
- Напрячешь - я не карманы вытрясу,
а все нутро!
- Басманов...
Это что все?
- Не могу сказать.
Помалкивать велено.
Догадываешься - кем?
- Угу.
Я тебе кто, холоп, что ли,
Алексей Данилович,
чтоб ты со мной так говорил?
Куда казну увозишь и зачем?
- Как много у тебя вопросов.
Жаль, ответить некому.
Что встали, рты разинули?! Собирайте!
Работать!
- Басманов...
- У меня указ от самого государя.
Мне твою кровь простят.
Ступай отсюда, Иван Петрович.
На войне сберегся -
неужто хочешь здесь,
на кремлевском дворе, жизнь отдать?
Выродок! Руки у тебя откуда растут?
Собирай! Собирай все, я сказал!
(Слышен колокольный звон.)
Глашатай: - Народ московский!
Благоверный царь Иван Васильевич
покинул Москву!
Гнева и опалы на вас нет никакой!
Винит царь бояр-лиходеев,
заговоры чинящих!
Не своей волей покидает царство!
Принудили к тому извечная измена
и смута боярская!
- Гнева и опалы никакой на вас нету!
А винит царь бояр-лиходеев,
заговоры чинящих!
- "Нет больше сил,
поэтому приняли мы решение
оставить свое государство
и поехать, куда Бог наставит".
- Не своей волей покидает царство -
принудили к тому!
- Как можно без царя?
Царь Богом послан!
Защитим царя-батюшку! На бояр пойдем!
- Что же вы, люди?
- Смерть боярам!
- Смерть боярам!
- Гнева и опалы на вас никакой нету!
- Смерть боярам!
- Винит царь бояр-лиходеев,
заговоры творящих!
Гнева и опалы на вас никакой нету!
- "Кто не желал нашей власти,
кто чаял, чтобы мы оставили престол,
всем тем мы услугу оказываем.
Отрекаемся мы нынче же
от нашего царского венца,
а царство оставляем в ваших руках".
- М-да...
- Царь народ на нас хочет поднять.
Помните бунты после пожаров?
С вилами придут, с дубинами!
- Димитрий Иванович, далеко до бунта,
далеко.
- Далеко ли?
Бунт - не в печи огонь,
не разгорается, а мигом вспыхивает!
- Надо всем немедля ехать к царю!
Пасть ему в ноги и умолять,
чтоб вернулся!
- К чему нам его молить?
Раз отрекся - его воля.
Будет у нас новый государь.
- Старицкий нам государь!
- Доживем ли мы все
до нового государя?
- Бунты начнутся!
- Вот тебе, пожалуйте.
Отрекся.
- Брехня.
Отрекся он, как же.
Ежели сейчас царя не вернем,
завтра самих в Москве-реке утопят.
- Купаться-то нынче неохота.
- То-то и оно.
- Ехать надо!
Не вернем царя - так пожалеем.
- Где разум ваш?
Этого царь и ждет,
за тем только все и устроил!
- А если даже и так?
Ты ради гордости своей
жизнь готов отдать?
- Кто не готов,
тот и гордости не знает.
- Ты это о чем?
- Опомнись! Сообща нужно решать!
У кого больше голосов - там правда!
- Верно!
Кто против того, чтобы нам на колени
перед отреченным царем падать?
- Неча! Неча!
Кто к царю ехать не хочет, остается.
А мы едем.
- Едины должны быть!
Не видите, что грядет?
Царь с тем и хочет нас разделить,
чтоб по одному перещелкать.
- Да вразумите его хоть кто-нибудь!
Сегодня же едем!
- Скоро ль царь выйдет?
Раз уж церковников принять изволил,
отчего же нас не хочет?
- А я за него не ответчик, боярин.
- Ты что как играешься?
Небось знаешь уже точно,
что там с царевым посланием.
Какое отречение?
- А что это ты так испужался?
Тому, кто истинно верен,
бояться нечего.
А вот кто замышляет чего
аль замышлял...
- Постой, Афанасий Иванович.
Если царь не хочет к нам выйти,
мои слова ему передай:
я знаю, что все это правда.
Царь поймет.
- Не знаю, найдет ли время государь
меня выслушать.
- Пожаловали?
Сами же погнали.
А теперь от вас и не спрячешься.
- Помилуй, государь.
- А вы меня миловали?
Сына моего миловали?
Жену мою миловали?
- Да разве ж кто из нас?
- Все вы одна порода.
Хотели избавиться от меня -
получайте.
Все за вас исполнил. Сам отрекся.
Правьте теперь в свою угоду.
- Осиротишь ты нас, государь.
Всю Русь осиротишь.
- Нельзя земле русской
без царя стоять.
- Врете все. Видеть вас не могу.
- Не остави, молим!
Не можно без царя.
Не можно. - Не можно.
- Не можно.
- Молим.
- Бог не простит.
- Бог не простит.
- Не простит.
- Стало быть,
истинно моей власти желаете?
- Истинно желаем.
Ты наш царь, власть от Бога.
- Я готов вернуться.
Но есть у меня условие.
Я ваш царь, царь от Бога,
а вы - люди мои.
И раз так, волен я миловать
и казнить без суда и совета.
Только так всякая измена
истребится раз и навсегда.
- Как же без суда?
- Уж не раз страдал
и несчетно руку к вам протягивал,
будто нищий на паперти, моля о земле.
которую вы себе взяли
и даже не пользуетесь.
Если хотите, чтоб воротился,
отдайте мне мою долю,
жалкую вдовью долю, опричнину.
- Передел земли?
- Поделим Русь:
вам земщина, ваши земли, -
а мне моя доля, опричнина.
С этой земли я войско наберу.
- Для какой войны, государь?
- Не для войны, а для охранения мира.
Чтобы знал я, что власть мою
стерегут, и стерегут верно.
И из этого всего не уступлю ни пяди.
Или принимаете условие,
или в Москву не ворочусь.
Я все сказал.
- Говорю от себя. Думаю, согласятся
все: нельзя Руси без царя!
Дума указ подготовит,
и скоро примем. Верно, бояре?
- Верно. - Верно.
- Верно.
- Я думал, он отпустит меня;
думал, освободит.
Но не отпустил.
Значит, хочет, чтобы я правил.
Он разрешил мне все.
- Кто, государь?
Грозный: "После усмирения бояр
прежняя сила и будто бы само дыхание
вернулись в тело мое".
- Что, Темрюк, мне все
твоих соколов нахваливали.
Так показывай, чего они стоят.
- Обещаю, благоверный царь, -
таких ты еще не видывал.
Покажем с большой охотой. Давай!
Кричит: - И-и-и-ха-а!
(Трубит.)
- Пошел!
- Пошел!
Грозный: "Некогда от меня
похитили мою природную власть,
безраздельную, без оков и цепей.
Я взял ее обратно.
Что было мое по праву, возвратилось.
Тогда и жар возвратился в кровь,
хмель возвратился в вино,
сладость - в мед,
и страсть - в сердце".
- Девка, что ли?
- Тронешь - убью!
- Темрюк кто тебе? Полюбовник?
- Отец.
- Княжна, стало быть?
(Произносит заклинание.)
(Произносит заклинание.)
- Все отметины в одном месте.
О главе семьи.
- О муже твоем?
- Да не только о нем.
О всем его царстве. Перемены вижу.
Вот трещина какая -
стало быть, и перемены.
Как все разрежет - на все, что раньше
было и все, что потом будет.
- Будто трезубец или венец царский?
- Точно, венец!
Такую власть обещает -
доселе неслыханную!
- Настоящая буря - вот какая власть!
Любого сметет, любого сломит.
Кто противится ей - сломается.
Жизнь потеряет.
- Ты что же, во мне одну только
власть любишь?
- Не только - силу люблю
и не стыжусь этого.
Я видела: ты станешь самым великим
государем, которого мир видел.
А я буду подле тебя - твоей царицей.
- Посторонись!
(Звучит музыка.)
- Ну-ка, ребятушки, давайте:
ковры - во вторые ворота.
Давайте-давайте, по-быстрому.
- До Москвы добрались.
Можно бы и за охрану расплатиться.
- А куды торопишься? Вот сейчас
разгрузимся - и рассчитаемся.
Не бойся, не обдурим.
(Слышен звон колокола.)
- Построили-таки.
- Чего говоришь?
- Ничего.
Вон красоту какую отгрохали!
Это кто такое чудо выдумал?
- Говорят, какие-то Барма да Постник.
Давайте-давайте, ребятки, давайте.
Времени нет.
- Народ православный!
Ищет себе государь новых слуг.
Жалование щедрое сулит.
Кто хочет царю послужити,
тому бы ехать в Александрову слободу
да сказать, что пришел на смотр
в опричное войско.
Народ православный!
Ищет себе государь новых слуг...
- А стрельцов, что ли, тоже берут?
- Да не сказали.
- Пошел вон отседова!
Жалования пообещаешь -
понабегают, блохи!
Не добьешься.
Григорий Скуратов-Бельский.
Государю, стало быть,
служить желаешь?
- Пуще жизни вечной.
- Как сказывает!
- Уж больно он старый, отец.
- И что ж с того?
Хоть сейчас поставьте против меня
пятерых - посмотрим, кто кого.
Так отделаю, что, если даже
живы будут, дурачками останутся.
- Ты бы, Григорий,
хвалиться не спешил.
- Григорием меня мало кличут.
Все больше прозвищем - Малюта.
- А как тебя кличут, нам все едино.
Говори, с какого роду.
- Отец мой - ветер вольный,
мать - сыра земля. Так и живу.
- На язык остер
или скрывать есть чего.
Одно хуже другого.
Ступай-ка ты отседова,
Скуратов Малюта.
- Вот уж нет. Я за службой пришел -
службу и получу.
Я не злодей, не лихой человек
и жизнь свою хочу
царю в распоряжение отдать.
Так что ты давай, это, устраивай.
- Ты что, дурак?!
- Я тебе говорю, устраивай!
- Пошел вон отсюда!
- Басманов, и это твои новые
охранители государевы?
Вот до чего довела боярская измена:
безродных холопов приближаю к себе.
- Да как же?..
Дворяне наши и боярские дети.
- Истинно говоришь, государь:
холопы мы твои!
И нам это звание
почетнее всякого титула.
- Прости, прости, благоверный царь.
- Прямо почетнее?
- Почетнее.
Ты Богом поставлен,
а кто тебе служит - под Богом ходит.
За такую милость
и жизнь отдать готовы.
- Сейчас этого дурака
выбросят отсюда.
- Дурака?
Что же он дурного сказал, по-твоему?
- Так ведь...
- Странно отбор ведешь.
Людьми разбрасываешься,
которые о верности кричат.
Этого возьми, слышишь?
- Твоя воля, государь.
- Снаряжайте поезд. В Москву едем.
- Поехали.
- Богдан Кузнецов? Откуда будешь?
- Казанский я. Гончарных дел мастер.
Вот пришел к вам службы да заработка
искать.
- Иван Петрович, мы с тобой, кажется,
и в Александровой слободе
уже все обсудили. Ступай. Не держу.
И все другие, кто ко мне
с посольством приезжал, тоже идите.
А что до остальных - потолкуем.
Други мои, вы, верно, злы были
на мое послание.
И я на вас был зол.
Но ведь даже самые единодушные
супруги, и те порой бранятся.
А любовь от этого не убывает.
Есть у меня любовь к вам.
Князь Горбатый, князь Ростовский,
князь Шевелев.
Так не пора ли нам оставить распри?
Скажите.
Только одно скажите:
"Полюбовно принимаем безграничие
твоей власти, Иоанн Васильевич.
Клянемся не чинить тебе смуты".
Как только это услышу,
пировать пойдем.
Отпразднуем мое возвращение
и наше примирение.
- Государь! Мы право твое и власть
бесконечно уважаем.
Границы твоей власти
и без того обширны.
Мы тебя во всем поддержим,
а беззакония не потерпим.
- Что разумеешь, князюшка,
под беззаконием?
- То, о чем ты у Думы просил.
Чтобы признали твое право казнить
и миловать без всякого суда.
- А почему это тебя так горячит?
Считаешь, тебя может коснуться?
Может, вина на тебе какая есть?
- Я пред тобой безвинен.
Но если буду когда обвинен,
предстать пред боярским судом -
мое исконное и святое право.
Я от него не отрекусь.
- Что ж, все вы тут согласны
с князем?
Хорошо, князь. Услыхал я тебя.
Всех вас услыхал.
- Спасибо, молодец.
- Как посмел? Слепцом меня считаешь?
С блудом на царицу глядишь?
Что мое, то мое!
Идем.
Иван, Федор, подойдите ко мне,
слышите?
Страшно тебе?
- Нет.
- Не лги мне. Знаю, страшно.
От крови завсегда страшно.
Вам бояться нечего.
Матушку вашу не сумел сберечь.
Но вас сберегу.
Без страха будете расти.
Обещаюсь.
- Лука, ты?
- Какой Лука, чего несешь?
- Мы же с тобой
в одном полку служили,
ты под Адашевым ходил, помнишь?
Мстислав я.
- Отвяжись!
- Странное дело. А чего это он тебя
Лукой-то назвал? Ты ж Богдан.
- Да что полоумного слушать?
Обознался он.
- Нечисто как-то.
Ты куда побежал-то?
Ах ты сука! Не вышло?
К Басманову его!
- А Адашев умен был, если этого
стрельца так близко допустил.
Сам-то мужик способный.
- Да способных навалом!
- Знаешь ли ты, Алексей Данилович,
как полезен бывает человек,
чьи жизнь ты в кулаке держишь?
- Решай, князь.
Мое мнение - закопать.
Скажешь по-другому -
спорить не стану.
- Что, и правда думал,
что не узнает никто?!
(Собака лает.)
Тихо!
Басманов говорит,
закопать тебя нужно.
Зачем тебе такая служба?
- Другого ремесла не знаю.
- Служить верно будешь?
- Верности своей никогда не нарушал.
Хозяина почитал, и в огонь и в воду
за него пойти готов был.
- Стало быть, и нового хозяина
почитать станешь.
- Ага.
(Собака рычит и лает.)
- Кто же эти Барма и Постник,
что такое диво учинили?
- Говорят, будто чуть ли не Макарий
с государем.
- Князь Горбатый!
Государево дело. Ты и сын твой
обвиняетесь в измене и смуте.
Голоса: - Наш князь...
Что делать-то будем?
- Нет, нет, нет!
Сжалься, сжалься!
Есть у тебя сын?
Дай, дай мне первому, дай!
- Видишь, князь. Не больно
на коленки-то вставать?
Надо было самому сразу.
- Последнюю милость прошу!
Не могу видеть сына...
- Этого первым.
- Я сам, сам.
- А-а-а! Почему без суда?
Кто решил? Чьей волей?..
- Стихли голоса и крики
недругов государевых.
Воцарились на Руси тишина и покой.
Волею благоверного царя
Иоанна Васильевича
утвердились в государстве
един закон и порядок
и с той поры только крепли.
И на том бы и закончить.
- Ох. Ежели желаешь закончить,
государь,
так я велю дьяков звать
списки делать.
- Какой же это конец,
когда это только начало -
начало кар Божьих, из которых
крымский хан последняя.
Пиши далее - про мор,
про голод, про грех.
- Люди волнуются, государь.
На опричников твоих челом бьют,
говорят - не могут больше
опричных бесчинств терпеть.
В дома врываются,
пытки, обыски...
Они не власть охраняют, государь,
бушуют люто, девок сильничают!
- Ай...
Голова болит страшно.
Просто скажи, в чем твоя забота.
- Окороти опричников, государь.
Вся земщина молит об этом.
- Советуешь, значит, мне?
- Да как бы я посмел, государь?
Прошу просто.
Они убивают без разбора.
А тут еще чума, голод!
Казни египетские, истинный крест!
- А я, по-твоему, значит,
фараон злокозненный?
- Что ты? Что ты, государь!
На тебя не ропщет никто,
только на слуг твоих.
- А кто ж их избрал, по-твоему?
Кто власть им дал?
- Если такова воля твоя,
я спорить с ней не смею.
Просто хочу, чтобы знал ты -
хотел правду донести.
- Пошел вон!
Как зерно распределять,
пусть ведают целовальники на местах.
Кто замечен будет в краже,
казнить без разбора.
О вспоможении хлебом - на этом все.
Теперь об море.
На дорогах велю заслоны поставить.
И туда на каждый лекаря или травника,
на худой конец, кто чуму отличает.
Для больных отдельные избы завести.
Да стеречь их там,
чтобы мор не разносили!
Кто от мора полег, не погребать,
а жечь огнем.
- Народ воспротивится, государь,
не захотят родных без отпевания.
Еще укрывать покойников станут.
- Плетьми поучайте.
А что до отпевания -
еще одну грамоту пиши церковникам.
Чтобы чумных отпевали
и служили по ним скопом
да народ утешали.
Из толпы: - Не толкайся, всем хватит.
- Ступай, ступай.
- Отсыпь ей еще меру.
- Прости, княгиня, не положено.
С меня потом спросят.
- Мы послали за хлебом в Старицу,
скоро прибудет.
Считай, что из нашей доли.
- Храни тебя, Господь, матушка.
- Так, ты чего? Немая, что ли?
Давай, ступай отсюда!
- Зачем ты ее гонишь?
- Помилуй, княгиня,
запасы не безмерные.
А эта одна, дадим, не дадим -
все равно ведь пропадет.
- Отсыпь.
- Ступай.
- Оставь ты меня, нездоров сегодня.
- Ты часто нездоров бываешь.
Это тебе никогда не мешало.
- Все царство мое больно,
и я от того болен.
Все тело страдает.
Голод, разруха, чума.
Ведь это и вправду
будто казнь египетская, а, Мария?
- Не казнись, Иван Васильевич.
Случайно это все.
- Да в случай я давно не верю.
Недоволен Господь, да не пойму чем.
Ведь сам он хотел,
чтоб я извел смуту,
чтобы власть сберег.
- Забудь.
А я тебе помогу.
- Хватит!
Один грех от тебя.
- Что?
Все колдовство да гадание.
Ведьма распутная!
- А ты себя безгрешным почитаешь? А
сам слушал мои гадания и еще волхвов.
И о служанках,
которых по ночам зовешь, знаю,
но не припомню, чтоб упрекала тебя!..
- А вот стоило бы упрекнуть
хоть кому-то.
Отстань!
Бежать нужно от греха.
- Тимоха, погодь,
с тобой велели ехать.
- Ты уже слеп. Зачем тебе глаза?
- Нет государя у себя.
И у царицы тоже нет.
- Ну и чего встал? Иди.
Расспроси, кто что видел.
- Это что ж, мы царя проворонили?
- Дурно не то, что пропал,
мало ли куда поехал.
Дурно, что нас не предупредил.
Не нравится мне это.
(Звон колокола.)
- Господи, помилуй.
- Ох ты! Господи, это за кого ж
такой вклад?
- За меня. Хочу постриг принять,
от мира удалиться.
Уже наверняка.


Серия 6

- Я никак не ждал.
- Не могу больше, покоя хочу.
- Если душа просит покоя
и удаления от греха,
этому зову нельзя отказывать.
Мое благословение с тобой.
- Спасибо, отче, спасибо.
Нужно только все дела завершить.
Сына, наследника, подготовить,
собрать при нем опекунов.
- Будем ждать.
С радостью назовем тебя братом.
- Покуда все в тайне держи.
Никто не должен знать.
Большое беспокойство от этого
может произойти.
- Храни Господь.
- А затем сказал государь,
что желает постриг принять
и от мирских дел удалиться.
Игумен же отвечал,
что дело царь задумал доброе.
- Да понял я, понял.
Лицо у тебя такое,
будто за правду принял.
Знаешь же нрав его. Чтоб и впрямь
в монахи? Не будет того.
- Плохо ты понимаешь...
- Хороший!
- ...государя нашего.
- Положим, решится. И что?
Престол на сына оставит,
нас с тобой - опекунами.
Власть-то еще большую заимеем!
Никого над нами не будет.
- Топор над нами будет.
Не станет государя -
нас всех под корень вырубят.
Государя надо отговорить.
- Так отговори.
Ты-то на слова посильнее, чем я.
- Он со времен Сильвестра
советов не терпит.
Тут надо так выкрутить,
будто сам решил.
- Порешил благоверный царь
принять постриг.
И ездил в Кириллов монастырь,
и просил, чтобы ждали его.
- И так они заботились иметь Бога.
Как говорил апостол Павел,
достойны смерти не только делающие,
но и попустительствующие делающим.
- Праведностью своей укоряешь?
- Если тебе чужая праведность
противна,
значит, душа совсем озлобилась.
- Нет. Я всю жизнь бежал от греха.
Спасенья хотел.
- Но знал ведь,
знал, как спастись,
отчего ж не сделал?
- Праведности не хватило.
- На той неделе было: заходим -
Данила бабку сразу рубанул надвое.
А там дальше девки сисястые,
жопастые, одна краше другой!
Сидят такие на лавке,
как куры на насесте.
Я и потоптал их петухом-то.
А еще...
Мы тут давеча пошли в деревню,
собрали баб, раздели...
- Ой!..
- Те, которые костлявые, -
так мы им под лопатку.
А дородных - так прям в гузку!
(Звон колоколов.)
- Кого я к себе приблизил?
Ничтожные людишки, грязь!
И с этим сбродом
я принужден жить теперь!
Грех один! Не могу.
Я вас, опричников,
выше всех поставил.
Ежели эту власть дал
войску праведному - благо,
а если дал ее бесам...
- Государь, служат тебе, увы,
не ангелы, но уж и не бесы.
Люди. В руках у нас сырая глина,
а уж обжечь ее
мы вольны как нам надо.
- Опять словоблудишь!
- Мы жизнь опричников устроили
как жизнь ратников, как в войске.
Но, может стать,
другой образец нужон.
- К примеру?
- Если б ввели мы
монастырский порядок -
тот же устав, тот же уклад,
не совсем, конечно, но все-таки, -
верю, сплотило бы это людей,
укрепило дух и благочестие.
- В сторону! В сторону!
- Господи, затопчут!
- Царевы опричники!
Дорогу! Посторонись!
- Ох, дух тяжелый. Подпол проверь.
Озноб их бил - на печке устроились.
Нам скоро чума царевых врагов
и вовсе не оставит.
Куда живее нас работает.
- У меня в посаде
три дома так же опустели.
(Скулит щенок.)
- Ну-ка, ну-ка, ну-ка.
А кто это там в засаде припрятался?
Ах ты тварюшка божья.
- Оставь. Малюта прознает -
худо будет.
- А ты промолчишь.
- Малюта!
С мертвяками что делать-то?
- За город свезите, там и сожгите.
Голодный.
- Давай, ты за руки, я за ноги,
по одному вынесем.
- Погодите. Позовите того,
которому худо стало.
Пусть перетаскивает, а мы поглядим.
- Странная дружба у нас получается:
то отстраняемся, то прислоняемся.
Вот и сейчас объединились,
когда надобно нас уже спасать.
- Не только нас. Всех.
(Кашляет.)
- Захворал, что ли?
- Да страх поболе всякой болезни
точит.
- Где ж у тебя
страху-то поприбавилось?
- Смеешься, Иван Петрович?
- Сейчас его многим поприбавилось.
Никто не знает, когда смерть ждать.
- А разве ж я вас не предупреждал,
что тем все и кончится? Не поверили.
Зато теперь сами видите,
что царь-то - безумен.
- Готовы войска поднять.
Не хватает лишь того, за кем пойдем.
- За мной многие-то не пойдут.
- Не все. Но вот за Старицким...
- Старицкий меня не послушает.
И разговаривать не станет.
- А ты попробуй.
- Так, не дергайся, сиди прямо.
(Стук в дверь.)
- Письмо, матушка.
- Подай.
- От кого письмо?
- Молю, не верь ему. Злодей он.
- А чем ты лучше,
коли письмо хотела утаить?
- Обвинение какое против мужа твоего
было, знаешь?
- Когда его резали,
про измену кричали.
- Про меня тебе кто сказал?
- Жуков-Самолва, воевода,
рязанский наместник.
Он и помог нам бежать.
- Хорошо,
я постараюсь мимо опричников
дело твоего мужа до государя донести.
Если помилует, все закончится.
- А нам-то что делать?
- Я пока похлопочу.
Даст бог, скоро вернетесь.
- Дай бог.
- Зачем просил о встрече?
Не о чем нам с тобой разговаривать.
Что молчишь?
- Погодить надобно, князь, погодить.
Давай.
Вот теперь, князь, слушай.
Терпеть Ивана больше не можно,
сил нет.
Вот, собрались мы здесь тебя умолять.
- Не следует мне здесь быть.
- К крови твоей взываю, Владимир,
к крови Рюрика!
Род твой поклялся государство наше
оберегать
от всех врагов и супостатов,
и клятва та непреложна!
Даже если супостат и есть сам царь.
- Иван на престоле от Бога.
- Нет больше Ивана,
от него одна лишь жадная до крови
тень осталась.
Брат твой мертв.
- А не вы ли его умоляли
на трон вернуться?
- И ошибку сделали.
Так же, как и ты, князь.
Так исправлять же надо.
- Брату зла чинить не стану.
Коли решились, так делайте.
А если я увижу, что Господь с вами,
то и я сей крест приму.
- Добро, Владимир Андреевич, добро!
- Что это у тебя?
- Малюта про перстень прознал.
По одному пальцу резал, сука!
Говорит - чтоб перстень
не на чем носить было!
А-а!
- Собираемся!
Собираемся, я сказал!
И ты с моими поедешь. Мне люди нужны.
- Прости, Федор Алексеевич,
я с Малютой езжу.
- Со мной веселее, увидишь.
- Отдай, отдай!
(Слышны крики, плач.)
- Быстрее, быстрее!
- Отдай, отдай!
- Не трожь ее!
- За что вы нас так, за что?!
А-а-а!
- Куды пошла? А ну стой!
- Не подходи! Слышишь? Не подходи!
- Иди сюда!
- Нет!
(Удар топора, женский крик.)
- Иди за мной. - Нет!
- Да иди же!
- Нет! Не надо!
- Давай, давай!
- Нет!
Слышен крик:
- Наталья! Наталья, ты где?
- Басманов! Басманов!
А ну осади своих.
- С чего это? Мы суд вершим,
Данила Романович.
Эти вот людишки-предатели
Шевыреву принадлежали.
- Нет, это мои люди,
я купил эту землю.
- Когда это?
- А недавно.
Хочешь, в приказ поедем,
купчие посмотрим.
- Слыхал, ты любые земли скупаешь,
лишь бы в опричнину не ушли.
- А ты кто таков, чтобы царева
родственника допрашивать?
- Был ты родственник,
да только сестра твоя к Богу отошла.
- Басманов! Царю посмеешь эти слова
повторить или мне ему передать?
- Как скажешь, Данила Романович.
(Свист.)
Слыхали? Едем!
- Едем!
- Гойда! Гойда!
- Звал?
- Сын меня надоумил
с тобой кое-какие слухи обсудить.
- Давай потом об них.
У меня тоже к тебе дело выгодное.
Я знаю, как вы службу служите:
вы же на кого царь в гневе -
тех казнить обязаны,
а иных обвиненных...
Скажем так, некоторые грехи свои
деньгой окупают.
- Ложь.
Вздумаешь с этой ложью к царю идти -
от тебя даже памяти не останется.
- Басманов, я неглуп:
не мне с тобой тягаться.
- А чего же тогда хочешь?
- Скажи, а нет у тебя таких,
кого и мог бы ты отпустить,
да заплатить они не могут?
Если есть, ты скажи, я заплачу.
- Это какая ж тебе с того выгода,
не пойму?
- Помру, спросит Господь: "Чего
хорошего сделал?" - а я и отвечу.
- Насмешил!
Как не боишься, а?
- Выслужиться не выслужишься,
и земли мои не только тебе
достанутся,
а так я тебя хоть покормлю
до старости.
- Смешной ты человек,
Данила Романович.
Как еще живой ходишь?
Как будет у меня надобный тебе товар,
дам знать.
- Господи, Иисусе Христе, Боже наш,
благослови нам пищу и питие,
молитвами Пречистыя Твоея Матере
и всех святых Твоих,
яко благословен во веки веков. Аминь.
- Аминь!
- Государь, раздача хлеба
порядком идет.
Голодных смертей изрядно убавилось,
и мор на спад пошел.
Все меры твои пользу имеют.
В народе тебя славят.
- Государь!
Из Ливонии срочная.
Воевода Воротынский
о подкреплении просит.
Говорит, ливонцы
большую силу собрали.
- Прикажи мне, государь.
Уж больно на ливонцев руки чешутся!
- И меня с отцом отправь.
- Братья, некогда обрел я в лице
вашем защитников и верных слуг,
а ныне кажется мне,
что обрел вас снова -
сильных, нерушимых, непобедимых.
Таковы ли вы?!
Вместе: - Таковы!
- Пришла пора явить нашу доблесть
на поле боя.
Вместе: - Да!
- Мы едины.
Я сам поведу вас на врага.
И о победе нашей ангелы затрубят
на небесах! Гойда!
Вместе: - Гойда!
- Гойда!
- Гойда!
- Гойда! Гойда!
Вместе: - Гойда! Гойда! Гойда!
- Как чаяли, так и вышло.
Поверил Иван грамоте -
сам войска на Ливонию ведет.
- Славно.
- Да.
Одно плохо -
Старицкого воеводой поставил,
князь Владимир с ним идет.
- Может, это и к лучшему?
Обещали же сами дело сделать.
- Да, подождем,
пока царь до Ливонии дойдет,
а сами людей своих оружных
в Москве разместим.
- Приметят.
- А нам много народу не надо.
Сколько там в кремле
этих собак опричных останется?
- А дальше что?
- Дальше...
Первое - в Ливонский орден
с предложением мира.
Второе - королю Сигизмунду.
Пусть выдвигает войска.
- Польский король знает?
- Знает, знает. Готов нас поддержать.
А мы с земским войском
ударим Ивану в тыл.
- А с Сигизмундом-то
как расплачиваться будем?
- Об этом мы пока не говорили.
Но что бы он ни захотел,
цена будет невелика в сравнении
с той, которую Ивану заплатим,
если он при власти останется.
- Добро, Иван Петрович.
В этот раз не выкрутится.
Сгинет.
- Добро.
Дети: - Смотри, какая она красивая.
- Маша, подойди ко мне.
Испачкалась.
- Пойдем на качели.
- Давай.
- Смотри, опять коленки расшибешь.
Ты уж прости меня.
- За что?
Это я должна прощения просить.
- Нет в тебе злобы.
Всегда все на благо делаешь.
Правда, не нужно было мне
ничего знать.
- Ты встречался с ним? И что?
- Пустое. Я нынче в Ливонию еду.
Иван Васильевич воеводой поставил.
- Владимир!
Дурной ход. Ты проиграл.
- Да где уж с тобой, государь,
состязаться.
- Что ты тихий такой, брат?
- Ну как?..
Всегда перед боем тревога приходит.
- Да?
Ни в Казани, ни в Левоне
прежде ты таким не был.
Нет, не война тебя тревожит.
- Да бог его знает.
Может, годы уже не те.
- Мне Басманов на тебя жалуется,
Малюта.
Говорит, что за покражу людям своим
пальцы режешь.
- Правда, государь.
- Так плетей бы ему всыпал, а ты...
Мало того что все Басманову
рассказал,
так еще и перстень в казну сдал.
Будто я обеднею без него.
- Знаю, что не обеднеешь, государь.
Но только все это твое. Кто бы что бы
ни своровал - хоть краюху хлеба,
тот у тебя ворует,
а я этого спустить не могу.
- Не пойму, то ль ты дурак,
то ль напротив, мудрый.
- Кем назовешь, тем и верно будет.
- Басманов избавиться от тебя хочет.
Говорит, наглый, говорит,
люди боятся служить под тобой.
- Бояться меня нужно только тем, кто
смуту и измену против царя замышляет,
а остальным - нечего.
- Хорошо сказано.
Даже, пожалуй, с остроумием.
Есть у меня указ для тебя.
- За князем Владимиром Старицким
велено учинить догляд.
- А чего искать-то?
- Все.
Все докладывать. Грамоту напишет -
эта грамота должна быть у меня.
Письмо ему пришлют -
сперва я должен его прочесть.
Устроим, как в дозоре. Ты - с утра
до полудня, ты - с полудня до заката,
а ты - с заката до рассвета. А?
- Это что, ночью не спать, что ли?
- Перетерпишь. Сам я все время и за
вами, и за князем приглядывать стану.
И если кто что проглядит,
а то и скроет, вот этими руками
воронью на трапезу скормлю.
- Подойди.
Что уж теперь-то таиться.
Следишь?
Следишь.
Ответь мне,
отчего ты в опричники пошел?
- За жалованием.
- А еще?
Может, возвыситься желал
или жизни иной?
Боярской, к примеру.
- Да и не думал об этом.
- А вот подумай.
- Хм. Да кто ж этой жизни не хочет.
Это ж лучшая жизнь.
- А чем она лучшая?
- Да хотя бы тем,
что хлеб всегда на столе.
- Это верно.
А вот только низость,
страсть и горе человеческое -
что внизу, что наверху одинаково.
Ладно, пустое. Ступай.
Следи.
- Явился. Стало быть, решено. Ступай.
- Молить пришел тебя, князь,
с болью сердечной да со слезами.
- Что ты несешь? Обезумел?
- Безумен.
До безумства меня
страх за царя-батюшку доводит,
ведь погубить его хотят.
Помазанника Божьего погубить!
Господи, за что? За что?..
Молю тебя, князь, молю, избеги греха!
Прошу тебя, избеги!
- Да что ты болтаешь?
- Я к крови твоей зову, князь:
не губи брата.
Ведь знаю, что не чиста твоя совесть.
- Что ты знаешь?!
- Не губи брата.
Нет страшнее греха.
О душе своей подумай,
о нас о всех подумай.
Признайся царю в тайном, покайся.
Только так спасешься.
Прошу тебя.
Князь...
- Живее! Собирайся давай,
чтобы я вернулся быстро.
- Иван Васильевич, мне бы хотелось
с тобой потолковать.
- По дороге время будет - потолкуем.
- Сейчас бы хотелось.
- Говори.
- Хлеб неси.
- Пошла вон!
Царь из похода возвращается.
- Как - возвращается?
Как это возможно?
- Распускай всех.
Чтоб ты сгинул!
(Кричит.)
- Гойда! Гойда!
Хором: - Гойда! Гойда!
- Гости въехали к боярам
во дворы!
Хором: - Гости въехали к боярам
во дворы!
- Загуляли по боярам топоры!
Хором: - Загуляли по боярам топоры!
- Гойда! Гойда!
Гойда! Гойда!
- Раскололися ворота пополам!
Хором: - Раскололися ворота пополам!
- Ходят чаши золотые по рукам!
Хором: - Ходят чаши золотые по рукам!
- Гойда! Гойда! Гойда!
- Гойда! Гойда! Гойда!
- Гойда! Гойда! Гойда!
Гойда! Гойда! Гойда!
- Говори, говори, да приговаривай,
Топорами-топорами приколачивай!
Хором: - Гойда! Гойда! Гойда!
- Гойда!
- Гости любезные, я гляжу, заскучали.
Князь Репнин, что же, не любы тебе
мои опричники?
- Любы, государь.
- Любо!
Иван Петрович, знаешь ли,
как в царя играют?
- Не знаю, батюшка.
- Давай сразу и сыграем.
Облачите его.
Ну? Каково это -
восседать на престоле,
когда у горла острие,
когда смерть и предательство
над тобою каждую секунду?
Можете ли пить чашу, которую я пью,
и креститься крещением,
которым я крещусь?
- Напрасно ты слова Спасителя
к себе примеряешь.
Ты грешник, нечестивец и убийца.
Таким, как ты, завсегда одна дорога.
- Все его вотчины предать огню,
всех его людей, семью - всех смерти,
и других заговорщиков!
На корню их роды вывести! Слышите?!
На корню!
(Слышны крики и ржание лошадей.)
(Слышен колокольный звон.)
- К тебе пан Замойский, князь.
- Проси.
И вина, вина скорей неси.
- Да, да.
- Пан Замойский. Не ждал.
Останься к трапезе.
Попрошу здесь накрыть.
- Не утруждайся, княже.
Я совсем ненадолго.
- Оставайся. Я редко гостей вижу.
Ты поговорил с королем обо мне?
Передал ему мое прошение?
- Зигмунд пока не нашел для тебя
правильное дело.
- Сам позвал,
а теперь даже службы не дает.
А я теперь не нужен оказался.
- Напрасно думаешь так, княже.
Тут тебе рады,
король одарил тебя землей.
- Эта вотчина до сих пор не моя.
Я погряз в земельных спорах,
как деревенский староста.
Не такой жизни я хотел.
- Ежели ты чекаешь,
ежели хочешь чего-то другого,
Зигмунд потребует
свидетельство твоей верности.
- О чем ты?
- Чтобы быть при короле,
потребна служба специальная,
которую никто другой
служить не может.
- Вразуми недругов моих,
отврати их от греха.
Господи, дай им разума
не вершить изменных дел своих.
Не хочу я больше крови.
Господи, смилуйся надо мной.
Вразуми врагов моих, Господи.
- Прости, государь.
Письмо прибыло из Литвы.
Немедля принес.
Печать Курбского на нем.
- Иди!
Читает: "Царю, некогда Богом
прославленному,
ныне же ставшему супротивным
и совесть имеющему прокаженную.
От великого горя сердечного
решусь сказать тебе, царь,
хотя бы немногое.
Зачем, царь, воевод, дарованных тебе
Богом для борьбы с врагами,
различным казням предал
и на доброхотов твоих смерти
измыслил, а сладкое назвал горьким?
Не думай, царь, что мы уже погибли
и истреблены тобою без вины,
и не радуйся этому,
словно легкой победой похваляясь.
Казненные тобой,
у престола Господня стоя,
взывают к Богу об отмщении тебе.
Ты же, царь, останешься
со вторящими тебе льстецами".
- Ты просил о встрече, княже.
Мне пришлось долго ехать.
Надеюсь, не напрасно?
- Я бы хотел передать это
королю Сигизмунду.
Здесь укрепления русские
на западной границе.
Здесь список полков в Ливонии
и тайные броды.
- Король спросит меня:
ежели он примет решение о войне,
пойдешь ли ты под его стягом
на твое прежнее королевство?
- Король Сигизмунд
теперь мой господарь.
Какова бы ни была его воля,
я ее исполню.
- Ну добже. Добже.
- Я вижу, отче, что ты меня судишь.
Любишь ты судить.
А я меж тем не вижу, за что.
- Ты государь, судить тебя пристало
не только по твоим делам,
но и по делам слуг твоих.
- Они охраняли меня.
- Охраняют тебя бесы,
как ты сам говорил.
Да ладно б только одно это.
Так ты еще и власть им дал какую!
От любого суда оградил.
Сами себе судьи. Ничего не боятся.
- Моему слову покорны.
- А как крови вкусят,
алкать ее станут и не остановятся,
пока не напьются.
Оттого что в монахов обрядил,
меньшими бесами не стали.
Сколько хорошего ты сделал,
сколько заповедал -
а помнить будут тебя
за этот вот их бесовский разгул!
В веках тебя проклянут,
в веках имя твое черным останется!
- Я не слышу, отче. Не слышу!
Я тебя больше не слышу!..
- Я, князь, с почтением благодарю,
что нашел время посетить меня.
- Многие ли от твоего приглашения
смеют теперь отказаться?
- Я лишь несколько вопросов
хотел задать тебе.
Мы-то все больше в Александрове,
про ваше житие-бытие
толком не знаем ничего.
- И ради этого
сам в Кремль решил явиться?
- Иногда дела тонкости требуют.
- Разве есть какое дело?
Жизнь здесь идет тишайшая,
после того как царь всех бояр казнил.
Дел никаких не осталось,
ты и сам об этом знаешь.
- Хотел убедиться.
- Не убедиться -
сыскать хоть что-нибудь хотел.
Тяжело тебе, трудно:
узнает царь, что всю измену извели, -
так не нужен станешь.
А убедишь, что измена сильна, -
стало быть, плохо службу справляешь.
Известно ведь: у псов добычу отбери -
так ведь они друг друга рвать начнут.
- Больно отважно говоришь для того,
кто сам в смуте-то участвовал. А?
- Так я ту смуту сам царю и раскрыл.
Я, не ты.
Стало быть, твою службу исполнил.
Думаю, Иван Васильевич
о том хорошо помнит.
Так какие вопросы у тебя ко мне?
- Да пожалуй, нет вопросов.
Больно славно побеседовали.
Я эту беседу запомню.
- После дознания в Москве
явились у меня подозрения
касательно Митрия Лыкова.
Сказывают, супротив тебя
нечистые речи вел.
А с ним еще Петр Лазарев.
- Лыковы, Лазаревы...
Кто это? Который год опричнине?
- Третий год идет уж, государь.
- Третий год...
И где толк от вас с Басмановым?
Когда покойно станет, скажи мне?
- Быть может тогда, государь,
когда через Лыковых-то
до настоящих заговорщиков доберемся.
- Когда до настоящих доберешься,
тогда и приходи.
Ну? Что еще?
- Не гневайся, государь, но...
Владимир Старицкий.
- Что - Владимир Старицкий?
- Измена, государь,
всегда готова поднять голову,
пока жив тот, вкруг которого
она гадиной так и вьется.
Твой брат был среди заговорщиков.
- О семье моей и говорить не смей!
Собака, пошел вон отсюда! Вон пошел!
- Дурные вести?
- Дурные.
Земля под ногами шататься стала.
- Это как так?
- А вот так. Не рад уж боле
нашей службе государь.
Еще чуть-чуть -
так и вовсе отворотится.
Особливо ежели
Старицкого слушать будет.
- Старицкий? При чем здесь Старицкий?
- А при всем, Алексей Данилович.
Дале ждать - только Бога гневить.
Либо он нас, либо мы.
- И что ж ты намерен?..
- Я все намерен.
Это мы обязательно удумаем.


Серия 7

(Слышны крики.)
- Умолкните! Умолкните!
Все оставьте меня!
Летописный труд отложим.
Еще дело есть большое.
Я имена буду называть, а ты пиши.
- Как... Как прикажешь, государь.
Дозволь спросить...
Много людей будет в списке?
Бумага кончается.
Не велить ли послать?
- Много. Посылай, пусть несут.
Да сперва напиши:
"Этих людей на литиях и литургиях
и на панихидах по вся дни
в церкви Божией поминать".
- Матушка государыня, царь велел
нам с тобой жития читать.
Книжной мудрости учиться.
- Обещал служанку,
а прислал книжницу.
- И прислуживать буду, матушка,
и прислуживать.
- Прислуживай.
- И поднимать буду сколько скажешь.
- Спина у тебя не переломится,
старуха?
- Чай, не переломится,
матушка государыня.
А вот урок-то нам все равно
с тобой прочесть надо.
Такова уж воля царя нашего батюшки.
- Дура настырная.
Давай читай, да только поскорее.
- "Сей труд посвящается
мужу богобоязненному,
добродетельному и Богом
благословенному".
- Скука! Едва прочла -
уж тоски нагнала.
Если царь велел меня
книжной мудростью пытать,
так найди хоть что любопытное.
А я эту скуку слушать не стану.
- А про древние времена?
Про царей иноземных?
- Мне что мужи благодетельные,
что мужи царственные - все равно.
- А про царицу великую
хочешь прочесть?
- Я ж сама царица.
Чего я там не знаю?
- Там история большой любви
и великой власти!
- А это о ком же?
- О египетской царице Клепатре
и римском Кесаре.
- Ладно, старуха. Неси свою книжку.
- Из Англии сообщают о буйстве
и смуте среди крестьян,
каковые посмели против высшей власти
идти.
- Вот тебе на! И там смута.
Аглицкие крестьяне -
да против королевы.
Вяземский, сыщи-ка мне
дельного человека.
Пусть поезжает с толмачом
и разузнает,
не нужна ли какая помощь моей сестре
королеве Елизавете,
и мое письмо ей отвезет.
- Исполню.
- Дальше.
- Король шведский Юхан
свергнут был с престола.
А заговорщиками-преступниками
были его братья,
власть у короля укравшие.
От купцов турецких услышаны были
новости
о жизни Османского двора.
- Постой.
Король шведский свергнут
родными братьями?
Да что ж такое!
Об этом заговоре мне все узнай.
Чтоб всю подробность смог доложить!
- Слушаюсь, государь.
Другие вести желаешь услышать?
- Хватит!
На сегодня.
- "Клепатра решила,
что будет морская битва.
Она уже мыслила не о том,
где принесет больше пользы,
но откуда легко ускользнуть,
случись поражение".
- До чего ж хитра!
- Матушка, нам пора бы из житий
прочесть хоть малую толику.
- Нет! Ты мне еще про эту царицу
разыщи.
Не в одной же книге писано.
- Матушка, давай душеспасительное
чего. А то мне кара будет.
- Нравится?
- Красиво, государыня.
- Бери.
- Что ты, матушка!
- Как милость мою смеешь отвергать?
- Не смею, государыня.
- А теперь ты мне коротко
житие какое-нибудь расскажешь,
чтобы я самое главное вспомнила
и при муже могла блеснуть.
- Это можно, матушка.
- Как расскажешь, сыщи еще
про египетскую царицу. Будем читать.
- "Сей труд посвящается мужу
богобоязненному, добродетельному..."
- Государыня.
- Надо же, я как раз
вспоминала о тебе.
- Слушаю, матушка.
- Тут прочла кое-что любопытное.
Как за одну ночь с царицей Клеопатрой
иные жизнь готовы отдать были.
Слыхал такое?
- Слыхал, кажется.
- И как думаешь,
достойна ли я подобного?
- Более чем.
- Вот как?
- Не понимаю я до конца речей твоих.
- Да все ты понимаешь.
Боишься?
- Токмо дурак бы не боялся.
Стой!
Дело есть одно, государыня.
Просьбу одну исполнить надо.
Помощь мне твоя нужна.
- Каменья верно излечат.
Вот голубенький, бирюза -
почесуху уймет.
- Смотрю, в настроении сегодня.
- Я с тобой всегда в настроении.
А злилась за то,
что гадания запретил.
Ведь о тебе в знаках прочла,
а теперь даже сказать не смею.
- Дурость все это.
- Я отца своего предречением спасла.
У нас эту историю все знают.
- И у нас сказок... Ай!
...достаточно знают.
- Мне редкий знак явился:
два древа скрещенные.
- И что это значит?
- Братоубийство.
- Говори, что знаешь.
Говори, что знаешь.
- Я знаю, что видела, а видела ясно.
Брат задумывает брата убить,
младший поднимает руку на старшего.
- Младший на старшего, говоришь?
А что, если Каин не я, а он?
А я - безвинный Авель.
- Розыск проведи по князю Старицкому,
узнай, не замышляет ли он смуты,
нет ли подле него дурных людей.
- Исполню, государь.
Если дозволишь с ним в подвале
потолковать, все вызнаем.
- Я тебе за такое язык усеку,
слышишь?
Он природный князь, брат мой.
А ты кто?
- Прости ради бога, государь.
Я уж подумал: коли розыск...
- Пока вины за Старицким нет,
и волос с его головы не упадет.
- Обязательно, государь. Мы и другие
пути ведаем, как все вызнать.
- Поезжай в Старицу, опроси всех.
Смута всегда след оставляет.
- В сторону! В сторону! В сторону!
- Опричники! Опричники едут!
- Да не знаю я!
- Вы мне все расскажете!
- Не погуби, батюшка!
Батюшка, не знаем ничего!
- Федор!
- Батюшка, не погуби!
Ой, господи! Господи!
Ой, господи! Ой, что же вы делаете!
- Тебе страшно?
- Лучше, кажется, кару принять,
чем в страхе жить.
- За что, батюшка?
Неповинны ни в чем мы!
- Помнишь, ты мне однажды сказал:
"Главное, что мы судьбу свою вместе
примем, какова бы она ни была".
- Знаю.
- Ну что делать? Тащи.
- Это наша вотчина.
Нам ее царь подарил.
Так что давай корми хозяев.
Давай быстрее, что ты встал-то?
- Что до гречихи, урожай худой вышел.
Не серчай, батюшка. Погода подвела.
- Сам свою гречиху жри.
Мясо на стол подавай!
Видишь, люди голодные?!
- Батюшка, откуда взять-то?
Коровка одна, молочная,
курей десяток.
- Режь корову. Давай быстро!
- Но...
- Батюшка! Скажи, нельзя!
- Вот прицепилась!
- Батюшка!
- Пошла!
- Батюшка! А деткам как?
- А коли молочка захочется?
Может, оставим? Наша ж вотчина.
- Да она наша доколе?
Думаешь, помру - тебе достанется?
Для кого молочко-то бережешь?
Цени батьку: ужом вертится.
- Тихо, тихо. Будет, будет.
Ну что ты? Будет.
- Малюта, а ты как здесь?
Что, уже из Старицы воротился?
- Сделал, что велено,
вот и воротился.
- Узнал что?
- Узнал.
Что Старицкий безвинен.
Его там чуть ли не безгрешным
почитают.
- Что, так государю и доложишь?
- Ну а как?
- Да... Жаль, если дело
другому придется поручить.
- Погоди, князь, что ты говоришь?
Зачем другому?
- Государь прозорлив.
Стал бы просить о розыске,
если б не знал, что есть измена?
А теперь рассуди: не найдено ничего,
потому что ничего нет,
или потому что радения
тебе не хватило?
(Стук двери.)
- Докладывай.
- Государь, я всего лишь на день
приехал из Старицы.
Хотел прощения просить,
что времени еще надобно.
- Ай!
Батюшка, не бей меня боле.
- Да мы беседу-то только начали.
А костей у тебя еще много.
Докуда добрались?
- До мая месяца 15-го дня.
- Май месяц, день 16-й.
- Ай!
Я вспомнил.
В тот день паломники приходили
из Иерусалима.
Они святую воду в дар привезли.
- Дальше что? Что еще было?
- Да не помню я ничего. Ай!
А Старицкий... Старицкий,
когда паломники в тот день ушли,
пузырек со святой водой повару своему
Моляве подарил за верную службу.
- Так, так.
Вот это еще раз рассказывай.
Наедине передал?
- Наедине, наедине.
- Так откуда ж ты такой уверенный,
что в сосуде была святая вода?!
- Да говорю же,
паломники в тот день приходили!
- Совпасть могло. А говорил что-то
Старицкий, когда сосуд отдавал?
- Нет, не слыхал я
никаких разговоров. А!
- Поезжайте в Старицу,
найдите сосуд с водой. Повара сюда!
- Похожа?
- Прости, матушка, не признал.
- Если сегодня стражу можешь снять
и прийти, ждать буду.
- Никак в толк не возьму, об чем ты.
Давай. Давай режь.
Режь.
- Думаешь, не смогу?
- Сможешь.
Дело нехитрое.
Только что государю потом скажешь?
Про что человека зарезала?
- Я тебе больше не нужна?!
Удали Вяземского от себя. Он подлый.
Он нам с тобой большое зло принесет.
- Клеопатра...
Царица египетская...
Ты что читаешь, Мария?
Ты что о себе вздумала?
- Это потом. Послушай о Вяземском.
- На колени.
На колени!
- Не встану.
- Вот твое место!
- Отчего ты разлюбил меня?!
- Думаешь, что я тебя любил?
(Кричит.)
- Пошел вон!
- Что ты, государыня?
- Пошел!
- В сторону! В сторону! Зашибет!
- Не дай бог убьется!
- Открой!
Открой!
А-а!
(Слышен женский крик.)
- Чего ты?
- Григорий Лукьянович,
я это... спросить хотел.
- Чего?
- Знаю, что человек опричную службу
до смерти справлять должен.
Но не могу я больше служить.
По гончарному делу хочу пойти.
- Это почему ж?
- Так здоровье уже не то.
Да и стар становлюсь.
Былой прыткости нету,
да и меткость уж не та.
Так же хорошо служить государю,
как раньше, не могу,
а плохо - совесть не дает.
- Здоровье - такая штука:
тут уж служить, так в полную силу,
это верно. Как же ты горшки
с такими лапищами лепить-то будешь?
Решать Басманову с Вяземским -
к ним иди.
- Не пустят.
- А не отпустят - так их правда.
Стой! Стой! Стой!
Стой! Стой!
- Тпру! Стой!
- Здравствуй, повар! Поехали.
Читает: - "И принесли царице
корзину со смоквами.
А в смоквах тех был спрятан аспид,
как сама царица и велела.
Вынула Клепатра ягоды, обнажила руку
и подставила под укус змеи.
И лежала на золотом своем ложе
мертвая".
Матушка, поела бы.
Третий день не ешь, не пьешь.
И лекари тревожатся.
Матушка.
Матушка?
Матушка...
- Признаков яда лекарь не углядел.
- Стало быть, своей смертью померла?
- Стало быть, так.
- Я думаю, Афанасий Иванович
плохо сделал свою работу.
Здоровье у царицы крепкое было.
С чего это вдруг?
Жаль, время упущено.
- Обвиняешь?
Меня?!
- Гордыня, князь.
Думаю, недруги по-прежнему
есть у нас.
Рядом они.
- А ведь прав Басманов, государь.
Больше розысков надо, больше.
Везде измена зреет.
Надо бы всех перетрясти,
хошь крестьян, хошь бояр.
Всех бы пощупать.
- Ну ищите.
- Широко раскинулись изменные сети.
Во все концы людей отправляем,
до всего дознаться!
Метлой вымести измену!
- Суздаль! Псков!
Новгород! Ярославль! Тверь! Гойда!
Опричники: - Гойда!
(Свист и крики.)
- Гойда!
- Хей, хей, хей!
- Гойда!
- На Москве отделаны были
Михаил Колычев да три его сына:
Булат, Симеон и Мина.
По городам: князь Андрей Катырев,
князь Федор Троекуров,
Михаил Лыков с племянником,
Ворошило Дементьев,
да 26 человек ручным усечением
жизни своей лишились.
Теперь о весне лета 7077-го,
мая 2-го дня.
Квасу подай.
- Да, государь.
Вот. Изволь, государь.
- Ступай, пошлю за тобой.
- Повара заберите, я с ним закончил.
Нашел все-таки. Нашел.
- Чего нашел-то, Малюта?
- Измену.
Сослужил я государю.
Не зря он меня приметил.
Нашел. Нашел, измену нашел!
(Стук в дверь.)
- Звал, Афанасий Иванович?
- Что там Малюта дознался
у княжеского повара?
- Дознался, что Старицкий
яд ему передал.
- И зачем этот яд был?
Повар признался?
- Признался.
Чтоб царя сгубить.
- Царя сгубить?
Ну а сам-то ты что об этом думаешь?
- Думаю, солгал несчастный.
От Малюты вынесли повара,
как из котла адова.
- А что до самого яда?
- Малюта нашел малый сосуд,
да все говорят, что там вода святая.
Но Малюта его при себе держит,
бережет.
- Проберись к Малюте.
Сосуд мне принесешь.
Потом обратно положишь.
- Зачем?
- А это не твоего ума дело - зачем.
- Ежели Малюта прознает,
он же с меня шкуру сдерет.
- А я, по-твоему, не сдеру?
Да и долги отдавать надо, дружок.
(Принюхивается.)
- Добро пожаловать, князь. Заждались.
Пожалуйте за мной.
Где ж младшая-то ваша, Мария?
С детьми ведь приглашали.
- Нездоровится ей, побоялись везти.
- Ну это ничего.
- До чего чеканка красивая.
- Татарская работа.
Купцы нынче чего только не привозят.
Давеча продали шкатулку. Да говорят,
что вырезана из слоновой кости.
Знаете, что за зверь слон?
Огромный, что терем,
да клыки - в человечий рост.
- Свирепый зверь, говорят.
Насмерть затоптать может.
- Нет. Я видал однажды.
Глаза у него мирные, кроткие
и даже грустные.
Раз уж зашла беседа
о разных заморских диковинах...
Что это? Признаешь?
- Так это же святая вода. Мне такую
паломники из Иерусалима привозили.
Своему повару отдал, чтобы
по капельке в соленья добавлял.
- А повар говорит, что не в соленья,
говорит, в мед велел добавлять,
который мне посылаешь.
Яд это.
Вздумал меня погубить.
- Так твои опричники, государь,
что угодно сказать уговорят.
- Стало быть, солгал он?
- Солгал.
Или так истерзан был,
что во всем признался.
Зачем мне тебя губить, брат?
- Уж сколько раз
поднимался ты на меня, брат?
- Я никогда тебе зла не желал.
Я слишком люблю тебя.
- Раз так, раз уверен
в своей невиновности,
испей иерусалимскую святую воду.
- Как пожелаешь, брат.
- Прости, брат.
Бес попутал, что я в твою вину
поверил!
- Это ничего, брат, ничего.
- Оболгали мне тебя,
хотели в страшнейших грех ввести.
Покараю их! Слышишь меня?
Слышишь меня?
Слышишь меня?!
- Родной мой, милый!
- Мама, мама!
- Убил, убил!
- Мама, мама!
- Убил, убил! А-а-а!
- Господи, Господи! И ты?
Никому верить нельзя!
Плачешь о нем? Он же обманул нас,
нас обоих!
Всех обманул, злодеем оказался.
Евдокия: - Господи!
- Отрекись!
Перед святыми образами поклянись,
что отрекаешься от убийцы, -
и воротишься с детьми домой.
- Родной мой, любый мой, любый!
Убийца! Ты убийца, ты!
Ты подлил яду, ты!
- Отрекись, прошу. Не губи.
- Не будет тебе отречения.
Будь ты проклят!
Дети... Пей.
Пей, моя хорошая, пей.
- Мама...
- Молодец.
Сынок, пей.
Пей, я сказала!
Будь ты проклят!
(Звучит музыка.)
(Стук в дверь.)
- Да.
- Уснул царь? Лекарь говорит,
что покой нужен.
Что это у тебя?
На память схоронить решил?
- Это теперича доказательство важное.
- Удивительно все же, что Старицкий
отравителем оказался.
- Да. А я об том государя
задолго предупреждал.
- Ишь ты какой!
- Прозорливый.
- Ага.
- Старицкий должен был уйти:
угрозой он оказался
для власти государя нашего.
- Царь не желал его смерти.
- Это была ошибка.
А мы на то и поставлены,
чтобы ошибки исправлять.
- Мудро, Афанасий Иванович.
Кто еще знает?
- Теперь мы вдвоем.
- А что же мне не сказал?
Я бы тебе помог.
- А я в твоей подмоге не нуждался.
- Понятно, перед царем
выслужиться хотел -
что как говоришь, так и выходит.
- Да будет тебе. Общее дело делаем.
- Да, только на себя стал тянуть.
- Чего ты хочешь от меня?!
Все, свершилось уже.
- Младшую девку Старицкую
увез кто-то.
Говорят, явился посреди ночи да увез.
- Где матушка с батюшкой?
- Ты, главное, помни:
я тебя в обиду никому не дам.
Все будет хорошо, Мария.
Все будет хорошо.
- Федор Петров, Афанасьев,
Дмитрий Ягин да Семен Лосминский.
И еще... еще были.
Целые города.
Сделай переписку.
Тех, кого забыл назвать
или кого только числом назвал -
всех тех имена сам Господь ведает.
- Ага.
- Кто здесь?
- Я, государь, Малюта.
- Воздуха не хватает.
- За лекарем послали.
- У меня все тело горит и весь разум.
До чего же больно!
- Говори-говори - может, полегчает.
- Зачем?.. Зачем столько смертей?
Они мне все снятся каждую ночь.
Уже счет потерял.
- Так заговор же выводили, государь.
А твое дело всегда правое.
- Я кровью все залил.
- А если и было какое зло,
то его недруги твои совершили.
Может быть, они рядом здесь?
Только дай дозволение -
я все выведаю, все вскрою,
успокою душу твою.
Батюшка Афанасий Иванович,
я ведь к тебе в большой тайне пришел.
Молю, чтобы разговор этот
только между нами и остался.
- А чего это ты
в таком великом волнении?
Говори открыто, Малюта.
Ты меня знаешь.
- Измена против тебя, батюшка.
- Это кто же посмел?
- Страшно сказать:
Алексей Басманов твой супостат.
- Собака... Откуда знаешь?
- Ах он!.. Ах он иуда!
- Истинный, истинный иуда.
Надо нам Вяземского опередить.
Давно вы бок о бок служите,
ты об Вяземском все ведаешь.
Что он, безгрешный, что ли?
Никогда не оступался?
- Еще сколько! Я тебе все поведаю.
Ты уж до царя донеси.
- А уж я пойду, а там и ты. Нам-то
двоим государь непременно поверит.
Страшно, государь. Виноватых за мзду
от правосудия прятали,
а невинных многих оболгали,
понапрасну губили.
Много напрасной крови у них на руках.
- Без меня, без моего ведома.
Но разве не я сам велел?
- Ты ведь только велел изменников
казнить - а они?
Это я еще главную вину не назвал.
- Ну?
- Про Владимира Старицкого,
про брата твоего.
Гвозди каленые, плеть с крючьями
и кипяток!
- Несу, Малюта!
- Да повинился же во всем. Не надо.
- Тобой ведь порядок у нас заведен,
Афанасий Иванович.
Вот все порядком делать и стану.
- И тебя настигнет. Настигнет.
Когда-нибудь ты тоже, Скуратов,
будешь в ногах палача своего лежать.
Будешь, помяни мое слово.
- Не буду, Афанасий Иванович.
Уж очень различны мы с тобой.
Служу я ему, служу как собака верная,
и мне это в отраду.
А ты о себе печешься,
мудрее государя себя почитаешь!
В этом и есть разница.
- Все решено уже?
- Решено, Афанасий Иванович, решено.
- Тогда давай уж покончим.
Прошу тебя...
Грозный: - Такова самая великая
тяжесть единой власти:
за все, что этой властью сделано,
ты пред Господом ответишь.
А что такое верный слуга? Тот,
который не только жизнь за хозяина
готов отдать,
но и грех его на себя принять.
- Государь! Живота прошу! Смилуйся,
государь! Не казни за отцовы грехи!
- Оставь, Федька.
Сколько я молящих видел! Не спасет.
- Это ты о себе говоришь, Басманов.
В тебе жалости нет.
А во мне, может, найдется.
- Помилуй, благоверный царь!
Никогда против тебя не мыслил.
Чем велишь, всем докажу!
- Кончай уж выть-то!
- Всем, значит, докажешь?
Ну что же, давай, доказывай.
Отрекись от отца.
- Отрекаюсь! Отрекаюсь!
Видит Бог, отрекаюсь!
- Стало быть, теперь
не отец он тебе... - Нет.
- ...А простой изменник, так?
- Так.
- Тогда как царев опричник
казни изменника своей рукой.
- Как?..
- Кинжал дайте ему.
- Ах ты паскудник!
Я от этого иуды тоже отрекаюсь.
Дай мне оружие, государь!
- Ай, любо! Отец и сын.
Раз такая потеха, вот моя воля:
кто верх одержит, того и милую.
- Ну что? Что стоишь, выродок?
Страшно? Бей!
(Вскрикивает.)
Ну что, сучонок?
Кто тебя драться-то учил, а?
Гаденыш!
Я тебя... Я же тебя, гаденыш...
Я тебя голыми руками придушу, щенок!
Сдохни! Сдохни!
(Федор хрипит.)
Выродок! Выродок!..
Хрипит: - Отец! Отец!..
Отец...
- А-а-а!
(Федор всхлипывает.)
- А-а-а!
(Кричит.)
- Исполнил, государь.
- Предавший отца кого угодно предаст.
Но слово мое верно. В ссылку его.
(Рыдает.)
- Богдан!
Помнишь, просил отпустить? Отпускаю.
Я теперь тут главный.
- Так что же мне теперь -
к сотнику, что ли?
- Оружие сдать -
и чтобы я больше не видел тебя тут.
- Спасибо, Малюта. Ввек не забуду.
- Государева воля!
Всех людей Басмановых
и Вяземских повязать!
Государева воля! Всех!
- Вяжи басмановских!
(Шум, крики.)
(Слышны доносящиеся с улицы крики.)
- Спасибо, Господи, за вразумление.
Спасибо, что наставил
покарать злодеев истинных.
Спасибо, что дал мне покой.


Серия 8

(Стук в дверь.)
- Давно в опричниках-то?
- Еще и года нет.
Да все по хозяйственным делам. Скука.
- Ха! Радовался бы,
что служба спокойная.
- Далась мне такая служба.
Вот нынче учения под Ростовом,
покажу себя,
может, Малюта Скуратов приметит.
- Не надо б,
чтоб Малюта тебя приметил.
- Чего?
- Говорю, дай бог тебе православному
удали да славы.
- А-а.
Спасибо тебе, дядька.
И за труд твой спасибо.
Помчали, а то с меня шкуру сдерут.
- Ты смотри, мне сына выноси.
А то какой от тебя прок.
- И что ж ты со мной будешь делать,
коль девка родится?
- Чую, что сын будет. Сердцем чую.
- А я - что дочь.
- Ну вот и поглядим,
чье чутье вернее.
- Иди, стынет все уже.
- Ага.
Сказывай давай.
- Чего?
- Чего хочешь, о чем люди говорят.
Вы ж, бабы, любите всякие пересуды.
- А ты, что ли, не любишь?
- Послушать-то можно.
- Хорошо.
Слыхал, что в Горицком монастыре
сделалось?
- Не-а.
- Еще тем летом, говорят,
монахинь двух утопили.
- Это что ж за нехристи?
- Так опричники.
- Утопили, и что?
- А то, что утопленницы
со дна поднялись
и противу течения поплыли.
Выловили их люди, а тела-то, говорят,
нетленные.
Одна утопленница монахиня
не простая была, а княгиня -
Ефросинья Старицкая.
- Ефросинья, говоришь?
- Что ж, знал ее?
- Да видал однажды.
Но теперь чего говорить-то. Незачем.
Если Господь признал,
значит, праведность обрела.
Вот и слава богу.
(Звон колокола, шум на улице.)
- Господи, опять, что ли, пожар?
- Уйдем.
- Подожди, что добро-то бросать.
Погоди, хоть деньгу возьму.
- Давай скорее!
Сейчас все, как ветром, полыхнет.
Беги! Беги!
Иоанн Грозный:
"Лето семь тысяч семьдесят девятого.
Хан крымский Девлет-Гирей собрал
великую силу и пошел на Москву.
Страшным огнем занялся город.
Множество жизней унесло.
Кто избежал смерти,
тех увели в полон, многие тысячи".
- Дарья! Дарья!
- Бедствие лютое пришло на Русь,
и виновник этому был благоверный царь
Иоанн Васильевич.
- Верно ли я понял, государь, -
неужто так и писать?
- Да.
- Ага...
- А после того хан обещал,
что вернется,
для того чтобы править,
и уж как Бог рассудит,
так оно и случится.
Положи, что писали,
к книгам из моей Либереи.
А как закончите,
Малюта все увезет да схоронит,
да так, чтобы никто не нашел.
- Государь,
это же все-таки память твоя,
а книги - мудрость.
Как же можно взять да схоронить?
А дозвольте мне с Малютой съездить,
присмотреть?
- Не мешайся ты в это дело.
(Колокольный звон.)
(Ивану Грозному мерещатся голоса.)
- Мне велено за день сладиться,
а ты вошкаешься.
- Ты что делаешь, окаянный?
- Вот как надо.
- Да это святое!
- Вот как надо.
- Ах ты, Малюта... Да погоди!
- Вот как надо!
- Супостат ты, Малюта, ах супостат!
- Уйди! - Малюта...
- Уйди!
- Малюта, ты мне, главное,
вот что скажи:
ты куда везти собираешься?
Чай, не в Александрову слободу?
- Так я тебе и сказал.
- Нет, это было бы слишком просто.
Ты бы не повез.
А неужто же в Вологду?
Точно, в Вологду?
Ты мне только кивни, а я пойму.
Супостат, Малюта!
- Чего ты сотрясаешься?
Иван Васильевич велел,
чтобы ни одна живая душа...
А ты покуда живой. Да?
Вот ты помрешь да я помру,
свидимся на том свете -
там, может быть,
я тебе все и расскажу.
- А ты что же, думаешь,
что мы там с тобой-то разве свидимся?
- Обязательно свидимся.
Если на старости лет не погрешишь,
обязательно свидимся.
- Посторонись!
- Освободи дорогу!
- Малюта! Малюта!
Бога ты не боишься.
- Не боюсь.
(Раскаты грома.)
- Помилуй мя, Боже,
по велицей милости Твоей
и по множеству щедрот Твоих
очисти беззаконие мое.
Господи, помилуй. Господи, помилуй.
Господи, помилуй.
Господи Иисусе Христе, сыне Божий,
помилуй мя, грешного.
Помилуй мя, Боже,
по велицей милости Твоей
и по множеству щедрот Твоих
очисти беззаконие мое.
Ну здравствуй, англичанин.
Не до любезностей нам. Садись.
Говорить будем без толмача.
Ты, как я помню, по-русски разумеешь?
- Могу ли я узнать,
зачем ты меня вызвал, государь?
- Послание у меня есть
к твоей королеве.
Я с тобой открыто говорить буду,
а ты поклянись,
что слова мои втайне останутся.
- Это дело моей чести, государь.
- О чести заговорил? Смотри ж ты!
Ты уж, наверное, знаешь,
что положение мое худо.
Так худо, как никогда не было.
Что крымский хан на нас идет.
- Ты хочешь просить королеву
о военной помощи?
- Разве ж она ее даст, англичанин?
Мы оба знаем, что невозможно.
Но сестра моя, королева Лизавета,
обязана дать мне убежище.
- Верно ли я понял на русском
"убежище"?
- Хочу, чтобы укрыла меня королева,
приют дала в Англии.
Я соберу, силу соберу, снова отвоюем,
мне б только живу остаться.
Все вернем, мне б только времени!
- Я уверен, что королева
высоко оценит твое доверие к ней.
Я обещаю уехать как можно быстрее.
И вернусь с ответом.
- Англичанин...
- А?
- Поторопись.
(Раскаты грома.)
Нет. Нет.
Нет. Нет.
Нет.
- Знать бы, что хороним.
- Кажись, книжицы.
- Книжицы?
- Ага. - Да ну?
- Черные, гадальные. Царь нарочно
велел от людей подальше прибрать.
- Государева забота.
Сколько ж зла на земле?..
(Свистит.)
- Малюту зови. Скажи, что закончили.
- Зачем звать-то? Я тута.
- Малюта?
- Тихо, тихо, тихо.
(Раскаты грома.)
- Рябая, что ли? Или свет так падает?
Чья?
- Темкина. Дочь князя Василия.
- Ты Темкина навести.
Спроси, зачем такую дочь чахлую
мне прислал.
Вот эту вот приведи ко мне на ночь.
- Угу.
На кого он показал?
Должно быть, на тебя, милая.
- Красивая ты.
(Слышны всхлипывания.)
У греков сказка есть.
Баба до того красивая была,
что за нее войну устроили.
Слыхала про такое?
- Не слыхала, государь.
- А там еще про то,
как в брюхе у деревянного коня
целое войско укрылось.
Чудно придумали, Настя, правда?
- Ксения я.
- Ну да...
(Слышны рыдания.)
Девку замуж пристрой.
К утру сыщи ей жениха.
- К утру-то трудно будет, государь.
Исполню, чего уж. Будет девке жених.
- Государь, на исповедь?
- Я к тебе другим разом приду.
- Хан собирается в новый поход.
Ты снова нас мимо застав проведешь.
- Я когда вас первый раз водил,
хан мне богатства обещал.
Говорил, я во дворце жить буду.
- Вот твой дворец, собака.
Хан ничего тебе не обещал.
- Но ведь...
- Это ты пришел и просил золота.
Говорил, как русский царь ненавидишь.
Говорил, что обошелся с тобой дурно.
Так радуйся: не будет скоро
русский царь. Вот твоя награда.
- А я-то вам зачем? Идите,
как в первый раз. Тропа верная.
- Нет. Русские уже знают этот путь.
Нам нужен другой.
- Я не знаю.
- Раз ты служил у воеводы Басманова,
все тропы должен знать.
- Есть... Есть один путь.
Через Молоди.
Ни крепостей, ни застав там нет.
Быстро до Москвы дойдете.
- Проведешь.
- Да.
И скажи великому хану,
что я верный слуга его.
- Да... Ты не слуга, ты раб.
- Государь, мы с дьяками
можем дары для хана собрать.
- Нет. Оставь.
Я сам должен выбрать,
чем к миру склонить.
Здесь что-то особое нужно.
Вот этот кинжал мы в походе
под Казань добыли.
А это из Астрахани богатство.
От Макария дар был
на свадьбу с Анастасией.
Дедов кубок.
Мне мать показывала его в детстве.
Помню.
Тут не золото собрано,
тут вся память предков моих.
Если что и убедит хана,
так только если все разом отдам.
- Велишь все собрать -
как прикажешь, так и поступим.
- Иоанн ничтожный, Иоанн окаянный!
Я не нашел здесь дара для хана.
Порох и пули - вот мой дар
для него будет.
Готовьтесь к войне.
- Согласно докладу, имеет хан
40 тысяч конного войска.
Да еще османский хан прислал
подмогу - 20 тысяч.
Там и пешие, и конные, и янычары.
- Кого воеводой поставишь, государь?
- Воротынского.
- Ведь Воротынский нынче
в заточении. Изменник он.
- Я не помню суда над ним.
Снова Вяземский?
- Басманов, государь.
Но дела Воротынского, кажись,
и впрямь были темными.
- Ну пускай.
Князь Шевелев - умелый воевода.
- Казнен он, государь. Давно уж.
- А это по чьему приказу?
- А я не знаю.
До меня было.
- Кто остался-то из опытных?
- Из опытных непременно?
- Да что с тобой?
- Ничего, государь. Из опытных -
наместник рязанский Жуков-Самолва,
еще... Хворостинин.
- Зови Самолву из Рязани,
ему передовой полк.
Полк правой руки - Хворостинину.
Сторожевой полк - Колычеву.
Он-то жив еще?
- Жив, государь.
А большой полк кому?
- Большой полк наперво собрать надо.
- Первый пиши:
"Казачьему войску донскому".
Второй пиши:
"Всему вольному казачеству".
"Созывает великий царь всея Руси
слуг своих на ратное дело.
А потому велит всему вашему войску
собраться
и двинуться к Москве".
- Щелкалов!
Поезжай-ка ты к немцам.
Ты нам недостающее войско купишь.
- Ага.
- Пусть дадут наймитов
сколько могут.
Чтобы при оружии и при конях.
Какую цену запросят, ту и давай.
- Воротынский!
- Да ты чего орешь?
- Воротынский, иди сюда.
- Государь, пришло время?
Заждались меня на том свете.
- Я не жизни пришел тебя лишить,
а службу дать.
- Ты же меня в измене обвинил.
- Время наступило такое,
что готов потерпеть и изменника,
ежели пользу принесет.
Надумал поставить тебя
во главе моего войска.
- Все дни, что здесь,
ни о чем другом не чаял,
как жизнь в бою отдать.
- Выпусти его.
- С твоего дозволения, государь.
Если на кого и положусь,
то на Дмитрия Хворостинина.
В ратном деле способнейший.
- Помню. Под Полоцком добро бился.
Говорите.
- Какова нынче наша первая забота,
государь?
Прежде хан не пойми как миновал
все наши крепости и заставы.
Может, и на сей раз дорогу
через засеки найти.
- А у крымчака ныне поболее,
чем в прошлый раз.
- Да и наше войско теперь
крепче будет, Воротынский.
- Спору нет, государь. С казаками
да немцами оно, конечно, сподручнее.
Да только у хана все равно
людей побольше.
- Это нам и без тебя ведомо.
Предложил бы что дельное.
- Одна надежда - навязать бой там,
где нам выгода,
где каждая кочка нам подмога.
- А разве знаем,
откуда хан в этот раз войско двинет?
- Нет. Чтобы узнать, разведку
разослали, так что ждем теперь.
(Звучит музыка.)
- Дарья!
- Лука!
- Дарьюшка!
- Лука, Лука...
Лука...
- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий,
великий Царю безначальный,
невидимый, несозданный,
седяй на престоле со Отцем
и Святым Духом,
приемляй славу от небесных сил,
посли архангела Михаила в помощь...
- Государь! Государь!
Иван: - Господи Иисусе Христе, излей
милость, яко благ и человеколюбец,
на раба Твоего Иоанна, запрети
всем врагам, борющимся со мной...
- Государь, вести добрые.
- Я знал.
- Всех нас, крепких мужиков,
крымчаки на стройку отправили -
хану новую баню строить,
хаммам по-ихнему.
Да только вот плохо подумали.
Каменья там тяжелые,
голову им проломить - неча делать.
Ну мы и проломили. И бежать.
Почти всех наших порубали.
Мы втроем только в степь убегли.
Что с двумя остальными стало,
я не знаю, мы порознь уходили.
- Это что ж нам хочешь тут сказать?
Что ты богатырь такой,
что из ханского дворца
к нам своими ногами дошел?
- Нет.
Коня украл. Он издох.
Потом в степи другого схомутал,
он тоже издох.
А третьего я легко достал, я его...
- Хватит.
К делу давай.
- Государь, предатель в стане у хана.
Из опричников.
Малюта, ты его знаешь,
ты ему пальцы порубал.
Он тогда им дорогу указал.
И сейчас войско поведет.
- Так, может, ты знаешь, как поведет?
- Через Молоди.
- Малюта, ты сказал, что знаешь
этого человека. Верить-то ему можно?
- Можно. Выдумывать ему незачем.
- Дозволишь, государь?
Ханово войско бить в спину должно.
Большой полк пустить в обход,
а крымчаков заманить на гуляй-город.
Весь удар будут держать на себе,
покуда наши конные с тылу не зайдут.
- В гуляй-городе полягут многие,
если не все.
- Другой надежды не вижу.
Сам готов туда.
- Так и решим.
С большим полком пойдет Воротынский
хану в тыл.
Хворостинин и ты, Смолва,
в гуляй-городе встанете. Ступайте!
Признал я тебя.
- Я в опричниках служил, государь.
- Ты при Адашеве служил.
А как не стало Адашева, так исчез.
- Правда.
- Как же ты в опричники попал?
- Обманным путем.
- Ах!
- И имя другое взял.
Виноват, государь.
- Как зовут тебя взаправду?
- Лука Бондарев.
- Человек, который службу
обманом сыскал, умереть должен.
А вот Лука Бондарев пусть служит
государю дале.
Возвращаю тебе твое имя.
Такова моя воля.
(Малюта нечленораздельно бормочет.)
- Тьфу!
(Голоса, шум.)
- Богдан!
Чудной ты человек, Лука Бондарев.
Иной бы за такой подвиг
денег пожелал.
А ты только в бой попросился.
- А сам бы что выбрал?
Еще у меня просьба есть:
хочу в гуляй-городе встать.
- Королева готова принять
своего собрата-государя
и уберечь его от беды.
- Что ж, передай королеве
мою благодарность.
- Ты сможешь и сам это высказать ей.
В порту Ивангорода
тебя ждет мой корабль.
- Зачем он меня ждет?
- Ну как же? Наш прежний разговор.
- Какой разговор?
Не знаю уж, что ты там себе придумал.
Что королева в гости зовет - отрадно.
Я тебе и говорю:
передай ей мою благодарность.
Услыхал ты меня?
- Исполню, государь.
Исполню.
- Не могло быть так! Что тут
вас поведу, никто знать не мог!
- Великий мурза! От дозорных вести.
Русское войско с тыла нас обошло
и лагерем встало,
а впереди гуляй-город выстроен.
- Как же они вызнали-то?
Великий мурза! Разве только чудом!
Все ведь втайне было!
- Сколько у них людей?
Кто ими командует?
- Воевода именем Воротынский.
По числу много меньше нашего,
великий мурза.
- Хм. Однако ж встали с двух сторон.
- Прошу, не гневайся, великий мурза!
Вины моей нет!
Видно, в стане твоем
предатель завелся!
- За батюшкой послали.
- Вели принести мне ключи
от усыпальницы.
Голубица моя, Настя.
Настенька.
Я столько греха совершил.
И не отмолить.
Знаю, была б ты рядом -
уберегла бы меня.
И от черноты уберегла бы.
И от греха отвратила.
Ты одна это могла.
(Плачет.)
Я уже давно перестал
смерти считать, Настя.
И имен не помню многих.
Все мне виделась измена.
И про брата моего не знаю.
Зверь лютый во мне живет,
да одолеть не могу.
Покуда жив во мне страх божий,
об одном молю:
чтобы не сделал Господь наказанием
за мои грехи рабство страны моей.
(Плачет.)
- Плохо, что люди голодны.
Даже на охоту некого отрядить.
- Чай не помрут. Кто ж виноват,
что крымский хан не поспешает?
А ты чего хмурый такой?
Боязно, что ли?
- Да куда уж бояться?
Тут хоть не зря головы сложим.
А тебе-то не боязно?
- Мне-то? Нет. Помру так помру.
- Это ясно, что все помрем.
Вот потом...
Там ведь ответ держать.
- Душа у меня чистая:
я государю служу.
- Идут! Идут басурманы!
А ну, стройся! Дождались, ребятушки.
К бою!
(Слышны крики и улюлюканья.)
- Ждем. Ждем!
Ждем. Замри, братцы.
Пущай ближе подойдут.
Пли!
Порох! Порох!
(Шум в ушах.)
(Слышны стоны и крики.)
Брешь закрыть справа!
(Слышен звон колокола.)
Грозный: "Господи Иисусе Христе,
излей миро яко благ и человеколюбец
на раба Твоего Иоанна,
запрети всем врагам,
борющимся со мною,
и сотвори их яко овец
и сокруши их яко прах.
О, Великий Михаил! Шестикрылый
первый Князь и Воевода Небесных сил,
о чудный Архистратиже страшный
Михаиле Архангеле!
Хранителю неизреченных тайн,
услыши глас раба Божия Иоанна,
услыши и вскоре на помощь приди,
и отжени от меня вся противные
нечистые духи
силой Святого Твоего Духа".
- Туда! Он мой! Он мой!
- Воротынский! Воротынский!
- Наши! Наши идут!
- Вперед!
- Москва!
- Государь! Государь!
Государь! Победа, государь!
Государь, победа!
Государь! Государь, победа!
Государь, мы победили!
Государь! Хан разбит, государь!
Победа!
- В покоище Твоем, Господи,
идеже вси святии Твои упокоеваются,
упокой и душу раба Твоего,
яко Един еси Человеколюбец...
- Не отставай!
- Слава Отцу, и Сыну,
и Святому Духу.
Ты еси Бог, сошедый во ад,
и узы окованных разрешивый,
Сам и душу раба Твоего упокой...
(Слышен короткий крик.)
- Апчхи!
Что, опять пришли?
- Кто пришли-то?
Ты чего разлегся-то?! Тьфу!
- Да притомился.
- "Притомился"!
А я подумал, ты помер.
- Бог упас.
Я тоже думал, что я помер.
(Смеется.)
- Езжай ты домой, Лука Бондарев.
Там спи.
(Слышен колокольный перезвон.)
- Всем вам, великие воеводы
и честные воины,
вечная слава сегодня!
Добыли победу великую,
сберегли и охранили государство наше,
как то вам Бог заповедал. С нами Бог!
- Слава царю Ивану Васильевичу!
Все: - Слава!
Слава царю Ивану Васильевичу!
Слава воеводам!
- Славно порубились, братцы, славно!
- Победа!
- Победа с тобой, государь!
- Слава!
- Великий день, государь, -
а все-таки тревожно мне.
- Да что тебе тревожно? Оставь.
- Боюсь, возгордились твои воеводы.
Победа тобой добыта,
а они себе приписывают.
Так и до смуты недалеко.
Слышны крики:
- Слава воеводам! - Слава!
(Слышен тревожный шум
и потусторонние звуки.)
- Батюшка!
Напевает: - Не лебедка белая
в перелет летит -
Красная девушка из полону бежит.
Под ней растягается добрый конь...
(Звучит лиричная музыка.)
Настя!
Настя!
Рассказчик: "Огромно было войско
крымчаков с османами,
а все ж разбито.
Московское же царство,
сохраненное от набегов,
укреплялось и богатело.
Долго еще правил
многогрешный царь Иван.
И худой славы, и доброй - достаточно.
Пределы земли своей простер
от Варяжского моря до самой Сибири,
но и кровь лилась,
стенали в темницах жертвы.
Да у нас ли одних?
Страшное время, мятежное.
В королевстве французском
на праздник Варфоломеев
тысячи человек убиты за одну ночь,
спаси Господи.
Говорят, сам король велел,
да верно ли сие - не ведаем.
По всей земле - и войны,
и бунты, и казни.
Дай Бог иных времен. Дай Бог,
чтобы новый день был светлым".
 

////////////////////////////