Государственный преступник (1964 год). Цитаты и фразы из фильма

«Государственный преступник» — советский полнометражный чёрно-белый художественный фильм, поставленный на киностудии «Ленфильм» в 1964 году режиссёром Николаем Розанцевым.

Все фразы и цитаты

- И тогда мы решили ночью
вынести всех раненых
и спрятать их у себя на квартирах.
Но мы не успели.
Вечером Берг со своими бандитами
явился в больницу.
Он велел согнать всех врачей
и медперсонал в одну комнату.
И сам, у меня на глазах,
я это видела,
застрелил профессора
Лапина Николая Ивановича.
Они добивали раненых прямо на койках.
Тех, кто был без сознания, вытащили
в садик, облили бензином и подожгли.
Тося Емельянова схватила одеяло
и хотела потушить.
А Золотицкий рукояткой пистолета убил её.
- Выпейте воды.
- Да-да.
Спасибо.
Сегодня здесь судят
военного преступника Берга.
Хоть его и нет
на скамье подсудимых,
хоть он и прячется
где-то там, на Западе,
это не значит, что он ушёл от суда.
Всё равно его судят.
И судят его и живые, и мёртвые.
Когда я узнала об этом процессе,
я поняла, что должна
приехать и выступить.
Рассказать всё, что знаю о Берге.
Но я хочу сказать
ещё и о Юрии Золотицком.
Он появился здесь, в городе,
в самом начале войны.
А когда пришли фашисты, Золотицкий
добровольно стал помощником Берга.
Он стал карателем и убийцей.
Он замучил сотни невинных людей.
И если он ещё жив, этот палач,
его надо судить.
Золотицкий знал и тогда,
что его будут искать,
он старался уничтожить
всех свидетелей своих преступлений.
(детский голос):
- Дедушка!
(по ТВ): - Конечно, мало кому
удалось спастись.
Золотицкий никого не щадил:
ни стариков, ни детей.
Маленькие дети,
они ведь тоже свидетели.
Да, можно уничтожить свидетелей,
но память человеческую
уничтожить нельзя.
И мы ничего не забыли.
Нет, ничего!
- Скажите, пожалуйста,
вам известно что-либо
о дальнейшей судьбе
Юрия Золотицкого?
(шёпотом):
- Сядьте, гражданин.
- Последний раз я видела его
в 44-м году.
Я тогда уже работала
в полевом госпитале.
И вот когда мы с нашими войсками
вошли в посёлок Марьинск
и заняли помещение
местной больницы,
Золотицкий находился там,
в инфекционном отделении,
во флигеле.
Мы вошли так стремительно,
что он не успел убежать.
Но в ту же ночь был очень сильный
воздушный налёт,
и Золотицкому удалось скрыться.
Прошло много лет,
я понимаю, что трудно.
Наверное, потеряны почти все следы,
но Золотицкого надо найти!
Обязательно надо найти!
- Поселок Марьинск,
госпиталь, 1944 год...
Это уже что-то новое, а?
Людей, которые там работали,
вряд ли мы теперь отыщем.
Вот если бы, на наше счастье,
сохранился архив...
(звонит телефон)
Да. Междугородняя?
Слушаю. Да, Басов.
Что? Как это не удалось?
Уезжает в больницу?
Разыщите её на вокзале!
Надо подробно расспросить...
Ах, вы уже на вокзале...
Это Андрей говорит.
Ладно, попробуйте так.
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК
(стук в дверь)
- Да, войдите!
- Разрешите?
- Пожалуйста.
- Добрый вечер.
- Ваше какое место?
- А моё место - девятое.
Но мы обязательно поменяемся,
я люблю на верхнем.
Простите, ваше имя-отчество
Нина Павловна? - Да.
- Я был на процессе, Нина Павловна,
и собирался с вами поговорить,
но вас окружало так много народа.
А мне хотелось бы узнать
ещё кое-что о Золотицком.
Мне необходимы
некоторые подробности.
Видите ли, я, собственно...
Видите ли, Нина Павловна...
- Господи, неужели вы не понимаете,
что я устала, я больна, я не могу!
Понимаете, я не хочу
больше ни о чём говорить.
Простите.
Пожалуйста, простите.
И прошу вас, выйдите на минуту,
мне надо переодеться.
- Да-да, конечно.
- Серёжа, спать, спать уже надо.
- Не хочу!
- Вон тому дяде сейчас отдам.
- А я его не боюсь!
- Спокойной ночи.
- Ты куда?
- Чаю принесу.
- Да-да. И скажи, пусть войдёт.
- Хорошо.
Входите, можно.
Я иду за чаем. Вам принести?
- Да. Спасибо.
- Что ж вы стоите? Садитесь.
Вы знаете, врачи отпустили меня
на один день сюда.
Они беспокоились,
перенесу ли я эту дорогу...
Но оказалось, дорога -
не самое страшное.
Я так разволновалась.
- Я понимаю.
- Какие же подробности
вас интересуют? От какой вы газеты?
- Я не журналист, Нина Павловна.
(поезд гудит)
- Фамилию солдата
я хорошо помню - Утехин.
Его внесли в эту палату прямо
с улицы. Вызвали меня.
Но состояние было уже безнадёжным,
и он умер.
Я послала сестру за носилками,
осталась одна.
В это время кто-то спросил:
"Что, кончился?"
Я обернулась.
Спрашивал другой больной.
А рядом с ним лежал Золотицкий.
Я его сразу узнала.
И рыжеватые усы,
и главное - руки.
(шум проходящего поезда)
- Руки?
- Да, руки.
Знаете, руки, которые постоянно
что-то ищут,
хватаются за всё вокруг.
Ну, и Золотицкий тоже меня
узнал и сказал что-то вроде:
"Гора с горой..."
А я не знала, что делать.
Хотела закричать, потом побежала.
- Но в этот момент начался
воздушный налёт,
тяжёлая бомба попала в больницу,
Семёнова была контужена.
Когда она пришла в себя,
Золотицкого не оказалось ни среди
раненых, ни среди убитых.
Он исчез.
- А кто был тот, третий?
- Семёнова знает только,
что он был болен, как и Золотицкий,
брюшным тифом, его привезли
в больницу ещё при немцах.
- И всё?
- Так подготовить данные на розыск,
Алексей Михайлович?
- Сидите, сидите.
Что скажете, Лев Алексеевич?
- Пока что небогато.
Розыск был уже объявлен в своё время
и не дал результатов.
- Да-да.
Мы тут, Андрей Николаевич,
пока вы ездили к Семёновой,
попросили найти книги записей
дежурных марьинского госпиталя.
Хорошо бы выяснить, кто же всё-таки
лежал в одной палате с Золотицким.
Здесь документы прошлого розыска.
О Золотицком многое уже известно,
но это всё про то,
каким он был в те годы.
А вот где он сейчас и как он
выглядит, мы ничего не знаем.
А должны знать. Золотицкий ведь
из тех, кто способен на всё.
- Мы ремонтировать не стали.
Выстроили всех во дворе,
шесть человек нас было.
Подошёл Золотицкий,
меня он раньше знал.
"Отказываешься, - говорит, -
боишься запачкать".
И прострелил - сначала одну,
потом другую,
а потом грудь.
Но я вот как-то выжил.
- А какой он был из себя,
Василий Иванович?
- Да такой, ничего в нём особо
примечательного не было.
Ну, усы рыжеватые,
но вот разве руки...
Дёрганые какие-то у него
руки были, беспокойные.
(звонит телефон)
- Да. Кого?
Здесь нет никакой Люси.
Девушка, я не сердитый.
Я говорю: нет у нас Люси. Не знаю.
- Неправильно номер набрала,
пусть перезвонит.
- Вы...
Странно как-то, всё запутано.
Не знаешь, чему верить.
Семёнова утверждает: Утехин умер.
- Ну, он есть в журнале?
- Есть, Утехин Сергей Сергеевич.
А вот о том, что умер - ничего.
- А как остальное там, в порядке?
- Да нет, не очень.
Есть больные, которые
почему-то не выписывались.
Не то они не вернулись после
бомбёжки, не то забыли их оформить.
- Так что ж ты голову морочишь?
Ты главное нашёл?
- Да, вот, Золотицкий Юрий Петрович,
вот его сосед Чернышёв.
Чернышёв Александр Емельянович.
Сейчас пошлю запросы.
- Золотицкий под своей фамилией?
Хотя в то время...
Между прочим, рыжеватые усы...
Их можно сбрить,
а вот на руки обрати внимание.
- Да, и Семёнова, и Василий Иванович
запомнили именно руки.
Кстати, вот, взгляни,
из архива Берга. Фотокопия.
- Я это уже видел. Ну и что?
- Эксперт говорит,
что Золотицкий - левша.
- То есть записка написана
левой рукой? - Да.
Но не специально левой,
он вообще левша.
- Кроме этой, есть ещё другие?
- Есть, всё сличили. То же самое.
Слушай...
Всё-таки смерть Утехина
должны были оформить.
Ведь он же умер.
Или нет?
- Ты спрашиваешь у меня?
- Нет... Придётся, видно,
ехать ещё раз.
Всё запутано.
- Ты почитай ей записи в журнале
вслух, ей легче будет вспомнить.
- Ага.
- И вы из-за 20 минут
прилетели из Ленинграда?
- Из-за 20 минут и одного вопроса.
Кстати, маму в будущий понедельник
уже выпишут из больницы.
- Я знаю. А скажите,
почему вас к ней пропустили?
Меня не пускают, даже папу
не пускают, а вас пропустили.
Вы, наверное, очень важный
журналист? - Да-да, я ужасно важный.
Я такой важный, что даже сам себя
на "вы" называю.
Между прочим, Таня, это вчерашнее
письмо маме из Лондона,
вам кто его принёс домой?
- Как - кто? Почтальонша.
- Нет ли у вас спичек,
молодой человек?
- Пожалуйста. - Спасибо.
- Вот его тоже не пустили.
- Кого?
- Да этого артиста, Доре.
Он два раза приходил к маме
в больницу, а его не пустили.
Вот он вчера меня и расспрашивал.
Папа на работе был.
- О чём же, если не секрет?
- Да всё об этом Золотицком.
И так он волновался, прямо ужас,
даже руки тряслись.
- Ну и что же вы ему рассказали?
- Как - что?
Всё. Всё, что от мамы слышала.
Про то, как Золотицкий людей пытал,
как он их расстреливал.
Тогда он побледнел весь
и спрашивает: не помнит ли мама,
с кем Золотицкий в больнице лежал.
Ну я сказала, что не знаю.
- Может быть, нам, Танечка,
в цирк пойти? - А я уже была вчера.
Он меня пригласил.
Очень интересная программа.
- Ну вот и посмотрите ещё один раз.
Вы уж меня, Танечка, не бросайте.
- Нет-нет, сюда, пожалуйста,
вторая дверь.
- Спасибо.
(стучит в дверь)
(мужской голос): - Прошу!
- Добрый вечер.
Виктор Фёдорович Доре?
- К вашим услугам.
- Извините, пожалуйста.
Мы смотрели сейчас ваше выступление
и не могли удержаться,
чтоб не зайти к вам
и не сказать спасибо. Спасибо!
С Танечкой вы уже встречались.
Это Танечка Семёнова.
А я старый их знакомый, журналист.
- Минутку. Ваши документы?
- Документы?..
- Да-да. Удостоверение личности,
профсоюзный билет, паспорт,
всё равно.
- Билет в читальный зал годится?
- Да-да.
Нинель, внимание. Как зовут
нашего гостя? Думайте, думайте.
- Нашего гостя зовут Андрей.
- А отчество? Думайте, Нинель.
Пожалуйста, быстрее.
- Николаевич?
- Правильно? - Да-да-да.
- А теперь внимательно: фамилия?
Прошу. Это трудно, понимаю.
Думайте, думайте внимательно.
- Поливанов.
Нет-нет, Поликанов.
- Удивительно!
- Пожалуйста.
И извините нас
за эту маленькую шутку.
Нинель, голубчик мой,
поторапливайся, мы должны уходить.
- Какие интересные часы. - Старинные.
Единственные в своём роде.
Нинель, дружок, сколько им уже лет?
- Очень много.
Когда дедушка купил их в подарок
папе, им было уже полвека.
- Вы представляете, а?
(слышен звонок)
Ого, уже звонки.
Не опоздаете на второе отделение?
- Ничего, успеем.
- Нинель, я спешу. Пожалуйста,
скорей одевайся, нам пора.
- Да, кстати, чтоб не забыть,
Виктор Фёдорович,
я навещал сегодня Нину Павловну.
Она через неделю выйдет из больницы.
Вы можете её увидеть и узнать всё,
что вас интересует.
Таня говорила...
- Благодарю, но ничего уже не нужно.
Это было просто недоразумение,
Танечка меня не поняла.
Я очень рад,
что Нина Павловна поправляется,
но, к сожалению,
мне не удастся повидать её.
Мы скоро уезжаем отдыхать
и больше не вернёмся.
- А чем же здесь не отдых?
Море, солнце...
- Жарко. Мне надо что-нибудь вроде
Рижского взморья, попрохладней.
Сердце, знаете ли. Да-да.
Вы нас извините.
Спасибо, что зашли.
- Я вылетаю через полчаса,
Алексей Михайлович.
Да, выяснил.
Есть некоторые новости.
Очень!
Вчера Семёнова получила письмо
из Лондона о нашем подопечном...
Юрии Петровиче. Оказывается, он умер
от заражения крови шесть лет назад.
- Автор этого письма, видимо,
рассчитывал на то,
что оно попадёт к нам в руки.
Иначе трудно объяснить столь
трогательную заботу о Семёновой, а?
- Да. Окольный путь, конечно,
выбран для убедительности.
Почему это ты, Андрей,
сидишь с таким загадочным лицом?
Он что-то знает, Алексей Михайлович,
и скрывает.
- Да нет, я просто не могу понять,
как же теперь...
В общем, Алексей Михайлович,
я зашёл к нашему эксперту.
Так вот он уверяет, что это письмо
написал сам Золотицкий.
Та же левая рука, тот же почерк,
совершенно точно.
- А бумага, конверт?
- Конверт правильный.
И марка, и штемпель. Бумага
с английскими водяными знаками,
и даже чернила
правильные - паркеровские.
- Интересно.
- И мне думается,
Алексей Михайлович,
Золотицкий неслучайно
написал письмо левой рукой.
Он же знает о процессе из газет,
раз пишет Семёновой.
Знает, что у нас имеется архив
и что, следовательно,
нам известен его почерк.
Мог бы он напечатать
письмо на машинке
или попросить написать кого-то
другого? Зачем же выдавать себя?
- Значит, неслучайно.
А для чего? Чего он хочет?
- Наверное, он хочет, чтобы
мы догадались, кто автор письма.
- Конечно. Верная догадка, Андрей.
А для того, чтобы всё это
не выглядело слишком в лоб и просто,
Золотицкий сочиняет версию
о собственной смерти
и подписывается вымышленным именем.
И что же мы должны теперь
понять из этого письма?
- Ну, очевидно, расчёт такой:
я далеко, не тратьте сил зря,
вам меня не достать.
- Ага. И, стало быть, дело можно
считать законченным, не так ли?
Эх, друзья, придумано хитро,
и всё-таки неправда.
- Прежде всего нелогично.
- А почему, Лев Александрович?
- Вы с Андреем становились на позицию
Золотицкого и рассуждали, как он.
А я хочу спросить: на кой чёрт,
извините, всё это нужно Золотицкому,
если он действительно в Лондоне?
Он бы молчал как рыба
или показал бы нам кукиш.
Стал бы он вот так мудрить?
- Правильно. Дальше, рассуждайте
дальше. Вывод, какой вывод?
- Поэтому, я думаю, скорей всего,
он ходит где-то здесь,
по нашей земле.
- Вот именно. И Золотицкий
сам об этом доложил.
Со страху, поторопился. Как говорят,
решил перебежать дорогу.
Кто держал в руках письмо?
Именно письмо,
а не конверт, конечно.
- Семёнова, Лев Александрович, вы,
я и Николай Алексеевич, эксперт.
- Верните ему и попросите определить
отпечатки пальцев
автора этого письма. Пригодится.
- Зайду попозже.
- Так говорите, этот артист Доре
ничего не захотел вам объяснить?
- Да. Он очень странно себя вёл,
Алексей Михайлович, очень.
- Узнайте, что за человек,
и какой у него повод
интересоваться Золотицким.
- Я провожу вас, Анна Михайловна.
- Не надо.
До свидания.
- Кто это?
- Жена Шелкова,
командира партизанского отряда.
Золотицкий у неё на глазах
её детей убил.
Мальчиков шести и восьми лет.
- Справки у тебя?
- Да.
Куда я их положил?
Ага, вот они. Вот, отобрал тебе трёх
самых подходящих Чернышёвых.
Один в Омске, другой в Харькове,
третий, кстати, самый вероятный,
здесь, в Ленинграде.
Считай, что тебе повезло.
(объявление): "Внимание, прибывает
самолёт ИЛ-18 рейсом из Хельсинки".
- Привет.
- Привет.
- Куда летим?
- Далеко, отсюда не видно.
- А может, нам по пути?
- А вам куда?
- В Петропавловск-Камчатский.
- Ну и зря.
Вам бы лучше в Киев лететь.
- Почему?
- Легче выговорить.
Это опять я, товарищ дежурный.
- Да-да.
- У вас огонька не найдётся?
Не помешаю?
- Пожалуйста.
(смеётся)
- Ну зачем вы курите?
Вам это не идёт.
- Возможно. Мне знаете, что идёт?
Мне каракулевая шубка жутко идёт,
только у меня её нет.
А вы своей жене тоже
курить запрещаете?
- Я не женат.
- Ну, это все так говорят.
А вы кто, лётчик?
- Нет. Я журналист.
- Ой, мамочки! Это вы всех
прохватываете, да?
Ну, вроде "бортпроводница
Майя летает, не скучает".
Это у нас в Иркутске, в аэропорту
стенгазета выходит,
так вот про меня такой стих
сочинили.
Слушайте, а хотите, я вам как-нибудь
про свою жизнь расскажу?
Такой фельетон напишете,
прям закачаются все!
- Я, к сожалению, фельетонов
не пишу, я международник.
- А, международник...
"Нью-Йорк - город контрастов".
Понятно.
(гул самолёта)
Наверное, он. Это он, да?
- 353-й прибыл? Ага.
- Наконец-то. А что мне теперь
делать? На поле меня не пустят?
- А зачем вам на поле? Вызовем сюда,
здесь и поговорите.
- Здесь большой аэродром.
- Да, порядочный.
- Всё в порядке, ему передадут.
- Спасибо.
- Куда же вы?
- Я сейчас.
- Кого она ждёт?
- Того же, кого и вы.
Простите, забыл вас предупредить.
- Откуда же она взялась?
- Из Иркутска. Вчера ещё утром
прилетела, ну и разминулись.
Он как раз в рейс с ночёвкой пошёл.
- Зачем он ей нужен?
- Сам толком не пойму.
Всё шутки шутит, вы же видели.
- Я, пожалуй, поговорю
с ним в другой раз.
- Угу.
- Здравствуй, Пётр Максимович.
- Здравствуй, Александр Емельянович.
- Кто здесь хотел меня видеть?
- Тут одна гражданочка
вас спрашивала. - Это я к вам...
Вы Чернышёв Александр Емельянович?
- Да, я вас слушаю.
- Я Майя. Вы не понимаете, да?
Я Майя, я дочка Ольги Николаевны
Саранцевой из Иркутска.
Я Майя, папа.
Мама умерла, уже скоро год.
Ты не узнал меня?
Ну, конечно. А я сразу...
я мамины вещи разбирала,
нашла там твою телеграмму
и извещение.
Ну, на денежный перевод.
Я только теперь всё поняла.
Я хотела тебе написать,
но я не знала адреса,
я только знала, что Ленинград...
Я дура, да? Но я так хотела...
Отчим - на Сахалин, велел,
чтобы и я, а я его ненавижу!
Взяла чемодан, и всё!
Это ничего, что я приехала? Ничего?
Ты не сердишься, да?
- Да что ты, что ты, что ты, Майка?
Ну, конечно, я не сержусь, глупая.
Я очень рад, очень рад.
Ну что ты, милая... Очень рад.
- Ой, ты прости. Я сейчас...
- Ничего-ничего.
Спасибо. - Ну, поздравляю,
Александр Емельянович, от всей души.
- Вам не тяжело?
- Ну что вы...
- Папа!
- Сейчас-сейчас!
- Андрей, давайте сядем,
места займём. - Ага.
- А мы по Невскому проспекту поедем?
- До Невского ещё далеко,
сначала поедем по Московскому.
- Я же первый раз в Ленинграде.
Мы в Иркутске жили.
Когда я родилась,
папа уехал работать сюда,
в Ленинградскую область.
Всё собирался нас с мамой к себе
забрать, но война помешала.
Его фашисты в трудовом лагере
почти три года держали.
А мать думала, что он погиб,
и в 44-м ещё раз замуж вышла.
Поспешила, нашла сокровище.
Когда мне 16 лет исполнилось,
она его отыскала как-то,
сообщила, видите ли,
о моём совершеннолетии. Поздравила.
Да просто отчим тогда деньги
с него получить хотел, вот что.
(стук в окно)
Папа тогда 2,5 тысячи -
ну, на старые деньги -
на день рождения мне прислал.
- А вы в каком году родились, Майя?
- Я - в 40-м. Ой, я уже старая!
Я родилась в мае 40-го года,
поэтому меня Майей и назвали.
А говорят, кто в мае родился,
тот всю жизнь маяться будет.
Верно это, как вы думаете?
- Нет, неверно.
Наоборот, в мае самые
счастливые люди рождаются.
- Правда?
- Правда.
- Сегодня вторник, да?
- Вторник.
- В четверг вернусь из полёта,
в пятницу устроим твоё новоселье.
Приглашай Андрея Николаевича.
- Приходите, Андрей, обязательно.
Ладно?
- Спасибо, с удовольствием приду.
- Папа, а ты где живешь?
- На Кронверкской. - Где?
- На Петроградской стороне.
- А где это?
- Ну, господи, ну приедем - увидишь.
(Майя смеётся)
- Ой, как красиво...
- Несколько справок мы уже получили.
Пока это только однофамильцы
Утехина.
Кроме фамилии, общего - ничего.
- А что выяснили о Доре?
- Доре - это псевдоним,
Алексей Михайлович.
По паспорту он Куликов.
А вот жена -
Нинель Юрьевна Золотицкая.
До 41-го года жила в Калинине,
так написано в её личном деле,
а в октябре 41-го
эвакуировалась в Ярославль.
Об отце только одна фраза.
Кстати, других близких
родственников у неё нет. Вот...
(читает):
"Мой отец Ю.П. Золотицкий
пропал без вести в первые дни
войны".
- Всё это так. Но, во-первых, тот
Золотицкий из Вильнюса, из Литвы,
а во-вторых, он приехал в Россию
один, без семьи,
только осенью 40-го года,
после того, как Прибалтика стала
советской. Как-то, знаешь, не очень.
- А я ещё и не сказал, что очень.
- А то, что пишет жена Доре,
подтверждается?
- Насчет Ярославля - да.
А что касается Калинина,
то сведений о семье Золотицкого
после оккупации там не сохранилось.
- Понятно. А как сам Доре?
- К Семёновой больше не заходил
и из города никуда не уезжал.
- Ну-ну. А эта девушка, дочь
Чернышёва, как видно, отчаянная.
- Отчаянная. И, между прочим,
очень славная.
- Вот как?
- Не понимаю.
- Лев Александрович. Вы поступили
правильно, что не назвались.
Оставайтесь пока журналистом,
так будет удобней.
И свяжитесь с Иркутском.
Вы когда приглашены в гости?
- Послезавтра.
- Но я действительно счастлив,
что в нашей скромной квартире
появилось такое прелестное,
такое очаровательное юное существо.
Я также счастлив, что мой сосед
и мой друг, Александр Емельянович,
пролетая там, над облаками,
будет знать,
что здесь, на земле,
ждёт его возвращения...
- Ой, нет, Леонид Иванович!
Нет, что вы, я сама буду летать!
- Вы ангел, дорогая моя.
Вам летать положено.
- Леонид Иванович.
- Ваше здоровье, Леонид Иванович.
- Я вам ещё не сказала,
на днях начинаю работать.
- Куда, ну куда ты торопишься?
Эх, Леонид Иванович, "и жить
торопятся, и чувствовать спешат..."
- Пап, ну мы ж договорились?
- Ой, упрямая, ой, упрямая...
Что ж получится?
То я в рейсе, то ты в рейсе.
Останешься здесь без присмотра.
Придётся попросить...
Леонида Ивановича.
- Я с превеликим удовольствием.
Но, боюсь...
- А-а...
(звонок в дверь)
- Я открою.
- А вы ленинградец,
Андрей Николаевич?
Родные ваши тоже живут в Ленинграде?
- Да. Мы на Васильевском живём.
- Папа, к тебе.
- Добрый вечер.
Ой, я, кажется, не вовремя.
- Да нет, пожалуйста-пожалуйста.
- Извините, Александр Емельянович,
я вчера заезжал в аэропорт,
но не застал вас. А мне хотелось
с вами поговорить.
Буквально пять минут.
- Пожалуйста, ради бога. Майка...
Прошу к столу.
- Видите ли...
Этот разговор для всех
не слишком интересный.
Если не возражаете, лучше в другой
комнате или хотя бы вот здесь.
- Ну, товарищи, хозяина уводить
из-за стола не полагается.
- Да, действительно.
- Может, нам пока выйти,
Александр Емельянович?
- Сидите-сидите.
- Обещаю, пять минут.
- Ну раз надо, так надо. Только
вы меня извините, я немножечко...
- Ничего-ничего.
- Идите в мою комнату,
Александр Емельянович.
Только, пожалуйста, не курите.
- Прошу. Майка, хозяйничай.
- Давайте танцевать пока.
Леонид Иванович...
Андрей, сделайте чуть погромче.
(звучит вальс)
- Так достаточно?
- Ещё, ещё!
- Солдат тот-то умер, это точно.
А вот насчёт Золотицкого...
Столько лет, трудно вспомнить.
Волосы, пожалуй, были потемнее,
чем у вас. Усы такие, рыжеватенькие.
А вот отношение особое к нему,
это я запомнил.
Кормили лучше, мыли чаще.
Я же тогда не знал,
за что такие привилегии,
думал, что просто сильнее болен.
- Александр Емельянович,
не помните ли вы разговора о том,
что, мол, дальше делать,
если наши войдут в Марьинск?
- Говорил, если в армию не заберут,
поедет на Урал,
там брат живёт двоюродный.
Но это он, может, и врал.
Как говорится, для отвода глаз.
А вот однажды слышал я, сказал он,
вроде сам себе, что ли:
"Сорокина бы найти,
Сорокин всё устроит".
- Папа, семь минут прошло!
- В самом деле, что-то долго.
- Удрал, наверное, за границу.
- Всё возможно.
- Если я что вспомню - позвоню.
- Обязательно. Спасибо вам,
Александр Емельянович.
- А может быть, зайдёте, посидите?
- Да... с удовольствием,
но очень тороплюсь. До свидания.
- До свидания.
- Папа, о чём он с тобой говорил?
- Люди просят помочь.
Законный интерес.
Я ведь в Марьинске в госпитале лежал
вместе с этим самым Золотицким.
О котором по телевидению передавали.
Помните, Леонид Иванович?
- Да-да, да.
- А это журналист сейчас был?
- Нет, не журналист. Только
не понимаю, чем могу помочь...
Я ведь очень плох был.
Помню, как два раза в день
баланду приносили,
да в ушах иногда позвякивало.
- От чего?
- Не знаю. Позвенит-позвенит
и перестанет.
- А что же это было,
что могло звенеть?
- Колокольчики-бубенчики, наверное.
- Это от высокой температуры.
- А что же, какая-нибудь
определённая мелодия, что ли?
- Да в общем, одно и то же.
- Что за охота, папа, всякую муть
вспоминать? Ещё по одной?
- Миль пардон.
Я уже совершенно окосел.
(смеются)
Совершенно. Я пойду к себе.
Благодарю за очаровательный
вечер. До свидания.
- Спокойной ночи.
- До свидания.
- До чего ж славный старикан, просто
прелесть! "Пардон, но я уже окосел".
Ну, а мы выпьем! Да, папа?
- Опять торопишься. На. Ну, а что
говорят в журналистских кругах?
Разыщут этого Золотицкого,
есть надежда? - Трудно сказать.
Найти через два десятка лет,
тем более после войны...
- Да, война разбросала людей. Сколько
лет прошло, и всё ищут, всё ищут...
Матери - сыновей, жёны - мужей,
женихи - невест. Ищут, ждут...
И хорошо, что ждут.
Плохо, когда забывают.
- Да брось ты, папа, опять об этом.
До чего ж я всё это не люблю,
разговоры эти, воспоминания.
Я сегодня живу, сегодня, вот сейчас!
Я войну эту вашу
только в кино видела.
И вообще, между прочим,
это неприлично.
Когда сидят с дамой, то неприлично
говорить о постороннем.
- Вот, двойка нам за поведение.
(смеются)
- Ладно уж. Чай собрать или ещё?
- Спасибо, мне уже пора.
- Ну, дочка, ты проводи
Андрея Николаевича до угла,
заодно купишь мне папирос.
- Проводить недолго. Папа, я,
пожалуй, надену... Ну ты знаешь что.
- Так ведь лето же?
- А вечер холодный.
- Теперь у тебя все вечера
будут холодные.
- Пошли.
- До свидания, Александр Емельянович.
- Всего хорошего.
(Майя):
- Папа!
Беломор?!
- Беломор!
- А можно, я погуляю немножко?!
- Можно!
- Он у меня добрый, правда?
Вот только я помешала
ему в личной жизни.
Он собирался жениться,
а теперь раздумал.
Не хочет, чтобы у меня мачеха была.
Даже фотокарточку убрал со стола.
А правильно я сделала,
что сразу же пошла работать?
- Конечно, правильно.
Папа - бортмеханик,
дочь - бортпроводница.
Почти целый экипаж.
(смеются)
Сколько стоит?
- Тридцать копеек.
- Да вы что, мамаша,
откуда же такие цены-то взялись?
- А вы сколько возьмёте?
- Тебе сколько нужно? - Да все.
- Он все возьмёт! Давайте, давайте,
мамаш, не дорожитесь,
по 20 копеек - и порядок.
- Ну, если все...
- Сколько с меня?
- Два рубля.
- Ну вот, а вы, мужчины, не умеете
ничего, вас обманывают, а вы...
Уж очень мягкий у тебя характер.
А тебе зачем цветы?
Юбилей у кого-нибудь?
- Нет, это тебе.
- Мне? Ты это серьёзно?
- Почему же нет?
Майя.
- Что?
- Так почему же нет?
- Потому что ещё ни разу в жизни
никто мне не дарил цветов.
- И Чернышёв не оправдал
мои надежды.
Отпечатки пальцев Золотицкого
есть на письме из Лондона?
- Отпечатки-то есть, а толку что?
Вроде как идёшь сдавать экзамен,
и ни бум-бум.
- Ну что-то мы всё-таки знаем.
- Оптимист!
Ни черта мы не знаем!
- Товарищи, у кого есть сигареты?
Курить вредно.
- Так как же наши соображения,
Алексей Михайлович?
- Вполне ерундовые соображения.
Садитесь. Искать какого-то Сорокина
только по фамилии - это бессмыслица.
У нас Сорокиных в России -
не пересчитать.
- Алексей Михайлович.
- Иду-иду.
Вы лучше в понедельник
поезжайте в Марьинск
и сами... сами как следует
поищите людей,
которые имели хоть какое-то
отношение к больнице:
санитаров, медсестёр...
Не уходите, мы скоро закончим.
А главное, друзья -
покойников надо искать.
- Каких покойников?
- Загадки.
- Пойдём завтра в цирк?
- Спасибо.
- Эй, стой, погоди, один билет мой!
- Глупости. Пойдёшь в другой раз.
Мне ж для дела нужно.
Как предлог, чтобы
лишний раз встретиться. Понял?
Майя, это Андрей.
Ну, поздравляю.
А когда вернётесь?
Хорошо, в 7 часов буду у вас.
Пойдём в цирк, договорились?
Ага. Желаю успешного полёта.
Что-что? Ну и приземления,
обязательно! СчастлИво.
- Это называется использование
служебного положения
в корыстных целях.
- Завтра первый раз летит в Ригу.
- Налейте, пожалуйста.
- Одну минуточку.
- С какого, красавица, с 305-го?
- С 305-го.
- Ай-ай-ай, скажите, пожалуйста,
как же это я вас раньше не видел?
- Ваше счастье.
- Это почему?
- Часто будете видеть, глаза
испортите. - Глаза - не страшно.
- Ой ли? - Ой ли.
- Вам лимонадику?
- Минеральной.
- В город?
- Допустим.
- Подвезу?
- Нет уж, спасибо, я на автобусе.
- А автобус теперь не скоро будет.
- Ничего, подожду.
- А то поедем, мне всё равно в город.
Без счётчика поедем, не бойтесь.
- Поезжайте, поезжайте, садитесь.
- Только учтите, я сзади поеду.
Договорились?
Ну что с вами? Передумали, что ли?
- Нет, ничего. Садитесь.
Вам зачем в город?
- Ригу хочу посмотреть, вот зачем.
- Сами вы откуда?
- Сейчас или вообще?
- Вообще.
- Из Иркутска.
А сейчас живу с папой в Ленинграде.
- А зовут вас как?
- Майя.
- А фамилия ваша, фамилия?
- Вот привязался! Чернышёва, господи!
(сигналит)
А почему свернули? Куда мы едем?
- Здесь короче путь.
(визг тормозов)
Приехали. Прошу вас.
- Где мы? - В Риге.
- Мне нужно в самый центр.
- Я вас отвезу. Честное слово,
отвезу... потом.
Мы только ко мне зайдём,
ну, на пять минуток. Я здесь живу.
Зайдем, кофейку попьём, поговорим.
Ну, пожалуйста.
- Да вы что ж,
меня за дурочку принимаете?!
- Ну, пожалуйста, Маечка.
Я вас очень прошу.
Ну вы не подумайте,
что я что-нибудь... ну что вы!
Вы ведь Александровна
по отчеству, верно?
- Да, Александровна.
А вы разве знаете моего папу?
- Ну а как же! Я с ним в Марьинске
в больнице вместе лежал. Прошу вас.
- Вы один здесь живёте?
- Зачем один? Хозяин есть.
Дом-то не мой,
я только комнату снимаю.
Ну что вы боитесь?
Что вы в самом деле? Пожалуйста.
- Ну ладно, на пять минут.
Послушайте, а как ваша
фамилия? Золотицкий?
- Золотицкий? Почему Золотицкий?
Нет-нет, я не Золотицкий, я Утехин.
Будем знакомы,
Сергей Сергеевич Утехин.
Пожалуйста, проходите.
Я наверху живу.
Мы только на минуточку, Маечка.
А вы не обижаетесь, что я вас
Маечкой называю? Не обижайтесь.
Мы кофейку выпьем, а потом я вас
в город, в самый центр подброшу.
Вы не сомневайтесь, пожалуйста.
Обязательно подвезу.
- Явился, подлец!
Девку новую привёл!
- Подожди, Марта!
- Я жду! Я давно жду!
Я так давно жду!
(звон бьющейся посуды)
Подлец!
- А, чёрт! Ну надо же...
Три месяца её не было
и тут явилась, как на грех.
- Жена?
- Да нет, знакомая одна. Марта.
Она... того немного.
- Серьёзная дама.
А вы поднимитесь лучше,
успокойте её.
- Надоело мне всё это.
Так надоело, прямо хоть...
Вы когда снова в Риге будете?
- Во вторник, наверное.
- Я вас встречу, заедем ко мне,
кофейку выпьем, поговорим.
- Да ну вас с вашим кофе!
(слышен грохот)
- Кто, кто там?
- Это я, Леонид Иванович, я!
Андрей Поликанов. Майя дома?
Добрый вечер, Леонид Иванович.
Майя уже вернулась из Риги?
- Да. Но её сейчас нет.
- А Александр Емельянович?
- Его тоже нет. Ничего, ничего...
- Странно...
Мне показалось,
я видел свет у них в окне.
- Нет, я не знаю.
У них не мог гореть свет,
вам показалось.
Извините меня, я себя очень
плохо чувствую, я должен лечь.
- Может вам помочь, вызвать врача?
- Нет-нет, ничего не надо. Извините.
(звонок в дверь)
- Здравствуй, Андрей.
Ой, я так торопилась,
за 10 минут в магазин слетала.
Чего ты в передней торчишь?
Идём. А папа ушёл, не дождался?
(присвистнула)
Что за чёрт, куда же
наш ключ подевался?
Неужели с собой захватил?
Я же сказала, что скоро вернусь.
Леонид Иванович,
вы нашего ключа не видели?
- Ключ? А вот... вот ключ.
Пришёл товарищ Поликанов,
я хотел...
Вот вам, пожалуйста, ваш ключ.
- Что это с ним?
Ну идём же, идём.
А во сколько начало, мы не опоздаем?
(Андрей): - В восемь.
(Майя):
- Тогда успеем.
Куда ж моя расчёска подевалась?
Кажется, в ванной оставила.
Нет, вот она.
Ой, я люблю в цирк ходить.
А дрессированные звери там будут?
- Будут, конечно.
- Львы или тигры?
- Кажется, тигры...
- Отлично. А мне папа английские
туфли купил. А сейчас отругал.
- За что?
- Да так. Я сегодня в Риге была.
В общем-то, неважно, ерунда.
- Майя, а Леонид Иванович
чем занимается?
- А он раньше где-то
по связи работал,
а теперь пенсионер,
всё больше дома сидит, хворает.
- Ну, его хоть кто-нибудь навещает?
- Бывает. Всякие типы.
А вчера к нему иностранец приезжал,
немец из Гамбурга.
Шикарный, мама родная!
Я его потом спросила: зачем?
А он говорит:
"Женщинам этого не понять".
А, по-моему, всё, что могут понять
мужчины, могут понять и женщины.
Даже ещё чуточку больше.
Мы только прошлое вспоминать
не любим и газеты читаем реже.
Я могу туфли на низком каблуке
надеть, хочешь?
- Смотри сама, как тебе удобней.
- Вечер вроде прохладный, верно?
- Да. Градусов 20 тепла, не больше.
- Ладно-ладно, взяли себе
с папой моду смеяться.
- Ты когда-нибудь в Риге был?
- Нет, не был, дорогой,
не приходилось.
- Вот слетай и посмотри.
Самолёт через два часа,
машину я уже заказал.
- Погода-то нелётная.
- А дождь кончается. Давай собирайся.
- Я сегодня в Марьинск еду.
- В Марьинск в другой раз поедешь.
- Слушай, ну что за шутки?
Ну в чём дело?
- А ничего особенного. Просто живой
Утехин на машине в Риге разъезжает.
На, читай. Сейчас получили,
вот только что.
Сергей Сергеевич,
шофёр таксомоторного парка,
участник войны, лежал в марьинском
госпитале, правильно?
- Алексей Михайлович знает?
- Да. Сейчас придёт.
- Слушай, но это ж просто невероятно!
- Вот так.
- Живой Утехин...
- Да.
- Но этого же не может быть?
- Но ведь данные абсолютно совпадают.
- А что ж, не верить Чернышёву
и Семёновой? Какие основания?
- Ну что, обсуждаете?
- Алексей Михайлович, ну ладно,
Чернышёв лежал в горячке,
больной тифом, ему не до того было.
Но Семёнова же врач,
она же не могла ошибиться.
- Ну, а если Семёнова не ошиблась,
тогда что?
Вот поэтому, Андрей, будьте там
очень осторожны, не торопитесь.
(звонит телефон)
- Да. Междугородняя.
Поликанов слушает!
Когда?
Понятно, спасибо.
- Что?
- Сообщили: сейчас Доре
на аэродроме, вылетает в Ригу.
- Ну, пошло всё навалом.
- А может быть, это и неплохо.
По крайней мере,
многое будет известно.
Лев Александрович, свяжитесь
с рижскими товарищами.
- Да, и насчёт Доре.
- Да-да, и насчёт Доре тоже.
- На номер 238, Ригу.
КГБ, Лиепиньша.
Товарищ Лиепиньш, здравствуйте.
Кузьмин из Ленинграда.
- Александр Емельянович!
- А, Андрей Николаевич, здравствуйте.
- Здрасте.
- Куда это вы собрались?
- В Ригу. Дня на три-четыре,
в командировку.
- Что же к нам не заходите?
- Как так?
Вчера с Майей были в цирке.
- А я и не знал.
Жаловалась на меня Майка, а?
Крепко ей досталось.
- Попало, да?
- Да ну нельзя же так, легкомыслие.
Какой-то в Риге там шофёр
знакомым моим назвался,
сказал, что фамилия его Утехин,
что вместе со мной в Марьинске
в госпитале лежал,
она и села к нему в машину.
А я ведь точно знаю,
что Утехин умер.
- Александр Емельянович!
- А! - Ждём вас!
- Иду-иду!
- Наверное, просто недоразумение.
- Не знаю... Майка говорит, гнал
машину так, что чуть не разбились.
Ну, счастливо вам.
- Спасибо.
- Возвращайтесь скорее.
- До свидания.
Что с Утехиным? Где он?
- Сегодня выходной, наверное, у себя.
Как только вы позвонили, взяли дом
под наблюдение. Никто не выходил.
- А Доре?
- Прямо с аэродрома проехал в Майори.
Всё время был в гостинице.
Сейчас сидит с женой в кафе,
на углу улиц Вальню и Ленина.
- Кафе находится в Майори?
- Нет, в Риге.
- Это нам по дороге?
- Да.
Совсем близко, в центре города.
- Вы надолго сюда?
- Дня на три-четыре. А вы отдыхать?
- Да, устали мы. Вообще, через месяц
уезжаем на гастроли за границу.
- Вот несчастье,
опять мои часы барахлят.
Сколько на ваших знаменитых,
Виктор Фёдорович?
- Без двадцати минут три.
- Спасибо.
Отличный механизм,
хоть и старинный.
Я вижу, вы с ними не расстаётесь.
Семейная реликвия?
- Да, это память об отце.
Он подарил их мне,
когда уезжал на фронт.
- Нинель, нам пора.
Случится вам быть в Майори,
милости просим, мы в гостинице.
- Благодарю вас, непременно.
- До свидания.
- Добрый вечер.
- Добрый вечер.
- Сигареты, пожалуйста.
- Пожалуйста.
- Скажите, вы не знаете,
этот дом напротив вас...
Я бы не смог там снять комнату?
- Может быть.
Там сейчас живут только двое.
Хозяин дома и русский наверху.
Вы хотите здесь отдыхать?
- Мне нужно писать, работать.
А что, этот русский,
он не слишком шумный сосед?
- Наверху три комнаты.
- Спасибо, до свидания.
- Пожалуйста.
- Спасибо.
- А вы не конкуренты, товарищи?
Ищете, где поселиться?
- Вы угадали. Нам нравится этот дом.
Он наш.
- Мне он тоже нравится. Как быть?
- Думаю, здесь места хватит для всех.
Если нас пустят, конечно.
- Согласен, мир.
Тем более, что я один.
- Какой интересный интерьер.
- Да-да-да.
- Хозяин!
Есть кто-нибудь? Отзовитесь!
- Что будем делать? Может, они спят?
(смеются)
Можно?
(вскрикивает)
- Инта, врача, эксперта,
санитаров, быстро.
(тревожная музыка)
- Лидия Германовна,
позвоните нам, когда закончите.
- Хорошо. Но вряд ли я вам сообщу
что-нибудь иное.
На теле отсутствуют следы
какого бы то ни было насилия.
Типичное самоубийство. Я, конечно,
тщательно осмотрю, но...
- Как вы полагаете,
когда наступила смерть?
- Несколько часов назад.
Возможно, даже утром.
Я позвоню вам из морга.
- Вы обратили внимание на записку?
- По первому впечатлению,
мне думается, Золотицкий был левша.
- Да, это его почерк, я почти уверен.
(сирена)
- Ни одного документа
с датой до 44-го года.
Видимо, Золотицкий
воспользовался суматохой
во время воздушного налёта,
выкрал солдатскую книжку Утехина,
а потом получил по ней паспорт.
- Да, может быть.
- Но этот гражданин...
О-о... он был большой донжуан.
Знакомое лицо?
- Вроде бы.
- Ну, что дал осмотр комнаты?
- Ничего.
Никаких посторонних следов.
- Вы знаете, мне кажется странным
одно обстоятельство.
Как нам сказали работники автопарка,
Утехин всегда писал правой рукой.
А записка написана левой.
Почему вдруг такая забота?
После смерти быть признанным
именно Золотицким?
И даже по почерку.
Не слишком ли сложно?
- Вы правы.
Странно и то, что я не обнаружил на
записке никаких отпечатков пальцев.
Самоубийца, который пишет
записку в перчатках...
Это что-то, мне ещё не известное.
- Марис, вы уверены,
что с момента прибытия в Ригу
Доре ни с кем не встречался?
- Совершенно уверен. Он был занят
всё время только своей женой.
Оберегает её так,
словно ждёт, что...
Ну как это сказать?..
Что её вот-вот кто-то обидит.
- Обидит?..
(звонит телефон)
- Лиепиньш у телефона.
Да?
Это точно?
Хорошо, приезжайте.
Это врач. Лидия Германовна
просит её извинить,
вскрытие показало,
что Золотицкий убит.
- Утехин.
- Ну да. Да, Утехин.
Самоубийство - это инсценировка.
Сначала он был приведён
в бессознательное состояние
сильным разрядом тока.
На голове обнаружены электрометки.
- В Майори.
- Он ушёл.
- Давно? Куда?
- Не знаю. Он сказал, что хочет
побыть один, взял полотенце и ушёл.
Наверное, к морю. Он стал
последнее время очень странным.
Может, я не должна этого говорить,
но мне даже не с кем посоветоваться.
- А что с ним такое? Что случилось?
- Не знаю, что-то произошло,
недели три тому назад.
Он мне ничего не говорит.
Но я же чувствую, что что-то не так.
Он с большим трудом добился
поездки в тот городок,
помните, в котором вы нас встретили?
Хотя были гораздо лучшие
предложения. Зачем это надо было?
Что с ним творится,
никак не могу понять!
- Я почему-то так и думал,
что вы приедете.
- Да, я решил обязательно
вас повидать.
Виктор Фёдорович,
отца вашей жены звали Юрий...
- Юрий Павлович.
- А какого он года рождения?
- 1901-го.
- Так вот, Виктор Фёдорович,
тому Золотицкому, которого ищут,
сейчас 48.
И зовут его Юрий Петрович.
И нет у вас решительно
никаких оснований подозревать,
что отец вашей жены, честный
человек, погибший во время войны...
- Конечно, конечно.
Но поймите и вы меня!
Что мне было делать? Я представил
себе, а вдруг она узнает об этом?
Я просто хотел уберечь её.
- А при чём же здесь часы?
- Часы совершенно ни при чём.
У Чернышёва, видимо,
действительно звенело в ушах
от высокой температуры,
а остальное я додумал сам,
увлёкся совпадениями.
Ну, в общем, вся эта история -
моя ошибка.
- Бывает. Не вы один. Кое-кто может
поделиться с вами опытом.
- Могу, но лучше в другой раз.
- Что касается убийства,
Алексей Михайлович, мне думается,
главный вопрос: почему Золотицкий
выбрал именно Утехина?
- Да-да.
- А как вы думаете: почему?
- Во-первых, убитый всё-таки
не Утехин. Утехин умер в Марьинске.
Я склонен верить Чернышёву
и Семёновой.
А, во-вторых, Лиепиньш высказал
верное предположение о том,
что Золотицкий украл
документы Утехина в госпитале.
- Ну, и что же дальше?
- И передал их другому человеку,
чем-то с ним тесно связанному.
Возможно, это и был Сорокин.
Ну, назовём его пока что "Икс".
Дочь Чернышёва познакомилась
с ним в Риге,
разговорилась, рассказала об отце.
Девушка ему понравилась, и чтобы
как следует завязать знакомство -
я же говорю о нём, а не о ней, -
Икс сказал ей, что он Утехин.
Когда же Золотицкий узнал
об этой встрече, он испугался.
- Допустим. И что же вы предлагаете?
- Послушать дочь Чернышёва.
Возможно,
Икс ей что-то рассказал ещё.
Ну, если Андрею неудобно,
я с удовольствием
побеседую с ней сам.
- Нет, я прошу этого пока не делать.
Алексей Михайлович,
я прошу вас подождать.
- Есть другая версия? Расскажи.
- Не забывайте только одного, друзья,
нужна не только версия, но и факты.
Факты создают версию, а не наоборот.
- Поэтому, Алексей Михайлович,
я сейчас и не могу вам
ничего больше сказать.
- Я понимаю.
Ведь Золотицкий идёт на крайние меры
неспроста - он торопится.
Он всё ещё надеется бежать,
иначе бы он сдался.
И бежать, надо полагать,
он собирается не с пустыми руками.
Тем более нам важно его опередить.
Накурили - не продохнуть.
Откройте окно.
- Ты что, со мной не согласен?
Разве я рассуждал нелогично?
- Нет, почему же? Я думаю,
это очень близко.
Надо разобраться.
- Хочешь, я тебя немножко развлеку?
- Ага, давай.
- Я был у одного филателиста
и кое-что...
Гляди внимательно. Узнаёшь?
- Ну, марка с того конверта,
из Лондона.
- Молодец. Теперь сравни.
- Одинаковые.
- Правильно, но не совсем.
Марка с конверта Золотицкого
стоит раз в триста дороже.
- Почему?
- Смотри.
Какая здесь цифрочка в орнаменте?
Это номер планшета.
- Четыре.
- А здесь?
- Семь. Ну и что?
- А то, что этих - сколько хочешь,
а таких - раз, два и обчёлся.
Она коллекционная. Большая редкость.
- Где же Золотицкий взял её?
- Вот это я и хочу выяснить.
- Что касается фотографии симпатичной
молодой особы из коллекции Утехина,
могу сообщить только одно...
- Да-да. Что тут, Николай Алексеевич?
- Не знаю, в какой степени
это вас обрадует,
но фотографии, безусловно,
больше 20 лет.
Да, больше, я ручаюсь.
- Как так?
Я же знаю эту девушку.
Ей сейчас 23.
- Этого не может быть.
(звонит телефон)
- Да. Люсю?
Девушка, вы опять неправильно
набрали номер. Ну конечно.
- Ну, если день рождения...
А то мне Майка не разрешает.
Сколько же вам набежало?
- Двадцать девять,
Александр Емельянович.
- Ой, какой старый!
- Двадцать девять...
Завидую. Ну как слетали в Ригу?
- Хорошо, хорошо.
Вы знаете, там событие.
Повесился тот самый Золотицкий,
которого разыскивали.
- Ну? Что, сам на себя руки наложил?
- Да.
- Не выдержала, значит, совесть.
Может, и нехорошо так
о покойниках говорить,
но собаке - собачья смерть.
Всё. Сейчас руки помою - и за стол.
- Угу.
- Что ещё за чтение? Помогай.
- С удовольствием.
- На.
- Нет-нет, надо фужеры.
Это же сухое.
О-о, давно не пользовались...
- На, протри. Я до них
ещё не добралась.
- Оказывается, у тебя была
интересная встреча в Риге?
- Да, привязался один тип.
А ты от кого узнал? От папы?
- Что ж ты мне ничего не сказала?
- Да, неприятная история.
Я уж потом сто раз жалела,
что села в машину.
А папа рассердился тогда, накричал,
сказал, что хвастать нечем.
Ну и правильно.
- Добрый вечер.
- Здравствуйте.
(звучит джаз)
- Ну, за здоровье новорожденного.
- Спасибо, спасибо.
Очень вкусно.
- А-а...
(звонит телефон)
(Леонид Иванович):
- Я слушаю.
- Со вторника в Стокгольм
начну летать, могу подбросить.
- Да нет, пока не посылают.
- Жаль, жаль...
- Где он хочет со мной встретиться?
У нас на выставке...
А зачем? Кто он такой?
- Ну, а теперь за здоровье
и счастье Майи.
- С удовольствием.
(звон бьющегося стекла)
- Ой, чёрт возьми! Что я наделал?
О господи боже мой...
(Майя): - Да брось, Андрей, я сама!
- Нет-нет, сам намусорил,
сам и убираю.
- Это к счастью!
- К счастью, к счастью...
- Хороший парень.
- Мне посоветовал обратиться к вам
за консультацией
председатель вашей
секции филателистов.
- Весьма польщён. К вашим услугам.
Мы где-то, кажется, встречались?
- Возможно. Взгляните, пожалуйста,
на эту марку.
- С удовольствием.
А что вас интересует?
- Буквально всё.
- Ага. Это коллекционная марка,
редкий экземпляр...
Это моя марка, понимаете?!
Моя марка!
- А вы не волнуйтесь,
Леонид Иванович.
Так вот эту марку вы, наверное,
и искали в комнате у соседа?
- Ах, вы уже знаете...
Да, мне очень стыдно.
Меня должны судить?
- Хозяин комнаты не заявлял
о какой-нибудь пропаже.
И надо полагать, вы не взяли ничего?
- Конечно.
Я искал только то,
что принадлежит мне.
Я почему-то был совершенно уверен...
- Здравствуйте.
- Здрасте, здрасте.
- А почему же, Леонид Иванович?
- Недавно сосед спросил,
нет ли у меня английской марки.
Я сказал, что у меня
только коллекционные.
Он засмеялся. Люди вообще
считают это чудачеством.
А в субботу ко мне заехал
один филателист из Гамбурга.
Я стал показывать ему свою коллекцию
и вдруг обнаружил,
что этой марки нет!
- Пропала?
- Да. Коллекция большая.
Думали, что я не замечу.
Конечно, Александр Емельянович -
прекраснейший и честный человек.
И он, и его дочка. Но к ним ходит
один молодой гражданин...
- Вы Андрея Николаевича
имеете в виду?
- Добрый день, Леонид Иванович.
- А как же он всё-таки
отправил письмо?
- В аэропорту есть комнаты,
где отдыхают иностранные экипажи.
Одолжил бумагу, ручку и конверт,
наклеил на конверт украденную марку,
марку одолжить непросто,
она же денег стоит,
ну и попросил
какую-нибудь стюардессу -
сказал, наверное,
что над знакомой хочет подшутить.
Письмо же адресовано Семёновой.
- Теперь понятно, почему на этом
письме он оставил следы.
На виду у всех не станешь
писать в перчатках.
- Да. И тогда это было ему не важно,
он же из Лондона писал.
- А что с отпечатками на осколках?
- Тождественные, как говорит
наш эксперт.
- А что делать-то? Что тут за тайна?
- А тайн никаких нет.
Просто я хочу попросить вас,
Василий Иванович,
посмотрите вот туда,
пожалуйста, внимательно.
Нет ли среди сидящих здесь людей
кого-нибудь, кто вам уже знаком?
- Вроде он.
Нет, что-то в нём...
Нет, это он, наверное. Золотицкий.
Чем-то он похож... Или нет?..
- Так что?
(объявление):
"Внимание, Золотицкий Юрий...
Как вы сказали?
Золотицкий Юрий Михайлович,
вас просит срочно подойти
ко второй кассе ваша жена".
- Это он. Тот самый. Он.
- Всё-таки, какой-то странный,
честное слово.
Почему нельзя было предупредить?
Я только с работы, надо переодеться.
- Не надо, ты и так хороша.
Даже, я бы сказал, чересчур.
- У-у, Андрей Николаевич, смотрите,
перехвАлите, на свою голову.
Правильно сделали, что пришли,
а то ей со мной скучно.
- А куда пойдём? - Увидишь.
- А кто там ещё будет?
- Ну, увидишь.
- О господи...
Почему мужчины так любят загадки?
- Вернётесь поздно?
- Часов в 12.
- Ну, а что нового в мире?
- Да, как сказать? Много всякого.
- Эх, товарищи,
вернусь из Стокгольма,
закатимся куда-нибудь все втроём, а?
- Да, вы простите, прошлый раз
я вас нечаянно обманул.
Сегодня в редакции услышал,
что произошла ошибка,
повесился в Риге,
оказывается, тот самый Утехин.
Ну вот, о котором вы мне говорили,
а вовсе не Золотицкий.
Напрасно мы с вами радовались.
- Это какой же Утехин?
Который ко мне приставал?
Повесился? Ой-ой-ой...
- Как же так?
Утехин умер в больнице,
это я точно знаю.
А как удалось определить,
что это не Золотицкий?
- Говорят, Семёнова опознала,
которая на процессе выступала.
- Так она ж слепая.
- Да вот врачи, так я слышал,
будто бы вернули ей зрение.
- Вот как?
- Можем идти.
- Ну, мы ещё увидимся.
До свидания.
- За исполнение желаний!
Ты что, хочешь потанцевать?
- Извини, мне нужно позвонить.
Сейчас я вернусь.
- Может быть, исполним один заход, а?
- А у вас какой рост?
- Рост? У меня?
У меня - 168, а что?
- Не пойдёт.
У меня без каблуков -
метр семьдесят,
да ещё каблуки - пять сантиметров.
Так что уж вы, гражданин,
поищите себе даму,
более соответствующую,
как говорится, личным данным.
(смеётся)
- А вот я имею намерение...
- Что здесь происходит? В чём дело?
- Хочу пригласить на один танец
товарища из "Аэрофлота".
Я на днях вместе с ней летал.
- Товарищ из "Аэрофлота"
не танцует, оставьте её в покое.
- Позвольте, но я желаю...
- Я же сказал вам, уходите отсюда.
- Да пожалуйста...
- А если бы он стал драться?
- Хочешь, покажу тебе фокус?
- Очень. Ну покажи.
- Внимание, чудо 20-го века!
Моментальная фотография.
Приготовились...
Раз, два, три...
Готово. Пожалуйста.
- Ой... Мама.
Откуда у тебя мамина фотография?
У меня нет, у папы нет,
а у тебя... откуда?
- Неужели вы так похожи?
- Да, были похожи, одно лицо.
Откуда у тебя эта фотография?
- Майя, пойдём,
нам нужно поговорить.
Я с официантом уже рассчитался,
пойдём, поговорим.
- А разве здесь нельзя?
- Нет, здесь нельзя.
Ну пошли...
- Подожди.
Ты прям какой-то ненормальный.
Ты ж заплатил, правда?
Ну ладно, вино и салат -
пропадай пропадом.
Но, милый мой,
не оставлять же яблоки!
Так ты расскажешь мне, откуда у тебя
фотография моей мамы?
- Расскажу, обязательно.
- Когда?
- Немного попозже. Сядем?
- Ну, ты дозвонился,
куда тебе было нужно?
- Да.
- И что же, там всё в порядке?
- Да, там всё в порядке.
Он арестован.
- Кто?
- Майя, я не хочу, чтобы между нами
была хоть какая-нибудь неправда.
Я не журналист, я работаю в Комитете
государственной безопасности.
Я не мог, не имел права
тебе сказать об этом раньше.
Арестован государственный
преступник, он собирался бежать.
И он хотел появиться за границей
не с пустыми руками.
Хотел доказать там кое-кому,
что ещё может быть полезным.
Этот человек называл себя
Чернышёвым.
Ты считала его своим отцом.
- Я не понимаю... Что ты говоришь?
Боже мой, я совсем ничего
не понимаю! Что ты говоришь?
- Это очень трудно понять, Майя,
но я постараюсь сейчас
тебе всё объяснить.
Твой отец,
Александр Емельянович Чернышёв,
он был, ты извини, ну,
легкомысленным, что ли, человеком.
Он легко и часто заводил связи,
а потом скрывался от слёз,
от писем, от обязательств...
На твоей матери он вынужден был
жениться, должна была появиться ты.
Во время войны он оказался
на оккупированной территории.
Немцы собирались отправить
его на работы в Германию,
но он заболел и попал в больницу.
И когда Чернышёв там лежал,
пришли наши, понимаешь?
- Да-да.
- Ночью умер его сосед по палате,
солдат Утехин.
Чернышёв решил одним разом
разделаться со всем своим прошлым:
с алиментами, с ненужной ему семьёй.
И он украл во время бомбёжки
документы Утехина.
Но это видел ещё один человек -
Золотицкий.
Он потребовал, чтобы Чернышёв
отдал документы Утехина ему.
А Чернышёв решил схитрить и дал
Золотицкому свои. Ты понимаешь?
И вот с этого дня твой отец стал
Утехиным, а Золотицкий - Чернышёвым.
Только много лет спустя,
когда пришло письмо от твоей матери,
Золотицкий понял, какую шутку
с ним сыграл Чернышёв.
Золотицкий вынужден был...
Майя! Майя!
- А я ведь даже не подозревал,
кто вы.
Зря только старались,
силы тратили зря.
- Думаю, не зря.
- Я вас прошу не забыть передать
мою жалобу прокурору.
Это что же будет, кино?
- Да, кино.
Хочу вам кое-что напомнить.
Это ещё не вы.
Вы дорогу им не показывали.
Вы рассчитывали,
как подороже себя продать.
- Это вы о ком-то другом говорите.
- И здесь вы себя не ищите.
Это те, кого вы предавали.
- Я ещё раз прошу вас передать
мою жалобу прокурору.
- Есть преступления,
которые нельзя простить, нет.
- Вам ничего не удастся доказать.
- Надеетесь, что не осталось
живых свидетелей?
Вы ошибаетесь, остались.
Вы ещё с ними встретитесь.
А вот, наконец, и вы.
Смотрите, вот тот, справа,
в пальто, - это вы.
Мы нашли плёнку в архиве Берга.
Снимал, видимо, какой-то любитель.
Сейчас, ещё несколько секунд,
и вы обернётесь.
Вас тут легко узнать.
Смотрите, смотрите.
Сейчас вы обернётесь.
Сейчас... Вот, сейчас!
Сядьте!
Алексей Михайлович,
разрешите дать ему закурить?
Вот ваш портсигар.
Возьмите.
Не бойтесь, он уже разряжен.
Вот так вы пользовались им в Риге
перед тем, как убить Чернышёва.
- Скажите, пожалуйста,
я услышу его голос?
- Да. А теперь давайте снимем очки.
Не волнуйтесь.
Положим их в сумочку. Вот так.
- Вам знакома эта женщина?
- Нет.
- А этого мужчину знаете?
- Нет.
(Семёнова):
- А меня вы узнаёте?
Узнаёте.
- Да! Да! Да-да-да! Да!
- Гадаешь?
- Ага.
Домой собираешься?
- Немного попозже.
(звонит телефон)
- Да.
Иду. Сейчас иду.
- К Алексею Михайловичу?
- Нет.
 

////////////////////////////