Дым отечества (1980 год). Цитаты и фразы из фильма

«Дым отечества» — советский художественный полнометражный цветной фильм, снятый Ярополком Лапшиным на Свердловской киностудии в 1980 году.

Все фразы и цитаты

(Музыка)
-Как Михайло Васильевич?
-Плохо, очень плохо.
-Да... Беда-то какая.
Прямо беда.
Матушка-государыня милостиво
соизволила справиться о здоровье.
Горюет матушка, аки за родного
сына.
(Музыка)
-Михайло! Михайлушка!
-Поди ты к черту!
Небось, похоронить меня вздумал,
лекаришка заморский?
-Я хорошо понимаю, что господин
Ломоносов сказал.
Почему он позволяет так
разговаривать
с лейб-медиком государыни?
-Не сердитесь, господин Глаук.
Видимо, дело пошло на поправку.
-Скажи ты им, граф Кирилло,
что они аки овцы бессловесные.
Мне подняться требуется,
одежды облачить.
Пущай вон идут.
Ермолаич, помоги-ка.
Вот что, Ермолаич...
...ступай-ка ты да потихоньку
ямщика найми.
Да чтобы коляска была попроще
да покрепче.
-Куды это?
-На кудыкину гору чертей ловить.
-Оно и вправду больше некуда.
Едва дышите, а туды ж.
Эх, ученый человек, а хуже дитяти
малого.
-Возьми доху медвежью да харчишек
собери.
Надумал я, Ермолаич, на родину
поехать, в Холмогоры.
Мне сейчас родина привиделась
да отец родной.
-Михайло Васильевич, батюшка,
ты же хворый-то какой!
Тебе отлежаться, оклематься надо,
а ты удумал-то что?
-Отлеживаться в могиле будем.
Ступай, Ермолаич, проворней. Ну!
-Эх, ученый человек, а дури
в тебе...
-Не перестаю удивляться
многообразием таланта вашего,
любезнейший Михайло Васильевич.
Экое чудо вы сотворили!
Просто чудо.
Трудом этим, Михайло Васильевич,
вы воспеваете не только отечество
и престол,
но и собственное имя свое.
-Что, любезный граф, имя!
Бог с ним, с именем.
Мне бы сейчас денег поболе.
Сил нет, граф, по копейке
просить.
Каждый гривенник у матушки
на коленях вымаливать!
А ведь Академии наук деньги
нужны.
Сколько деньжищ на обжорство
и балы тратим - страшно подумать.
А ведь ниву наук российских
питать надобно,
иначе какие плоды произрастут
на ней?
За что потомки нас благодарить
будут?
Похлопотали бы перед
матушкой-государыней.
-Сколько же тебе денег нужно,
Михайло Васильевич?
-Сколько матушке не жалко и вам,
попечителю наук российских.
Библиотеку вот надумали
расширять.
Химическую лабораторию,
мастерскую стеклодувную.
А то каждую паршивую колбочку,
реторту захудалую за границей
покупать приходиться.
А мы сами должны все делать, как
великий царь Петр учил.
Неужто матушка-императрица
пожалеет?
-Щедрость государыни не знает
границ,
но в государстве есть дела
поважнее твоей академии.
Ладно, так и быть.
Завтра пришлю от себя лично
200 рублей вашему казначею.
-Казначею не надо. Он плут
и ворюга.
Лучше мне в собственные руки,
ваше сиятельство.
Вот как из Холмогор возвернусь...
-А что это тебя, Михайло
Васильевич, к сиволапым потянуло?
-Граф, дорогой, хоть и даровано
мне матушкиным указом дворянство,
за что ей во веки благодарен,
я мужик все же. -Знаю.
-В этих сиволапых сила наша
российская.
-Сила и надежда России, Михайло
Васильевич,
в гении милостивой государыни
нашей и мудрости ее помощников.
Или не так?
-Так. Конечно, так.
-Если вы уедете, я тоже уеду.
Я тоже хочу на родину.
Я ненавижу здесь жить!
-Баба с возу - кобыле легче.
-Поведение ваше неразумному
младенцу подобно.
Отправляйтесь в постель!
Лекарь Глаук говорит...
-Чихал я на лекаря Глаука!
-Ее величество государыня
изволила проявить беспокойство...
-Чихал я! Не доводи до греха!
-Н-но, родимые!
Н-но, бескормежная, шевелись!
-Ты что, каналья, убить нас
хочешь?
-Ты ему еще палкой по горбу
тресни, Михайло Васильевич,
стукани его, разбойника.
-Господь с тобой, барин.
Уж больно через места лихие едем.
Долго ли до злодеев?
-А ты сам-то случайно не из этих
мест родом?
-Что ж, значит, не перевелись
на Руси лихие люди?
-Какое! Пруд пруди!
Все боле да боле,
а вскорости на Руси одни
разбойники останутся.
-Куда же честные подеваются?
-А их разбойники и укокошат.
-Ну, тогда, Бог даст, свидимся.
-Спятил, барин?
Все-то ты на рожон лезешь!
-Что поделаешь.
Таким отец с матерью уродили.
-Вот то-то и оно.
Ежели бы ты с немцами что
ни попадя не дрался,
давно бы уже в графьях ходил.
-Н-но, голодная!
-Возвращаюсь, аки блудный сын.
(Причитания)
Ой, родимая моя ты сестрица,
да на кого же ты оставила
ты свою да ладу милую,
ой, не дай да боле того, Господи,
земли-матушки без пахаря,
Ой, растить да дитятку без
матери.
-Поплачь, Михайлушко, поплачь.
Так нужно.
И тебе легче станет,
и матушка-покойница умилится.
Поплачь, говорю.
Попрощаться надо.
А потом плакать негоже.
Вот дитятко! По матери и
поплакать не хочет.
-Такие они нынче, детки-то.
Печись о них, соблюдай их, а они?
Хоть бы слезинку обронил.
-Стоит как истукан, прости
Господи.
-Василий-то, ой, горюет и горюет.
-Навзрыд плачет.
А сына-то не мог в чувства
привесть. Вот тебе и строгость.
-В кого он такой уродился?
Мать-то душой была.
-То-то и оно. А он-то на всех
волчонком смотрит, вот ведь.
-Вы б языки прикусили,
мокрохвостые.
Еще одно слово про своего
крестника услышу, клюкой извожу.
-И верно, бабоньки,
хоть покойницы постыдились бы.
Пора, дядька, можно опускать.
-Пойдем, Василий, пойдем.
Хватит. Пойдем.
-Во блаженном успении вечный
покой.
Подаждь, Господи, усопшей
новопреставленной
рабе Божией Елене
и сотвори ей вечную память.
(Звон колокола)
-А я слышу - молоко звенит.
Или рехнулся, думаю, или Ленушка
воскресла.
-Так она и не умирала, батюшка.
-Как это?
-Ну, вот хлеб растет -
зернышко малое в земле умирает,
а из него колос выходит.
Так, наверное, все на свете-то.
Солнце лед топит, он водой
потечет.
А потом на матушкиной могилке
цветы вырастут, травы.
-Тут думай - не думай, а не
твоего ума дела.
-Ты не робей, батюшка.
Ту работу, что мамка делала,
теперь я сполнять буду.
Что по дому, что за скотиной.
Ах, Ленушка, Ленушка, как же я
теперь без тебя-то?
(Звон колоколов)
-Михайло! Михайлушко! Михайло!
-Ты что, Дорофеич, вовсе спятил?
Нечто можно?
Величальная, а ты молодую бросил.
-Отвязни.
Михайло, сынок, ты где?
Я ведь матушку твою, Ленушку,
любил и всегда любить буду.
Но ведь она в земле.
А в дом хозяйка нужна.
Нельзя всю жизнь по мертвым
плакать. Грех это.
Ты меня слышишь, Михайло?
-Слышу.
-Ну тогда пойдем.
-Не хочу, батюшка.
-Тогда сбегай, Федора Важенина
покличь и мигом с ним обратно.
И скажи ему, негоже, когда у его
друга свадьба, а он не приходит.
Негоже так-то.
(Женский голос): -Кто там?
-Михайло я, Ломоносов.
Отец за Федором Афанасьевичем
послал.
-Стой, не ходи.
-Доброго здоровья.
-Ты будь здоров.
Чего пришел-то? -Отец, говорю,
послал. Свадьба у него.
А вы чего так?
-Накатило на нашего-то. Вот чего.
Нету молодца, что поборет венца,
Михайлушко.
-Авдотья где, Матвеевна?
-Да тут где-то.
Ты вот что. Снеси-ка ему кваску,
а?
-Ты чего пришел, мальчутка?
-Отец послал.
-А я тогда кто? -Важенин Федор
Афанасьевич. -Ну, да.
А ты тогда кто?
-Михайло я, Ломоносов.
-Чего ты врешь, варнак.
-Драться не дам.
-И вправду Михайло.
По силенке чую.
А я-то думал, то ли бес какой
явился,
то ли кто из моих охломонов.
-Зачем ты их пужаешь, дядька
Важенин?
-Я бы их - у-у-у...
Это она, ведьма старая, в церковь
на венчание меня потащила.
Идем, мол, обижаешь Василия
Дорофеевича.
Как увидел я всю эту ассамблею,
вспомнил крестницу свою,
матушку твою упокойную, и, чую я,
что запью я с горя.
Ну вот я и запил.
А нешто это хорошо?
-Отец на свадьбу звать велел.
Обижается очень.
-Чихал я на его обиды.
Не пойду.
Не пей ты эту горькую, Михайло.
-А я квасу принес. Налить?
-Теперь я до квасу не скоро
доберусь, а ты пей.
Вот тебе кружка. Гляди, с орлом.
Петра Алексеевича подарок.
-А, правда, что царь Петр
антихрист был?
-Тебе кто такую ересь сказал?
Батюшка твой родимый?
А ты побольше его, пня дубового,
слушай!
Он Петру Алексеевичу ненавистник,
потому как пень твой батюшка.
-Не надо так про батюшку.
-Ладно, не буду. Душа из него
вон.
Эх, россияне, когда же мы
не токмо о нонешном,
но и о завтрашнем дне пекчись
будем?
Во как рассуждал Петр Алексеевич.
-А как буквицы в слова
складываются?
-Друг ты мой закадычный,
император развеселый.
-Я говорю, как буквицы в слова
складываются, а, дядька Важенин?
-Ты кто?
-Михайло я, Ломоносов.
-Ответь мне, кто ты такой есть?
Вот я, к примеру,
экипажмейстер архангельского
императорского флоту.
А ты кто?
-Михайло, говори ему, мол,
человек я.
-Какого ты звания, я спрашиваю?
-Говори, человек я, а то прибьет.
-Ну, человек я.
-Вот.
Человек есть первеющее звание
на свете.
Был бы жив Петр Алексеевич, я бы
тебя в Петербург свозил.
Он бы тебя определил,
потому как ты правильно о звании
мыслишь.
Авдотья! Убери эту горькую,
Авдотья.
Вот токмо ее и признаю, сиротку,
мою воспитанницу.
Она не выдаст.
А эти охломоны...
От полу 3 вершка, а уже дерутся,
кому какое наследство достанется.
А я вот возьму да все наследство
на Авдотью и отпишу.
Накось тады, выкусь.
Стало быть, буквицы, говоришь?
Стало быть, во врата учености
взойти хочешь?
-Так он же бестолковый.
-Хочу.
-А к чему это тебе, парень?
-Хочу все книги прочитать.
-Так их же больно много, Михайло.
-Ничего, я сильный.
-А зачем это тебе?
Ты скоро в возраст войдешь,
женишься, дом поставишь, корабли
заведешь.
А я помогу тебе.
Мы с тобой такой гукор сладим,
что сам черт тебе не брат.
А мачеха - тьфу!
А потом захочешь,
в промышленники пойдешь
или в купцы.
-Нет, дядька Важенин, я во врата
учености взойти хочу.
Вот от чего снег идет, я знаю,
а почему огонь горит - нет.
-А ну, расскажи про снег-то.
-Солнце лед топит, он водой
течет.
А потом туманом к небу уходит.
А как зима, то мороз опять воду
в лед обращает, а туман в снег.
-Ловко.
-Но больше всего хочу знать,
отчего сердце у человека доброе,
а делает он по-злому.
-Это ты про отца, что ли?
Это, брат Михайло, жизнь
называется.
-Спасибо, сынок, опозорил отца.
-Что ты, батюшка?
-Нас тут с Ириной совсем
застыдили,
что ни тебя, ни Важенина
за столом нету.
-Так я к нему и ходил.
Не захотел он.
Мы с Федором Афанасьевичем про
врата учености толковали.
-Да, стало быть, верно Ирина
говорит,
учи дитя, пока оно поперек лавки
лежит.
Рассупонивайся.
Ложись.
Я тебя за чем посылал?
Я тебе что наказывал?
Не своевольничай, не срами отца
с мачехой.
-Ты пошто? Ты пошто сына моего
порол?
-Я своего порол.
Я его родил и вырастил.
-А я его крестил и матушке его,
покойнице,
крестным отцом доводился,
стало быть, я ему вдвойне отец.
А ты его ни за что ни про что
вожжами!
-А ты пошто его все время царем
Петром,
антихристом проклятым смущаешь?
Байки разные плетешь!
-Это кто? Кто антихрист?
Это Петр Алексеевич антихрист?
-А кто ж твой Петр Алексеевич?
Тысячи мужиков загубил!
На костях города да корабли
строил!
Кто же твой Петр Алексеевич?
-Он великий предводитель нации
российской!
Всю жизнь мечтал, чтобы Россия
великой державой была.
Вровень с Европой, а то и выше!
Чтобы не лаптями щи хлебали
да в грязи и темноте душевной
прозябали!
-Богохульник он был, вот кто,
да пьяница навроде тебя.
-Эх, ты...
-Убивают!
-А ну, дай я спробую!
-И то верно. Двое дерутся -
третий не лезь.
-Когда они уже угомоняться-то?
Ведь все перебьют в доме.
Куда ты, Михайлушко?
Убьют. -Батюшка!
-Из-за него все!
-Прости меня, батюшка.
И ты прости меня, Федор
Афанасьевич.
-Н-но!
-Ну и земля, Господи.
И как тут люди проживают,
Пресвятая Богородица?
-Слышишь, Ермолаич, мне бы водицы
испить.
Что-то в горле першит.
-Батюшка, Михайло Васильевич,
да у вас снова жар.
Ведь говорил я, упреждал
- не послушались.
Эй, ты, варнак, постоялый двор
далече?
-Ты не тычь. Растыкались.
Барин тычет и этот туда же.
Я тебе тыкну, что сразу душа
в рай улетит.
-Так ведь барину-то плохо.
-А что же он скаженный, хворый, а
в такую дальнюю дорогу наладился?
-Ему бы таперича чаю с малиной
аль медовухи. Враз сняло бы.
(Музыка)
Михайло!
-Что?
-Ну что тебе?
-Тебя дяденька Важенин зовет.
-Не могу. Мы с отцом в Петербург
уходим.
Видишь, сколько товару набрали?
Торговать будем.
-Так он потому и зовет.
Говорит, беги за Михайло, хочу
ему экзамен учинить.
Мало ли кого в столице встретить
может, чтобы не опозорился.
Пошли!
-Разреши мглу прегрешений моих,
Богоневесто, светом Твоея
светлости,
я же Свет рождшая Божественный и
превечный.
Просвети нас повелении сим,
Господи,
и мышцею высокою Твоего мира
подаждь нам, Человеколюбче.
Исполни, Чистая, веселия живота
нашего, Твоею нетленною...
-Ой, боюсь, боюсь...
-Чего боишься-то?
-Вдруг ты ему не угодил чем?
Прибьет.
-Да ему наплевать на тебя,
на отца-то.
Вон он, опять ушел к пьянюге
своему.
Господи, да они скоро вместе
винцо-то попивать начнут.
Денежки твои прогуливать.
Да еще над тобой смеяться будут.
-Но грамоту знать - дело
неплохое.
Может, Михайло в писари выйдет.
-В пьянюги он выйдет, вот в кого.
-Чего?
-В пьянюги, говорю.
И тебя пропьет, дурака старого.
-Кого? Кого?
Убью!
-Прости меня, Васильюшка!
Я ведь чего? Я что хотела
сказать?
Что ты отец и сын должен тебя
слушаться.
А ты вон его в Петербург хочешь
забрать.
А кто мне будет по дому-то
помогать?
Так-то ты меня любишь,
Васильюшка?
-Спасибо, вьюнош.
Боле мне тебя учить нечему.
Ты знаешь столь, сколь и я.
-Дядька Важенин...
-Молчи.
Годков 15 назад гостил у меня
Петр Алексеевич,
государь-император всероссийский.
Выпросил я у него сии книги
тогда.
Берег для сыновей, но они
к наукам не охочи.
Так что бери, владей.
-Да бери же, бестолковый.
-Встань! Встань!
Колени преклоняй только перед
Богом Единым
и никогда перед смертным
человеком.
Так объяснял Петр Великий.
И объясняя, долго и больно
за волосы меня таскал.
Письмо это отнесешь по адресу,
когда приедете в Петербург.
Человек этот был кучер царя
Петра Алексеевича.
В большой силе должен быть, ежели
не сослали нынешние.
Вот он-то тебя в науку и
определит.
-Глянь, что мне дядька Важенин-то
подарил!
-Поди-ка, скотину накорми.
Бадья в паревне.
Я сама за тебя пойло готовила,
пока ты к своему дядьке шлялся.
-Сейчас. А батюшка где?
-Делай, чего велят, не умничай.
-Батюшка, родимый!
(Музыка)
-Михайлушко, миленький...
Не плачь, Михайлушко.
(Музыка)
-Что ж ты, мил голубок,
на сырой-то земле лежишь?
-Пусть.
-Вставай - занедужишь.
-Помереть хочу.
-Помереть тоже дело непростое.
На все есть воля Божеская.
-Божеская? А меня нынче отец
родной предал.
Это тоже воля Божеская?
Тогда зачем он злой такой, Бог?
-А может, он тебе испытания шлет?
Почем знать?
Горе не море, выпьешь до дна.
Погоди-ка...
Э-э, да ты так без ног
останешься.
Терпи, терпи.
(Стон)
Ну вот, теперь ты опять с ногами.
Надень, надень, не смущайся.
Знать, духом ты еще не шибко
тверд, раз сам помереть собрался.
Покажи-ка, сделай милость.
"Славянская грамматика. Мелетия
Смотрицкого сочинения".
Знаем Смотрицкого Мелетия.
Темно пишет. А другая?
-"Арифметика, сиречь наука
числительная".
Сочинена через труды Леонтия
Магницкого.
-Грамотен ты, братец.
А кто же это у Мелетия
Смотрицкого шкуру-то содрал?
-Мачеха его.
-Так-так, а ты, стало быть,
от мачехи к матушке сюда прибег.
Одна она у тебя защита, и той
нету.
Так-так. Домой, стало быть, тебе
нельзя.
-К нам можно. Дяденька Важенин
примет.
-Книги сии, мил голубок, ничего
не говорят о душе человеческой,
которая бездонному омуту подобна.
Есть и повыше книг этих
премудрость дражайшая,
яко все злато пред нею - песок
малый.
-А что же это за премудрость?
-Пойдем к нам, Михайлушко,
вместях жить будем.
-Ну, а далее ты сам разумей,
мил голубок.
-Михайлушко, родной ты мой,
любый.
Михайлушко, любый.
Хочешь, вместе уйдем?
Куда глаза глядят. Куда ты,
туда и я.
А, Михайло?
-Не надо этого, Авдотья, не надо.
-Эй, как тебя звать-то?
-Михайло.
-Что ж ты, Михайло, мешкаешь?
Ведь я тебя ожидаю.
-Пойду я, с ним пойду.
В скитах, говорят, наукам учат.
-Не ходи, Михайлушко!
Я-то как же?
-Нету мне житья в деревне.
-Все ложно, Михайлушко.
Все суета и томление духа.
Обучался я когда-то в Киевской
академии
грамматическому и ораторскому
знаниям. Ложь.
-Меня научите?
-Читал мудрых философов,
рассуждающих лица небес и земли
и звезд хвосты аршином
измеряющих. Тоже лгут.
-Так в чем же мудрость дражайшая?
-Знать хочешь?
И верно хочешь, раз даже любую
оставил и за мной устремился.
Отец у тебя рыбак?
-Рыбак. -Это хорошо.
Христос сказал апостолу Петру,
когда тот рыбачил:
"Брось сети, ступай за мной.
Я сделаю тебя ловцом человеков".
-Здравия желаю, ваше высокородие!
-Здорово!
Куда это мужиков гонят?
-В Санкт-Петербург дворец графу
Шереметеву строить.
-А пошто с семьями, с детьми?
-Так ведь надолго.
Сами запросились с бабами ехать.
А то в Санкт-Петербурге на такую
ораву и баб-то не хватит.
Пошевеливайся! Пошевеливайся!
-И большой граф Шереметев дворец
строить собрался?
-Огромадный. Графьев Разумовских
переплюнуть хочет.
-Мужики переплюнут. Они кого
хочешь переплюнут.
-Так ведь одно слово - сиволапые.
-Экая силища народа-то, а!
С этакой силищей еще один
Санкт-Петербург своротить можно.
-Можно. С этой силищей все можно,
если эту силищу до смерти
не захлестать. Трогай!
-Эй, поберегись там!
Н-но! Н-но!
(Музыка)
-Положи перо, Михайло.
Отдохни.
-Разве я устал?
Дня мне не хватает, отче.
Только вот этих титлов я что-то
не пойму, отче.
-Это по-латински написано.
-Латинское ведь грех, отче.
-Учись, Михайло, даже у врагов.
Знания не пятнают, если в вере
тверд.
Полагай ученость свою на пользу
вере дедовской и всей братии.
-Знания такие сколько многим
человекам помочь могут.
Господь Единый судьбами человеков
владеет,
и знать сие надобно, чтобы ересь
искоренять.
-Не прогневись, отче.
Давно хочу спросить у тебя.
-Я не гневлив. Спрашивай.
-Отче, а что царь Петр и вправду
антихрист был?
-Человек он был земной.
Слабый и сильный, мудрый и
глупый, жестокосердый и любящий.
Все вместе в нем было,
как и у всех других человеков,
только поболе всего.
Но это уже от Бога.
А к чему ты это спросил?
-Не пойму я. Вот он города
строил, дядька Важенин сказывал,
флот морской, наукам
покровительствовал.
-Он бы и большего достиг,
кабы не озоровал.
Зачем он велел бороды силком
брить, платье немецкое носить?
Иноземцев понавез да над своими,
русскими, поставил.
Обычаи предков рушить стал,
да еще через кнут и холуйство.
-А Важенин говорил, что царь
самолично плотничал,
в кузне работал.
Ходил в простом платье
и стужу и голод терпел.
В скитах его антихристом зовут,
а ведь ему самому ничего
не надобно было:
он уже и так царь был!
-Как это "ничего не надобно
было"?
А власть? Власть над человеком
сладка, Михайлушко.
Ох, сладка!
И чем ее больше, тем еще больше
ее жаждут.
Так и Петр.
Вот люди и стали бежать к нам от
его власти мучительской.
-А ты сам-то веришь, что он
антихрист?
-Я-то, положим, не верю.
Но других-то зачем разубеждать?
Чтобы они веру потеряли, мыслями
зашатались?
А ведь только в нас, приверженцах
веры дедовской,
спасение земли русской.
Без нас сгинет она,
и будет мерзость запустения
на святом месте,
реченная через пророка Даниила.
А ведь для чего-то Господь создал
землю русскую без конца и края?
Татар свела, тевтонов жестоких
погубила, ляхов развеяла?
Вон Петр шведам бока наломал,
в этом доблесть его вижу.
-Сам ты, отче, о его доблести
говоришь,
и сам же о нем как о погубителе
земли русской толкуешь.
-Придет время, поймешь.
Мне-то самому ничего не надо.
Нагим пришел в этот мир, нагим
и уйду.
Хочу лишь зерна истины сохранить
и теми зернами,
от бесовских плевел очищенными,
ниву человеческую засеять.
Хочешь помочь мне в сем святом
деле?
-Отче, я учиться очень хочу.
-Будешь учить греческий,
риторику,
Священное Писание, историю.
У нас здесь такие книги есть,
каких и в Петербурге не сыщешь.
Латинскому сам стану тебя
обучать.
-Отче!
-Только все это будет,
Михайлушко, когда ты вернешься.
-Откуда?
-Куда пошлю.
-Чтоб пахали вы и сеяли, и рыбу
ловили,
и все промеж себя делили поровну.
Чтоб жили без рабства
и холуйства,
и чтоб дети ваши могли учиться
и не знали власти антихристовой,
все в скиты уходите.
Там у хранителей веры дедовской
и земли сколько хочешь,
и луга, и пастбища.
-Сладко ты поешь, парень, да уж
больно ты молод.
-И сказал Елюй: "Я молод летами,
а вы - старцы,
не многолетние только мудры,
а потому - выслушайте меня".
-Ловко Священное Писание толкует.
-Вы тут на полях надрываетесь,
а урожай весь барин забирает!
А там, у хранителей веры
дедовской,
все на всех поровну делится.
-Что ж, так со всеми семействами
и подаваться? -Со всеми.
И примет вас отец Андрей с миром
и любовью.
Уходите к нам, мужики, к нам,
староверам.
-Тяжко мы жили, Михайло.
Беды пили, слезами похмелялись.
Отец мой сгинул, когда
Санкт-Петербург строили,
и дядька тоже, и кумовья.
Лежат их кости под каким-нибудь
дворцом.
-Раньше в скиты уходить надо
было.
-Ну, брат Михайло, вся-то Россия
в скиты не уместится.
-Стой!
Куда путь держите? Чьи будете?
-Крестьяне деревни Гришинской.
Состоим за Богданом Семеновым,
сыном Щепотиным.
Идем на Карпову гору
в новокупленную деревню Лытки
по его приказу.
-Бумага от барина есть?
-Нет. Приказал изустно.
И покорнейше прошу препятствий
нам не чинить.
Я его приказчик.
-Препятствий чинить не будем,
но поглядим, что везете.
-Господи!
(Крики)
-Да ты православный али нет?
-Я-то православный, а вот ты
перекрестись!
Я вас, раскольничью сволочь,
за версту чую!
-Ваши припасы отобраны в казну
согласно воеводиному приказу.
Так и передашь барину!
-Неужто так можно - детей малых
без хлеба оставить?
-Бог с вами. Возьмете по два
каравая.
Только ради ребятишек.
Жалко вас, сукиных детей.
-Тетенька, дай хлеба!
Хлебца дай!
-Тетенька, дай хлебушка!
Я есть хочу!
-Нету, родимые, солдаты все
отобрали.
-Дяденька, дай хлеба!
Христа ради, хоть корочку!
-Мы голодные!
-Отче!
Вот привел к тебе страждущих,
отче.
-Не выдай, отче!
-Прими в свою обитель!
-Не хотим грешить в миру!
-Смилуйся!
-Встаньте, дети! Если сердцем
чисты, будь по-вашему.
Ты теперь, Михайло, истинный
носитель веры:
27 душ привел, но вижу я, скоро
за тобой многие сотни пойдут.
Ты да такие, как ты!
И пропадет наважденье власти
бесчеловеческой,
и восстанет Русь древняя, как
сирин, птица прекрасная.
(Крики)
-Не подходи! Не подходи, убью!
Михайло!
Михайло!
Прокляну!
-Будь ты проклят!
-Что же это с людьми-то делается,
отче?
-Голод. Третью неделю кору
толченую едим.
По всем дорогам заставы.
Хотят, чтобы я беглых нищих,
кроющихся от начальства, злодеям
выдал?
А я не покорюсь.
Велят, чтобы я тремя перстами
крестился. Не буду!
Не могу я веру дедовскую истинную
предать!
-Зачем же людей тебе привел,
отче? На смерть голодную?!
-Человек, Михайло, родится
на смерть, а помирает на живот.
А помрут они от голода или их
кнутами дворянские слуги запорют,
не все ли равно?
-Как ты можешь так говорить?
Да кто тебе дал право чужими
жизнями распоряжаться, отче?!
-Бог дал право.
-Ты царя Петра обличал, а сам
властью своей упиваешься!
-Не смей так мне говорить!
Без истинной веры, Михайло,
никакая ученость на пользу
не пойдет.
А потому оставь сомнения свои,
постригайся в монахи. -Нет!
Отче! Святый отче! Солдаты идут.
-Где?
-Скоро здесь будут.
Меня на дороге схватили,
плетьми били, насилу вырвался!
-Спаси нас, отче!
Дети у нас маленькие, отче!
-В церковь! В церковь!
Господь нас спасет и защитит!
Сгорим, братья, но не дадимся
в руки злодеям!
Пребудем в Царствии Небесном,
раз нам нет места на земле!
Или вы хотите, чтобы вас в цепи
заковали, плетьми били,
измывались над вами, аки над
скотом бессловесным?!
-В церковь. В церковь!
(Музыка)
-Что задумал, отче?!
Что ты задумал?!
-Идем, Михайло. Господь призывает
нас.
-Возгоримся! С этим огнем к Богу
вознесемся.
Веди нас, святой отец!
-Что ты задумал?!
-Прочь с дороги, Михайло.
Если ты духом слаб, прочь!
-Вы с ума сошли! Стойте!
Он же вас гореть ведет!
Некраско, ты подумай!
Ну вот скажи, у тебя же дети
малые!
-Лучше в огне гореть, чем жить
так-то!
Псу под хвост такая жизнь!
-Возгоримся! Возгоримся!
-Господин вахмистр, скорее!
Господин вахмистр!
Они сгореть решили, вот там,
в молельной избе!
Там дети малые!
-Черт! Дикари проклятые!
В карьер, ребятушки!
Н-но!
(Песнопения): -Господи Боже мой!
Господи Боже мой!
-Открывайте, собаки!
Именем государыни, открывайте!
Ну что ты будешь делать!
А ну, ребята, давай живей двери
ломать! Быстро!
-Доченьки мои! Господи, помогите!
Доченьки мои!
Помогите, Господи, помогите!
-Не поддается, ваше благородие!
Дерево, как железо!
Они вовсю горят, господин
вахмистр! Не поможешь!
-Ах, изверги, проклятые!
Ну и народ! Одно слово - дикари!
Ах, ракальи!
Нечистая сила!
(Музыка)
-Услышали мухи
Медовые духи,
Прилетевши, сели,
В радостях запели.
Егда стали ясти,
Попали в напасти,
Увязли бо ноги.
Ах! - плачут убоги.
Меду полизали,
А сами пропали.
-Прекрасно.
И по мысли, и по изложению
сочинение похвалы достойно.
А теперь, братец, покажи нам,
как ты писать горазд.
-Кто же тебя, сын мой,
читать-писать обучил?
-Дьячок церкви нашей
в Холмогорах.
-17 годов, говоришь?
А здоров-то, прямо Илья Муромец.
-Стало быть, дворянский сын,
Михайло Ломоносов?
А пачпорт твой где?
-Выправить по форме не успели.
Обещались с оказией прислать.
-А в Москву кто послал?
-Батюшка, велел учиться дальше.
-А зачем?
-Что "зачем"?
-Дальше-то учиться зачем, коли ты
и ныне изрядно грамотен?
-Я так мыслю...
...человек есть венец творения
Божеского в природе.
-Почему? Почему венец?
-Потому что разум человеку даден.
И даден разум для того, чтобы
природой повелевать,
все загадки и таинства ее
разгадывать.
А для того много требуется
человеку знания.
-И думаешь, может человек эти
загадки разгадывать?
-Может, ваша милость.
Ведь вот же арифметика
по законам сложена,
а человек эти законы постиг:
и движение звезд в небесах,
и полет птиц, и многие другие
тайны.
-Рассуждаешь ты хорошо.
-По всему видать, опытная рука
его пестовала.
-Полагаю, к наукам способности
врожденные.
-Может, скажешь нам тогда,
какая же загадка в природе самая
великая?
-Душа человеческая.
-Тпру!
-Ну что плетешься, как неживой?
Погоняй!
-Да куда уж резвее-то, барин?
Ведь лошадей погубим.
-А ты не жалей. Тебе деньги
немалые уплачены. -Поехали! -Но!
(Музыка)
-Башмак! Барин, башмак потеряли!
(Музыка)
(Собачий визг)
-Стало быть, ты тут хозяйка?
Ну, здравствуй.
Когда по глубине неверной
К неведомым брегам пловец
Спешит из дальности безмерной
И не является конец,
Прилежно смотрит птиц полеты,
В воде и в воздухе приметы.
И как уж темную главу
На брег желанный полагает,
В слезах от радости лобзает
Песок и мягкую траву.
Аль не так?
Стало быть, так.
Когда сочинял, не думал, что так
впору самому придется.
-Ты, барин, меня до смерти
довести хочешь.
Ну и пылюга здеся.
А это что? А ну, пошла!
-Оставь ее.
-Как так "оставь"? Она тебе тут
такую псарню разведет.
Их сейчас топить надо.
-Пошел вон!
-Эх, ему все как лучше, а он...
-Постой.
Ты на меня сердца не держи.
-Да ладно.
По мне, лишь бы барин был
доволен.
-Ступай-ка, братец,
к Старопоповым.
Возле церкви их дом,
по правую руку.
Или к Иконникову Григорию,
он им соседом будет.
Скажи, Михайло Ломоносов приехал,
просит шняк или гукор на острова
сходить.
Ежели их нету,..
у любого спроси. Я мыслю,
мне не откажут.
И еще: пусть на берегу меня ждут,
сюда не ходят.
И сам с ними будь.
Уж не гневайся.
-Что ж тут гневаться-то?
Так бы и сказал: хочу, мол, один
в отеческом доме побывать,
об отце-матери погоревать
да помолиться.
А то - бац кулачищем.
Зверь вон и то хорошего разумеет.
(Музыка)
-Что вам угодно, матушка?
-Да вот шла в Холмогоры
из обители нашей,
гляжу, дом Ломоносовых открыт,
кони пасутся.
Знать, сердце сердцу весть
подает. -Авдотья?
Так и есть - Авдотья.
Вот так матушка!
-Имя мое - инокиня Ефросиния.
Как в миру звали, уж и не помню.
Отряхни хоть лавку-то.
Ведь с дороги я.
Экий бестолковый человек.
-Ох, Авдотья.
Вот славно-то как.
Ну, ты с дороги, я с дороги,
может, потрапезуем вместе?
-Изволь. Только у тебя, небось,
все скоромное.
-Для тебя и постное найдем. Рыба
есть, семга свежая.
-В нашей-то обители и рыба
скоромна. Игуменья строга.
Да Бог милостив, замолю.
А ты, я гляжу, важный стал,
Михайлушко,
вон, дорогие каменья на пальцах.
Торгуешь чем?
-Да нет, Авдотья.
Я действительный статский
советник.
По военным чинам - все равно что
генерал.
Да, и в Российской академии наук
академик. Ученый, стало быть.
-Ну что ж, заслужил, значит.
И дети у тебя есть, жена?
-Дочь. И жена.
-Небось, княгиня-графиня
какая-нибудь, раз сам генерал?
-Да нет, породы самой простой,
а родом из Германии.
-Выходит, в России не нашел
подходящей.
-Выходит, нет.
Я же в Германии учился после
Москвы-то,
ну там и встретился с Лизхен,
Лизаветой по-нашему.
Знаешь, как говорят:
повадился горшок по воду ходить,
там ему и голову сложить.
-И что же ты, любишь ее?
-Дочь у нас.
-А помнишь, как ты говорил:
отчего дождь идет, ты знаешь,
а вот огонь никак не поймешь.
Теперь, небось, понял?
-Огонь... Огонь, мыслю я,
происходит от очень скорого
увеличения теплоты,
которая сама является следствием
внезапного
и быстрого движения внутри
частиц,
по-гречески - атомов, из коих
любое тело состоит.
Но сии атомы связаны между собой
взаимным притяжением
и ограничены в своем движении
формой тела.
И вот если эти мельчайшие
частицы,
кои представить-то едва возможно,
друг от друга оторвать, что тогда
будет?
Тогда, мыслю я, сама материя
на части разлетится
и тепловой огонь высвободится
в количестве ужасающем!
Подобной власти человек
над материей еще не достиг.
Но, мыслю я, когда-нибудь
достигнет обязательно.
Ой, я что-то не то говорю.
-Не знаю.
Я ведь про другой огонь
спрашивала.
-Про иной? Есть и иной:
небесный, или молния называется,
во время грозы вызываемая.
-Ты трапезовать сулился,
Михайлушко.
Я ведь и вправду голодна.
-Ах, дурень я, дурень!
-Замолю.
-Сим бокалом позвольте...
-Важный ты стал, Михайлушко.
Дороден, но рыхл.
Ты или ешь помене, или работай
поболе руками, не то захвораешь.
-Да я и так нездоров.
-Ну вот, за твое здоровье
и выпьем.
Ежели Господь Бог приберет тебя,
то и меня следом.
-Это как же?
-Ох, Михайло, а еще из
Петербурга.
Это я по молодости и по глупости
за тобой в Москву не побегла,
когда ты с обозом ушел.
И с тех пор уж сколько годов
каюсь да молюсь.
За тебя молюсь да каюсь.
-Прости меня, Авдотья.
-Вот уж огонь-то! Горит без
пламени,
а душу и сердце начисто сжигает.
А ты вон атомы какие-то придумал.
-Прости меня.
-Так за что ж?
Я за тобой зла никакого не знала.
Ну вот и встретились, ну вот
и хорошо.
Сердце чуяло - обязательно тебя
когда-нибудь еще раз увижу.
-Эй, барин!
Там твой слуга велел гукор
привести, так вот, привели!
-Сейчас, сейчас! Пойдем,
Авдотьюшка, гукор поглядим.
-Да я весь век здесь живу,
я их вдоволь нагляделась.
А ты и вправду веришь, что отца
сыщешь на том острове,
что тебе приснился?
-Сыщу, непременно сыщу!
Эх, милая, правду говорят,
что сытый голодного не разумеет.
На. Пойдем, Авдотья.
Они сейчас паруса будут ставить,
хоть с берега поглядим.
(Музыка)
Пес их задери! Да разве так надо!
Эх, что за народ такой косорукий
пошел?
Я добегу до них, помогу.
-Беги.
Тебе всегда куда-нибудь бежать
надо было.
А ты куда? Чуть приласкали,
уж следом бежишь.
(Музыка)
 

////////////////////////////