Дядя Ваня (2020 год). Все цитаты и фразы из фильма
Uncle Vanya
Режиссёр: Иэн Риксон
В истории дяди Вани – Ивана Петровича Войницкого, скромно живущего в
усадьбе покойной сестры – есть все слагаемые пронзительной драмы. И
трагически безответная любовь: дяди Вани – к красавице Елене Андреевне,
новой жене зятя – профессора Серебрякова, племянницы Сони – к доктору
Астрову. И сжигающая изнутри ревность Вани к снобу, выскочке и успешному
бездарю Серебрякову. И безбрежная грусть о скоротечности жизни. И нежный
юмор. Да, впрочем, чего только у Чехова нет – настоящая энциклопедия не
деревенской, но универсальной человеческой жизни.
Все фразы и цитаты
ДЯДЯ ВАНЯ
Хватит мотаться туда-сюда!
У меня от тебя голова кружится.
Прошу прощения.
Попей чайку.
Не уверен, что смогу.
Тогда остановись и выпей водки.
Ты так плохо обо мне думаешь?
Я не каждый день водку пью, знаешь ли.
А, ясно. Я и не подозревала.
Няня!
Чего?
– Как давно мы знакомы?
– Как давно? Слишком давно!
Шучу.
Ну, давненько.
– Ну, давненько. Ещё Сонина мать была жива,
так что...
– Верно.
Выходит...
Лет шестнадцать - семнадцать??
Да, наверное.
Да, наверное. Как думаешь,
я изменился с тех пор?
О, Господи, да.
Ты был великолепен. Молодой, лихой...
Мы все были от тебя без ума.
А теперь... Ты стал старше...
Так.
Смотри, ты по-прежнему красив.
Этого нельзя отрицать!
Нам всем это нравится. Но...
– И...
– Что?
Теперь ты выпиваешь.
– Есть такое.
– Так что...
Нет, всё верно.
Я совершенно другой человек. Ты права.
Ты не совершенно другой человек.
Просто сейчас ты пьяница.
И что с того?
Рада за тебя. Подумаешь!
Ты же знаешь, почему я пью, верно?
Потому что я выработался!
Стоит мне лечь спать, сразу стучат в дверь,
и вперёд к чьему-нибудь смертному ложу.
Иногда миль за двадцать.
А в те редкие ночи, когда никто
не стучит в дверь?
Ну, ты всё равно лежишь без сна
и боишься стука, который всё никак не раздаётся!
Поэтому,
разумеется, устаешь, изматываешься и стареешь.
А кто бы не постарел? Такова жизнь.
Если ты можешь пить и не пьянеть, что с того?
Походка становится слегка шаткой,
это неизбежно.
Но ты только глянь на эту бороду, няня.
Видала её?
– Мне она нравится.
– Нет, не нравится.
Нет! Не нравится.
Я о том, что каждый становится немного...
Я просто больше
ничего не чувствую,
вот в чём дело.
Я больше ничего не жду и никого не люблю.
Ох, доктор...
Кроме тебя,
няня.
Я всегда буду любить тебя.
Когда я был маленьким,
у меня была такая же милая няня,
как ты.
Она долго и крепко меня обнимала,
и мне казалось,
что ничто не сможет причинить мне вреда.
Ты тоже напоминаешь мне кое-кого.
Выпей, пожалуйста.
Нет! Нет.
Во время Великого поста я ездил в Малицкое...
О, Боже!
Эпидемия тифа.
Там больных свалили в кучу
в каком-то свинарнике.
Люди лежали на полу.
Свиньи шныряли туда-сюда.
Отвратительно. Вгоняет в тоску.
Я работал без остановки весь день.
Ничего не ел.
Вернувшись домой, едва держался на ногах.
Стук в дверь,
и вносят этого...
этого парнишку.
Помощник стрелочника.
Вагон отрезал ему половину ноги.
Я положил его на стол,
быстро дал ему хлороформ, чтобы...
А он... Он просто умер.
Прямо там.
И вот, когда не нужно,
все чувства вернулись ко мне.
Мне казалось, что я убил его.
Все смотрели на меня,
спрашивали, в порядке ли он,
а я просто сидел на...
Просто закрыл глаза.
Всё, о чём я мог подумать: почему...
почему это не произошло
сто или двести лет спустя?
Мы все исчезнем,
и ничто из нашей жизни
не будет иметь значения.
Будут ли помнить о нас люди будущего?
Помянут ли нас добрым словом?
Или просто забудут о нас?
Люди не помянут,
зато Бог помянет.
Хорошо сказано, няня.
Да.
О чём это мы?
О чём мы говорили?
– О тифе.
– О, как мило.
Хорошо выспался?
Слишком хорошо.
Какая-то ужасная черная дыра
среди белого дня.
Видишь, что происходит!
С тех пор, как профессор
и его молодая невеста вернулись,
я выбит из колеи.
Сплю урывками среди бела дня,
из-за чего затем ночью бодрствую.
Я пропустил все обычные приёмы пищи,
питаюсь какими-то закусками,
что означает, что я пью слишком много вина,
а значит, начинаю пить ликёры,
от которых недалеко до крепкого алкоголя,
а он всегда сбивает меня с толку...
Я вдруг просыпаюсь. Я пропустил свой завтрак,
пропустил обед,
и весь проклятый кошмар начинается
снова и снова.
Это нехорошо.
Мне надо работать.
– Я должен быть измотан, из-за моей...
– Твоей нервной энергии.
Да, моей энергии.
– Это не нервы.
– Это раздражение!
Это небольшое раздражение.
Но с тех пор, как приехал профессор, я…
Ну, Соня шустрее меня,
и зрение у неё лучше,
так что она успевает всё сделать
ещё до того, как я проснусь,
– так что я…
– Ты брошен на произвол судьбы?
– Я брошен на произвол судьбы. Правда, няня?
– Да.
Профессор даже не пошевелится до полудня.
До его приезда мы всегда обедали
в обычное время, в двенадцать часов дня,
как и все в мире, правда, Ваня?
Да, няня.
Знаешь, в котором часу профессор обедает?
Не знаю.
– Угадай.
– Не знаю.
В шесть часов!
– Во сколько?
– В шесть часов!
В шесть часов вечера!
– В шесть часов.
– В шесть часов!
Господи!
Затем он встаёт. Потом он всю ночь
читает, пишет, работает.
Настаивает на том, чтобы бедная молодая девушка,
на которой он женился, оставалась с ним,
"занимаясь его нуждами".
И вдруг в три часа ночи
– он звонит в колокольчик...
– Какой колокольчик?
Он привёз с собой колокольчик.
– И мы все должны бежать на его зов.
– Все вскакиваем!
"Чаю!"
"Чаю для профессора!" В три часа ночи!
Можешь представить такое?
Ни минуты отдыха.
Надолго они задержатся?
Задержатся?
Они не задержатся...
– Они переехали сюда.
– Жить?
Университет отправил его на пенсию
и отобрал служебную квартиру.
– А он не может позволить себе жить в городе.
– Ясно.
Знаешь, сколько времени
я поддерживаю самовар горячим?
Два часа.
"Чаю для профессора!" – сказал он
два часа назад.
А потом неожиданно объявил:
"Я иду на прогулку".
– На короткую прогулку.
– На короткую прогулку.
– На быстрый осмотр.
– На быстрый осмотр.
А мы все должны просто...
Чтоб ему спину прострелило.
Тсс... Смотри, еще услышит тебя.
Не дари ему такого удовольствия.
Так что я в итоге заплатил вдвое больше,
чем я платил раньше.
Продал его за половину того,
за что купил изначально!
Это ты ещё не видел молодой лес, папа.
Да, подождите, пока не побываете там.
Мы можем сходить туда завтра.
Профессор! Ваш чай готов.
Ага.
Мои дорогие друзья! Я прошу прощения,
но во время этой экскурсии
мне в голову пришло несколько
поразительных идей.
Мне кажется, их надо записать,
пока они свежи в памяти.
Будьте добры, подайте мне чай в кабинет.
– Спасибо.
– Папа, доктор Астров приехал.
Конечно, профессор! Что-нибудь ещё?
Прошу прощения?
Извините?
О чём ты меня спросил?
Нет, просто... Что-нибудь ещё?
Любые другие напитки?
Вазу с фруктами? Новые тапочки?
Что-нибудь из деревни, возможно?
В смысле, няне вон...
нечего делать.
Она может сходить в город.
– Я попросил только чай.
– Разумеется, попросил.
Спасибо, профессор.
Дядя Ваня, у тебя на брюках какой-то соус.
– Что?
– Соня!
– Простите.
"Мне в голову пришло
несколько поразительных идей…"
Ха! Жара такая, что можно колбасу жарить,
а великий гений ходит в пальто и перчатках.
Вот тебе и интеллигенция, верно?
– А?
– Говорю: "Вот тебе и интеллигенция".
Возможно, он знает то, чего не знаем мы.
Да? Что, например?
Мадам Профессор!
Дядя Ваня!
Эээ... Да, эээ...
Иные имеют всё...
Это она. Это его жена.
Да, я понял.
Ты когда-нибудь видел
более прекрасное создание?
– Ну...
– Что "ну"?
– Вообще-то у меня не было на это времени.
– Ой, перестань...
Сколько времени тебе нужно?
Привет, Ваня!
Не обращайте внимания
на молодую жену профессора.
Лучше взгляните на Марину Тимофеевну.
Видели бы вы её в своё время!
– Не будь ребенком!
– Еду ли я полями,
иду ли тенистым садом,
или даже просто смотрю,
как ты накрываешь на стол, няня,
я испытываю невыразимое блаженство!
Вспоминаешь вдруг, что зима далеко-далеко,
и тсс, слушай, тсс! Ваня!
Я ничего не говорю!
Ты слышишь птиц?
– Нет.
– Вот что я имею в виду!
Какая особенная тишина!
Здесь так покойно.
Что ещё человеку нужно?
И во многом это благодаря вам,
няня Тимофеевна.
Ешь свой пирог.
Но ты видел её глаза?
Скажи, что ты видел её глаза.
– Чьи?
– Молодой госпожи Профессор.
– Елены.
– Вообще-то даже не заметил!
Ты никчёмен.
Ну, Ваня, как ты сегодня?
– А?
– Есть новости?
Это какая-то шутка, Вафля?
Какие могут быть новости?
Всё как обычно, только хуже.
Неправда.
Я бью баклуши и толстею...
И чем толще я становлюсь,
тем больше злюсь на всех.
И моя мать! Господи Исусе!
Она всё такая же.
По-прежнему рассуждает
о правах женщин,
словно это какая-то абстрактная,
чуждая концепция,
а не что-то,
что на самом деле может улучшить
– её собственную впустую прожитую жизнь.
– Где она сейчас?
Наверху, в кабинете профессора!
Вот что я хочу сказать!
Она остаётся полностью в его власти.
Переводит его статьи,
изучает миллиарды ссылок.
Она никогда не изменится.
Няня, ты предложила доктору выпить?
– Да!
– Я на работе.
– На работе где?
– Здесь!
Профессор вызвал меня к себе.
Ну конечно же!
Он неисправимый ипохондрик.
Мы все ходим на цыпочках вокруг его недугов,
пока он сочиняет свой последний трактат.
"Напрягши мозг, нахмурив бровь,
он трудится всю ночь.
– Но может сей кретин произвести в сортире лишь дер..."
– Ваня!
Знаете, он тридцать лет писал статьи,
которые никто не понимает,
для журналов, которые никто даже не читает.
Тридцать лет полной безвестности.
Всё это время он отнимал должность профессора
у кого-то, кто действительно обладает талантом.
Таким образом, он не только ничего не предложил миру,
он фактически лишил его этого.
Сдаётся мне, ты завидуешь, Ваня.
Определённо завидую!
В смысле, может ли кто-нибудь
объяснить мне его успех у женщин?
Его первая жена, моя бедная покойная сестра,
была такой милой, такой умной!
Она могла бы выбрать кого угодно в этом мире.
Но нет! Её мужем стал он!
А теперь? Его вторая жена
на целых сорок лет моложе его.
Красивая, потрясающая, умная.
И представьте,
она всё это растратила
на этого старого шишковатого горбуна!
Ради чего? Вернее, почему?
Должно быть, влюблена.
Шутишь?
– Она ему верна?
– К сожалению, да.
Почему "к сожалению"?
Потому что в этом нет никакого смысла!
Разве есть мораль в отрицании своей молодости
и жизненной силы?
Зачем тратить их на какого-то
тщеславного старого болвана?
Не говорите мне, что это морально!
– Это аморально!
– Ваня, пожалуйста,
я не люблю, когда ты так говоришь.
Твои манеры несносны,
а отношение к людям пренебрежительно.
На мой взгляд, любой,
кто обманывает свою жену или мужа, –
предатель, который с такой же легкостью
может однажды
изменить своей стране.
О, пощади меня, Вафля, хорошо?
Ради всего святого.
Я не хочу тебя расстраивать, Ваня,
но посмотри на меня.
Жена ушла от меня
на следующий день после свадьбы.
– Началось.
– Да!
После одной-единственной ночи
почти супружеского блаженства
она покинула меня, как только выглянуло солнце,
чтобы вернуться и жить со своим старым,
гораздо более старым любовником.
Она сказала, что это связано
исключительно с моей внешностью,
так что я ничего не могу с этим поделать.
Однако я остался верен ей и по сей день.
Да, вот уже более пятидесяти лет
я поддерживаю её
и всех её незаконнорожденных детей,
как и должно.
Вы всё ещё можете встретить её в деревне.
Теперь она изможденная старуха.
Её красота давно поблекла,
возлюбленный давно мертв...
И что у неё осталось?
Ничего.
И посмотри на меня.
Ты видишь, а?
У меня ещё есть гордость, Ваня, –
ты не можешь отрицать этого.
Боже... правый...
Няня! Няня!
Там на лужайке какие-то мужики.
Узнай, чего они хотят.
– А чаем займусь я.
– Хорошо, моя милая.
Чаю, доктор? Прошу, угощайтесь.
Пожалуйте.
Дядя Ваня!
А?
Чаю?
Здравствуйте!
Здравствуйте!
В курсе вы или нет,
но я приехал осмотреть вашего мужа.
– О, доктор! Да, это...
– Вчера вечером вы написали мне,
что он очень болен...
Да, я...
а теперь выясняется, что он гуляет по всей усадьбе.
Видите ли, вчера он был в ужасном состоянии.
Он буквально не мог встать.
Он знает, что я живу в двадцати милях отсюда?
– Что я могу сказать?
– И это уже не в первый раз.
Доктор, раз приехали, то оставайтесь.
Полагаю, вы голодны.
– Вообще-то так и есть.
– Значит, договорились.
Вы обедаете с нами.
А поскольку мы никогда не обедаем
раньше шести,
боюсь, вам придётся остаться на ночь,
но мы вас очень хорошо устроим.
Простите, что папа вас вытащил.
Этот чай остыл.
Всё в порядке.
Сегодня как раз очень жарко.
Видите ли, всё дело в...
Это совершенно ясно.
В самоваре уже значительно
понизилась температура
Вафля! Думаешь, случилось именно это?
Спасибо.
Ничего, Иван Иванович,
мы и холодный выпьем.
Виноват-с. Прошу прощения, мадам!
Могу я кое-что уточнить?
Не Иван Иванович, а Илья Ильич.
Илья Ильич Телегин.
Или как меня любит называть Ваня
из-за моего рябого лица, Вафля,
потому что я не против откликнуться
на то или другое или на любое из этих имен.
но, прошу, называйте меня так,
чтобы я узнавал свое имя.
Вы могли запомнить моё имя
при любом из многочисленных случаев,
когда нас представляли друг другу?
Может быть, вы даже заметили,
я обедаю с вами каждый день?
Трижды в день, потому что я вообще-то
здесь живу. С вами.
В этом доме. Илья Ильич. Понятно?
Меня зовут Илья Ильич.
Спасибо.
Я сожалею об этом,
но я полагаю, что в таких вещах
прояснить ситуацию надо сразу.
Нет, ну как красиво подал, Вафля.
Выскажи ей.
Мой крестный Илья Ильич –
наш помощник, наша опора и наша правая рука.
Верно?
Я... Да.
Давайте я принесу вам что-нибудь вкусненькое.
Чаю, бабушка? Боюсь, он холодный.
Я в порядке, спасибо, дорогая.
Доктор Астров!
Мне не говорили, что вы здесь!
Как ваши дела?
Очень хорошо, Марья Васильевна.
Всё хорошо.
– А вы как поживаете?
– Что ж, спасибо.
По иронии судьбы,
у нас стало гораздо больше работы,
когда профессор ушёл на пенсию.
Да, Ваня рассказывал мне!
Теперь, когда он больше не преподаёт,
у него появилось много времени, чтобы писать,
поэтому мы постоянно делаем переводы
и читаем корректуры.
Мы не останавливаемся ни на минуту.
В чём дело, бабушка?
Ох, Соня! Или Елена!
Хотя я не хочу беспокоить его сейчас,
когда он пишет,
но я хотела сказать Александру...
профессору... о том, что сегодня из Харькова
прислали новую брошюру Павла Алексеевича.
Память меня действительно подводит…
Что??! Боже милостивый!
Кто-нибудь что-нибудь сделает?
Предупредите профессора!
В кладовке лежит брошюра!
Да, да, Жан, сарказм, конечно очень тонкий.
Профессор с нетерпением ждал эту брошюру.
Должно быть, очень интересная.
Что в ней интересно, так это то,
что господин Алексеевич неожиданно
более или менее опроверг все позиции,
которые он занимал
в течение последних двадцати лет.
Это, разумеется,
имеет серьёзные последствия
для последних работ профессора,
которые только что были опубликованы
и вполне могут так же быстро устареть!
О... экая важность, мама! Правда?
– Правда?
– Что значит "экая важность"?
Просто расслабьтесь,
успокойтесь и пейте чай.
Не затыкай мне рот.
Я буду говорить, если захочу.
Слишком много разговоров!
Всё говорите и говорите.
Последние пятьдесят лет
вы только и делаете, что болтаете
и читаете чертовы брошюры!
И какая от этого польза кому-нибудь?
"Какая от этого польза"?!
Просто дайте отдохнуть от этого.
Это всё, что я хотел сказать.
Это всё, что ты хотел сказать?
Полчаса назад ты спал на полу вон там!
Не смей затыкать мне рот!
Это так ты проявляешь уважение к матери,
разговаривая со мной подобным образом
при всех?
Я понятия не имею,
что на тебя нашло за последний год.
Раньше ты всех нас подбадривал! Говорил нам всем,
чтобы мы продолжали двигаться вперёд! Разве не так?
А всё, что ты делаешь сейчас, – устраиваешь склоки.
Расстраиваешь всех.
– Да что с тобой такое?
– Да, всё, что мне оставалось,
это подбадривать всех,
и это было чертовски утомительно.
И теперь
мне сорок семь.
– Сорок семь?
– Да, сорок семь.
И я далеко не молод,
чтобы обманывать себя,
будто брошюры профессора,
а также наши усилия и труды
стоят чертовых свеч.
– Верно?
– Это прекрасно, спасибо.
Спасибо, дядя Ваня.
Вы много раз репетировали эти представления,
но сейчас у нас гости,
– так почему бы нам не...
– И я скажу вам, почему я не могу спать.
Потому что я чертовски зол!
Я такой дурак! Трачу свою жизнь впустую!
Ради чего?
Не вини свои убеждения за то,
что они привели тебя к этому.
– Убеждения!
– Ты разделял те же убеждения,
что и профессор…
Я никогда не разделял его убеждения!
– Не могу поверить, что вы...
– а я старалась привлечь более широкую аудиторию,
а ты был рад помогать.
– Разве у меня был выбор?
–- Ты потерпел неудачу, Жан,
потому что отказался от своих убеждений.
– Ох, опять началось... Да, это...
– Провалились не твои убеждения,
а ты сам. Почему?
Потому что ты никогда ничего не делал.
"Убеждения!" Какие убеждения, вот что я хотел бы...
И ты критикуешь меня за разговоры? Ха!
Это всё, чем ты когда-либо занимался.
Одними разговорами. И продолжаешь заниматься!
Интересно, как человек вообще
начинает распознавать свои убеждения?
Бабушка, пожалуйста...
Дядя Ваня... Умоляю вас, пожалуйста!
# Ястреб летит над равниной...
Не всякий способен быть
пишущим памфлеты perpetuum mobile,
как ваш герр профессор там наверху...
О да, разумеется. Не приравнивай лень к бунтарству.
Ты так и не понял разницы!
Потому что некоторые из нас
отказываются поклоняться ничтожествам, ясно?
Когда мы видим, что в этом нет никакого смысла!
– Что ты хочешь этим сказать?
– То, что сказал!
– Я имею в виду то, что имею в виду,
когда говорю то, что говорю.
– Прекрати.
– Какая часть того, что я говорю,
– Хватит! Хватит!
– вас смущает?
– Просто прекратите! Вы оба! Остановитесь!
Я ничего не говорю.
Что такого я сказал?
Прекрасная погода, не так ли?
Я имею в виду, что не слишком жарко, и не слишком…
Да. Я читал на днях,
будто это идеальная погода, чтобы резать вены.
Что-то связанное с наукой
о кровообращении.
Няня, зачем мужики приходили?
Всё то же,
опять всё насчет пустоши.
– Кого ты подзываешь?
– Пеструшку с цыплятами.
Как бы вороны их не утащили.
Вот ты где?
Пеструшка, ты что здесь делаешь?
Непослушная девочка!
Возвращайся к своим цыплятам.
Плохая мамка. Плохая.
Простите, доктор,
там снаружи человек говорит,
что произошел несчастный случай.
– Где?
– На фабрике.
– Когда?
– Этим утром.
– Говорят, кого-то задавило.
– Этим утром?
Хорошо.
Спасибо.
– Ну ладно, мне придется...
– Доктор, вы вернетесь к обеду, не так ли?
О нет, фабрика слишком далеко.
Я не могу заставлять всех вас ждать.
# Как же мне идти,
# если я не знаю дороги?
# "Как я могу уйти,
# когда вы умоляете меня остаться?
# Только Рамзес знает...
Вот что я вам скажу: я выпил бы водки на посошок.
Знаете, на кого я теперь похож
с этой бородой?
На того героя из пьесы Островского:
Я "человек с большими усами
и малыми способностями!"
"Кто верит в невидимое,
тот сомневается в вещах, которые видит".
Я не согласна.
Мне кажется, борода делает вас важнее.
Старше. Благороднее.
Выпейте ещё, пока не уехали.
Что ж, было приятно познакомиться.
Если вам когда-нибудь захочется
совершить экскурсию,
Соня знает, где я обитаю.
Буду очень рад.
Благодарю.
Это небольшое имение – девяносто акров,
но рядом с ним находятся питомник
и казенное лесничество.
Лесничий стар и постоянно болеет,
так что в действительности за ним ухаживаю я.
Соня его обожает.
Очень хорошо для прогулки,
если будете в настроении.
Да, Соня мне уже рассказала об этом
и о том, как хорошо вы за всем присматриваете.
Надеюсь, это не слишком мешает
вашему настоящему призванию.
О наших настоящих призваниях
известно только Богу.
Лес – ваша настоящая любовь?
Ну, это просто очень интересно.
Как увлекательно.
Но мне всегда говорили,
что это работа для пожилых людей.
А вам не дашь больше сорока.
Да? Спасибо!
Ничего, кроме дерева за деревом.
Вы не находите это однообразным?
Нет, нет.
– Фактически, это...
– Всё как раз наоборот!
Доктор Астров каждый год сажает новые леса.
Он уже получил за это бронзовую медаль и диплом.
Вы не против того, что я об этом говорю?
И ещё он спасает старый леса от уничтожения.
Мы должны к нему съездить. Я покажу вам,
и если вы послушаете, что он говорит, через полчаса
– будете смотреть на мир другими глазами.
– Вот прямо на весь мир.
Не слушайте Ваню.
Я и не подозревала, как сильно мы зависим от лесов.
Знаете ли вы, что леса на самом деле
смягчают климат?
А когда климат становится менее суровым, .
люди тратят меньше энергии,
поэтому мы можем стать более отзывчивыми
и развивать нашу культуру
и наш язык.
Искусство и наука процветают в умеренном климате.
Обращение с женщинами там более вежливое.
Это уже доказано.
Он уснул.
Это прекрасная идея, Астров,
и я рад, что она делает Соню счастливой,
но если ты не возражаешь,
я продолжу топить печи дровами
и строить амбары из дерева.
Ты мог бы топить печи торфом и строить амбары из камня.
Разумеется, можно срубить
пару-тройку деревьев, если нужно,
но зачем уничтожать весь лес?
Ну я же не уничтожаю весь...
Пока мы говорим, леса гибнут под топором.
Без их корней почва превращается в пыль и выветривается.
Реки высыхают, исчезают навсегда, потому что тебе лень
– подбирать топливо с земли?
– Дело не только во мне!
У нас есть уникальная способность –
единственная среди всех живых существ –
ценить чудо творения.
А что мы делаем?
Уничтожаем всё подряд.
– Боже, как я устал.
– Ваня всё время смотрит на меня с иронией,
будто я всегда чертовски серьёзен.
А я знаю, что я такой же чудак, как и все остальные.
Но бывают моменты, знаете ли,
когда иду мимо крестьянских лесов
или вижу, как распускается лес,
посаженный моими руками, –
и сознаю,
что климат немножко в моей власти.
И если из-за какой-то мелочи, которую мы делаем,
через сто лет кто-то станет счастливее,
ну это... я не шучу...
во мне что-происходит...
в моей...
Ну, спасибо за гостеприимство и позвольте откланяться.
– Когда вы вернетесь, чтобы повидаться с нами?
– Боже, я не знаю.
Обещайте мне,
что не оставите нас ещё на месяц!
А что касается вас, Иван…
Вот я уже и "Иван"!
– Что же нам с вами делать?
– А что со мной делать?
Неужели вы и впрямь
так настроены против своей бедной матери?
– Она мне противна.
– А сегодня утром?
Вы просто-таки набросились на бедного Александра.
Знаете, он очень расстроился из-за вас.
Ничего не поделаешь. А его ненавижу.
За что его можно ненавидеть?
Он не хуже других,
и уж точно не хуже вас!
Кто бы говорил!
Не думайте, что я не вижу, насколько вам лень жить
от мгновения к мгновению.
О да, лень и скучно!
А с каких пор это касается вас?
И не притворяйтесь, что сочувствуете мне...
Разумеется, я вам сочувствую...
Я услышала вас, Ваня.
Вам не жалко ни слов, ни леса, ни птиц,
ни женщин, ни кого другого.
Эээ... Я не уверен, что сказал именно это!
И вообще, откуда вдруг у всех взялась эта философия?!
У этого доктора такое утомлённое лицо.
Взгляните на меня! Я тоже утомлен!
Да, но у него интересное лицо.
Спасибо.
И Соня явно от него без ума.
– Могу её понять.
– Конечно можете.
Знаете, при мне он был здесь уже три раза.
Разве кто-то считает?
И я всегда была слишком застенчива,
чтобы заговорить с ним!
Я даже не поздоровалась с ним и не была с ним любезна.
Теперь Соня говорит, что он думает,
будто у меня скверный характер...
Интересно почему.
Вам же известно, почему мы с вами
так хорошо ладим, верно?
– Не так ли?
– Потому что я вам нравлюсь?
– Нет!
Потому что мы самые нудные и скучные люди
во всём имении.
Так и есть! Скучные!
И не смотрите на меня так! Мне это не нравится!
А как мне еще на вас смотреть,
– если я люблю вас?
– Остановитесь.
Вы – единственный человек,
который делает меня счастливым,
заставляет чувствовать себя молодым
и ценить свою жизнь.
Я знаю, что мои шансы на ответное чувство
практически равны нулю,
но просто позвольте мне смотреть на вас,
слушать ваш голос…
– Ваня, ваша мать идёт. Прекратите же.
– Не прогоняйте меня!
Просто позвольте мне посидеть с вами,
и я буду счастливее всех...
Вы сводите меня с ума!!!
Просто оставьте меня в покое!
Где все?
– Спите, спите.
– Я не спал!
Или спал?
Эй, Ваня!
Что?
Как ты?
Какие новости?
ДЕЙСТВИЕ 2
Месяц спустя
Александр!
– Нет!
– Александр, это сон.
– Нет!
– Нет!
– Это сон.
Ты спишь, понимаешь?
Боже!
Меня... меня знобит.
У тебя плед упал.
О... Соня…
Это не Соня. Это я.
Ох, Леночка! Прости меня.
Увы,
боль вернулась.
Я закрою окно.
Нет, все в порядке.
Я просто... не могу отдышаться. Я...
Я заснул. Я...
Я даже не понял, как заснул.
Мне снилось, что это не моя нога,
что... что она принадлежит...
кому-то другому.
– Это так мучительно.
– Это всё твоя подагра, Александр.
Нет. Это не может быть подагра.
Должно быть, это что-то другое.
Боже мой, какая боль...
Который час?
Елена!
Ты можешь найти мне том Батюшкова,
о котором я просил?
– Что?
– Можешь найти мне
том Батюшкова,
о котором я просил?
Почему я не могу...
– Кажется, я задыхаюсь.
– Тебе нужно поспать.
Ты не спал прошлой ночью.
Теперь не спишь этой.
У меня появились новые идеи.
Если я не запишу их, они пропадут.
И что из того?
Ты на пенсии.
Можно не торопиться. Смирись с этим.
Но нельзя же просто отключить свой мозг.
Я участвую в гонке со временем.
Ты знаешь, что у Тургенева был сердечный приступ
из-за подагры? Из-за боли.
Бац и всё!
То есть, это может... [случиться со мной].
Я больше не смею даже смотреться в зеркало.
Я вижу, как отец...
хмуро смотрит на меня
со своего смертного одра.
Он умер ужасной смертью.
Но ещё хуже, когда знаешь, каким отвратительным
считают тебя люди.
Они не оставляют тебе никаких сомнений.
– О, теперь это моя вина.
– Нет, нет, ничего такого.
Я просто говорю объективно, Леночка.
Ничего личного.
Ты молода, здорова, ты хочешь жить.
Почему бы и нет?
А у меня такое чувство, что мне недолго осталось.
Елена?
– Ты слышала, что я сказал?
– Да, слышала.
– Прошу, прекрати.
– Прекратить что?
Что тебе нужно?
Что? Прекрати донимать меня.
Донимать тебя? Разумеется.
Я совсем измотал тебя, не так ли?
Было бы резонно, если бы ты захотела просто...
– Я имею в виду…
– Да? А куда уйти?
С чем?
Давай просто помолчим, ладно?
Знаешь, что по-настоящему смешно?
Когда Ваня начинает говорить.
Или говорит его мать.
Все чрезвычайно внимательно слушают их чепуху!
А стоит мне сказать пару слов,
и всем вдруг хочется покончить с собой.
– Я теряю право на существование. Это...
– Нет!
– Это...
– Никто не лишает тебя твоих прав.
Никто не оспаривает твои права.
Тратишь всю жизнь на то,
чтобы расти, учиться
и набираться опыта.
А потом вдруг становишься стариком!
Ты из прошлого,
а прошлое ушло.
В конце концов ты живёшь в какой-то... могиле.
А я всё ещё хочу жить.
Я ничего не могу с собой поделать.
Я хочу публиковать великие произведения.
Я хочу быть успешным.
А что в этом плохого?
Знаешь, приезд сюда был огромной ошибкой.
Здесь ничего нет!
Это как быть мёртвым,
но тебе даже это не позволено.
Ну, время убивает меня точно так же, как и тебя.
Папа!
Ты просил позвать доктора.
Он ждёт уже несколько часов.
Не могу поверить, что ты сделаешь это снова.
Какой доктор?
Доктор Астров. Кто же ещё?
Он так чертовски самонадеян!
А чего ты хочешь?
Не выписывать же сюда целый медицинский факультет
из Санкт-Петербурга всякий раз,
когда у тебя где-то покалывает.
Просто позволь ему осмотреть тебя.
Нет. Терпеть его не могу.
Замечательно.
Но я не скажу это ему. Можешь сам сказать.
Где мои очки?
Который час?
За полночь.
Соня, принеси мои капли со стола.
Не эти!
Это мои утренние капли.
– Я буду бодрствовать всю чертову ночь.
– Хорошо!
Не надо грубить!
Возможно, другие люди потворствуют такому поведению,
но меня избавь.
Мне через два часа вставать на сенокос.
Это вряд ли.
Надвигается гроза, если это кому-нибудь интересно.
Вуаля.
Елена! Соня! Идите спать.
Я пришёл вас сменить.
Нет! Не оставляйте меня с ним!
– Он заговорит меня до смерти.
– Не скажу ни слова.
Нет, Ваня. Я не могу. Я не в форме.
– Я не хочу ссориться.
– Но мы обязаны дать им немного отдохнуть!
Ну же, древняя ты моя морковушка.
Сам посуди. Старая ты колбаса.
Нет... Прошу тебя, Ваня.
Во имя нашей прежней дружбы,
не спорь со мной.
Нашей дружбы?
"Нашей прежней дружбы"?
Я знаю, что ты делаешь.
Я знаю, что будет дальше.
Так что, прошу. Я так устал.
Это почти смешно. Разве нет?
Это... Это почти см...
Да уж... Все на ногах. Повсюду.
Иди спать, няня. Уже поздно.
Ничего не убрано. Уснёшь тут...
Я снова не даю всем спать.
Все устали.
Знаю, знаю.
Мы тебя любим!
О чём ты говоришь?
Не начинай вести себя как старый болван!
– Видите?
– Правда, Ваня, иди спать.
Я только что встал!
Я всего лишь пытаюсь помочь!
Разгалделись как гуси: га-га-га! День и ночь.
День и ночь.
Ну же.
Вот.
Не обращайте на них внимания, профессор.
Старики похожи на детей:
мы хотим, чтобы нас пожалели,
но нас никто не жалеет.
Пойдёмте со мной.
Я заварю чайку из липового цвета,
разотру вам ноги,
помолюсь за вас Богу...
Пойдёмте,
пойдёмте.
Я с удовольствием прогулялся бы сейчас.
Эй, кто-нибудь?
Нет?
Вера...
Она всё время беспокоилась о ваших ногах.
Она сидела со мной и плакала.
Вы помните?
Соня, ты тоже сидела с нами, но...
ты не понимала.
Ты помнишь.
Подождите...
Ваня! Держи.
В чём дело?
Возьми их.
Это твои часы.
Я знаю.
Тебе их подарила моя сестра.
Я хочу, чтобы они были у тебя.
Договорились?
Это было очень мило.
Ты пойдешь с няней?
Пойдемте.
Пойдемте.
Я замучилась с ним.
Едва стою на ногах.
Вы с ним,
а я с самим собой.
Это... идеальный...
Ну, знаете, это...
Вы понимаете.
Посмотрите на себя.
Вы образованны и умны.
Вы должны стремиться примирить нас всех,
но вы бездействуете.
Елена!
Мне нужно,
чтобы вы примирили меня с самим собой,
прежде чем я смогу даже подумать об этом.
Остановитесь.
Уберите свою руку. Уходите.
Мария?
Она ходит во сне.
Там девушка.
Она под стеной.
Это все выражение ее лица, чем что-либо другое.
Если я подам ей руку, то не смогу уйти.
Скоро дождь закончится. Всё очистится.
Всё снова начнет дышать.
Однако я по-прежнему останусь в этой ловушке.
День, ночь, какая разница?
Теперь мне всё равно,
потому что я впустую потратил свою жизнь.
Растратил свою любовь впустую
в самых неподходящих местах.
Как солнце, светящее в глубокую темную яму.
Совершенно бессмысленно.
Ваня! Знаете, что происходит каждый раз,
когда вы начинаете объясняться
мне в любви?
Нет. Расскажите.
Я чувствую себя абсолютно мёртвой.
Это нехорошо!
Да...
И я каждый раз не знаю, что мне вам ответить.
Спокойной ночи.
Елена, знаете, что на самом деле меня убивает?
Я расскажу.
Меня не волнует то, что моя жизнь ничего не стоит.
Она никого не волнует.
Но наблюдать, как вы тратите свою жизнь впустую?!
– Ваня, вы пьяны.
– И что с того?
Боже, прошу, оставьте меня. Сходите за доктором!
Где он?
– В моей комнате.
– Пьяный?
Замечательно! Какая польза от выпивки вам обоим?
Она убивает время.
Отлично!
Вы были намного лучше, когда не пили.
Вы никогда не были таким грустным, как сейчас.
Это изматывает нас всех.
– Елена!
– Что?
Вы даже не представляете, как вы прекрасны.
Ваня, я же просила вас прекратить.
Сейчас вы делаете это нарочно!
Это ничего.
Наши разговоры всегда так заканчиваются.
Десять лет назад я встречал её в доме моей сестры.
Ей было семнадцать.
А мне – всего тридцать семь.
Именно тогда я должен был сделать ей предложение.
Она, вероятно, сказала бы "да".
Она не знала бы ничего лучше.
Сейчас она была бы моей женой.
Её разбудил бы раскат грома,
и она пошла бы искать меня.
А я обнял бы её и сказал: "Тише.
Я здесь.
Это всего лишь гроза".
Именно такие мысли
постоянно крутятся у меня голове
теперь, когда я состарился.
Она никогда не понимает, что я говорю.
Она пускается в эти долгие споры,
читая мне нотации.
Словно я каким-то образом
виноват в ужасном состоянии
её мира.
Её муж –
профессор.
Да я работал как вол, чтобы поддерживать его.
Чтобы у него были деньги.
Мы выжимали из поместья всё до последней капли.
Мы с Соней.
Продавали растительное масло, сушеный горох,
ничего не оставляя для себя...
Мы гордились его положением, знаете ли.
Это давало нам всем ощущение значимости.
Мы жили и дышали ради него, если честно.
И что теперь? Он здесь. Вернулся.
За душой ни копейки.
Из того, что он когда-либо написал,
никто не прочитал ни страницы.
Он ничто.
Мыльный пузырь.
На что я потратил свою жизнь?
Ни на что.
А знаете, что самое смешное?
Я всегда считал себя умнее, чем он!
Ох, да сыграй что-нибудь ради Бога!
Если пообещаешь вести себя тихо,
– я тихонечко сыграю.
– Он не хочет играть!
Я не очень хорошо умею играть, ты же знаешь.
Тогда зачем ты вечно таскаешь
с собой эту чертову штуку?
Она принадлежала моему отцу.
Я просто притворяюсь.
Чёрт возьми. Ну, тогда притворись,
что играешь что-нибудь.
Ты один, Ваня?
Дам нет?
# Нет постели для хозяина,
Верно!
# Нет луны на небе,
Правильно!
# О, любовь моя, не откроешь ли ты дверь?
# Твоя мать спит,
# Ягнята в загоне
# И горы взывают к облакам
Громче!
# Нет постели для хозяина,
# Нет луны на небе,
# О, любовь моя, не откроешь ли ты дверь?
# Нет постели для хозяина,
# И горы взывают к облакам
Мне удалось заснуть,
но проклятый дождь меня разбудил.
– Который час?
– Чёрт его знает.
Мне показалось, что я слышал голос Елены?
Она ушла.
Кстати, я понял, что ты имел в виду.
Когда?
Говоря об её глазах.
Здорово!
Амфетамины.
Морфий.
Лекарства отовсюду.
Харьков. Москва.
Думаешь, профессор притворяется?
Нет. Он болен.
Ты чего такой печальный сегодня?
Ничего.
Это такая сладкая пытка, да?
Любить жену другого.
Мы не влюблённые.
Мы друзья.
Друзья?
Уже?
Что?
Женщина может стать другом мужчины
только в такой последовательности:
сначала знакомые,
затем любовники,
и только после этого друзья.
Ты чёртов пошляк.
Верно...
когда пью.
Потому что тогда все вы –
мои друзья и мои пациенты – кажетесь мне просто
ничтожными насекомыми,
просто микробами.
Вафля, сыграй что-то другое, ради Бога!
– Мы перебудим весь дом.
– Просто сыграй что-нибудь.
– А ты будешь вести себя тихо?
– Да! Обещаю.
Ваня!
Чего?
Коньяк закончился.
Когда рассветёт,
предлагаю поехать ко мне домой.
Поживи у меня, Ваня.
У меня новый фельдшер,
который гонит свой самогон.
Он никогда не говорит "Идёт?",
он может только сказать
"Идёть?".
Тот еще негодяй.
Говорят, он убил кого-то во время карточной игры.
"Идёть?" -
спрашивает он, когда вводит меня в заблуждение.
"Идёть!" -
отвечаю я, хотя мне не до этого.
– Идёть?
– Идёть!
# Куда это он идёть?
Идёть куда надо.
Идёть.
Идёть.
Да! Да!
Прошу прощения.
Кажется, я забыл свой...
Идёть?
Идёть?
Идёть?
Опять напился с доктором?
Вы похожи на двух жалких старых бродяг...
Это ужасно.
Сено уже скосили,
но не убрали,
и оно промокло под дождём.
А ты здесь...
Ты свалил всю работу на меня...
Почему ты плачешь?
Нет, я...
Ты стала очень похожа на свою мать.
О, моя бедная сестра.
Где она сейчас?
Умерла.
Если бы она только знала.
Знала что?
Я не знаю.
Вы искали меня?
Больше не позволяйте моему дяде пить.
Даю вам слово.
Здесь уже нечего пить.
Я всё равно сейчас еду домой.
Идёт дождь. Подождите, пока прояснится.
Мы можем позавтракать.
Гроза пройдёт мимо.
Прошу, больше не приглашайте меня к вашему отцу.
Я говорю ему, что это подагра,
а он говорит, что это ревматизм.
Я прошу его лежать, он встаёт и идёт гулять.
Сегодня он и вовсе не стал говорить со мной.
Он такой избалованный.
Не хотите ли чего-нибудь поесть?
Да, не откажусь.
Люблю ночные перекусы.
Обычно здесь что-то есть.
Мой отец всегда имел большой успех у женщин.
Всю свою жизнь.
И они его избаловали.
Смотрите, сыр.
Простите.
Я только что осознал, что ничего не ел два дня.
Знаете...
Соня, здесь нет никого,
с кем можно откровенно поговорить.
Вы единственная.
Ваш дядя Ваня... он, видите ли, в депрессии.
Ваш отец, ваша бабушка... Боже! И ваша мачеха.
Не представляю, как вы с этим справляетесь.
Я бы задохнулся.
Что насчёт моей мачехи?
Вы упомянули мою мачеху... Елену.
Елена!
О, не поймите меня неправильно. Она прекрасна.
Она потрясающая!
Но в человеке должно быть всё прекрасно.
Не только лицо. Его мысли,
его душа должны быть прекрасны.
В смысле, она прекрасна.
Но, Господи Иисусе,
всё, что она делает, - это ест и спит.
Она ни за что не отвечает.
– А это...
– Что?
Возможно я слишком суров...
Кто я такой, чтобы судить такое создание, как она?
– Это не так.
– Ох, я просто старею.
Мы с Ваней теперь всего лишь ворчливые старики,
пресыщенные жизнью.
Вы не пресыщены жизнью.
Не жизнью, а этой...
ужасной, провинциальной...
жизнью.
Я презираю такую жизнь до глубины души.
Но ваша личная жизнь...
Моя личная жизнь?
Бог свидетель, тут и говорить не о чем.
Знаете, как бывает,
когда заблудишься ночью в лесу
и вдруг увидишь
вдалеке огонек?
Ты идёшь на него,
не замечая или не обращая внимания
на колючие ветки, бьющие по лицу.
Ты просто идёшь прямо на него.
Вот так и со мной – я работаю,
работаю и работаю,
и меня всё это колет,
но огонька больше нет.
Я для себя больше уже ничего не жду.
Неужели никого нет?
Ну, есть крестьяне.
Они все меня боятся.
Есть мнимая интеллигенция.
Она меня больше не беспокоит.
Они ходят бочком и говорят:
"Он немного странный, правда?
Он вегетарианец,
он всегда в лесу".
Они не знают, как меня называть,
поэтому называют чертовым психопатом!
– Прошу, не надо. Не пейте больше.
– Отчего?
Знаете, вам это не идёт.
Обычно у вас такой приятный нежный голос.
Вы не похожи ни на кого из тех, кого я знаю.
– Ах, Соня...
– Вы понимаете, о чём я.
Вы не похожи на обычных людей,
которые пьют и играют в карты.
Вам ненавистно наблюдать за тем,
как люди разрушают созданное свыше.
И всё же разрушаете себя.
Я прошу вас не делать этого.
Не буду больше пить.
Дайте мне честное слово.
Честное слово.
– Уговор?
– Уговор.
– Спасибо.
– Баста! Я отрезвел.
Таким и останусь до конца моих дней.
Хотя, наверное, для меня уже слишком поздно.
Я слишком много работал.
Никаких чувств.
Соня, я потерял пациента.
Во время Великого Поста.
Он умер под хлороформом.
И знаете, что самое смешное?
– Я...
– Что?
Михаил!
Скажем, будь у меня подруга
или младшая сестра, и она сказала бы...
Скажем, вы узнали бы,
что она влюблена в вас.
Что бы вы...
Что бы вы сделали?
Ничего.
Я просто сказал бы ей, что не могу... любить её.
Понимаете?
Я и мыслить-то ясно больше не могу.
Мне пора ехать.
Идите сюда.
Спасибо за угощение
и гостеприимство.
Вы очень милая девушка, Соня.
Ей-богу.
Это правда! В чём дело?
Ни в чём.
В чём дело?
Ни в чём.
Спасибо.
Так лучше?
Просто...
спасибо.
Вот и всё.
Будет лучше уйти через гостиную,
потому что если я столкнусь
– с вашим дядей Ваней, то никогда не вернусь домой.
– Постойте.
Спокойной ночи.
Он не проявляет ко мне интереса.
Никогда не проявлял.
Но я очень счастлива
каждый раз, когда вижу его!
Я сказала ему: "Вы такой умный...
у вас такой приятный голос..."
Что он должен думать? .
"Будь у меня была сестра,
которая любила бы вас..."
Что за идиотка!
Конечно, когда он говорит о любви,
он сразу же вспоминает Елену...
Разумеется.
В прошлое воскресенье
перед выходом из церкви
я стояла позади двух старух,
которые не знали, что я там.
"Вы видели Софью Александровну? –
говорили они. –
Она добрая девушка, но такая некрасивая".
Где доктор?
– Уехал.
– Ох!
– Соня!
– А?
Как долго ты собираешься относиться ко мне
подобным образом?
Каким образом?
Таким.
– Таким, что...
– Я к тебе никак не отношусь. Так каким образом?
Ясно. Не имеет значения.
Я просто хочу, чтобы мы помирились.
Я тоже этого хочу!
Хорошо. Слава Богу!
Папа спит?
Конечно нет. Он в своей комнате.
Сейчас он со мной не разговаривает, так что...
Это для кого?
Для Михаила. Для доктора.
Он не ел весь день.
Давай выпьем немного вина?
Давай.
Давай поднимем тост друг за друга.
Из одной рюмочки. Ты согласна?
Знаешь, я пыталась помириться с тобой,
но мне всегда было как-то совестно.
Не надо. Все хорошо.
Не плачь...
Ничего. Это я так...
О нет.
Теперь и я плачу!
Боже.
Я знаю, почему ты злишься.
Это вполне понятно.
Ты думаешь, я вышла замуж за твоего отца по расчёту.
– Нет, нет!
– Нет, всё в порядке...
Все так думают.
Клянусь Богом, я вышла за него замуж,
потому что любила его.
Конечно, меня влекло к нему, потому что он был знаменит
и уважаем... Конечно, всё это...
И да, я думала, что это любовь.
То есть теперь-то я понимаю, но тогда я думала,
что это настоящая любовь.
Так что, пожалуйста, не вини меня.
Ты смотришь на меня обвиняющим взглядом
– с того самого дня, как мы поженились.
– Давай забудем об этом.
Соня, тебе действительно не следует
так смотреть на людей.
Ты даже не представляешь, как это разрушает.
Когда думаешь, что тебе не верят,
жить становится невыносимо.
Извини.
Я хочу, чтобы мы были подругами.
Но скажи честно: ты счастлива?
Конечно нет!
А как думаешь, ты была бы счастливее,
будь у тебя муж помоложе?
Конечно была бы! Не будь такой наивной!
Продолжай!
Спрашивай меня о чём угодно. Обо всём.
Ладно.
Тебе доктор нравится?
Доктор?
Вот куда ты клонишь?
Да, очень.
И я знаю, как сильно он нравится тебе.
У меня глупое выражение лица, да?
Так получается всякий раз, когда он здесь.
И когда он уходит, я продолжаю слышать его,
чувствовать его запах!
Я смотрю в ночь и вижу его там,
отчетливо как днём!
Не думаешь, что здесь нас могут услышать?
– Нет.
– Можем пойти в мою комнату.
– Держи.
Как же это неловко!
Расскажи, что ты думаешь о нём?
Расскажи мне хоть что-нибудь.
Что же мне тебе рассказать?
Ты заметила, как он умён?
Всё, чем он занимается...
Нет ничего, чего бы он не мог сделать!
Работает руками,
лечит людей! А лес...
Ну, это потому, что он...
Неважно, чем он занимается, будь то лес,
медицина или... У него есть талант.
– Он умеет проникать в суть вещей.
Его ум даёт волю воображению.
– Да, верно.
Благодаря этому, когда он прикапывает саженец,
он уже видит полностью выросшее дерево
и понимает, что это означает для счастья
будущих поколений.
Знаю.
Представляешь, как, должно быть,
ужасна его жизнь?
Имея такой потенциал, как он проводит свои дни?
Пробираясь по непролазной грязи дорог,
преодолевая огромные расстояния в метели,
прибывая слишком поздно,
чтобы помочь какой-то бедной,
обречённой душе в каком-то сарае.
Боже! Неудивительно, что он пьёт!
Он уже тридцать лет живёт такой жизнью!
Знаю.
Я хотела бы видеть тебя счастливой.
Видеть вас обоих счастливыми.
– Сама я отказалась от этого.
– Ты?
Я всего лишь...
сноска в конце жизни твоего отца.
А в сносках нет счастливых концовок,
только необязательные детали – как я.
Почему ты улыбаешься?
Мне жаль, что он всего лишь доктор!
– Извини.
– Дай обниму.
Я сыграла бы что-нибудь.
– Сыграй... Сыграй, пожалуйста.
– Стоит ли?
Теперь мы уже не уснём! Сыграй что-нибудь!
Ладно, но спроси разрешения у своего отца,
хорошо?
– Обычно, когда он болен, музыка действует ему на нервы.
– Он не будет возражать.
Нет. Спроси его. Просто чтобы убедиться.
Он сказал "нет".
ДЕЙСТВИЕ 3
Два месяца спустя
– Соня!
– А?
– Который час?
С тех пор, как ты в последний раз спрашивал,
прошло четыре минуты.
– Без четверти час.
– Без четверти час?
Без четверти час.
Без четверти час.
Уже без четверти час.
Через пятнадцать минут мы узнаем,
почему уважаемый профессор
приказал нам всем собраться в гостиной.
У него есть кое-что, о чём он хочет объявить миру
– в час дня.
– Что-то насчёт коммерческих дел.
– Коммерческие дела? Какие коммерческие дела?
– Дядя!
Что?
Посмотри на неё.
Она едва не падает с табурета.
Кто-то должен нарисовать её
и назвать картину "Ленивый полдень".
"Жизнь ленивой дамы".
"Дама с ленивой жизнью,
играющая на пианино в воскресный день".
– "После..."
– Да заткнитесь уже, Ваня!
Ваш чертов голос всё жужжит и жужжит.
Что я могу поделать?
Я удивлена, что вы сами себя не усыпляете.
Боже! На самом деле я умираю от скуки!
Я это чувствую! Здесь.
Чёрт возьми, чем здесь можно заниматься?
– Здесь ничего нет!
– Я могу найти тебе много занятий.
– Что, например?
Есть миллион вещей, которые надо сделать!
Ах да, работа на ферме!
Или преподавание.
Дети в округе не умеют ни читать, ни писать.
Нет. Спасибо.
Помогать старикам,
больным людям.
Мы с дядей Ваней всегда с удовольствием
ездили на рынок
продавать муку! Это то, что мы могли бы.…
Продавать муку? Я не умею.
Это только в книгах люди учат нищих читать
и кормят больных крестьян.
Ты в самом деле думаешь, что это про меня?
Вполне возможно!
Ты даже не пробовала.
Держу пари, детям ты очень понравишься.
Не падай духом!
Елена!
Я знаю, это тяжело. Ты не знаешь, чем заняться...
Но посмотри,
мы все ничего не делаем.
Это заразительно!
Дядя Ваня, кажется, уже почти отошёл от дел.
И я не лучше...
Прячусь здесь с вами обоими, бегаю от работы
ради пустой болтовни.
Даже доктор
практически забросил свою практику.
Раньше мы видели его раз в месяц,
а теперь он каждый день здесь
и забросил свои леса.
– Думаю, что ты его зачаровала.
– Я?
Она совершенно права.
Знаете, у меня такое чувство,
что в ваших жилах течёт русалочья кровь.
Вы заманиваете моряков на скалы,
и мы все тонем
в ваших водах.
Так почему бы вам раз в жизни не дать себе волю?
– Ох, Ваня, заткнитесь!
– Расслабьтесь!
Дайте себе волю хоть раз в жизни!
Дайте себе волю!
Дайте себе волю!
Я знаю, о чём вы думаете.
– Правда?
– Почему в мире, полном уродства,
Бог сделал меня таким красивым?
Именно об этом я и думала.
Потому что вы этого заслуживаете.
Вы заслуживаете быть красивым.
Я ничего не могу с этим поделать.
Нам надо устроить здесь бал.
С танцами и музыкой.
А кого пригласим?
Я не знаю! Кого-нибудь интересного!
– Эй, эй, эй! Осторожнее.
– В чем дело?
Вы же понимаете, что вам придётся делать это
со мной слишком часто?
Делать что?
Смотреть на меня вот так.
Вы же понимаете, я просто шучу.
Вы вовсе не русалка.
Вы – гигантский кальмар.
И в знак мира и согласия я...
Я принесу вам последние розы из сада.
Грустные розы.
Осенние розы.
"Грустные розы. Осенние розы".
Я все слышу!
Уже сентябрь.
Как мы проживём здесь всю зиму?
А где доктор?
В комнате Вани. Работает над своими картами.
– Я хочу попросить тебя кое о чём.
– О чём?
– О чём?!
О чём! Ты знаешь, о чём.
Знаю.
Я такая уродина.
Ты не уродина.
– Уродина.
– Конечно же нет!
У тебя прекрасные волосы,
очень выразительные глаза...
– Прекрасные волосы?
– Такие велик...
Красивые зубы!
Люди говорят подобное только о женщинах,
которые плохо выглядят.
Ты знаешь, что я уже шесть лет влюблена в доктора?
Дольше, чем любила собственную мать?
Я слышу его голос,
чувствую, как его руки сжимают мои,
каждый раз, когда смотрю на дверь,
я ожидаю, что он войдёт.
Но когда он действительно входит,
он словно даже не видит меня.
Каждый вечер я молюсь, чтобы что-нибудь изменилось,
а на следующий день подхожу к нему,
смотрю в его глаза, и мы начинаем говорить, но...
Пойми,
я ненавижу себя.
– Прекрати!
– Нет.
В прошлое воскресенье даже дядя Ваня
отвёл меня в сторонку и спросил: "Что случилось?"
Я сказала ему, что простужена
и со мной всё будет в порядке.
Но все знают... они должны знать.
Значит, и он должен знать? Доктор.
По-моему, он даже не замечает.
Ну, он необычный человек.
Послушай, позволь мне поговорить с ним.
Нет, нет, я буду осторожна.
Я не... Я ничего не скажу, но всё выясню.
Он даже не заметит, что я это сделаю.
Но мы должны знать: да или нет.
А если нет,
то пусть больше не бывает здесь.
И станет легче,
когда не будешь видеть его каждый день.
Ступай, пригласи его.
Он говорил, что хочет показать мне
какой-то чертёж или карту, или что-то в этом роде...
– Скажи, что сейчас мне удобно.
– Ты передашь мне всё, что он скажет?
Всю правду, какой бы она ни была.
Это лучше, чем неопределённость,
в которой ты сейчас пребываешь.
Да.
Да.
Я скажу ему, что ты хочешь посмотреть его карты.
Но иногда неопределённость и незнание -
это хоть что-то.
Они могут быть лучше, чем...
Правда?
Нет.
Нет.
Я позову его.
Она рассказывает мне
свою самую сокровенную тайну,
но я ничем не могу ей помочь.
И во всём мире никто не может.
Потому что он просто не влюблён в неё.
Кто-то скажет: "Черт побери, почему бы ему просто
не жениться на ней? В его возрасте
он был бы счастлив иметь Соню женой!
Она способная, умная, хорошо разбирается в счетах,
у неё хорошее здоровье".
Но дело-то вовсе не в этом, правда? Она просто...
Она просто хочет, чтобы он её любил.
И знаете, я могу увидеть это
её глазами. Она живёт здесь
в окружении всех этих серых пятен
со всеми их бессмысленными завтраками,
лунатизмом и дремотой...
и вдруг приезжает кто-то
совершенно иной... Такой тревожащий и живой.
Такой красивый,
интересный и привлекательный...
Словно просыпаешься и видишь месяц ясный,
поднимающийся в окне твоей спальни.
Конечно, ты растворяешься в нём!
Я даже сама увлеклась немного,
что совершенно понятно.
Как же скучно, когда его нет.
Одна мысль о его возвращении
заставляет улыбаться.
Он забавный. Он рассказывает интересные
неожиданные вещи.
Кто бы не нашёл это привлекательным?
Дядя Ваня говорит, что в моих жилах
течёт русалочья кровь.
"Дайте себе волю!"
"Хоть раз в жизни".
Может, так и нужно...
Улететь прочь от всех этих сонных лиц.
И забыть, что я вообще была здесь.
Конечно, я слишком труслива для этого.
Теперь доктор бывает здесь каждый день.
Я знаю, зачем он приходит.
Мне следовало бы сейчас
упасть перед Соней на колени и попросить
у нее прощения. Я знаю, зачем он приходит.
"Грустные розы".
"Осенние розы".
Добрый день!
Добрый день!
Вы обещали показать мне свои работы.
– Я не художник.
– Но мне хотелось бы посмотреть.
Хорошо. Но я вас предупреждал.
– Где вы родились?
– В Петербурге.
– И учились там же?
– Да. Музыке.
– В консерватории?
Да.
Ну, это впечатляет.
Сомневаюсь, что это будет вам интересно.
О нет... Я просто мало знаю
о настоящей жизни в деревне.
То есть, я прочитала много книг, люблю Тургенева,
но в действительности я никогда...
Реальность немного больше…
– Реальность?
– Да.
Ваня разрешает мне работать здесь.
Я храню все свои вещи в его комнате,
и когда устаю... совершенно утомляюсь...
я бросаю всё в сумку, бегу сюда
и работаю над этой штукой.
Ваня и Соня такие хорошие.
– Они меня балуют.
– Правда!
Они щёлкают на своих счётах,
выписывают счета,
а я точу карандаши,
мы сидим в тишине,
и я рисую.
И мне всегда тепло, покойно.
Однако это нехитрое удовольствие
я позволяю себе нечасто. Возможно раз в месяц.
Вот карта нашей местности.
Это прекрасно.
Как бы то ни было... здесь изображены наши края.
– А мы вот здесь.
– Где?
Прямо здесь. Видите?
Ах да, вот мы где.
Темно-зелёный и светло-зелёный цвет – это леса.
Половина площади занята лесами.
Там, где разноцветные линии,
– водились лоси, лошади, дикие кошки.
– Ого!
Не слишком крупные. А также
медведи, антилопы, экзотические птицы...
– Целый мир, населённый живыми существами.
– Правда?
О да. Видите эти крестики?
Это старые сёла
и деревни, небольшие хутора...
А вот здесь
собирались раскольники,
исповедовавшие старую веру.
Сейчас их уже нет.
Синие линии –
это рогатый скот, дикие лошади.
Всё это было сто лет назад, понимаете?
Здесь изображено прошлое.
А теперь смотрите,
как здесь было двадцать пять лет назад.
Две трети лесов исчезло.
Никаких диких коз. Немного лосей.
Здесь совсем мало синего цвета.
Но это ещё не всё... Потому что это…
Это настоящее,
нынешнее время.
Есть малость зеленого цвета.
Совсем немного.
Лоси исчезли,
лебедей больше нет, куропаток тоже.
Старые поселения исчезли.
Ни ферм, ни монастырей, ни мельниц.
Иными словами, это картина
неуклонного необратимого упадка.
Ещё десять лет, и разрушение будет полным.
Вы скажете: "Ну, это же прогресс!
Ничто не остаётся неизменным.
Нет смысла болтать о старых добрых временах!"
Да, это прекрасно,
если на месте уничтоженных лесов
мы увидели бы приличные дороги
и школы с более образованными,
более здоровыми людьми,
но посмотрите!
Нет ничего подобного!
Болота, комары, бездорожье,
тиф и дифтерит!
Всё та же старая непосильная
борьба за существование, застой и разложение.
Кто может взять на себя ответственность за что-либо,
когда он голоден и болен?
Если вы пытаетесь спасти своего ребенка
от боли и холода,
вы хватаетесь за всё, что может согреть вас
в течение нескольких часов,
но, не осознавая этого, вы разрушаете
самоё среду обитания, которая поддерживает вас,
потому что вы не можете думать о будущем.
У кого есть на это время? Это же роскошь!
По вашему лицу я вижу,
– что встревожил вас. Это не то, что я...
– О нет, дело не в этом...
Да, то есть это, конечно, ужасно и просто…
– Мои мысли...
– Ну, разумеется...
– Нет, я хотела спросить вас кое о чем,
но не знаю, с чего начать.
– Спросить? О чём?
– Нет, это довольно невинно.
Присядьте.
Вообще-то, нет. Вам необязательно садиться.
Послушайте, я...
Я знаю одну молодую особу и...
Мы будем говорить как честные люди,
как приятели, без обиняков, хорошо?
А потом мы просто забудем,
что когда-либо говорили об этом.
– Хорошо?
– Хорошо.
Это касается моей падчерицы Сони.
Она вам нравится? Да или нет?
– Разумеется, нравится.
– Да, конечно. Но нравится ли она вам...
– как женщина?
– Что значит "как женщина"?
Вы ничего не заметили за последнее время?
Нет. А должен был?
Понятно. Значит, вы не любите Соню. Послушайте,
она страдает из-за этого.
Так что для всех будет лучше,
если вы перестанете бывать здесь... так часто.
– Это...
– Вы это серьёзно?
– ... слишком много.
Чёрт возьми!
Послушайте, моё время для всей этой ерунды
уже прошло. В любом случае,
даже если бы это было не так, я не смог бы...
В смысле, где бы я нашёл время для всего этого?
Какой неприятный и неловкий разговор!
Слава Богу, всё закончилось.
А теперь давайте забудем об этом.
Я словно тяжести таскала. И вам надо уехать.
Вы же умный человек. Я знаю, что вы поймёте...
– Я понимаю.
– Это так неудобно.
скажи вы мне это месяц или два назад,
всё было бы... я бы, наверное, подумал.
Но всё изменилось...
в смысле, почему вы спрашиваешь меня обо всём этом?
– В каком смысле?
– В смысле, почему сейчас?
– Я не...
– Вы думаете, что поступаете умно?
– Нет, не думаю.
Ладно, ладно.
Ну, допустим, Соня страдает из-за меня, а вам какое дело?
– Как вы можете спрашивать меня о таком?
– Послушайте, я старый воробей.
Я видел слишком многое...
– Не вздумайте притворяться, что не понимаете.
– Доктор!
– Я прошу вас...
– Я умолял себя не возвращаться,
но всё же я здесь. Каждый день.
Я почти не бываю дома.
Я забросил все дела.
Так что, пожалуйста, не притворяйтесь,
что вам не доставляет удовольствия видеть меня таким.
Разумеется, мы все хотим видеть вас, доктор.
Что значит "видеть меня таким"?
Вот таким! Каким-нибудь беспомощным зверьком,
заблудившимся ночью в лесу.
– Но лисица точно знает, где я, не так ли?
– Какая лисица?
– Вы!
Вот так!
И мне больше нечего сказать. Но вы знали это
– ещё до того, как я вошёл в комнату.
До того, как вы послали за мной.
– Я не "посылала"
– за вами!
– Ещё как посылали.
– Вы с ума сошли!
– А теперь вдруг стали застенчивой.
– Я не застенчива. Просто не та,
– за кого вы меня принимаете.
– Всё в порядке.
Я уезжаю и больше сюда не вернусь.
Но... Пожалуйста... скажите мне,
где мы можем встретиться? Просто скажите мне.
– Вы же знаете, что я без ума от вас.
– Послушайте, клянусь, я не звала вас
– сюда.
– Боже! Взгляните на себя.
– Довольно уже! Хватит!
– Вы забылись.
– Говорите же, где мы встретимся.
– Вы знаете, что это неизбежно.
– Доктор!
– Нам надо видеться.
Я умоляю вас. Пожалуйста, не надо.
– Вы должны уйти.
– Завтра, в два часа.
Скажи "да".
Скажи, что придёшь.
О! Боже мой!
Всё нормально.
Иван!
Как дела сегодня?
Знаешь, погода не так плоха, как должна быть.
Сегодня утром было пасмурно,
и я подумал: "Ой! Будет дождь!"
Но посмотри, солнце светит!
Прекрасный осенний день.
Урожай будет хорошим!
Жаль только, что дни становятся короче.
И мы с этим ничего не поделаем.
Ваня,
обещайте мне, что сделаете всё возможное,
чтобы мы с мужем уехали отсюда сегодня же.
Слышите меня, Ваня? Прошу, скажите, что поможете.
Я должна уехать отсюда сегодня же.
Три дня... Моя голова, мой животик...
Куда, черт возьми, все подевались?
Ненавижу этот дом. Похож на чертов лабиринт.
Двадцать шесть комнат, все разбредутся,
и несколько дней никого не увидишь!
Кто-нибудь! Пригласите сюда Елену Андреевну
и Марию Васильевну!
– Я здесь.
– Отлично! Тогда ладно.
Прошу всех садиться.
– Что он сказал?
– Поговорим позже.
Все прошло плохо. Он больше не приедет...
Дело в этом, да?
Всегда можно примириться с плохим здоровьем,
но знаете, что по-настоящему убивает?
Скука. У меня такое чувство,
будто я провалился сквозь Землю
и приземлился на какой-то чужой планете.
Прошу всех сесть.
Соня!
Соня! Неужели она меня не слышит?
Няня! Ты тоже садись.
Дамы и господа!
Друзья!
Римляне!
Русские!
Повесьте ваши уши на гвоздь внимания.
Откуда это, Вафля?
– Что?
– Откуда это?
– Что откуда?
Полагаю, я здесь не нужен, так что я просто...
Нет, нет! Напротив, Иван Петрович, это касается тебя.
Присядь, пожалуйста.
Какое твое дело может касаться меня?
Ваня, если я тебя чем-то обидел...
Я в чём-то виноват перед тобой?
Если да, то прости меня, пожалуйста.
Нет, только, пожалуйста,
не будь таким чертовски снисходительным.
Что тебе надо?
Прошу прощения.
Наконец-то и вы, маман.
Я начну.
Дамы и господа! Я пригласил вас сюда сегодня,
чтобы сообщить вам, что к нам едет ревизор.
Ревизор!
– Это шутка!
– Няня!
– Это шутка! Няня, сядь на место!
Впрочем,
шутки в сторону.
Я собрал вас здесь сегодня,
чтобы просить вашей помощи и совета,
и, зная, что вы всегда были добры ко мне,
я надеюсь, что получу их.
Я человек учёный, книжный.
Я всегда был чужд практической жизни.
Я не могу жить без...
руководства знающих людей,
так что прошу тебя, Иван Петрович,
вас, Илья Ильич, и вас, маман,
высказаться по этому поводу.
Дело в том, что manet omnes una nox,
то есть, все мы под Богом ходим.
Я стар
и болен,
и мне нужно привести в порядок дела,
касающиеся моего имущества.
Я не думаю о себе, моя жизнь уже подходит к концу,
но у меня есть молодая жена и незамужняя дочь.
Я должен думать о них.
Хорошо. Так вот.
Мне стало невыносимо
продолжать жить в деревне.
Я не создан для этого.
Я не могу здесь работать. Я отрезан от мира.
– Я всегда это говорила.
– Я просто не могу.
– Я знаю.
– Вам нужно движение и суета города.
– Верно.
– Салоны, интриги и сплетни.
Верно, маман. Вы знаете меня лучше, чем я сам.
Я знаю! Такие вот дела!
Однако жить в городе
на те средства, которые мы получаем
от этого поместья, невозможно.
Так что же делать?
Если, например, мы продадим лес,
то получим единовременную выплату,
и на вырученные деньги
проживём в городе год или два.
Но как только мы его продадим,
мы потеряем этот источник,
а деньги скоро закончатся!
Поэтому мы должны изыскать
такие меры, которые обеспечат нам всем
в будущем постоянный доход
на всю оставшуюся жизнь.
Поэтому я разработал именно такую меру
и имею честь представить её на ваше рассмотрение.
Я не собираюсь морочить вам голову
финансовыми подробностями,
а просто изложу их в общих чертах.
Доходность нашего поместья
в среднем не превышает двух процентов в год.
Если мы ликвидируем наши активы,
то есть всё имущество,
и превратим его в наличные деньги, а?
Если вырученные деньги
мы обратим в процентные бумаги и акции,
то по моим расчётам мы легко получим
четыре или даже пять процентов годовых!
И ещё будет излишек в несколько тысяч рублей,
которые я оставлю себе, чтобы купить небольшую дачу
в Финляндии, просто чтобы я мог продолжать
свою работу во время каникул,
и где, разумеется, вы все будете желанными гостями.
Что, я надеюсь, само собой разумеется.
Ну? Что думаете?
Постой-ка... Мне, кажется, слух изменяет.
Повтори, что ты сказал.
Конвертировать деньги в процентные бумаги и акции,
а на оставшиеся деньги купить дачу в Финляндии.
Нет, не та часть, что про Финляндию.
Это я понял. Ты что-то ещё сказал?
Всё очень просто, Ваня.
Я предлагаю продать это имение.
Вот это самое! Продать имение! Отлично!
Блестящая идея!
А куда прикажешь деваться мне с матерью,
няней, Вафлей и Соней?
Ну так это именно то,
что все мы здесь собрались обсудить!
– Как думаешь, чем я здесь занимаюсь?
– Хорошо.
Секундочку! До сих пор
мне казалось, что это поместье принадлежит Соне.
Мой покойный отец купил его
в приданое моей сестре Вере.
Поэтому по закону
поместье перешло к её дочери Соне.
Да, "по закону",
если ты хочешь быть педантичным, конечно,
поместье принадлежит Соне.
Никто этого не оспаривает.
Я предлагаю сделать это для блага Сони!
Правильно, потому что я
изо всех сил пытаюсь понять это.
Хотя, честно говоря, признаю,
что возможно некоторое время назад
лишился рассудка.
Жан, пожалуйста, не спорь с Александром.
Кто ещё из нас обладает его учёностью?
Кто ещё может знать, что для нас лучше?
Если профессор так решил, значит, так и будет.
Мы должны быть практичными!
Мне надо глотнуть воды.
Волнение никому не поможет, Ваня.
Я не говорю, что мой план идеален.
Мы никого не заставляем.
Если возникнут единодушные возражения,
я возможно даже буду вынужден пересмотреть своё решение,
но именно это нам и нужно выяснить!
– Ясно.
– Ваше Превосходительство!
Я думаю, что могу быть здесь полезен.
Брат жены моего брата Григория Ильича,
может быть, вы его знаете –
Константин Трофимович Лакедемонов,
получил степень магистра в Тюбингене.
К вопросу о единодушии он относится
с большим уважением.
– Вы абсолютно правильно стремитесь его…
– Погоди минутку, Вафля,
сейчас мы говорим о деле.
Философия может подождать.
Хотя нет... Спроси у него.
Это поместье было куплено у его дяди.
– Спросить его о чём?
– Потому что он тебе скажет, что имение куплено
за девяносто пять тысяч рублей.
Мой отец заплатил только семьдесят тысяч,
а оставшийся долг составил двадцать пять.
Поместье могло быть куплено только в том случае,
если бы я отказался от своего наследства.
– Именно так.
– Я отказался от своей доли в пользу
моей покойной сестры,
твоей первой жены, которую я горячо любил.
Ясно? Чтобы всё это стало возможным.
Более того, я – по глупости – работал как собака
в течение 20 лет, чтобы выплатить все долги.
Так что на самом деле моя доля в этом поместье
обошлась мне вдвое дороже,
чем обошлась бы кому-либо другому,
и всё же у меня нет ни одной бумаги,
чтобы доказать это!
Ничего!
А ты предлагаешь увести его у меня из-под носа?!
Я жалею, что начал эту дискуссию.
Единственная причина, по которой всё это поместье
свободно от долгов, –
это мои личные усилия.
Я единственная причина,
по которой оно вообще чего-то стоит!
Только теперь, когда я слишком стар,
чтобы что-то с этим поделать,
меня хотят выгнать отсюда взашей!
Это просто недоразумение.
О чём ты говоришь?
Я говорю, что двадцать пять гребаных лет
– Жан!
– управлял этим поместьем,
посылал тебе денег больше,
чем любой управляющий поместьем,
и растил твою дочь в твоё отсутствие,
и за всё это время ты ни разу не поблагодарил меня.
Ты сейчас же прекратишь это!
И ещё! За всё это время
и даже сейчас я никогда не получал
больше двухсот рублей в год!
Двести рублей! За целый год!
Дети в городе получают
больше карманных денег, чем я!
И тебе ни разу не пришло в голову
прибавить мне ещё хотя бы рубль.
Ваня, ради Бога!
Откуда мне было знать?
Ты мог бы сам прибавить себе сколько угодно.
– Я бы никогда этого не узнал!
– То есть, почему я не крал деньги?
Почему мне в голову не пришло обокрасть твой счёт?
Ну, теперь я понимаю, что следовало!
Это было бы правильно,
потому что теперь я не был бы нищим,
– оказавшимся на улице!
– Жан!
На улице никто не окажется.
Ваня, дружочек, не надо.
Всё можно обсудить.
Смотри, у меня тоже руки трясутся.
Давайте выпьем по чашечке чая.
– Мы можем всё обсудить...
– Двадцать пять лет я торчу здесь как крыса, бегающая
по трубе... до сих пор живу с матерью,
– никуда не выезжая.
– Это несущественно!
– Я до посинения
заверял Соню, какой ты великий человек,
как ты, должно быть, страшно занят.
И твои книги, и твои труды, и твоя слава.
Всё это время мы могли бы отдыхать, встречаться
с людьми, общаться или просто иметь
немного собственного времени...
Нет, мы тратили его впустую. Боже,
– как только подумаю об этом...
– Не надо, Ваня, не надо. Оно того не стоит.
Я не понимаю, чего ты хочешь!
Но мы все были обмануты, не так ли?
Что ты был неким высшим существом,
которое понимало больше, чем мы могли себе представить.
Но мои глаза уже давно открылись, приятель!
– Я всё вижу!
– Разумеется, видишь...
– Да, вижу.
– И что же,
скажи на милость, ты видишь?
Каким великим прозрением ты можешь поделиться
– с миром?
– О, это очень просто.
Ты читал всем лекции об искусстве,
политике,
жизни и людях,
но у тебя нет ни малейшего представления
об искусстве или реальных людях,
или о том, что реальные люди думают,
чувствуют и нуждаются в любви!
Все эти твои эссе, которые я изо всех си
старался прочесть,
думая, что был глуп,
потому что не мог понять, где голова, а где хвост.
Теперь я понимаю, что ты всех нас обманывал!
Это бесполезно. Не вижу смысла
в разговоре на подобных тонах.
– Я буду в своей комнате.
– Ну нет!
Тебе так просто не уйти. Ты разрушил мою жизнь!
Он уничтожил меня!
Ради Бога, чего ты от меня хочешь?
Что ты хочешь, чтобы я сделал с твоей жизнью?
Какая жизнь?
Ты считаешь это поместье своим?
Почему бы тебе не забрать его?
Владей им. Думаешь, оно мне нужно?
Я уйду через несколько лет! Я не нуждаюсь в нём!
О чём ты говоришь?
– Оно даже не твоё, чтобы ты отдавал его мне!
– Я немедленно уезжаю!
Слышите меня? Я не могу больше это выносить!
Прекратите! Оба!
Если бы я уехал и жил нормальной жизнью,
продолжил писать,
то мог бы стать ещё одним Достоевским,
– вторым Шопенгауэром.
– Да, конечно.
Мама, что же мне делать?
Слушай профессора.
Мы все живём страдая.
Я не собираюсь просить.
Послушайте, никто не должен ни о чём просить.
– Это лишь предложение, обсуждение...
– Да, я знаю.
Ваня, прошу, соблюдай приличия.
– Приличия?
– Приличия! Да! Приличия!
Подумать только, тебе посчастливилось
родиться мужчиной,
человеком, наделённым свободой воли и уважением.
И что ты сделал со всем этим?
Абсолютно ничего!
Чего бы я только ни сделала с этой свободой!
Времени натягивать сапоги и бороться за свои права
было в избытке.
А когда оно миновало,
ты решил обвинить других.
Но ты слишком тщеславен, чтобы видеть это.
Так что не спрашивай меня, что делать.
Я не знаю. Понятия не имею.
Нет, всё в порядке. Я знаю, что делать.
Я знаю, к чему всё это.
Ты думаешь, что просто забудешь обо мне,
не так ли?
Ты вытрешь руки о всех нас и уйдёшь.
Именно так ты думаешь, верно?
"Второй Шопенгауэр"?
Это всё, что нам нужно!
Я в комнате прямо под его и слышу каждую ночь,
как он мечется во сне.
Я предложил ему: "Переезжай в комнату в деревне.
Я заплачу за неё".
"Переезжай в один из флигелей," – сказал я ему. –
Мы всё уладим". Но нет, этого мало.
Всё ему недостаточно хорошо. Так вот что! Я уезжаю.
– Всё кончено, всё решено.
– Нам нужно собираться.
Мы должны сделать это немедленно.
Папа, прошу тебя!
Ты не понимаешь.
Просто Дядя Ваня... и я тоже...
просто мы оба...
наверное, просто ни один из нас никогда…
Соня, я ничем не могу помочь,
если этот человек – ничтожество.
Я никогда не препятствовал его достижениям!
– Он справился с этим сам.
– Папа! Дядя Ваня, бабушка
и я тоже... мы
Мы переписывали твои бумаги для тебя,
Мы переводили их для тебя.
– Мы исправляли их...
– Они не нуждались в исправлениях!
Мы писали аннотации.
Мы переплетали их для публикации.
Я мог нанять кого-то для этого! Почему вы просто не?..
Нет, нет! Как только наша работа в имении заканчивалась,
мы сразу же возвращались сюда.
Мы хотели этого.
У нас весь пол был завален твоими бумагами...
Я не могу это правильно выразить.
Я просто прошу
– тебя проявить сострадание.
– Сострадание?
Да... выказать немного сострадания!
Соня! Только не говори, что у меня нет сострадания.
Но для него слишком поздно!
Мы должны быть практичными.
В этом доме никто и никогда не хочет
смотреть правде в глаза.
– В этом…
– Александр, ради Бога, пойди и объяснись с ним.
Я уже все объяснил! Господи Иисусе!
Это должен сделать кто-то другой.
Соня, ты...
Ты же понимаешь, что я делаю это и для тебя тоже.
Понимаешь?
Так скажи ему. Нет другого выхода,
если только мы все вместе
не захотим сгнить в этой гробнице!
Этого он хочет? Соня, ты хочешь этого для себя?
– Соня?
– Не перекладывай это на Соню!
Ступай к Ване!
– Мне идти к нему?
– Да, тебе! А кому еще? Просто иди и поговори с ним!
Не расстраивайся!
Я объясню это еще раз.
Если кто-то думает, что это поможет.
Я пойду к нему.
Успокойся. Александр, будь помягче с ним.
Не обращай на них внимания, деточка моя.
Погогочут гусаки и перестанут.
Не бери в голову. Они и умолкнут.
Умолкнут!
Смотри, как руки трясутся!
Дрожишь словно в мороз!
Немного липового чая с малиной,
и всё как дождём смоет.
Моя бедная маленькая сиротка!
Бог милостлив.
Всё будет хорошо, верно?
Ишь, расходились гусаки...
– Отстань от меня!
– Ваня!
Ваня, прошу!
Ну и чёрт с ним.
К чёрту вас всех.
Увези меня отсюда.
Увези меня отсюда или убей,
но я не могу здесь оставаться!
Соня!
О, Соня!
Что же мне теперь делать?
ДЕЙСТВИЕ 4
Позднее тем же вечером
– Ещё долго?
– Немного осталось.
Мы упустим возможность попрощаться!
Говорю же, мы почти закончили.
Сиди спокойно!
Очевидно, в Харьков поедут. Харьков!
Кто бы мог подумать!
– Они, должно быть, в отчаянии.
– Так и есть!
Я слышал, как она – Елена –
кричала в их комнате.
Мол, не останется здесь больше ни минуты.
– "Пришлём за нашими вещами позже!" – говорила.
– Что ещё за "вещи"?
Ей-Богу.
Не судьба им жить тут.
Это не было предопределено.
Вернее, было предопределено,
но именно сам исход.
О чём ты говоришь?
Извиняюсь. Когда я расстроен,
не могу перестать говорить. Вы же знаете.
Так будет лучше для всех!
А то он провоцирует слишком много драк... этот профессор.
Срам да и только.
– Вот и все!
– Харьков.
Ненавижу Харьков. А народ!
– Словно живые мертвецы.
– Для них – довольно неплохо.
А мы, Илья Ильич, заживём как было,
по-старому:
завтрак в шесть, обед в полдень,
а вечером сядем за легкий ужин.
Всё своим порядком, как у людей,
по-христиански.
Давно уже я, грешница, лапши не ела.
Ах, лапша! Вот это я понимаю!
В чём дело?
– А?
– Что это за взгляд такой?
О, ничего.
Просто вспомнилось,
что сегодня утром
мне сказал лавочник в деревне.
Я забыл свой бумажник.
Он был так груб по этому поводу.
– "Ты всегда был приживалой," – говорит.
– Что?!
Да. Он сказал, что мы все здесь тунеядцы,
живущие за счёт чужого труда.
Сказал, что нас всех вышвырнут вон.
И так мне горько стало!
Надеюсь, ты поставил его на место.
Я был слишком смущён, сказать по правде.
Никто не встал на мою защиту,
поэтому я просто ушёл.
Какая невежественная свинья.
В любом случае, мы все живём
за счёт Божьей милости.
А лавочники – больше всего!
Как он посмел?
Никто здесь не живёт праздной жизнью.
Соня вся в трудах.
Ваня чуть не уработался до смерти.
Да и ты...
– Где же Соня?
– Последний раз я её видел,
когда она с доктором искала Ваню.
Скажи-ка, что ты сделал с пистолетом?
Я его разобрал и спрятал по всему подвалу.
– Этого никогда не было, ясно?
– Разумеется!
Уму не постижимо.
– Пожалуйста, оставь меня в покое.
– Ваня!
– О Боже, уйдите отсюда, уйдите!
– Уходим-уходим. Всё в порядке.
Гусак: га-га-га!
Я же просил тебя оставить меня в покое.
С большим удовольствием!
Мне уже давно пора уехать отсюда!
Но ты взял кое-что,
принадлежащее мне,
– и если ты думаешь, что я...
– У меня нет ничего твоего.
Ваня, я едва сдерживаюсь,
мне нельзя здесь задерживаться,
ты понимаешь?!
Отдай то, что взял, и я уйду.
Чем бы это ни было, у меня этого нет.
Тогда я никуда не поеду.
Не заставляй меня применять насилие.
Я серьёзно.
Свяжу тебя и обыщу. Думаешь, я шучу?
Делай, что хочешь.
Я выставил себя полным дураком!
Даже если бы я его ударил,
всё выглядело бы не так плохо.
Но промахнуться с трёх футов! Дважды!
Ты бы с большим успехом себя застрелил.
И что ещё хуже, никто ничего не делает!
Никто не пытается меня арестовать,
потому что меня считают сумасшедшим.
Они думают, что я жалок.
Я видел, как ты обнимал её!
– Собственными руками.
– Было такое.
Знаешь, что я тебе скажу по этому поводу?
И как вас мать-земля носит?
Повторяю.
В любом случае, не льсти себе.
Никто не считает тебя сумасшедшим.
Все просто думают, что ты чудак.
Тот, кто смертельно изголодался по любви.
Другими словами, ты абсолютно нормальный.
Стыд – это хуже любой физической боли.
Стыд!
Что мне теперь делать?
Пойми...
Что, чёрт возьми, мне делать?
– Ты ничего не можешь сделать.
– Господи! Должно же быть хоть что-то.
Мне сорок семь лет.
– Если я доживу до 60-ти, то мне остаётся ещё двенадцать...
– Тринадцать.
– Тринадцать лет!
Как я смогу прожить ещё тринадцать таких лет?
Чем мне наполнить тринадцать грёбаных лет?!
Только представь, если бы ты смог проснуться
каким-нибудь ясным спокойным утром,
и всё твоё прошлое было бы забыто, и ты смог бы
– просто начать жить новой жизнью.
– Да брось, Ваня!
Какая новая жизнь? Не будет никакой новой жизни.
Старые чудаки вроде нас с тобой
застряли здесь навсегда. Это наша жизнь.
Наше положение безнадёжно.
– Не говори так.
– Я просто говорю тебе правду.
Дай мне что-нибудь от головы!
– Моя голова шумит, как поезд.
– Я сказал, прекрати, Ваня!
Извини.
Иди сюда. Послушай.
Через сто или двести лет –
вот о чём я всегда думаю –
я думаю об этих людях...
Через сто лет
они всё поймут.
Они будут оглядываться на нас и говорить:
как грустно думать, что все эти люди
были так несчастны.
Но мы с тобой прямо сейчас...
Нам с тобой осталось только надеяться на это.
Ты меня слушаешь?
Когда ты, я,
Илья Ильич,
няня и твоя мать
будем почивать в могилах,
нас посетят такие приятные видения,
что мы даже не поймём, что спим!
Как это будет здорово, а?
Видишь ли, Ваня, мы с тобой
единственные интеллигентные люди,
когда-либо жившие здесь.
Это полбеды!
И я действительно чувствую,
что в последние десять лет или около того
мы позволили этой ужасной провинциальной
мелкой глупой жизни по-настоящему затянуть нас.
И в каком-то смысле убить нас.
Однако посмотри-ка на меня...
Не заговаривай мне зубы.
Верни то, что ты у меня взял.
– Я ничего не брал.
– Ваня!
Ты взял из моей дорожной аптечки
целый пузырек морфия.
Если действительно хочешь покончить с собой,
то иди в лес
и пусти себе пулю в лоб, но не делай этого
с помощью моего лекарства, а то подумают,
что я отдал его тебе,
и меня выгонят.
С меня довольно того,
что мне придётся вскрывать тебя,
помимо того, что это будет моя последняя работа.
Я не брал его! Клянусь Богом!
Соня, я должен был уехать несколько часов назад,
но ваш дядя взял из моей сумки пузырёк с морфием.
Уже темнеет, пожалуйста, попросите своего дядю
– вернуть мне его, хорошо?
– Отдай сию же минуту!
Зачем ты нас так пугаешь?
Ну же!
Я несчастна не меньше твоего,
а возможно, даже больше,
но я не прихожу в отчаяние!
Я буду терпеть это до самого конца,
и я не собираюсь делать это в одиночку,
так что тебе лучше оставаться со мной.
Или я тебя убью!
Ох, дядя Ваня!
Ради меня.
Верни его.
Соня, займи меня чем-нибудь.
– Ты дашь мне какую-нибудь работу?
– Обещаю.
Как только наши уедут, мы сядем работать вдвоём,
как всегда, ладно?
У нас накопилась целая тонна счетов,
тонна накладных для каждого счёта.
Мы за всю жизнь не позволяли им
накапливаться в таком количестве!
Ну, мне лучше...
Ваня. Мы уезжаем.
Александр хочет увидеться с вами перед отъездом.
– О, Господи...
– Иди.
Помирись с ним, Ваня.
Давай, я пойду с тобой.
Боже милостивый!
Ну и денёк!
Итак, я уезжаю, так что...
– Останьтесь.
– Вы обещали, что уедете.
Я помню. Сейчас уеду.
Пожалуйста,
не пугайтесь.
Неужели это так страшно?
Быть любимой?
Да.
Останьтесь ещё на один день.
Увидимся завтра.
– Съездим в лесничество.
– Нет. Это уже решено.
Прошу вас об одном:
пожалуйста, думайте обо мне лучше.
Я лучше, чем вам кажется.
Мне хочется, чтобы вы меня уважали.
Уважать вас?
Как я могу уважать вас?
У вас нет цели в жизни!
Вы абсолютно ничего не делаете,
чтобы занять своё внимание.
Может, не сегодня и не завтра,
но рано или поздно вам придётся
уступить этому чувству,
это неизбежно.
Лучше, если вы отдадитесь ему здесь,
на лоне природы.
Чтобы не жить уединённо и жалеть обо всём
в такой дыре, как Харьков!
Здесь у нас есть лесничество,
полуразрушенные усадьбы...
Здесь, по крайней мере, можно представить,
что мы находимся в романе Тургенева...
О, перестаньте быть таким смешным.
Вы меня так рассердили, доктор Астров,
но все-таки я хочу, чтобы вы знали,
что я буду вспоминать вас с удовольствием.
Вы интересный, оригинальный человек.
Мы больше никогда не увидимся,
так зачем скрывать?
Какое-то время я была увлечена вами.
Вот так.
Давайте пожмём друг другу руки
и расстанемся друзьями.
Не поминайте лихом. Хорошо?
Знаете, это странно.
Я смотрю на вас и вижу доброжелательного,
сердечного человека,
но куда бы вы ни пошли, вы сеете хаос!
– Это не так!
– Так!
Вы это не намеренно,
но стоило вам приехать,
и все, кто здесь работал,
чем-то занимался, что-то создавал,
бросили всё, чтобы потакать вам, вашему мужу
– и всяческим вашим недовольствам.
– Ох, прошу вас.
Да! Вы оба.
Вы заразили всех своим бездельем,
в том числе и меня!
За весь этот месяц я ни черта не сделал.
Люди болеют;
крестьяне позволяют скотине пастись на моей земле;
всё, что я посадил, уничтожено...
Вряд ли это моя вина, доктор!
Часть меня задаётся вопросом:
останьтесь вы здесь, .
как скоро это опустошение
стало бы полным?
Через несколько месяцев со мной было бы покончено.
Вот и всё.
# Окончен праздник.
Доктор, я хочу взять что-нибудь на память о вас.
Можно?
Этот карандаш? Тот самый, которым вы пользуетесь?
Да.
Это так странно, правда? Едва узнали друг друга...
и вдруг никогда больше не увидимся.
Бывает...
Вы позволите мне поцеловать вас,
пока дядя Ваня не заявился?
На прощание...
Все в порядке? Можно?
Желаю вам всего наилучшего.
Вот ты где! Хорошо.
Спасибо.
Послушайте, всё разрешилось.
Мы оставим всё это в прошлом.
Это было напряжённое время
и напряжённый день,
и я всё это прокручивал в уме,
и, осмелюсь сказать,
это вдохновило меня.
Я чувствую, что могу написать новый трактат,
Мария Васильевна!
Да! Своего рода путеводитель по тому,
как следует прожить свою жизнь.
Как чудесно!
Я принял извинения Вани.
А я...
Я тоже прошу у тебя прощения.
Вот и всё, верно?
Так что мы просто вернёмся к тому, что было.
Я буду присылать тебе столько же, как и раньше,
– хорошо? И мы...
– До свидания.
– Идёт?
– Маман.
– То есть, это всё?
– Александр! Пожалуйста,
сфотографируйтесь в городе.
Я хочу, чтобы вы оба выглядели тонко и изысканно.
Убедитесь, что он выполнит это без промедления.
Что мы будем делать?
Ох, маман. Всё к лучшему.
До свидания, Ваше Превосходительство.
Не забывайте нас, хорошо?
Послушайте.
Я благодарю вас всех за приятное общество.
Я действительно уважаю ваш образ мыслей,
ваши увлечения
и вашу энергию,
но позвольте старому человеку внести одно замечание
в его прощальные слова.
Мы все, дамы и господа,
должны быть практичными
и смотреть правде в глаза.
Без промедления!
Всего хорошего.
Наверное, я больше никогда вас не увижу.
– Прошу, простите меня.
– Ваня, я...
– Леночка!
Дорогой, милый Ваня!
Слушай, Вафля.
Попроси кого-нибудь принести мои вещи?
Конечно.
Ты не собираешься их провожать?
Нет.
Не могу.
Мне нужно чем-то...
ну, знаешь, чем-то занять себя.
Ну вот и всё.
Они уехали.
Я сказал бы, что профессор вздохнул с облегчением.
Думаю, вы ещё долго не увидите его здесь.
Если вообще когда-нибудь увидите.
Уехали.
Хорошо. Дядя Ваня!
Поднимаем.
Ставим.
Готово!
Спасибо, няня.
На чём мы остановились?
Январь... Февраль...
Кажется, вечность прошла с тех пор,
как мы сидели здесь вместе.
О, смотри-ка, чернила высохли!
Они уехали.
Прежде всего, Ваня,
мы напишем эти счета.
Сегодня утром пришло письмо от управляющего
с просьбой прислать счета.
Не могу поверить, что ни один из них
не был отправлен.
Очки у тебя на лбу.
Давай поступим так: ты напишешь первый,
я – следующий и так далее...
– Угу... "Счёт... господину..."
– Знаете, теперь мне грустно, что они уехали.
А вам?
Что-то баиньки захотелось.
Перья скрипят в тишине,
и сверчок кричит.
Тепло и уютно.
Не хочется уезжать!
Что ж. Всё, что осталось сделать,
это попрощаться.
До свидания, столик.
До свидания, друзья.
Чего ты вечно засуетишься? Оставайся!
– Посиди!
– Не могу, у меня есть обязательства.
– "Из старого долга осталось
два рубля семьдесят пять копеек".
– Доктор.
– Да, это...
– Позвольте мне помочь вам.
Спасибо.
– О нет! Не надо их сгибать.
– Ох, я...
Я держу их свернутыми,
чтобы они оставались ровными.
Конечно. Я не подумал. Извините.
Нет, это ты меня извини.
Просто, понимаешь, они ещё не готовы.
– Тогда я оставляю их вам!
– Спасибо, Вафля.
– Хорошо. Что ж…
– Когда мы снова увидимся?
Думаю, только будущим летом.
Зимой едва ли...
Хотя, конечно, если возникнет чрезвычайная ситуация
или я вам понадоблюсь,
просто дайте мне знать,
и я приеду.
Спасибо за хлеб-соль,
за ласку...
Спасибо за всё.
– Будь здорова, няня.
– Ты что, без чая пойдёшь?!
– Я ничего не хочу, няня. Правда.
– Тогда капельку водки?
На посошок.
– Ну... Пожалуй...
– Видишь, я знаю!
Моя старая лошадь Белка,
вернулась в конюшню домой.
Захромала.
Ох, нет... Бедная старая Белка.
Ума не приложу, что с ней делать.
Отведи её к кузнецу в Рождествено.
Да. Придётся. Посмотрим, что он скажет.
Ничего не поделаешь.
Представляете, какая жара сейчас в Африке? Ваня?
А?
Жара в Африке.
Прямо сейчас.
И что с того?
Должно быть, это совершенно невыносимо.
Ага.
Держи.
Ну! Ваше здоровье!
Закуси чем-нибудь.
Нет, я не могу, спасибо, няня,
достаточно.
Нет, нет, не провожай меня.
Не надо.
Мария Васильевна.
Доктор.
Иван.
Я...
Я буду...
Всё хорошо?
А?
Да.
"Второе февраля,
постное масло, двадцать фунтов,
гречневая крупа..."
Уехал.
Соня.
Что составляет... пятнадцать рублей
двадцать пять копеек...
Прости, Господи...
Ох, Соня!
Боже, я чувствую себя полным…
Я знаю.
Что делать?
Надо жить.
У нас впереди
ещё много-много дней
и бесконечных вечеров.
И мы
всё это
с честью перенесём.
Мы будем делать свою работу
и поддерживать всех,
кто на нас рассчитывает.
Мы сделаем это сейчас,
будем продолжать делать до самой старости
и, когда наступит наш час, покорно умрём,
а за гробом скажем,
что мы страдали.
Временами плакали,
и были времена, когда мы
едва могли идти дальше.
И Бог улыбнётся нам.
И мы с тобой,
дядя Ваня,
увидим жизнь светлую,
прекрасную
и достойную,
и, вспоминая эти несчастные минуты,
не почувствуем ничего, кроме сострадания,
и улыбнёмся...
И мы отдохнём.
Я верю, Ваня,
верю!
Мы услышим ангелов.
Всё небо будет усыпано алмазами,
и мы увидим,
как всё зло в мире,
все страдания
и боль
потонут
в милосердии,
которое наполнит весь мир.
И наша жизнь будет сладкой и нежной,
как ласка.
Я верую.
Верую.
И я знаю,
дядя Ваня,
что ты еще не видел счастья
в этой жизни.
Я знаю.
Но ты просто подожди.
И тогда ты увидишь.
Мы отдохнём.