Дядя Ваня (1997 год). Все цитаты и фразы из фильма

Oncle Vania

Режиссёр: Пьер Леон

Все фразы и цитаты

 ДЯДЯ ВАНЯ
по мотивам пьесы Чехова
Чаю, Михаил Львович?
Что-то не хочется.
Может, водочки выпьешь?
Я не каждый день водку пью.
К тому же душно.
Сколько прошло,
как мы знакомы?
Сколько? Дай бог память...
Ты приехал сюда, в эти края...
когда?.. еще жива была
Вера Петровна, Сонечкина мать.
Ты при ней к нам две зимы ездил...
Ну, значит, лет одиннадцать прошло.
А может, и больше...
Сильно я изменился с тех пор?
Сильно.
Тогда ты молодой был, красивый,
а теперь постарел.
И красота уже не та.
Тоже сказать – и водочку пьешь.
Да... В десять лет
другим человеком стал.
А какая причина?
Заработался...
От утра до ночи все на ногах,
покою не знаю,
а ночью лежишь под одеялом и боишься,
как бы к больному не потащили.
За все время, пока мы с тобою знакомы,
у меня ни одного дня не было свободного.
Как не постареть?
Да и сама по себе жизнь
скучна, глупа, грязна...
Затягивает эта жизнь.
Кругом тебя одни чудаки,
а поживешь с ними года два-три
и мало-помалу сам, незаметно для себя,
становишься чудаком.
Неизбежная участь.
Ишь, громадные усы выросли...
Глупые усы.
Я стал чудаком...
Поглупеть-то я еще не поглупел,
бог милостив,
мозги на своем месте,
но чувства как-то притупились.
Ничего я не хочу,
ничего мне не нужно,
никого я не люблю...
Может, ты кушать хочешь?
Нет.
В Великом посту на третьей неделе
поехал я в Малицкое
на эпидемию...
Сыпной тиф...
В избах народ вповалку...
Грязь, вонь, дым,
телята на полу, с больными вместе...
Поросята тут же...
Возился я целый день, не присел,
маковой росинки во рту не было,
а приехал домой,
не дают отдохнуть –
привезли с железной дороги
стрелочника;
положил я его на стол,
чтобы ему операцию делать,
а он возьми и умри у меня
под хлороформом.
И когда вот не нужно,
чувства проснулись во мне,
и защемило мою совесть,
точно это я умышленно убил его...
Сел я, закрыл глаза – вот этак,
и думаю: те, которые будут жить
через сто-двести лет после нас
и для которых мы теперь
пробиваем дорогу,
помянут ли нас добрым словом?
Не думаю...
Люди не помянут, зато бог помянет.
Вот спасибо. Хорошо ты сказал.
Да...
Да...
Выспался?
С тех пор, как здесь живет профессор
со своею супругой,
жизнь выбилась из колеи...
Сплю не вовремя,
за завтраком и обедом
ем разные кабули,
пью вина...
не здорово все это!
Прежде минуты свободной не было,
я и Соня работали – мое почтение,
а теперь работает одна Соня,
а я сплю, ем, пью...
Нехорошо!
Профессор встает в 12 часов,
а самовар кипит с утра,
всё его дожидается.
Без них обедали всегда в первом часу,
как везде у людей,
а при них в седьмом.
Ночью профессор читает и пишет...
И долго они еще здесь проживут?
Сто лет.
Профессор решил поселиться здесь.
Вот и теперь.
Самовар уже два часа на столе,
а они гулять пошли.
Прекрасно, прекрасно...
Чудесные виды.
Чудесные виды!
Мы завтра поедем в лесничество, папа.
Хочешь?
Господа, чай пить!
Друзья мои, пришлите мне чай
в кабинет, будьте добры!
Мне сегодня нужно
еще кое-что сделать.
А в лесничестве тебе
непременно понравится...
Жарко, душно,
а наш великий ученый
в пальто, в калошах,
с зонтиком и в перчатках.
Стало быть, бережет себя.
А как она хороша!
Как хороша!
Во всю свою жизнь
не видел женщины красивее.
Еду ли я по полю,
гуляю ли в тенистом саду,
смотрю ли на этот стол,
я испытываю неизъяснимое блаженство!
Погода очаровательная,
птички поют,
живем мы все в мире и согласии, –
чего еще нам?
Да, у Софьи Александровны, например,
великолепнейший голос.
Удивительное сопрано!
Не слышал ничего подобного
даже в Петербурге.
Но, знаете ли, слишком форсирует
в верхних нотах.
Этакая жалость!
Ты хороший, человек, чудесный даже,
но твои рассуждения бесконечны...
и эти жесты к тому же...
Расскажи-ка что-нибудь,
Иван Петрович.
Что тебе рассказать?
Нового нет ли чего?
Ничего. Все старо.
Я тот же, что и был,
пожалуй, стал хуже,
там как обленился,
ничего не делаю
и только ворчу, как старый хрен.
А профессор?
А профессор по-прежнему
от утра до глубокой ночи
сидит у себя в кабинете и пишет.
Бедная бумага!
Он бы лучше свою автобиографию написал.
Какой это превосходный сюжет!
Отставной профессор, понимаешь ли,
старый сухарь, ученая вобла...
Живет эта вобла
в именье своей первой жены,
живет поневоле,
потому что жить в городе
ему не по карману.
Вечно жалуется на свои несчастья,
хотя, в сущности,
сам необыкновенно счастлив.
Ты только подумай, какое счастье!
Человек ровно двадцать пять лет
читает и пишет об искусстве,
ровно ничего не понимая, в искусстве.
Двадцать пять лет
он пережевывает чужие мысли
о реализме, натурализме
и всяком другом вздоре;
двадцать пять лет читает и пишет
о том, что умным давно уже известно,
а для глупых неинтересно, –
значит, двадцать пять лет
переливает из пустого в порожнее.
И в то же время какое самомнение!
Он совершенно неизвестен;
значит, двадцать пять лет
он занимал чужое место.
А посмотри: шагает, как полубог!
Ну, ты, кажется, завидуешь.
Да, завидую!
А какой успех у женщин!
Ни один Дон-Жуан
не знал такого полного успеха!
Его первая жена, моя сестра,
прекрасное, кроткое создание,
чистая, как вот это голубое небо,
благородная, великодушная,
имевшая поклонников больше,
чем он учеников, –
любила его так, как могут любить
одни только чистые ангелы
таких же чистых и прекрасных,
как они сами.
Его вторая жена,
красавица, умница –
вы ее только что видели –
отдала ему молодость, красоту,
свободу, свой блеск.
За что? Почему?
Она верна профессору?
К сожалению, да.
Почему же к сожалению?
Потому что эта верность фальшива
от начала до конца.
В ней много риторики, но нет логики.
Изменить старому мужу,
которого терпеть не можешь, –
это безнравственно;
стараться же заглушить в себе
бедную молодость и живое чувство –...
Ваня!
...это не безнравственно.
Я не люблю,
когда ты это говоришь.
Ну, вот, право...
Кто изменяет жене или мужу,
тот, значит, неверный человек,
тот может изменить и отечеству!
Заткни фонтан, Вафля!
Позволь, Ваня.
Жена моя бежала от меня на другой день
после свадьбы с любимым человеком
по причине моей
непривлекательной наружности.
После того я своего долга не нарушал.
Я до сих пор ее люблю
и верен ей,
помогаю, чем могу,
и отдал свое имущество
на воспитание деточек,
которых она прижила
с любимым человеком.
Счастья я лишился,
но у меня осталась гордость.
А она?
Молодость уже прошла,
красота под влиянием законов природы
поблекла,
любимый человек скончался...
Что же у нее осталось?
Я ведь к вашему мужу.
Вы писали, что он очень болен,
ревматизм и еще что-то,
а оказывается, он здоровехонек.
Вчера вечером он хандрил,
жаловался на боли в ногах,
а сегодня ничего...
А я-то сломя голову
скакал тридцать верст.
Ну, да ничего, не впервой.
Зато уж останусь у вас до завтра и,
по крайней мере, высплюсь quantum satis.
И прекрасно.
Это такая редкость,
что вы у нас ночуете.
Вы, небось, не обедали?
Почему вы это думаете?
Сердиты вы уж очень.
Так вот кстати и пообедаете.
Мы теперь обедаем в седьмом часу.
Холодный чай!
В самоваре уже значительно
понизилась температура.
Ничего, Иван Иваныч,
мы и холодный выпьем.
Виноват-с...
Не Иван Иваныч, а Илья Ильич-с...
Илья Ильич Телегин,
или, как некоторые зовут меня
по причине моего рябого лица, Вафля.
Я когда-то крестил Сонечку,
и ваш супруг
знает меня очень хорошо.
Я теперь у вас живу-с,
в этом имении-с...
Если изволили заметить,
я каждый день с вами обедаю.
Илья Ильич наш помощник,
правая рука.
Давайте, крестненький,
я вам еще налью.
Не пой за завтраком,
а то у твоего мужа жена будет дура.
А хорошая сегодня погода...
Не жарко...
В такую погоду хорошо повеситься...
Пожалуйте, Михаил Львович,
за вами приехали.
– Откуда?
– С фабрики.
Покорно благодарю.
Что ж, надо ехать...
Досадно, черт подери...
Как это неприятно, право...
С фабрики приезжайте обедать.
Нет, уж поздно будет.
Где уж... Куда уж...
Вот что, притащи-ка мне, любезный,
рюмку водки, в самом деле.
Где уж... куда уж...
У Островского в какой-то пьесе
есть человек
с большими усами
и малыми способностями...
Так это я.
Ну, честь имею, господа...
Если когда-нибудь заглянете ко мне,
вот вместе с Софьей Александровной,
то буду искренно рад.
У меня небольшое именьишко,
всего десятин тридцать, но,
если интересуетесь, образцовый сад
и питомник, какого не найдете
за тысячу верст кругом.
Рядом со мною казенное лесничество...
Мне уже говорили,
что вы очень любите леса.
Конечно, можно принести
большую пользу,
но разве это не мешает
вашему настоящему призванию?
Ведь вы доктор.
Одному богу известно,
в чем наше настоящее призвание.
И интересно?
Да, дело интересное.
Очень!
Вы еще молодой человек,
вам на вид... ну, тридцать шесть –
тридцать семь лет...
и, должно быть, не так интересно,
как вы говорите.
Все лес и лес.
Я думаю, однообразно.
Нет, это чрезвычайно интересно.
Михаил Львович каждый год
сажает новые леса,
и ему уже прислали
бронзовую медаль и диплом.
Он хлопочет,
чтобы не истребляли старых.
Если вы выслушаете его,
то согласитесь с ним вполне.
Он говорит,
что леса украшают землю,
что они учат человека
понимать прекрасное
и внушают ему
величавое настроение.
Леса смягчают суровый климат.
В странах, где мягкий климат,
меньше тратится сил
на борьбу с природой
и потому там мягче и нежнее человек;
там люди красивы, гибки,
легко возбудимы,
речь их изящна,
движения грациозны.
У них процветают науки и искусства,
философия их не мрачна,
отношения к женщине
полны изящного благородства...
Браво, браво!..
Все это мило, но не убедительно,
так что позволь мне, мой друг,
продолжать топить печи дровами
и строить сараи из дерева.
Дядя Ваня, у тебя язык
покрыт ржавчиной. Замолчи!
Ты можешь топить печи торфом,
а сараи строить из камня.
Ну, я допускаю, руби леса из нужды,
но зачем истреблять их?
Русские леса трещат под топором,
гибнут миллиарды деревьев,
опустошаются жилища зверей и птиц,
мелеют и сохнут реки,
исчезают безвозвратно
чудные пейзажи,
и всё оттого, что у ленивого человека
не хватает смысла нагнуться
и поднять с земли топливо.
Не правда ли, сударыня?
Надо быть безрассудным варваром,
чтобы жечь в своей печке эту красоту,
разрушать то,
чего мы не можем создать.
Человек одарен разумом
и творческою силой, чтобы преумножать
то, что ему дано,
но до сих пор он не творил,
а разрушал.
Вот ты глядишь на меня с иронией,
и все, что я говорю,
тебе кажется не серьезным и...
Однако...
мне пора.
Все это, вероятно, чудачество,
в конце концов.
Честь имею кланяться!
Когда же вы приедете к нам?
Не знаю...
Опять через месяц?..
Самолюбив очень.
Скажите при нем,
что эта селедка хороша,
он сейчас же обидится:
почему не его похвалили.
А вы, Иван Петрович,
опять вели себя невозможно.
И сегодня за завтраком
вы опять спорили с Александром.
Всем позволительно
говорить глупости,
но я не люблю,
когда их говорят с пафосом.
– Как это мелко!
– Но если я его ненавижу!
Ненавидеть Александра не за что,
он такой же, как все. Не хуже вас.
Если бы вы могли видеть свое лицо,
свои движения...
Какая вам лень жить!
Ах, какая лень!
Ах, и лень, и скучно!
Все бранят моего мужа,
все смотрят на меня с сожалением:
несчастная, у нее старый муж!
Это участие ко мне –
о, как я его понимаю!
Вот как сказал сейчас Астров:
все вы безрассудно губите леса,
и скоро на земле ничего не останется.
Точно так вы безрассудно
губите человека,
и скоро, благодаря вам,
на земле не останется
ни верности,
ни чистоты,
ни способности жертвовать собою.
Почему вы не можете видеть
равнодушно женщину, если она не ваша?
Потому что – прав этот доктор –
во всех вас сидит бес разрушения.
Вам не жаль ни лесов,
ни птиц,
ни женщин,
ни друг друга...
Не люблю я этой философии!
У этого доктора утомленное,
нервное лицо.
Интересное лицо.
Соне, очевидно, он нравится,
она влюблена в него, и я ее понимаю.
При мне он был здесь уже три раза,
но я застенчива и ни разу
не поговорила с ним как следует,
не обласкала его.
Он подумал, что я зла.
Вероятно, Иван Петрович, оттого,
что оба мы нудные, скучные люди!
Нудные!
Не смотрите на меня так,
я этого не люблю.
Могу ли я смотреть на вас иначе,
если я люблю вас?
Я знаю, шансы мои на взаимность
ничтожны, равны нулю,
но мне ничего не нужно.
Вы мое счастье, жизнь,
моя молодость!
Позвольте мне только глядеть на вас,
слышать ваш голос...
Тише, вас могут услышать!
Позвольте мне говорить
о своей любви,
не гоните меня прочь,
и это одно будет для меня
величайшим счастьем...
Это мучительно...
Кто здесь?
Соня, ты?
Это я.
Ты, Леночка...
Невыносимая боль!
У тебя плед упал на пол.
Нет, мне душно...
Я сейчас задремал, и мне снилось,
будто у меня левая нога чужая.
Проснулся от мучительной боли.
Нет, это не подагра,
скорей ревматизм.
Который теперь час?
Двадцать минут первого.
Но отчего мне так тяжело дышать?
Ты устал. Вторую ночь не спишь.
Говорят, у Тургенева от подагры
сделалась грудная жаба.
Боюсь, как бы у меня не было.
Проклятая, отвратительная старость.
Черт бы ее побрал.
Когда я постарел,
я стал себе противен.
Да и вам всем, должно быть,
противно на меня смотреть.
Ты говоришь о своей старости
таким тоном,
как будто все мы виноваты,
что ты стар.
Тебе же первой я противен.
Я изнемогаю... Бога ради молчи.
Выходит так, что благодаря мне
все изнемогли,
скучают, губят свою молодость,
один только я наслаждаюсь жизнью
и доволен.
Ну да, конечно!
Замолчи! Ты меня замучил!
Я всех замучил. Конечно.
Невыносимо!
Скажи, что ты хочешь от меня?
Ничего.
Ну, так замолчи. Я прошу.
Странное дело,
заговорит Иван Петрович –
и ничего, все слушают,
но скажи я хоть одно слово,
как все начинают чувствовать себя
несчастными.
Даже голос мой противен.
Ну, допустим,
я противен, я эгоист, я деспот, –
но неужели я даже в старости
не имею некоторого права на эгоизм?
Неужели я не заслужил?
Никто не оспаривает у тебя
твоих прав.
Ветер поднялся... Сейчас будет дождь.
Никто у тебя твоих прав
не оспаривает.
Погоди, имей терпение:
через пять-шесть лет и я буду стара.
Папа, ты сам приказал послать
за доктором Астровым,
а когда он приехал,
ты отказываешься принять его.
Это неделикатно. Только напрасно
побеспокоили человека...
На что мне твой Астров?
Он столько же понимает в медицине,
как я в астрономии.
Не выписывать же сюда для твоей подагры
целый медицинский факультет.
С этим юродивым
я и разговаривать не стану.
Это как угодно.
Мне все равно.
Который теперь час?
Первый.
Душно...
Соня, дай мне со стола капли!
Сейчас.
Ах, да не эти!
Ни о чем нельзя попросить!
Пожалуйста, не капризничай.
Может быть,
это некоторым и нравится,
но меня избавь, сделай милость!
Я этого не люблю.
И мне некогда,
мне нужно завтра рано вставать.
Helene и Соня, идите спать,
я пришел вас сменить.
Нет, нет! Не оставляйте меня с ним!
Нет. Он меня заговорит!
Но надо же дать им покой!
Они уже другую ночь не спят.
Пусть идут спать, но и ты уходи.
Благодарю.
Умоляю тебя.
Во имя нашей прежней дружбы,
не протестуй. После поговорим.
Прежней нашей дружбы...
Прежней...
Замолчи, дядя Ваня.
Дорогая моя,
не оставляй меня с ним!
– Он меня заговорит.
– Это становится даже смешно.
Идите.
Я замучилась с ним.
Едва на ногах стою.
Вы с ним, а я с самим собою.
Вот уже третью ночь не сплю.
Неблагополучно в этом доме.
Профессор раздражен,
мне не верит, вас боится;
Соня злится на отца, злится на меня
и не говорит со мною
вот уже две недели;
вы ненавидите мужа;
я раздражена и сегодня раз двадцать
принималась плакать...
Неблагополучно в этом доме.
Оставим философию!
Вы, Иван Петрович,
образованны и умны
и, кажется, должны бы понимать,
что мир погибает
не от разбойников, не от пожаров,
а от ненависти,
вражды,
от всех этих мелких дрязг...
Ваше бы дело не ворчать,
а мирить всех.
Сначала помирите меня с самим собою!
Дорогая моя...
Оставьте! Уходите!
Сейчас пройдет дождь,
и все в природе освежится
и легко вздохнет.
Одного только меня не освежит гроза.
Днем и ночью,
точно домовой, душит меня мысль,
что жизнь моя потеряна безвозвратно.
Прошлого нет,
оно глупо израсходовано на пустяки,
а настоящее ужасно
по своей нелепости.
Вот вам моя жизнь и моя любовь:
куда мне их девать,
что мне с ними делать?
Чувство мое гибнет даром,
как луч солнца, попавший в яму,
и сам я гибну.
Когда вы мне говорите о своей любви,
я как-то тупею
и не знаю, что говорить.
И если бы вы знали, как я страдаю
от мысли, что рядом со мною
в этом же доме
гибнет другая жизнь – ваша!
Чего вы ждете? Какая проклятая
философия мешает вам?
Иван Петрович, вы пьяны!
Может быть, может быть...
Где доктор?
Он там... у меня ночует.
Может быть, может быть...
Все может быть!
И сегодня пили? К чему это?
Все-таки на жизнь похоже...
Раньше вы никогда не пили
и никогда вы так много не говорили...
Идите спать! Мне с вами скучно.
Ты один здесь?
Дам нет?
Который теперь час?
А черт его знает.
Мне как будто бы послышался
голос Елены Андреевны.
Сейчас она была здесь.
Роскошная женщина.
Профессор болен или притворяется?
Болен.
Не понимаю такого существования.
Говорят, что древние греки
бросали слабых и хилых детей
в пропасть с горы Монблана.
Не с Монблана, а с Тарпейской скалы.
Какое грубое невежество!
Ну, со скалы так со скалы...
Что ты сегодня такой печальный?
Оставь меня.
А то, может быть,
в профессоршу влюблен?
Она мой друг.
Уже?
Что значит это "уже"?
Вафля, играй!
Выпить бы надо.
Пойдем, там, кажется,
у нас еще коньяк остался.
А ты, дядя Ваня,
опять напился с доктором.
Подружились ясные соколы.
Ну, тот уж всегда такой,
а ты-то с чего?
В твои годы это совсем не к лицу.
Годы тут ни при чем.
Когда нет настоящей жизни,
то живут миражами.
Все-таки лучше, чем ничего.
Сено у нас все скошено,
идут каждый день дожди,
всё гниет,
а ты занимаешься миражами.
Ты совсем забросил хозяйство...
Я работаю одна,
совсем из сил выбилась...
Дядя, у тебя на глазах слезы!
Какие слезы?
Ничего нет... вздор...
Ты сейчас взглянула на меня,
как покойная твоя мать. Милая моя...
Сестра моя... милая сестра моя...
Где она теперь?
Если бы она знала!
Что? Дядя, что знала?
Тяжело, нехорошо...
Ничего...
После...
Ничего... Я уйду...
Нет, прошу вас, умоляю,
не пейте больше.
Отчего?
Это так не идет к вам!
Вы изящны,
у вас такой нежный голос...
Даже больше, вы, как никто из всех,
кого я знаю, –
вы прекрасны.
Зачем же вы хотите походить
на обыкновенных людей,
которые пьют и играют в карты?
О, не делайте этого, умоляю вас!
Вы говорите всегда,
что люди не творят,
а только разрушают то,
что им дано свыше.
Зачем же, зачем вы разрушаете
самого себя?
Не надо, не надо,
умоляю, заклинаю вас.
Не буду больше пить.
Дайте мне слово.
Честное слово.
Благодарю!
Баста!
Я отрезвел. Видите,
я уже совсем трезв
и таким останусь
до конца дней моих.
Скажите мне, Михаил Львович...
Если бы у меня была подруга,
или младшая сестра,
и если бы вы узнали, что она...
ну, положим, любит вас,
то как бы вы отнеслись к этому?
Не знаю.
Должно быть, никак.
Я дал бы ей понять,
что полюбить ее не могу...
да и не тем моя голова занята.
Как-никак,
а если ехать, то уже пора.
Прощайте, голубушка,
а то мы так до утра не кончим.
Я пройду через гостиную,
если позволите,
а то боюсь, как бы ваш дядя
меня не задержал.
В прошлое воскресенье,
когда выходили из церкви,
я слышала, как говорили про меня,
и одна женщина сказала:
"Она добрая, великодушная,
но жаль, что она так некрасива"...
Некрасива...
Прошла гроза.
Какой хороший воздух!
Где доктор?
Ушел.
Софи!
Что?
До каких пор
вы будете дуться на меня?
Друг другу мы не сделали никакого зла.
Зачем же нам быть врагами?
Полноте...
Я сама хотела...
Довольно сердиться.
И отлично.
Папа лег?
Нет, сидит в гостиной...
Не говорим мы друг с другом
по целым неделям
и, бог знает, из-за чего...
Ну, значит – ты?
Я давно уже хотела мириться,
да всё как-то совестно было...
Что же ты плачешь?
Ничего, это я так.
Ну, будет, будет...
Чудачка, и я заплакала...
Ты на меня сердита за то, что я будто
вышла за твоего отца по расчету...
Если веришь клятвам, то клянусь тебе –
я выходила за него по любви.
Я увлеклась им как ученым
и известным человеком.
Любовь была не настоящая,
искусственная,
но ведь мне казалось тогда,
что она настоящая.
Я не виновата.
А ты с самой нашей свадьбы
не переставала казнить меня
своими умными
подозрительными глазами.
Ну, мир, мир! Забудем.
Скажите мне...
Скажи мне по совести, как друг...
Ты счастлива?
Нет.
Еще один вопрос.
Скажи откровенно – ты хотела бы,
чтобы у тебя был молодой муж?
Какая ты еще девочка.
Конечно, хотела бы!
Ну, спроси еще что-нибудь, спроси...
Тебе доктор нравится?
Да, очень.
У меня глупое лицо... да?
Вот он ушел,
а я все слышу его голос и шаги,
а посмотрю на темное окно –
там мне представляется его лицо.
Я тебе кажусь глупою?
Нет... ты стоишь счастья...
А я эпизодическое лицо...
я нудная...
Если вдуматься, то я очень,
очень несчастна!
Что ты смеешься?
Герр профессор
изволил выразить желание,
чтобы сегодня все мы собрались
вот в этой гостиной к часу дня.
Без четверти час.
Хочет о чем-то поведать миру.
Вероятно, какое-нибудь дело.
Никаких у него нет дел.
Пишет чепуху,
брюзжит и ревнует,
больше ничего.
Дядя!
Ну, ну, виноват.
Полюбуйтесь: ходит и от лени шатается.
Очень мило! Очень!
Вы целый день жужжите, всё жужжите –
как не надоест!
Я умираю от скуки,
не знаю, что мне делать.
Что томитесь?
Ну, дорогая моя, роскошь,
будьте умницей!
В ваших жилах течет русалочья кровь,
будьте же русалкой!
Дайте себе волю
хоть раз в жизни,
влюбитесь поскорее
в какого-нибудь водяного по самые уши –
и бултых с головой в омут...
И что вы меня учите?
Точно я без вас не знаю,
как бы я жила, если б моя воля!
Оставьте меня в покое!
Как это жестоко!
Ну, ну, моя радость, простите...
Извиняюсь.
Мир. В знак мира и согласия
я принесу сейчас букет роз;
еще утром для вас приготовил...
Осенние розы –
прелестные, грустные розы...
Я рада, что дядя Ваня ушел,
мне нужно поговорить с тобою.
О чем?
О чем?
Ну, полно, полно...
Я некрасива.
У тебя прекрасные волосы.
Нет!
Когда женщина некрасива,
то ей говорят: "у вас прекрасные глаза,
у вас прекрасные волосы"...
Теперь он бывает здесь каждый день,
но не смотрит на меня,
не видит...
Это такое страдание!
У меня нет никакой надежды, нет, нет!
О, боже, пошли мне силы...
Я всю ночь молилась...
Я часто подхожу к нему,
сама заговариваю с ним,
смотрю ему в глаза...
У меня уже нет гордости,
нет сил владеть собою...
Не удержалась и вчера призналась
дяде Ване, что люблю...
И вся прислуга знает,
что я его люблю. Все знают.
А он?
Он меня не замечает.
Странный он человек...
Знаешь что?
Позволь, я поговорю с ним...
Он собирался показать мне
какие-то чертежи...
Поди скажи, что я желаю его видеть.
Согласна?
Вы хотели видеть мою живопись?
Вчера вы обещали показать мне
свои работы...
Вы где родились?
В Петербурге.
А получили образование?
В консерватории.
Для вас, пожалуй, это неинтересно.
Почему?
Я, правда, деревни не знаю,
но я много читала.
Теперь смотрите сюда.
Картина нашего уезда,
каким он был 50 лет назад.
Темно- и светло-зеленая краска
означает леса;
половина всей площади занята лесом.
Где по зелени положена
красная сетка,
там водились лоси, козы...
Я по лицу вижу,
что это вам неинтересно.
Откровенно говоря, мысли мои
не тем заняты. Простите.
Мне нужно сделать вам
маленький допрос,
и я смущена, не знаю, как начать.
Допрос?
Сядем!
Дело касается одной молодой особы.
Дело касается моей падчерицы Сони.
Она вам нравится?
Да, я ее уважаю.
Она вам нравится, как женщина?
Нет.
Еще два-три слова – и конец.
Вы ничего не замечали?
Ничего.
Вы не любите ее, по глазам вижу...
Она страдает...
Поймите это и...
перестаньте бывать здесь.
Время мое уже ушло...
Да и некогда...
Фу, какой неприятный разговор!
Я так волнуюсь,
точно протащила на себе тысячу пудов.
Забудем, будто не говорили вовсе, и...
и уезжайте.
Вы умный человек, поймете...
Я даже красная вся стала.
Если бы вы сказали месяц-два назад,
то я, пожалуй, еще подумал бы...
А если она страдает, то, конечно...
Только одного не понимаю:
зачем вам понадобился этот допрос?
Вы – хитрая!
Что это значит?
Хитрая! Положим, Соня страдает,
я охотно допускаю,
но к чему этот ваш допрос?
Позвольте,
не делайте удивленного лица,
вы отлично знаете,
зачем я бываю здесь каждый день...
Зачем и ради кого бываю,
это вы отлично знаете.
Хищница милая,
не смотрите на меня так,
я старый воробей...
Хищница? Ничего не понимаю.
Красивый, пушистый хорек...
Вам нужны жертвы!
Вот я уже целый месяц ничего не делаю,
бросил все, жадно ищу вас –
и это вам ужасно нравится, ужасно...
Ну, что ж? Я побежден,
вы это знали и без допроса.
Покоряюсь.
Нате, ешьте!
Вы с ума сошли!
Вы застенчивы...
О, я лучше и выше, чем вы думаете!
Клянусь вам!
Пустите!
Это ужасно.
Ничего... Ничего...
Сегодня, многоуважаемый Иван Петрович,
погода недурна.
Утром было пасмурно, словно
как бы на дождь, а теперь солнце.
Вы постараетесь,
вы употребите все ваше влияние,
чтобы я и муж уехали отсюда сегодня же!
Слышите? Сегодня же!
А? Ну, да... хорошо...
Я, Helene, все видел, все...
Слышите? Я должна уехать отсюда
сегодня же!
Что он сказал?
После.
Ты дрожишь? Ты взволнована?
Я понимаю... Он сказал, что уже больше
не будет бывать здесь...
Да? Скажи: да?
Я сам, ваше превосходительство,
что-то не совсем здоров.
Вот уже два дня хвораю.
Голова что-то того...
Садитесь, господа, прошу вас.
Соня!
Не слышит.
Соня!
И ты садись.
Прошу, господа.
Повесьте, так сказать,
ваши уши на гвоздь внимания.
Я, быть может, не нужен?
Могу уйти?
Нет, ты здесь нужнее всех.
Что вам от меня угодно?
Вам...
Что же ты сердишься?
Если я в чем виноват перед тобою,
то извини, пожалуйста.
Оставь этот тон. Приступим к делу...
Что тебе нужно?
Я, господа, собрал вас,
чтобы попросить у вас помощи и совета.
Человек я ученый, книжный
и всегда был чужд практической жизни.
Обойтись без указаний сведущих людей
я не могу
и прошу тебя, Иван Петрович,
вот вас, Илья Ильич...
Дело в том,
что manet omnes una nox,
то есть все мы под богом ходим;
я стар, болен и потому нахожу
своевременным регулировать
свои имущественные отношения
постольку, поскольку они касаются
моей семьи.
Продолжать жить в деревне
мне невозможно.
Мы для деревни не созданы.
Жить же в городе на те средства,
какие мы получаем от этого имения,
невозможно.
Я придумал одну такую меру
и имею честь предложить ее
на ваше обсуждение.
Минуя детали,
изложу ее в общих чертах.
Наше имение дает в среднем размере
не более двух процентов.
Я предлагаю продать его.
Если вырученные деньги
мы обратим в процентные бумаги,
то будем получать
от четырех до пяти процентов,
и я думаю, что будет даже
излишек в несколько тысяч,
который нам позволит купить
в Финляндии небольшую дачу.
Постой...
Мне кажется,
что мне изменяет мой слух.
Повтори, что ты сказал.
Деньги обратить в процентные бумаги
и на излишек, какой останется,
купить дачу в Финляндии.
Не Финляндия...
Ты еще что-то другое сказал.
Я предлагаю продать имение.
Вот это самое.
Ты продашь имение, превосходно,
богатая идея... А куда прикажешь
деваться мне с Соней?
Все это своевременно мы обсудим.
– Не сразу же.
– Постой.
Очевидно, до сих пор у меня
не было ни капли здравого смысла.
До сих пор я имел глупость думать,
что это имение принадлежит Соне.
Мой покойный отец купил это имение
в приданое для моей сестры.
До сих пор я был наивен,
понимал законы не по-турецки
и думал, что имение от сестры
перешло к Соне.
Да, имение принадлежит Соне.
Кто спорит?
Без согласия Сони
я не решусь продать его.
К тому же я предполагаю сделать это
для блага Сони.
Это непостижимо, непостижимо!
Или я с ума сошел, или... или...
Нет, дайте мне воды.
Говорите что хотите, что хотите!
Я не понимаю, отчего ты волнуешься.
Я не говорю, что мой проект идеален.
Если все найдут его негодным,
то я не буду настаивать.
Я, ваше превосходительство,
питаю к науке не только благоговение,
но и родственные чувства.
Брата моего Григория Ильича
жены брат, может, изволите знать,
Константин Трофимович Лакедемонов...
Постой, Вафля, мы о деле...
Погоди, после...
Вот спроси ты у него.
Это имение куплено у его дяди.
Ах, зачем мне спрашивать? К чему?
Это имение было куплено
по тогдашнему времени за 95 тысяч.
Отец уплатил только семьдесят,
и осталось долгу двадцать пять тысяч.
Теперь слушайте...
Имение это не было бы куплено,
если бы я не отказался от наследства
в пользу сестры, которую горячо любил.
Мало того,
я десять лет работал, как вол,
и выплатил весь долг...
Я жалею, что начал этот разговор.
Имение чисто от долгов
и не расстроено только благодаря
моим личным усилиям.
И вот, когда я стал стар,
меня хотят выгнать отсюда в шею!
Я не понимаю, чего ты добиваешься!
Двадцать пять лет
я управлял этим имением,
работал,
высылал тебе деньги,
как самый добросовестный приказчик,
и за все время ты ни разу
не поблагодарил меня.
Все время – и в молодости, и теперь –
я получал от тебя жалованья
500 рублей в год – нищенские деньги! –
и ты ни разу не догадался
прибавить мне хоть один рубль!
Иван Петрович, почем же я знал?
Я человек не практический
и ничего не понимаю.
Ты мог бы сам прибавить себе,
сколько угодно.
Зачем я не крал?
Отчего вы все не презираете меня
за то, что я не крал?
Это было бы справедливо,
и теперь я не был бы нищим!
Господа! Да уймите же его, наконец!
Я уйду!
Иван Петрович, я требую,
чтобы вы замолчали! Слышите?
Не замолчу!
Постой, я не кончил!
Ты погубил мою жизнь!
Я не жил, не жил!
По твоей милости я истребил,
уничтожил лучшие годы своей жизни!
Ты мой злейший враг!
Я не могу... не могу...
Я талантлив, умен, смел...
Если бы я жил нормально,
то из меня мог бы выйти
Шопенгауэр, Достоевский...
Я зарапортовался! Я с ума схожу...
Мы сегодня уедем отсюда!
Надо быть милосердным, папа!
Я и дядя Ваня так несчастны!
Надо быть милосердным!
Вспомни, когда ты был помоложе,
дядя Ваня по ночам
переводил для тебя книги,
переписывал твои бумаги...
все ночи, все ночи!
Я и дядя Ваня работали без отдыха,
боялись потратить на себя копейку
и всё посылали тебе...
Мы не ели даром хлеба!
Я говорю не то, не то я говорю,
но ты должен понять нас, папа.
Надо быть милосердным!
Александр, ради бога,
объяснись с ним... Умоляю.
Хорошо, я объяснюсь с ним...
Я ни в чем его не обвиняю,
я не сержусь,
но, согласитесь, поведение его
по меньшей мере странно.
Извольте, я пойду к нему.
Соня, деточка...
Погогочут гусаки – и перестанут...
Погогочут и перестанут...
Дрожишь...
Липового чайку или малинки,
оно и пройдет...
Не горюй...
Удержите его! Удержите!
Отдайте! Отдайте, вам говорят!
Ишь расходились, гусаки,
чтоб вам пусто!
Удержите его!
Он сошел с ума!
Отдайте!
Увезите меня отсюда! Увезите, убейте,
но... я не могу здесь оставаться, не могу!
О, что я делаю!
Что я делаю!
Что я делаю!
Что я делаю!
Поспешим,
а то сейчас позовут прощаться.
В Харьков уезжают.
И лучше.
Давеча подняли шум, пальбу –
срам один!
Напужались...
Елена Андреевна "одного часа,
говорит, не желаю жить здесь..."
Опять заживем, как было,
по-старому.
Утром в восьмом часу чай,
в первом часу обед,
вечером – ужинать садиться...
Да, давненько у нас
лапши не готовили.
Давненько...
Оставь меня!
С большим удовольствием,
мне давно уже нужно уехать отсюда,
но, повторяю, я не уеду, пока ты
не возвратишь того, что взял у меня.
Я у тебя ничего не брал.
Серьезно говорю – не задерживай.
Стыдно!
Если бы ты знал, как мне стыдно!
Невыносимо!
Что мне делать?
Что мне делать?
Ничего.
Дай мне чего-нибудь!
О, боже мой... Мне сорок семь лет;
если, положим,
я проживу до шестидесяти,
то мне остается еще тринадцать.
Долго!
Как я проживу эти тринадцать лет?
Что буду делать, чем наполню их?
О, понимаешь...
понимаешь,
если бы можно было прожить
остаток жизни
как-нибудь по-новому.
Проснуться бы в ясное, тихое утро
и почувствовать,
что жить ты начал снова,
что все прошлое забыто,
рассеялось, как дым.
Начать новую жизнь...
Подскажи мне, как начать...
с чего начать...
Э, ну тебя!
Какая еще там новая жизнь!
Наше положение,
твое и мое, безнадежно.
Да, брат.
Во всем уезде было только два
порядочных, интеллигентных человека:
я да ты.
Но в какие-нибудь десять лет
жизнь обывательская,
жизнь презренная затянула нас;
она своими гнилыми испарениями
отравила нашу кровь,
и мы стали такими же пошляками,
как все.
Но ты мне зубов не заговаривай, однако.
Ты отдай то, что взял у меня.
Я у тебя ничего не брал.
Ты взял у меня из дорожной аптеки
баночку с морфием.
Послушай, если тебе
хочется покончить с собою,
то ступай в лес и застрелись там.
Морфий же отдай,
а то пойдут разговоры, догадки,
подумают, что это я тебе дал...
С меня же довольно и того,
что мне придется вскрывать тебя...
Ты думаешь, это интересно?
Оставь меня.
Софья Александровна,
ваш дядя утащил из моей аптеки
баночку с морфием и не отдает.
Скажите ему, что это...
не умно, наконец.
Да и некогда мне. Мне пора ехать.
Дядя Ваня, ты взял морфий?
Он взял. Я в этом уверен.
Отдай. Зачем ты нас пугаешь?
Отдай, дядя Ваня!
Я, быть может,
несчастна не меньше твоего,
однако же не прихожу в отчаяние.
Я терплю и буду терпеть, пока жизнь моя
не окончится сама собою...
Терпи и ты.
Дорогой, славный дядя, милый, отдай!
На, возьми!
Но надо скорее работать,
скорее делать что-нибудь,
а то не могу... не могу...
Да, да, работать.
Как только проводим наших,
сядем работать...
У нас все запущено.
Теперь можно и в путь.
Иван Петрович, вы здесь?
Мы сейчас уезжаем.
Идите к Александру,
он хочет что-то сказать вам.
Иди, дядя Ваня.
Папа и ты должны помириться.
Это необходимо.
Я уезжаю.
Прощайте.
Уже?
Лошади уже поданы.
Прощайте.
Вы обещали мне,
что уедете отсюда.
Я помню. Сейчас уеду.
Испугались?
– Разве это так страшно?
– Да...
Я об одном вас прошу:
думайте обо мне лучше.
Мне хочется, чтобы вы меня уважали.
Э! Останьтесь, прошу вас.
Сознайтесь,
делать вам на этом свете нечего,
цели жизни у вас никакой,
занять вам своего внимания нечем,
и, рано или поздно, все равно
поддадитесь чувству – это неизбежно.
Так уж лучше это не в Харькове
и не где-нибудь в Курске,
а здесь, на лоне природы...
Поэтично, по крайней мере,
даже осень красива...
Здесь есть лесничество,
полуразрушенные усадьбы
во вкусе Тургенева...
Какой вы смешной...
Я сердита на вас, но все же...
буду вспоминать о вас с удовольствием.
Вы интересный, оригинальный человек.
Больше мы с вами никогда не увидимся,
а потому – зачем скрывать?
Я даже увлеклась вами немножко.
Ну, давайте пожмем друг другу руки
и разойдемся друзьями.
Не поминайте лихом.
Как-то странно...
Были знакомы и вдруг почему-то...
никогда уже больше не увидимся.
Так и всё на свете...
Пока здесь никого нет,
пока дядя Ваня не вошел с букетом,
позвольте мне... поцеловать вас...
На прощанье... Да?
Ну, вот... и прекрасно.
Желаю вам всего хорошего.
Куда ни шло, раз в жизни!
Надо уезжать.
Уезжайте поскорее.
Отправляйтесь.
Сюда идут, кажется.
После того, что случилось,
в эти несколько часов я так много пережил
и столько передумал, что, кажется,
мог бы написать в назидание потомству
целый трактат о том, как надо жить.
Я охотно принимаю твои извинения
и сам прошу извинить меня.
Прощай!
Ты будешь аккуратно получать
то же, что получал и раньше.
Все будет по-старому.
Прощайте, ваше превосходительство!
Нас не забывайте!
Finita!
Все прощайте!
Благодарю вас за приятное общество...
Я уважаю ваш образ мыслей,
ваши увлечения, порывы,
но позвольте старику внести
в мой прощальный привет
только одно замечание:
надо, господа, дело делать!
Надо дело делать!
Прощайте...
Простите...
Никогда больше не увидимся.
Прощайте, голубчик.
Скажи там, Вафля, чтобы заодно
кстати подавали и мне лошадей.
Слушаю, дружочек.
Уехали.
Уехали.
Ну, дядя Ваня,
давай делать что-нибудь.
Работать, работать...
Давно, давно уже мы не сидели
вместе за этим столом.
Напишем, дядя Ваня,
прежде всего счета.
Ты пиши один счет,
я – другой...
Баиньки захотелось...
Тишина.
Перья скрипят, сверчок кричит.
Тепло,
уютно...
Не хочется уезжать отсюда.
Вот подают лошадей...
Остается, стало быть,
проститься с вами, друзья мои.
И чего засуетился? Сидел бы.
Нельзя.
Что ж...
Когда же мы увидимся?
Не раньше лета, должно быть.
Зимой едва ли...
Само собою, если случится что,
то дайте знать – приеду.
Спасибо за хлеб, за соль, за ласку...
одним словом, за все.
Так и уедешь без чаю?
Не хочу.
Может, водочки выпьешь?
Пожалуй...
Моя пристяжная что-то захромала.
Перековать надо.
Ты бы хлебцем закусил.
Нет, я и так...
Затем, всего хорошего!
Не провожай меня. Не надо.
"Второго февраля
масла постного двадцать фунтов...
Шестнадцатого февраля
опять масла постного
двадцать фунтов...
Гречневой крупы..."
Уехал.
Уехал...
Итого... пятнадцать...
двадцать пять...
Дитя мое, как мне тяжело!
О, если б ты знала, как мне тяжело!
Что же делать, надо жить!
Мы, дядя Ваня, будем жить.
Проживем длинный-длинный ряд дней,
долгих вечеров;
будем терпеливо сносить испытания,
какие пошлет нам судьба;
будем трудиться для других и теперь,
и в старости, не зная покоя,
а когда наступит наш час,
мы покорно умрем
и там за гробом мы скажем,
что мы страдали, что мы плакали,
что нам было горько,
и бог сжалится над нами,
и мы с тобою, дядя, милый дядя,
увидим жизнь светлую,
прекрасную, изящную,
мы обрадуемся и на теперешние
наши несчастья оглянемся с умилением,
с улыбкой – и отдохнем.
Я верую, дядя,
я верую горячо,
страстно...
Мы отдохнем! Мы отдохнем!
Мы услышим ангелов,
мы увидим все небо в алмазах,
мы увидим, как все зло земное,
все наши страдания потонут в милосердии,
которое наполнит собою весь мир,
и наша жизнь станет тихою,
нежною, сладкою, как ласка.
Я верую, верую...
Бедный, бедный дядя Ваня,
ты плачешь...
Ты не знал в своей жизни радостей,
но погоди, дядя Ваня, погоди...
Мы отдохнем...
Мы отдохнем! Мы отдохнем!
 

////////////////////////////