Живой труп (1969 год). Цитаты и фразы из фильма

«Живо́й труп» — художественный фильм в 2-х частях по одноимённой пьесе Л. Н. Толстого. Снят режиссёром Владимиром Венгеровым на киностудии «Ленфильм» в 1968 году. Премьера фильма состоялась 8 сентября 1969 года.

Все фразы и цитаты

 ЖИВОЙ ТРУП
Нет, вы, мама, удивительны!
Оставить мужа, отца своего ребёнка,
и вы хотите, чтобы она была спокойна?
Не спокойна, — а что сделано, то сделано!
Если я, мать, не только допустила, но
радуюсь тому, что моя дочь бросает мужа,
значит, стоит он того.
Надо радоваться, а не печалиться,
что можешь освободиться
от такого дурного человека.
Освободиться от такого золота.
Зачем вы говорите так?
Вы же знаете, что это неправда.
Он не дурной, а напротив, удивительный.
Удивительный человек,
несмотря на его слабости.
Ну, именно удивительный человек.
Как только деньги в руках.
Свои ли, чужие ли…
Он никогда чужих не брал.
Всё равно, женины.
Так ведь он же отдал
всё своё состояние жене.
Ещё бы не отдать, когда он знает,
что всё промотает.
Промотает ли, не промотает, я только знаю,
что нельзя разлучаться с мужем.
Особенно с таким, как Федя.
По-твоему, надо ждать,
пока он всё промотает.
И приведет в дом
своих цыганок-любовниц.
Нет у него любовниц!
Федя, спишь?
Не разговаривайте…
Это степь, это десятый век —
это не свобода, а воля…
Теперь "Не вечерняя".
Нельзя, Фёдор Васильевич!
Сейчас "Розово цвэто".
Ну, ладно.
А потом "Не вечернюю".
У меня до вас большая просьба.
И мне не к кому обратиться, как к вам.
Всё, что могу.
Вы ведь всё знаете…?
Да, я знаю.
Да, он написал мне письмо,
что считает всё конченым.
Написал прислать бельё и вещи.
Я была так оскорблена, так… ну,
одним словом, я согласилась разорвать.
И ответила ему, что принимаю его отказ.
А теперь раскаиваетесь?
Потом я почувствовала, что это дурно
с моей стороны, что я не могу.
Всё лучше, чем расстаться с ним.
Одним словом, отдайте ему это письмо.
Пожалуйста, Виктор…
отдайте ему это письмо
и скажите… и привезите его!
Вы удивляетесь, что я прошу именно вас?
Нет…
Впрочем, надо говорить правду —
да, удивляюсь.
Но не сердитесь?
Разве я могу на вас сердиться?
Я просила вас потому, что знаю,
что вы любите его.
И его и вас. Вы знаете это.
Я знаю. Я вам всё скажу.
Я нынче ездила к Афремову узнать, где он.
Мне сказали, что они поехали к цыганам.
И вот этого я боюсь.
Этого увлечения я боюсь. Знаю, что если
его не удержать вовремя, он увлечётся.
Вот это-то и нужно…
Так вы поедете?
Разумеется, сейчас.
Но где искать его?
Он у цыган. Я сама была там.
Я была у крыльца.
Адрес вот, на конверте.
Сделаю всё, что могу.
А Виктор Михайлович где?
— Уехал.
— Как уехал?
Я просила его исполнить мою просьбу.
Какую просьбу? Опять секреты?
Трифоновна, возьмите это.
Не секреты, а просто просила его
самому передать письмо Феде.
Феде? Фёдор Васильевичу?
Да, Феде.
Я думала, что между вами
все отношения кончены.
Я не могу расстаться с ним.
Как, опять всё сначала?
Я хотела, я старалась, но я не могу.
Всё, что хотите, но только бы
не разлучаться с ним.
— Так что же, ты хочешь вернуть его?
— Да.
Опять пустить к себе в дом эту гадину?
Мама, я прошу вас не говорить так
про моего мужа.
— Он был муж.
— Нет, он теперь мой муж.
Мот, пьяница, развратник,
и ты не можешь с ним расстаться?
За что вы меня мучаете?
Мне и так тяжело.
А вы точно нарочно хотите…
Я мучаю, Так я уеду.
Не могу я видеть этого.
Я вижу, что вы этого хотите,
что я вам мешаю. Не могу я жить.
Ничего я в вас не понимаю.
Всё это по-новому.
То расстаться решила,
потом вдруг выписываешь человека,
который в тебя влюблен.
Ничего этого нет.
Каренин делал предложение…
и посылаешь его за мужем!
Что это? Чтобы возбудить ревность?
Мама! Это ужасно, что вы говорите.
Оставьте меня.
Так!
Мать выгони из дому,
а развратного мужа пусти.
Да я не стану ждать.
И прощайте, и бог с вами,
как хотите, так и делайте!
Дуняша. Дуняша!
Мой чемодан!
И это хорошо!
И это хорошо!
Ай да Настасья Ивановна!
Милый ты мой!
Ну, а теперь "Не вечерняя"!
Нет, постой. Прежде мою, похоронную.
Вот когда я умру… понимаешь,
умру, в гробу буду лежать,
придут цыгане… так жене завещаю.
И запоют "Шэл мэ вeрсте",
так я из гроба вскочу!
Вот что, вот что запиши.
Ну, катай.
— Ну, каково?
— Молодец, настоящий цыган.
Ну, теперь "Не вечерняя"!
Фёдор Васильевич!
Вас барин спрашивает.
Какой барин?
Не знаю. Одет хорошо. Шуба соболья.
Барарай?..
Ну что же, зови.
Кто это к тебе, сюда?
А чёрт его знает. Кому до меня дело?
А, Виктор!
Вот кого не ждал.
Не ждал.
Федя…
Иди, раздевайся.
Каким ветром тебя сюда занесло?
Ну, садись.
— Я бы хотел…
— Слушай.
Вот "Не вечерняя".
Мне надо с тобой…
Вот это она.
Вот это она…
Вот это она.
Удивительно…
И где же делается всё то,
что тут высказано?
И зачем может человек доходить
до такого восторга, а нельзя продолжать?
Да, очень оригинально. В сущности…
Не оригинально, а это настоящее.
В сущности, это просто, но только ритм.
Ах, как хорошо.
Я хотел бы говорить с тобой
без свидетелей.
О чём?
Я сейчас от вас.
Твоя жена поручила мне
это письмо и потом…
Ну, чавелы… вы отдохните.
Послушай, Каренин, ты ведь знаешь,
что в этом письме?
— Знаю. И хочу сказать…
— Постой, постой.
Ты, пожалуйста, не думай, что я пьян
и мои слова невменяемы,
то есть я невменяем.
Я пьян, но в этом деле вижу всё ясно.
Ну, что же тебе поручено сказать?
Мне поручено найти тебя…
и сказать тебе, что она ждёт тебя.
Мне поручено… Она просит тебя
всё забыть и вернуться.
Почему ты?
Лизавета Андреевна прислала за мной
и просила меня…
Так…
Но я не столько от имени твоей жены,
сколько сам от себя прошу тебя:
поедем домой.
Ты лучше меня.
Какой вздор! Лучше меня нетрудно быть.
Я негодяй.
А ты хороший, хороший человек.
И от этого самого я не изменю
своего решения.
И не от этого.
А просто не могу и не хочу.
— Ну как я поеду?
— Поедем теперь ко мне.
Я скажу, что ты вернешься, и завтра…
А завтра что?
Всё буду я — я, а она — она.
Зуб лучше сразу выдернуть.
Я ведь говорил, что если я опять не сдержу
слова, то чтобы она меня бросила.
Я не сдержал — и кончено.
Для тебя, но не для неё!
Удивительно, чтобы ты заботился о том,
чтобы наш брак был не нарушен.
Послушай… Послушай, как она поёт.
Повеличать бы.
Величать! Иди сюда…
Величать:
Виктор сударь Михайлович!
Пей до дна, батюшка, пей до дна…
Сколько дать?
Дай двадцать пять.
Чудесно! А теперь "Лён".
Чавалы! Теперь "Лён".
Теперь "Лён", и шабаш!
Удрал Каренин!
Удрал… Ну, и черт с ним.
Ну…
Ах, Маша, Маша, как ты мне
разворачиваешь нутро всё.
— Ну, а что я вас просила…
— Что…?
Денег? На, возьми.
Вот и разберись тут.
Мне открывает небо,
а сама на душки просит.
Ведь ты ни черта не понимаешь того,
что ты сама делаешь.
Ну, как не понимать.
Я понимаю, что кого люблю,
для того и стараюсь и пою лучше.
Поцелуй меня.
А меня любишь?
Видно, что люблю.
Ведь я женат, а тебе хор не велит.
Хорошо тебе?
Разумеется, хорошо, когда хорошие гости.
И нам весело.
Ах, ну знаешь, что?
Только по сих пор!
Поцелуй меня.
Поцелуй меня.
Ах, хорошо!
Кабы только не просыпаться.
Так и помереть.
Так-с. Через каждые полчаса менять,
если он не спит.
Если спит, не тревожьте.
Мазать гортань не нужно.
Температуру в комнате держать так же…
А если опять будет задыхаться?
Не должно быть.
Если будет…
Пульверизация.
И, кроме того, порошки.
Утром один и вечером другой.
Не хотите ли, доктор, чаю?
Благодарю, больные ждут.
Так эти порошки в столовой ложке
отварной воды хорошенько размешать.
Он так мил теперь.
Как только ему стало лучше,
он сейчас же стал улыбаться.
…И болтать.
Я к нему пойду.
И от вас уходить не хочется.
— Хотите взглянуть на него?
— Разумеется.
Мне теперь ничего не нужно.
Мне так хорошо, после этих страхов.
А вот вы видите, как вы слабы.
Ты что насупилась?
— Это что?
— Это Виктор привёз виноград.
Отвратительно.
Она его с собой повела в детскую.
Точно он жених или муж.
Да тебе то что?
Из чего ты кипятишься?
— Или ты за него замуж собиралась?
— Я, за этого?
Да я скорее не знаю за кого выйду,
но не за него.
Да и никогда мне в голову не приходило.
Мне только противно, что Лиза после Феди
может так сближаться с чужим человеком.
Какой же он чужой — друг детства.
Отчего же ей не полюбить
и не выйти замуж за Виктора?
Это было бы ужасно. Отвратительно.
Отвратительно.
— Что с ней?
— Право, не знаю.
— Федя. К тебе дама!
— Кто это?
Не знает, кто. Проводи её.
Да постой, я сам посмотрю.
Пропусти её.
Как это… Пойдём. Осторожнее.
Как это ты? Пойдём сюда.
Экий счастливчик…
Что его бабы любят, да бог с ним.
Господа…
Федя…
Федя, прости, если тебе неприятно,
но, ради бога, выслушай меня.
Слушаю.
Федя, вернись домой.
Я тебя очень понимаю, Саша, милая,
и на твоём месте я бы сделал то же:
постарался бы как-нибудь
всё вернуть к старому.
Но на моём месте, если бы ты,
милая, чуткая девочка,
как ни странно это сказать,
была бы на моём месте —
ты бы наверное сделала то, что я,
то есть ушла бы,
— перестала бы мешать чужой жизни.
— Как мешать?
Разве Лиза может жить без тебя?
Милая Саша, голубушка, может.
Может, и ещё будет счастлива,
гораздо счастливее, чем со мной.
— Никогда.
— Это тебе кажется.
Да не в том дело.
То есть не то, что не в том дело,
а главное дело в том, что я-то не могу.
Знаешь, толстую бумагу перегибай
так и этак. И сто раз перегнешь.
Она всё держится, а перегнёшь
сто первый раз, и она разойдется.
Так между мной и Лизой.
Мне слишком больно смотреть ей в глаза.
— И ей также, поверь.
— Нет.
Говоришь нет, а сама знаешь, что да.
Я могу только по себе судить.
Если бы я была на её месте
и ты бы ответил то, что отвечаешь,
— это было бы ужасно для меня.
— Да, для тебя.
— Неужели так и останется?
— Должно быть.
Федя, вернись.
Спасибо тебе, милая Саша. Всегда ты мне
останешься дорогим воспоминанием.
Но прощай, голубушка.
Дай мне поцеловать тебя.
Нет, я не прощаюсь и не верю,
и не хочу верить…
— Федя…
— Ну так слушай.
Только слово, что то, что я тебе скажу,
никому не скажешь.
— Даешь слово?
— Разумеется.
Ну так слушай.
Саша, правда, что я муж,
отец её ребенка,
— но я лишний.
— Нет!
Постой, постой не возражай.
Ты думаешь, я ревную? Нисколько.
Во-первых, не имею права,
во-вторых, не имею повода.
Виктор Каренин старый её друг и мой тоже.
И он любит её, и она любит его.
— Нет.
— Любит!
Как может любить честная женщина,
которая не позволяет себе любить никого,
кроме мужа,
но она любит и будет любить,
когда препятствие это будет устранено.
— И я устраню его, и они будут счастливы.
— Федя, не говори так.
Ведь ты знаешь, что это правда,
и я буду рад их счастью,
и лучше я ничего не могу сделать.
И не вернусь, и дам им свободу,
и так и скажи.
И не говори, не говори, и прощай.
Прощай.
— Федя, я восхищаюсь перед тобой.
— Прощай, прощай.
Чудесно, прекрасно. И правда, правда.
Как же устроил?
Чудесно. "И божилась, и клялась…
побывать к нему на час". Где все?
— Где же все?
— На трибунах. Заезд Ла-бель-буа.
Отлично. Пойдем,
"...побываем-ка и мы на час".
Нынче в два часа. Стало быть,
сейчас она приедет ко мне.
Я обещала Виктору принять,
но вы понимаете моё положение?
Я вся не своя. Я боюсь её.
Какая грязь! И я должна пачкаться в ней.
Надеюсь, что я не нарушаю приказа.
Вы знаете, что вы всегда желанный гость.
A теперь, нынче, особенно.
— Вы получили мою записку?
— Получил, и вот мой ответ.
Что вы думаете? Скажите.
Что по-вашему? Как надо?
— Вы говорили с Виктором?
— Я говорил с ним.
И я думаю, что он любит её,
привык любить так.
Любовь эта взяла такую власть над ним.
Ах, мой друг, но отчего же в наше время
любовь могла быть любовью чистой,
любовью — дружбой,
которая идет через всю жизнь?
Нет… он женится на разведённой,
Он будет встречать мужа своей жены!
Теперь новое поколение уж не может
довольствоваться идеальными отношениями.
Душевная близость их уже не удовлетворяет.
Мама! Я зашёл сказать вам одно…
Лизавета Андреевна сейчас приедет,
и я прошу, умоляю вас только об одном:
если вы продолжаете быть не согласны
на мой брак…
Разумеется, продолжаю быть не согласна.
…То я прошу, умоляю вас об одном:
не говорите о своём несогласии,
не решайте в отрицательном смысле.
— Я бы хотел, чтобы вы узнали её.
— Не понимаю одно:
как ты миришь своё желание жениться
на госпоже Протасовой с живым мужем!
С твоими религиозными убеждениями,
что развод противен христианству?
И вся эта грязь, адвокаты, доказательства
вины. Всё это отвратительно.
Мама! Это жестоко с вашей стороны!
Неужели мы все так непогрешимы,
что не можем расходиться в убеждениях,
когда жизнь так сложна?
Мама, за что вы так жестоки ко мне?
— Я люблю тебя, хочу тебе счастья.
— Сергей Дмитриевич!
Разумеется, вы хотите ему счастья,
но нам, с нашими сединами,
уже трудно понимать молодежь.
А особенно трудно матери, приучившей себя
к мысли о своём счастье для сына.
Все женщины так.
Разумеется, ты можешь сделать это,
ты совершеннолетний, но ты погубишь меня.
Не узнаю вас. Это хуже, чем жестокость.
Перестань, Виктор.
Мама говорит всегда хуже, чем делает.
Лизавета Андреевна Протасова.
Я скажу, что думаю и чувствую,
и скажу, не оскорбляя её.
Я ухожу, мама. Пожалуйста…
Просите.
Нет, вы останьтесь.
— Я думал, вам легче en tete-a-tete.
— Нет, я боюсь.
Если я захочу остаться с ней tete-a-tete,
я кивну вам. Это будет зависеть…
A то мне остаться одной с ней,
это свяжет меня.
Я тогда сделаю вам так…
Моя племянница Нелли мне часто
говорит про вас.
Да, мы дружны были. Очень.
Мы и теперь дружны.
Я никак не ожидала,
что вы пожелаете меня видеть.
Я знала хорошо вашего мужа.
Он был дружен с Виктором,
и бывал у нас до своего переезда в Тамбов.
— Кажется, там он женился на вас?
— Да, мы там женились.
А потом, когда он опять переехал
в Петербург, он уже не бывал у меня.
— Да, он нигде почти не бывал.
— И не познакомил меня с вами.
Последний раз я встретил вас
у Денисовых на спектакле.
Очень было мило. И вы играли.
Нет… да… как же… помню.
Я играла.
Анна Дмитриевна, простите меня,
если вам неприятно то, что я скажу,
но я не могу, не умею притворяться.
Я приехала, потому что Виктор Михайлович
сказал… потому что он,
то есть потому,
что вы хотели меня видеть…
Но лучше всё сказать…
Мне очень тяжело…
А вы добры.
— Да, я лучше уйду.
— Да, уйдите.
Послушайте, Лиза…
Не знаю, да и не хочу знать,
как вас по отчеству.
— Андреевна.
— Ну всё равно.
Всё равно — Лиза.
Мне жаль вас, вы мне симпатичны.
Но я люблю Виктора.
Я знаю его душу, как свою.
Это гордая душа.
Он был горд ещё семилетним мальчиком.
Горд не именем, не богатством,
но горд своей чистотой,
своей нравственной высотой.
— Он чист, как девушка.
— Я знаю это.
Он никого женщин не любил.
Вы первая.
Не скажу, что я не ревную к вам.
Я ревную. Но мы, матери, —
у вас ещё маленький, вам рано, —
мы готовимся к этому.
Я готовилась к тому, чтобы
отдать его жене и не ревновать.
Но отдать такой же чистой, как он…
Простите…
Я знаю, вы не виноваты,
но вы несчастны.
Лиза, милая.
Вы умная, хорошая женщина.
Если вы любите его, то вы хотите
его счастья больше, чем своего.
И вы не захотите связать его
и заставить раскаиваться —
хоть он не скажет, никогда не скажет,
но будет страдать.
Я знаю, что не скажет.
Я говорила ему, я думала об этом.
Я говорила: будем друзьями,
устройте себе свою жизнь,
не связывайте свою чистую жизнь
с моей несчастной.
Он не хочет.
…Погубил дочку, единственную,
бриллиантовую…
Неправда! Не путаюсь я.
А люблю барина, и больше ничего.
И хор я не бросаю, петь буду, а что…
Поговори ещё, я вот тебе
косу то повыдергаю, шкура.
Скверно, барин. Мы тебя любили,
сколько тебе задаром пели, тебя жалели.
А ты что делаешь с нами?
Погано делаешь.
Я сама к нему пришла.
И теперь уведете, опять приду.
Люблю его, и всё.
Крепче всех ваших замков моя любовь.
Путаешься с кем? С голышом путаешься!
Что с него взять?
Нехорошо, нехорошо сделала…
Да вот не любил, когда у нас деньги были.
Вот записал бы на хор тысяч десять,
видишь, и взял бы честь честью.
Барину почтение!
Простите меня. Я невольно
был свидетелем неприятной сцены.
С кем имею честь?
Князь Сергей Дмитриевич?
Невольным свидетелем неприятной сцены.
Я бы желал не слыхать.
Но, услыхав, считаю долгом сказать,
что слышал.
Да… да, да.
Прошу покорно.
Благодарю вас за то,
что вы мне сказали это.
Это дает мне право
объяснить вам эту сцену.
То, что вы подумаете обо мне,
мне всё равно.
Но я хочу сказать вам, что упреки,
которые вы слышали,
этой девушке цыганке, певице —
несправедливы.
Вот это мне хотелось вам сказать.
Так что вам от меня угодно?
— Чем могу вам служить?
— Я, во-первых…
Простите меня, князь.
Я стал в такое положение в обществе,
что моё малое и давнишнее
знакомство с вами
не дает мне права на ваше посещение,
если у вас нет до меня дела — в чём оно?
У меня есть дело.
Но всё-таки прошу вас верить,
что изменение вашего положения никак
не может влиять на моё отношение к вам.
Совершенно уверен.
Дело моё в том, что сын моего старого
друга, Анны Дмитриевны Карениной,
и она сама просили меня непосредственно
от вас узнать о ваших отношениях…
Вы мне позволите говорить о ваших
отношениях к вашей жене,
Лизавете Андреевне Протасовой?
Мои отношения с моей женой,
могу сказать: моей бывшей женой —
совершенно прекращены.
— Так вот Виктор Каренин,
в особенности его мать, просили меня
узнать у вас о ваших намерениях.
Да какие намерения? Никаких.
Я предоставляю ей полную свободу.
Мало того, никогда не нарушу
её спокойствия.
Я знаю, что она любит Виктора Каренина.
И пускай.
Я нахожу его скучным, но очень хорошим,
честным человеком,
и я думаю, что она будет с ним,
как это говорится обыкновенно, счастлива.
Пусть господь бог их благословит —
вот и всё.
И не думайте, чтобы у меня было
малейшее чувство ревности.
Если я сказал про Виктора, что он скучный,
то я беру это слово назад.
Он прекрасный, честный, нравственный
человек, почти что противоположность мне.
И он любит её с детства.
Может быть, и она его любила,
когда вышла за меня. Это бывает.
Самая лучшая любовь бывает такая,
про которую не знаешь.
Я думаю, она всегда любила,
даже себе не признавалась в этом,
но это какая-то тень
лежала на нашей семейной жизни…
— впрочем, что я делаю вам признание.
— Пожалуйста, делайте.
Я понимаю всё. Понимаю, что эта тень,
как вы прекрасно выразились,
— могла быть.
— Да и была.
И может, оттого я не мог
удовольствоваться той семейной жизнью,
которую она мне давала,
чего-то искал и увлекался.
Впрочем, я как будто оправдываюсь.
Я не хочу, да мне и нельзя оправдываться.
Я был, смело говорю,
был дурной муж, был,
потому что теперь в сознании своём давно
не муж и считаю её совершенно свободной.
Стало быть, вот вам и ответ
на вашу миссию.
Да, но вы знаете семью
Виктора и его самого.
Его отношения к Лизавете Андреевне
всё время были и остаются
самыми почтительными и далёкими.
Он помогал ей, когда ей было трудно.
Да, я своим распутством
помогал их сближению.
Что же делать, так должно было быть.
Я шире смотрю на вещи.
Но понимаю, что для него
и в особенности для матери
немыслимо сближение с женщиной
без церковного брака.
Я знаю его туп… его прямолинейность,
консерватизм в этом отношении.
Но что же им нужно? Развод?
Я говорил им, что готов дать,
но условия принятия вины на себя,
всей лжи, связанной с этим,
очень тяжелы.
Я понимаю вполне вас и разделяю.
Но как же быть?
Я думаю, можно так устроить.
Впрочем, вы правы.
Это ужасно, и я понимаю вас.
Благодарствуйте, милый князь. Я всегда
знал вас за честного, доброго человека.
Ну, скажите, как мне быть?
Что мне делать?
Ну войдите во всё моё положение.
Я не стараюсь сделаться лучше. Я негодяй.
Но есть вещи, которые я не могу
спокойно делать.
Не могу спокойно лгать.
Я вас тоже не понимаю.
Вы, способный, умный человек,
с такой чуткостью к добру,
как это вы можете увлекаться, можете
забывать то, что сами от себя требуете?
Как вы дошли до этого,
как вы погубили свою жизнь?
Во-первых, князь, вино.
Вино ведь не то что вкусно.
А что я ни делаю, я всегда чувствую,
что не то, что надо, и мне стыдно.
Я сейчас говорю с вами, и мне стыдно.
А уж быть предводителем,
сидеть в банке — так стыдно…
Так стыдно — и только когда выпьешь,
перестанет быть стыдно.
А музыка — не оперы и Бетховен, а цыгане…
Это такая жизнь,
энергия вливается в тебя.
А тут ещё милые чёрные глаза и улыбка.
И чем это увлекательнее,
тем после ещё стыднее.
— Ну, а труд?
— Пробовал. Всё нехорошо.
Всем я недоволен.
Ну, да что о себе говорить. Спасибо вам.
Так что же мне сказать?
Скажите, что сделаю то, что они хотят.
Ведь они хотят жениться -
чтобы ничто не мешало им жениться?
— Разумеется.
— Сделаю. Скажите, что наверное сделаю.
— Когда же?
— Постойте…
Ну, скажем, две недели. Довольно?
— Так и могу сказать?
— Можете.
Прощайте, князь, ещё раз благодарю вас.
Хорошо. Очень хорошо.
Так и надо.
Очень хорошо. Чудесно.
Так и надо.
"Лиза и Виктор,
обращаюсь к вам…"
Хорошо.
Чудесно.
Так и надо.
Русские титры:
Gorushka
Протасов… я войду?
Протасов! Я войду.
Протасов! Я войду, Протасов.
Они хотят тебя унизить.
А ты им покажешь, кто ты.
Себя убьёшь револьвером,
а их великодушием.
Я понимаю тебя. Я всё понимаю,
потому что я гений.
Ты хочешь ответить на их требования?
Я тебе скажу как.
Я всегда говорю прямо
и действую решительно.
Я не стану удерживать тебя.
И жизнь и смерть для гения безразличны.
Я умираю в жизни и живу в смерти.
Ты убьёшь себя, чтобы они,
два человека, жалели тебя.
А я — я убью себя затем, чтобы…
весь мир понял, что он потерял.
Но ещё рано.
Протасов?
Протасов?
Протасов!
Давай выпьем, Протасов.
За твоё… большое путешествие.
Принёс?
Жалкие люди. Копошатся, хлопочут.
И не понимают — ничего не понимают…
Я не тебе. Я так, высказываю свои мысли.
А что нужно для человечества?
Очень мало: ценить своих гениев.
А они всегда казнили их, гнали, мучали.
Нет. Я не буду вашей игрушкой.
Я выведу вас на чистую воду.
— Н-е-е-т. Лицемеры!
— Уйди, пожалуйста.
— Уйти?
— Пожалуйста.
Ну… ну, прощай.
Я не стану удерживать тебя.
Я только хочу сказать тебе…
Ты скажешь, но после.
А сейчас вот что, дружок…
Отдай вот это хозяину…
и спроси у него письмо
и посылку на моё имя.
— Пожалуйста.
— Хорошо.
Так ты меня подождешь?
Я ещё важное хочу сказать тебе.
Такое, чего ты не услышишь не только
на этом свете, но и в будущем,
по крайней мере до тех пор,
пока я не приду туда.
— Так всё отдать?
— Сколько нужно.
Ну хорошо…
Была у тебя, у Попова, у Афремова
и догадалась, что здесь.
Всю ночь пробегала. Эх, пьёшь!
А-а-х!
Дурак!
Право, дурак.
Да неужели ты в самом деле?
Не могу… не могу.
А меня-то нет разве? Безбожник.
Безбожник!
А меня-то нет разве?
Меня-то ты не пожалеешь.
Обо мне ты не думал, меня не пожалеешь.
Очумела.
Ах, Фёдор Васильевич, грех.
Грех за мою любовь. А я-то?
И тебя бы развязал.
Разве тебе лучше со мной мучаться.
Стало быть, лучше.
Не могу я без тебя жить.
Какая со мной жизнь?
Поплакала бы, да и прожила бы.
И совсем не плакала бы.
И чёрт с тобой, коли ты меня не жалеешь!
Маша! Дружок!
Ведь я хотел лучше сделать.
Себе лучше.
Да как же себе лучше,
коли бы я себя убил?
Разумеется, лучше!
Да что тебе нужно? Ты скажи.
Ну ты скажи, что?
Ну, что?
Ну ты скажи, что тебе нужно?
— Как что нужно? Много нужно.
— Ну, что?
Ну, что?
Нужно, во-первых, сдержать обещание.
Это первое, и этого довольно.
Лгать и делать все эти гадости,
что нужно для развода, не могу.
Ну, хорошо.
Ну уж хорошего в ней мало,
коли она тебя бросила.
Не она бросила — я бросил.
Хорошо, хорошо. Всё ты.
Она ангел. Ещё что ж?
А главное, что моя жизнь? Разве я не вижу,
что я пропал, не гожусь никуда.
Всем и себе в тягость, как говорил
твой отец. Негодящий я…
Вздор… Я от тебя не отлеплюсь.
Прилепилась я, да и всё.
А что ты плохо живешь, пьёшь да кутишь…
Так ведь ты живой человек.
— Живой?
— Живой…
— Живой! Брось, вот и всё.
— Это легко сказать.
И сделай так.
Да вот как смотрю на тебя,
так кажется, всё сделаю.
И сделаешь. Всё сделаешь.
А револьвер?
И я не стану колебаться, думать.
Взял — раз, и готово.
Но ещё рано.
Я не буду вашей игрушкой!
Я просил секретаря съездить
сегодня же к нему с прошением
и не уезжать, пока он не подпишет.
Он так определенно обещал,
что я уверен, он исполнит обещание.
Мне совестно, но я должна сказать…
Я должна сказать, что то,
что я узнала про эту цыганку…
совсем освободило меня.
Это не ревность, а, знаешь,
освобождение. Ну как вам сказать…
— Опять: вам.
— Тебе…
Теперь в душе у меня ясно,
и мучает меня только моё положение.
Это всё так мучительно. Это ожидание.
Если бы я не знал его, как знаю,
я подумал бы, что он нарочно делает это.
Он? Нет, это всё та же его
и слабость и честность.
Не хочет говорить неправду.
А только напрасно послал ему деньги.
Нельзя же. Это могло быть
причиной остановки.
Ну всё равно, деньги что-то нехорошее.
Ну, ему бы уж можно было быть
менее щепетильным.
Мика, ну что такое, Мика!
Ну, давай, покормим птичек.
Ну, смотри!
Вот так, вот… Ну, иди…
— Какие мы делаемся эгоисты.
— Да, каюсь.
Ты сама виновата. После этого ожидания,
безнадежности я теперь так счастлив.
А счастье делает эгоистом. Ты виновата.
Ты думаешь, что ты один. Я тоже.
Я чувствую, что вся полна,
купаюсь в своём счастии.
Всё: и Мика поправился,
и твоя мать меня любит.
И главное, я люблю!
Ну что? Ну ты скажи, что?
А то, что ты хорошая,
милая девочка — люблю тебя,
а коли останусь жить, то погублю тебя.
Ну, это уж не твоё дело.
Уж я сама про себя знаю, где погибну.
Уедем. Уедем и будем жить во славу.
Иди, я сейчас. Иди.
Я у ворот буду.
Федя!
А где он?
С этим вопросом я хочу обратиться к вам.
Федя?
Федя!
Лиза и Виктор!
Обращаюсь к вам обоим.
Не буду лгать, называя вас
милыми или дорогими.
C'est moi qui suis l'intrus —
Это я посторонний.
Теоретически люблю вас обоих,
особенно Лизу, Лизаньку,
но в действительности больше чем холоден.
Но к делу. Лгать, играть гнусную комедию,
давая взятки в консистории, и вся эта
гадость невыносима, противна мне.
Как я ни гадок, но гадок в другом роде,
а в этой гадости не могу принять участие,
просто не могу.
Другой выход, к которому я прихожу,
самый простой:
вам надо жениться,
чтобы быть счастливыми.
Я мешаю этому, следовательно
я должен уничтожиться…
Должен уничтожиться. Я и уничтожаюсь.
Когда вы получите это письмо,
меня не будет.
P. S. Очень жаль, что вы прислали мне
деньги на ведение дела развода.
Это неприятно и непохоже на вас.
Ну, что же делать.
Я столько раз ошибался. Можно и вам
ошибиться. Деньги возвращаются.
Об одном прошу: не сердитесь на меня
и добром поминайте меня.
Прощайте. Федя.
Он убил себя. Да?
Я знала это, знала.
— Лиза…
— Лиза!
Неправда, неправда, что я не любила.
Люблю его одного, люблю.
И его я погубила.
— Лиза!
— Боже мой!
Прости, но я тоже не могу лгать.
Оставь меня теперь. Иди, узнавай…
…А тут цыганка,
вся воспитанная на корысти,
и эта чистая, самоотверженная любовь.
отдает всё, а сама ничего не требует.
Особенно этот контраст.
Я понимаю, понимаю. Да, это у нас
в живописи валёр называется.
Валёр называется. Только тогда можно
сделать ярко-красный, когда кругом…
Ну, да не в том дело.
Я понимаю, понимаю…
Моя жена идеальная женщина.
Но что тебе сказать?
Не было изюминки -
ну, знаешь, в квасе изюминка?
Не было игры в нашей жизни.
А мне нужно было забываться.
А без игры не забудешься.
А потом я стал делать гадости.
А ведь ты знаешь, мы любим людей
за то добро, которое мы им сделали.
И не любим за то зло,
которое мы им делали.
А я ей наделал зла.
Она как будто любила меня.
Отчего вы говорите: как будто?
А оттого говорю, что не было в ней того,
чтоб она в душу мне влезла, как Маша.
Ну, да не про то.
Она беременная, кормящая,
а я пропаду и вернусь пьяный.
Разумеется, за это самое
всё меньше и меньше любил её.
Познакомились с артистом художником?
Да, мы знакомы.
— Что ж, портрет кончил?
— Да нет, расстроилось.
— Мы… вам не мешаем?
— Тайны?
Так я не мешаю, продолжайте.
Я-то уж в вас не нуждаюсь.
— Не понравился мне этот Кузин.
— Обиделся.
Ну, бог с ним. Как такой человек —
у меня слова не идут.
Вот с вами мне легко, приятно.
— Так что я говорил?
— Говорили про жену, что…
А, да, вот сейчас пришло в голову:
оттого-то я люблю Машу,
что я ей добро сделал, не зло.
Оттого люблю. А ту мучал за то…
не то, что не люблю…
Да нет, просто не люблю.
Ревновал — да, но и то прошло.
А с Машей — напротив.
Могу весь упасть, всё с себя продам,
весь во вшах, в коросте,
а этот бриллиант, не брильянт,
а луч солнца — во мне, со мной.
Понимаю, понимаю. Где же она теперь?
Это всё было из другой жизни.
И не хочу мешать с этой.
Здравия желаю!
— А-ай!
— Что ты? Привиделось…
Да, ваша жизнь удивительная.
Нет, самая простая.
Всем нам в нашем кругу,
в том, в котором я родился,
три выбора — только три.
Первый: служить, наживать деньги,
увеличивать ту пакость, в которой живешь.
Это мне было противно,
может быть не умел, но, главное,
было противно.
Второй — разрушать эту пакость;
для этого надо быть героем, а я не герой.
Или третье: забыться —
пить, гулять, петь.
Вот это самое я и делал. И вот допелся.
Иногда скверно, а иногда ничего.
Скверно, когда денег нет.
— Теперь уж едет со станции.
— Кто едет?
— Папа едет.
— Папа едет со станции?
Это удивительно, как он его любит,
совершенно как своего отца.
Тем лучше. Помнит ли он
своего настоящего отца?
Я не говорю ему об отце.
Думаю, зачем его путать?
Кто-то с ним — дама в шляпе.
Мама! Я её сто лет не видела.
Виктор!
Ну… Мика!
Мика!
Какой молодец!
Только бы не всё наследовал.
— Сердце отцовское.
— Но не слабость.
Как он вырос в нашей памяти.
Да…
Ну, Виктор, привёз шерсть?
Привёз, привёз!
— О-оп!
— Конь!
— На!
— Конь…
Вот шерсть, вот одеколон,
а вот письма — прошу!
А вот конверт казённый на имя Лизы…
Отдай маме.
Отнеси маме!
Вот!
Ну-с, Анна Павловна, если вам угодно
помыться, то я проведу вас.
Мне и самому нужно почиститься,
а то сейчас обедать.
Мама! Ведь в нижнюю угловую
Анну Павловну?
Мама!
Боже мой! Когда он освободит меня!
Виктор! Что это?
Это ужасно. Он жив.
О, как я ненавижу его.
Я не знаю, что я говорю…
Ненавижу!
Прошу покорно.
Поверьте, что очень сожалею
о необходимости делать вам вопросы,
но мы поставлены в необходимость…
Пожалуйста, успокойтесь.
И знайте, что вы можете
не отвечать на вопросы.
Только моё мнение, что нам,
да и для всех лучше — правда.
— Всегда лучше и даже практичнее и…
— Мне нечего скрывать.
Так вот. Ваше имя, звание,
исповедание — это всё я записал.
— Так?
— Да.
Вы обвиняетесь в том, что вы,
зная о том, что ваш муж жив,
— вышли замуж за другого.
— Я не знала.
И ещё в том, что уговорили своего мужа,
подкупив его деньгами,
совершить обман — подобие самоубийства,
с тем чтобы освободиться от него.
Всё это неправда.
Так вот позвольте несколько вопросов.
Переслали вы ему в июле прошлого года
деньги — тысячу двести рублей?
Деньги эти были его деньги.
Они были выручены за его вещи.
И в то время как я рассталась с ним и
ждала от него развода, я послала их ему.
Так-с. Очень хорошо.
Деньги эти посланы семнадцатого июля…
То есть за два дня до его исчезновения.
Кажется, что семнадцатого июля.
Я не помню.
А почему прекращены были
ходатайства в консистории —
в то же время, и было отказано адвокату?
Не знаю.
Ну-с, а когда полиция пригласила вас
свидетельствовать труп,
каким образом признали вы
в нём своего супруга?
Я была так взволнована тогда,
что не смотрела…
на тело, и так была уверена, что это он,
что, когда меня спросили,
я ответила — кажется, он.
Да, вы не рассмотрели
от весьма понятного волнения.
Хорошо-с. Очень хорошо.
Одно позвольте вам заметить,
милостивая государыня.
мы слуги закона, но это
не мешает нам быть людьми.
И поверьте, что я понимаю вполне ваше
положение и принимаю участие в нём.
Вы были связаны с человеком, который
тратил имущество, делал неверности,
— ну, одним словом, делал несчастье вам.
— Я любила его.
Да, но всё-таки вам естественно
желание освободиться,
и поэтому вы избрали этот более простой путь,
не подумав о том,
что это приведет вас к тому, что считается
преступлением двоебрачия.
это понятно и мне.
И присяжные поймут это.
И потому я бы советовал вам открыть всё.
Мне нечего скрывать. Я никогда не лгала.
Я не нужна больше?
Я бы попросил вас побыть ещё здесь.
Я не буду, не буду больше
беспокоить вас вопросами.
Только извольте прочесть и подписать.
Вот допрос.
Так ли выражены ваши ответы?
Прошу покорно сюда.
Попросите господина Каренина.
— Прошу покорно.
— Благодарю.
Что вам угодно?
— Я обязан снять допрос.
— В качестве чего?
Я в качестве судебного следователя.
С вас же я должен снять допрос
в качестве обвиняемого.
— Вот как? В чём же?
— В женитьбе на замужней женщине.
Впрочем, позвольте сделать вопросы
по порядку. Присядьте.
— Благодарю вас.
— Ваше имя?
— Виктор Каренин.
— Звание?
Камергер, действительный
статский советник.
Возраст — тридцать четыре года.
Веры православной?
Православной, под судом и
следствием не бывал. Ну-с?
Известно ли вам было,
что Фёдор Васильевич Протасов жив,
когда вы вступали в брак с его женою?
Не было известно.
Очень хорошо. С какою целью были
посланы вами деньги тысячу двести рублей
господину Протасову перед самой симуляцией
его смерти семнадцатого июля?
Деньги эти были переданы мне
моею женою.
— Госпожою Протасовой?
— Моею женою для отправки её мужу.
Деньги эти она считала его собственностью
и, разорвав связи с ним,
считала несправедливым
удержать эти деньги.
Теперь ещё один вопрос: почему
вы прекратили ходатайство о разводе?
Потому что Федор Васильевич взял на себя
это ходатайство и писал мне об этом.
— Есть у вас это письмо?
— Письмо затеряно.
Как странно, что затеряно
и отсутствует всё то,
что могло бы убедить правосудие
в справедливости ваших показаний.
— Нужно вам ещё что-нибудь?
— Мне ничего не нужно,
кроме исполнения моего долга,
а вам нужно оправдаться,
и я сейчас советовал госпоже Протасовой
и то же посоветовал бы вам:
не скрывать того, что всем очевидно,
а рассказать всё, как было дело.
Тем более что господин Протасов
в таком положении,
что он уже показывал всё, как было,
и вероятно, и на суде всё так же покажет.
Я бы советовал…
Я бы просил вас оставаться в рамках
исполнения своих обязанностей.
А советы свои оставить.
Можем мы уйти?
Очень сожалею,
что должен задержать вас…
О нет, не в том смысле,
чтобы арестовать вас.
Хотя это и было бы удобнее
для расследования истины,
я не прибегну к этой мере.
Я только желал бы при вас
сделать допрос Протасову
и дать вам с ним очную ставку —
да, очную ставку,
при которой вам удобнее будет
уличить его в неправде.
Прошу присесть.
Позовите господина Протасова.
— Прошу вас отвечать на вопросы.
— Спрашивайте.
— Спрашивайте.
— Ваше имя?
— Вы ведь знаете.
— Прошу вас отвечать.
— Ну, Фёдор Протасов.
— Ваше звание, года, вера?
Как вам не совестно спрашивать
эти глупости?
Спрашивайте, что нужно, а не пустяки.
Я прошу вас быть осторожнее в ваших
выражениях и отвечать на мои вопросы.
Ну, коли не совестно, извольте.
Звание — кандидат, года — сорок,
веры — православной. Ну-с, дальше?
Было ли известно господину Каренину
и вашей жене, что вы живы,
когда вы оставили свою одежду
на берегу реки и сами скрылись?
Наверно, нет. Я хотел точно
убить себя, но потом…
Ну, да это не нужно рассказывать.
Дело в том, что они ничего не знали.
Как же… вы полицейскому чиновнику
показывали другое?
Лиза!
Лизавета Андреевна, Виктор.
Я не виноват. Я хотел сделать лучше.
А если виноват, простите…
Простите.
Я понимаю, вы хотите быть великодушны,
но закон требует истины.
Так как же, полицейскому чиновнику
вы показывали совсем другое?
Какому полицейскому чиновнику?
А, это когда он пришел
ко мне в "Яков дом"?
Я был пьян и врал ему, что — не помню.
Всё это вздор.
Разрешите…
Теперь я не пьян и говорю всю правду.
Они ничего не знали.
Они верили, что меня нет.
И я рад был этому.
Это бы так и осталось,
если б не негодяй Кузин.
И если кто виноват, то я один.
Почему вам посланы были деньги?
Почему вы не отвечаете?
В протоколе будет записано, что
на эти вопросы обвиняемый не отвечал,
и это может очень повредить и вам и им.
Так как же?
Ах, господин следователь,
как вам не стыдно.
Ну что вы лезете в чужую жизнь?
Рады, что имеете власть, и, чтоб
показать её, мучаете не физически,
а нравственно людей,
которые в тысячи раз лучше вас.
— Я прошу вас…
— Нечего просить.
Я скажу всё, что думаю.
А вы пишите, пишите!
По крайней мере, в первый раз будут
в протоколе разумные человеческие речи.
Живут три человека: я, он, она.
Между ними сложные отношения,
борьба добра со злом,
такая духовная борьба,
о которой вы понятия не имеете.
Борьба эта кончается известным положением,
которое всё развязывает. Все успокоены.
Они счастливы — любят память обо мне.
Я в своём падении счастлив тем,
что сделал, что должно, что я, негодный,
ушел из жизни, чтобы не мешать тем,
кто полон жизни и хорош.
И мы все живём.
Вдруг является негодяй, шантажист,
который требует от меня
участия в шантаже.
чтобы я с его помощью
получал от них деньги,
под угрозой раскрыть тайну.
Я прогоняю его.
Он идет к вам, к борцу за правосудие,
к охранителю нравственности.
И вы, получая двадцатого числа
по двугривенному за пакость,
надеваете мундир и с легким духом
куражитесь над ними,
над людьми, которых вы мизинца не стоите,
которые вас к себе в переднюю не пустят.
Но вы добрались и рады…
Мы можем уйти?
Сейчас. Подписать протокол.
Я вас выведу!
Я не боюсь никого.
Потому что я труп
и со мной ничего не сделаете.
Нет того положения,
которое было бы хуже моего.
Перед вашими глазами
тип нетронутого русского человека
с его широкой натурой, который, вследствие
своей доверчивости и великодушия,
пал жертвой широко развращенных
общественных слоев…
Как можно! Петрушин говорит!
Петрушин!
Адвокат гениальный!…
Быстро!
Давайте направо, и постойте —
потом я вас устрою!
— Закон гласит: заседания публичны.
— А вот нельзя, да и всё. Не велено.
Невежа. Не знаешь, с кем говоришь.
Я публика.
А вот невежда цербер не пускает.
— Здесь не для публики.
— Я знаю. Меня-то можно пустить.
Ну подождите, перерыв будет сейчас.
Позвольте узнать, в каком положении дело?
Речи адвокатов. Это Петрушин говорит!
Что же, как подсудимые —
перенесут своё положение?
С большим достоинством,
особенно Каренин и Лизавета Андреевна.
Не их судят, а они судят общество.
Это чувствуется.
На эту тему и говорит Петрушин.
— Ну, а Протасов?
— Ужасно взволнован.
Весь трясётся как то.
Как-то особенно раздражён.
— Вы хотите пройти?
— Да, хотел бы.
— Вы князь Абрезков?
— Я.
Пропустите.
Тут сейчас налево стул свободный.
Я должен заметить,
что блестящие рассуждения
господина товарища прокурора
о наследственности,
хотя и разъясняют научные
вопросы наследственности,
неуместны в данном случае, так как
истинность учения о наследственности
нисколько этим не инвалидируется.
Здравствуй, Иван Петрович!
Здравствуй, Петушков!
— Ну, что дело?
— А, речи адвокатов.
Да вот не пускают.
Аристократы! Я аристократ духа.
А это выше.
Ну уж извините…
Здравствуй, Петушков!
Прекрасно. Прямо до слез довел.
Лучше всякого романа, только непонятно…
Ужасная фигура.
Посмотрите, как он взволнован.
Протасов!
Глупо!
Пошло. Скучно. Скучно.
Бессмысленно.
Ну…
Ну, батенька, дела наши хороши!
Вы только в последней речи
не напортите мне…
Я не буду говорить.
— Что им говорить? Я не буду.
— Нет, сказать надо.
Вы не тревожьтесь.
Теперь всё дело в шляпе.
Вы только скажите то,
что вы мне говорили…
Что, если вас судят, так только за то,
что вы не совершили самоубийства —
то есть того, что считается преступлением
по закону и гражданскому и церковному.
— Я ничего не скажу.
— Отчего?
Не хочу и не скажу. Вы скажите мне:
в худшем случае что может быть?
Я уже вам говорил: в худшем случае
ссылка в Сибирь.
— То есть кого ссылка?
— И вас, и вашей жены.
А в лучшем?
Церковное покаяние и, разумеется,
расторжение второго брака.
То есть они опять меня свяжут с ней,
то есть её со мной?
Да, уж это как должно быть.
Да вы не волнуйтесь. И, пожалуйста,
скажите, как я вам говорю.
И только. Главное, ничего лишнего.
Я устал, пойду посижу,
и вы отдохните пока.
Главное, не робейте.
Кажется, хорошо.
Лизу… Лизу!
Доктора! Беги за доктором!
Что сделано, то сделано. Несите!
 

////////////////////////////