История одного назначения (2018 год). Цитаты и фразы из фильма

Режиссёр: Авдотья Смирнова

В пехотном полку в Тульской области, куда отправляется на службу вдохновленный передовыми идеями столичный поручик Григорий Колокольцев, происходит преступление. Солдату, на плечи которого ложится вина, грозит военный трибунал и расстрел. Колокольцев обращается за помощью к графу Толстому, который решает защитить невиновного.

Все фразы и цитаты

- Это седьмая, господа.
(Все смеются)
- Ты мой хороший, ты мой любимый...
- А если он сейчас, пьяный,
на нас упадет?
- Да не упадет.
- Слушайте, ему это на один глоток.
- Господа, хватит!
Меня с места прогонят.
- Милый друг, а знаешь ли ты,
что такое пари?
Пари - это дело чести. Поэтому,
если тебя выгонят, приходи ко мне,
в дом генерала Колокольцева
на Басманный переулок.
- Он действительно хочет еще.
(Все смеются.)
- Ты пришел или уходишь?
- Пришел. Доброе утро, папа.
- Подойди ко мне.
Прибор для Григория Аполлоновича
принесите.
Ну, где ты был?
- У Корсаковых был бал: именины Натали.
Папенька, если бы вы только знали,
какая прелесть эта Наташа!
- Ты с ней танцевал?
- И контрданс, и вальсировал...
Я думаю, прекрасно было бы
мне жениться на ней.
- Восхитительно.
- Ну, это, конечно, не сейчас.
- А что ты делал после бала?
- После бала Трубецкой
утащил меня в клуб,
я выиграл у него
три партии на бильярде.
Я думал, я мог бы быть
великим бильярдным артистом.
- Не сомневаюсь.
- А после этого он сел за карты,
и я его оставил -
за картами он совершенно невозможен.
Мы с Денисовым и Яшвиным отправились
в манеж, всех там перебудили.
У нас вышел спор. Нужно было на скаку
подхватить бутылку шампанского так,
чтобы не опрокинуть столик.
Как вы думаете, кто выиграл?
- Разумеется, ты.
- Да.
- Прекрасно. А что мы будем делать
с письмом господина Мавродеки?
- А кто это?
- Хозяин зверинца.
Он написал жалобу вашему полковнику.
Несколько молодых офицеров,
в числе которых был
сын генерала Колокольцева,
напоили шампанским слона,
слон и издох.
- Это совершенно невозможно,
слон был абсолютно здоров.
Он, наверное, сам не кормил его,
а теперь сваливает всё на нас.
- Хорошо ты проводишь время.
- Я провожу время так,
как принято в нашем полку.
Вы хотели, чтобы я был блестящим
московским офицером?
Я блистаю, как умею.
- У тебя довольно свинские
представления о блеске.
- Уж какие есть. Надо же как-то
бороться со скукой армейской жизни.
- Да что ты знаешь
об армейской жизни?
У твоего брата в твоем возрасте
серебряный Георгий был на груди.
- Папа, перестаньте
мне тыкать Андреем.
Я не виноват, что сейчас в России
нет никакой большой войны
и я не могу проявить себя.
Между прочим, именно вы настояли,
чтобы я не поехал в Оренбург,
и добились того, что я служу дома.
- Во-первых, этого добивался не я,
а твоя мать,
которая до сих пор видит в тебе
ребенка, а не мужчину.
А во-вторых,
я с ней совершенно согласен,
потому что ничего мужского
в тебе нет.
У тебя нет ни малейшего представления
о долге.
И, по-моему, о чести тоже.
- Что?!
- Пять поколений семьи
служили России и государю,
чтобы поручик Гриша Колокольцев
мог вдоволь шаркать по паркету
и надмываться
над несчастным животным.
Ты позоришь мундир и фамилию.
- Ах так? Я завтра же
попрошусь о переводе.
- Да ты и дня не выдержишь
в обычной роте.
Кто тебе будет пеленки менять?
- Сегодня же!
- Попросись о переводе прямо в цирк!
ИСТОРИЯ ОДНОГО НАЗНАЧЕНИЯ
- Уф, успел.
Сел.
Уф, вспотел.
- Это мое место.
- Было ваше, стало наше.
- Но я на нем ехал.
- Теперь буду ехать я.
Жарко. Как вы тут сидите, а?
- Извольте перейти
в другое отделение.
- Не изволю.
- Этот господин, судя по платью,
вообще не может ехать в 1-м классе.
- Вставайте! Или я не уйду отсюда.
- Ну что же, будете ехать стоя.
- Грубиян!
- Пискля!
- Боров! - Таракан!
- Господа, вы зря ругаетесь.
Я с удовольствием перейду
во второй класс.
- Ну вот, все и разрешилось.
- Ну это ни в какие ворота не лезет.
Вы выжили человека из отделения.
А вы даже спасибо ему не сказали.
- С какой стати я должен говорить
ему спасибо? Я в своем праве.
- Действительно, если хочет дурак
ехать с вонючими, пусть едет.
Что же мы, за всякую глупость
благодарить будем?
- Вы что, называете чужое
благородство глупостью?
- Поручик, у вас еще молоко на губах
не обсохло - меня учить.
- Да я вас на дуэль вызову.
- А дуэли запрещены.
- Один - змея, а другой - свинья.
Вы позволите?
- Как вам угодно.
- Благодарю вас.
Никто не оценил ваше благородство.
- А я не из благородства,
я из-за спокойствия.
- Примечательно, эти двое
тут же стакнулись. Чудесные люди!
Простите, я же не представился.
Поручик Григорий Аполлонович
Колокольцев.
- Граф Лев Николаевич Толстой.
- Как? Тот самый?
Я же друг брат... брат...
Тьфу, друг брата вашей жены
Софьи Андреевны буду.
Мы с ней были так дружны.
Я вас совершенно иначе
себе представлял.
- Вероятно, с пером в зубах
и чернилами на лбу?
- Знаете, граф, я когда читал
ваше "Детство", я так плакал.
А "Военные рассказы"? Когда читал,
я хотел сразу быть всеми.
- Вы так молоды, ну зачем вам рота?
Это же целое хозяйство.
- Граф, вы не понимаете.
У меня возникла одна идея,
и возникла она, между прочим,
не без вашего влияния.
Сейчас, когда Милютин начал реформы,
армия перестанет быть
пожизненной каторгой,
и солдат начнет возвращаться домой
полным сил мужчиной,
и нужно, чтобы он не утратил
навыки сельского труда.
Поэтому я хочу открыть
в своей роте артель.
- Вы рассуждаете точь-в-точь
как я в свое время.
Я же пытался завести
журнал для солдат,
но из этой затеи ничего не вышло.
И бог с ним, с начальством,
я на него и так не надеялся,
но это оказалось совершенно не нужно
самим солдатам.
- Почему вы пинаете?
- Потому что мне мешает.
- Извольте уважать чужое имущество,
тем более драгоценное.
- Драгоценное так не возят.
Уберите ваших собак.
- Это свиньи.
- Тем более, нашли драгоценность!
- Не смейте так со мной
разговаривать, я граф Толстой.
- Да хоть князь!
Заставили тут всё своей ерундой.
- Удушу тебя, жаба!
Простите меня, ради Христа.
- Вы просто какой-то сумасшедший.
- Лев Николаевич,
а почему у вас свиньи черные?
- Это редчайшая японская порода.
Они невероятно чистоплотны,
прекрасно плодятся
и дают очень много мяса.
Я их когда увидел
у одного своего соседа,
я понял, что не буду счастлив,
пока не куплю себе таких же.
А теперь я собираюсь разбогатеть
на их разведении.
Вы посмотрите... Тихо-тихо-тихо.
Что это за морды!
Это же не морды - это лица!
Тихо.
- Вы так ими восхищаетесь,
что мне немедленно захотелось
быть вашей свиньей.
Я готов хорошо плодиться
и давать много мяса.
- Григорий Аполлонович,
лучше станьте моим гостем.
Поедемте к нам.
- Я бы очень рад,
но, к сожалению, мне нужно в полк.
- Тогда обещайте приехать
при первой возможности.
Мы вас будем очень ждать.
- Ах ты скотина! Сейчас...
Гадина! Сейчас...
Да что же такое!
Ай...
- Есть кто?
- Никак нет.
- А кто же говорит?
- Писарь Шабунин.
- А где вы?
- Туточки я.
Здравия желаю, ваше благородие.
- Возьми платок, ты весь изгваздался.
- Так испачкаю.
- Бери, у меня таких много.
Где командир роты? Мне нужно
отдать бумаги и представиться.
- Так на плацу все.
- А где плац?
- Так за Семеновой избой.
- Левой! Левой! Раз-два-три!
Левой! Левой!..
- Носок! Носок тянуть!
Вы, господин прапорщик,
хоть бы лакричный корень жевали.
От вас амбре такое,
что порох может сгореть.
- Ради вас, господин капитан,
я готов сразу жевать порох.
Только вы все равно
будете недовольны.
- А это что?
- Кикимора болотная!
Ты, Шабунин, в нашей роте
как чирь на пятке.
- В карцер его.
- Ну слава богу.
- Молчи, свинья грязная.
- Отставить!
В армии запрещено рукоприкладство.
- Какое же это рукоприкладство,
ваше благородие?
Отеческое наставление,
осмелюсь доложить. Семенов!
- Я!
- В карцер его! - Слушаюсь!
- А вы, господин поручик, тут что?
- Господин капитан,
поручик Колокольцев прибыл
в ваше распоряжение. Вот бумаги.
- А-а, это про вас мне писали,
чтобы я вас поберег.
Учтите, я против любых преференций.
- Я не знаю, кто вам писал, но я
не нуждаюсь ни в каких преференциях.
- Я просил прислать мне заместителя,
а мне присылают генеральского сынка.
- Что вам за дело до моего отца?
- Отставить грубить командиру!
Бобылев.
- Я!
- Командуйте перестроение.
- Есть.
Налево!
Тихим шагом марш!
- Это у вас всегда так?
- Нет, господин поручик,
это мы для вас стараемся.
- Вы колкость хотите сказать,
господин прапорщик?
- Нет. Это я вас приветствую.
Добро пожаловать в армию,
ваше благородие.
- А по роже ты давно не получал?
В щах черпак стоять должен, ворюга!
Ну-ка тащи сало быстро, а то тебя
ребята самого на сало порежут.
Солдаты: - Правильно, порежем.
- Да-да, порежем.
- Ничего, ребятушки, ничего,
со мной голодными не останетесь.
- С тобой как у Христа за пазухой,
Егор Пантелеевич.
- Во! Артельщик!
Ну что ты стоишь как столб?
Деньги на провиант получил?
- Получил.
- Ну? Ну что ты жмешься,
как девка в первую ночь?
- Не ровен час, капитан заподозрит.
- Да дурак.
Дай бог каждой роте такого капитана.
Он ничего, кроме своих бумаг,
не видит.
- Староста донесет.
- Ну угости его.
Тебя всему учить, что ли?
- Писарю тоже нужно дать.
- А вот это не твое дело, понял? Иди.
Ну как ты, Вася?
- Ничего.
- Я вот тебе пожрать принес.
- Не буду.
- Ты рожу-то не вороти.
- Тебе тут меня держаться надо.
Я тебе и отец, и мать, и...
Вот еще.
Тут кое-что вписать нужно.
- Не хочу я. Не мешайте меня
в свои дела. Грех это все.
- Тоже мне, праведник нашелся.
На-ка вот, я тебе для куражу принес.
Давай-давай, не кочевряжься.
Последний раз.
- Обещаете?
- Обещаю.
- Старуху куда ставить?
- Это не старуха, это Вольтер. Давай.
- Господин капитан.
Господин капитан, наше знакомство
началось как-то не по-приятельски,
а я, между тем, считаю, что нужно
ладить со своим командиром.
Я пришел все исправить. Поверьте мне,
я совершенно не грубиян.
То есть я был груб с вами
и прошу меня простить.
Просто вы совершенно не верно
представляете себе
мои отношения с отцом,
и от этого я стал так горячо
вам возражать.
Напротив, я сам попросил
о переводе из гвардии.
Я намерен честно служить
и быть вам хорошим товарищем.
- Похвально, поручик.
- Господин капитан, я надеюсь,
что эта бутылка превосходного
британского кларета поможет нам
сгладить мои невольные ошибки
и лучше друг друга понять.
- Я не пью. Спокойной ночи,
господин поручик.
- А как он с солдатами обращается,
вы видели?
Это же просто свинство,
Александр Матвеевич.
- Яцевич педант и порядочная скотина,
но дело свое знает хорошо.
В армии нужно быть жестоким.
Солдаты другого языка не понимают.
Акулина, будь добра.
- А вот я с вами не согласен,
тысячу раз не согласен,
Александр Матвеевич.
Дайте солдату вместо муштры
осмысленный труд -
он расцветет.
- Как куст сирени?
А воевать как он будет?
Залпами из цветов и листьев?
- Вы засмеетесь. Я собираюсь в нашей
роте открыть столярную артель.
- Ну и зря. Доски украдут,
инструмент пропьют.
К русскому человеку только отнесись
по-хорошему - сам рад не будешь.
Простите, я не спросил,
может, вам крепковато?
- Да отчего же? В самый раз.
Александр Матвеевич, отчего вы
так не любите русский народ?
- Я? Ошибаетесь.
Я обожаю русский народ.
- Александр Матвеевич, ну какой вы!
Куда вы при при госте?
- Акулина, скажи, пожалуйста,
что ты думаешь про нашего капитана?
- Чего об нем думать?
Насекомое польское.
Нам, офицерам, от него житья нет.
Извела бы давно,
да Александр Матвеевич не разрешает.
- Ч-ш-ш.
- Извела - это как?
- Так. Накормить можно -
хошь грибами, хошь чем.
А то к Потылихе сходить,
чтобы порчу наслала.
- Ч-ш-ш. - Чтоб глаза его
бесстыжие повылазили.
- Ну как мне не любить русский народ?
Это же сосуд доброты и милосердия.
- Да ну вас!
- Давайте.
- Я понял, он польский революционер.
Его специально сюда прислали,
чтобы он довел солдат до бунта.
Но я этого не допущу, этого не будет!
- Признайтесь, Гриша,
вам просто самому очень хочется
быть командиром.
- А что, Александр Матвеевич,
думаете, не справлюсь?
- Справитесь, когда протрезвеете.
Сумасшедший!
- Александр Матвеевич,
давайте ко мне!
- А там глубоко?
Эй!
- До дна не достать!
Давайте ко мне. Что вы там стоите?
- Я плавать не умею!
- Я уже протрезвел, я вас научу.
- Идите к черту!
Эй!
- Чем это несет?
- Чеснок, господин капитан.
Лакрицы не было.
На плацу: - Налево!
Направо!
Раз, два, левой! Не растягиваться!
- Судя по запаху,
вы быстро освоились,
начали настоящую армейскую жизнь
и стали хорошим товарищем
прапорщику Стасюлевичу.
Поздравляю. Я и не сомневался,
что офицер из вас никудышный.
- А из вас никудышный командир.
От вас не то что запьешь -
волком завоешь.
- Это вас в гвардии дерзить научили?
- Поручик Колокольцев дерзит,
пьянствует,
не соблюдает субординацию.
Как полковой командир,
я должен вас сейчас отчитать.
Могу долго и нудно рассказывать вам
о значении дисциплины в армии.
Могу по-отечески:
что я вас вот таким помню
и что вы должны быть достойны
вашей фамилии.
Могу с криком, надувая жилы на шее,
разъяснить вам, что такое
беспрекословное подчинение командиру.
Вам какой вариант больше нравится?
- Никакой, господин полковник.
- Прекрасно. Хвалю за честность.
Мне тоже.
Потому что все это смертельно скучно.
Давайте-ка поговорим лучше обо мне.
Не возражаете?
- Нисколько.
- Видите, Григорий Аполлонович,
эту карту?
Это карта Тульской губернии,
расположение нашего полка.
Вот здесь стоит третий батальон.
Командует им майор Подшибякин.
Осел и пьяница.
Вот тут второй батальон.
Командир - баран и картежник.
Сюда не смотрим - там слезы.
Вот здесь капитан Нечаев -
тупица, каких поискать.
И надо всем этим недостижимым
Монбланом высится капитан Яцевич.
На самом деле, сухарь,
служака и кляузник.
И надоел мне хуже горькой редьки.
И есть у нас военный министр,
который затеял реформу армии.
А с кем мне эту реформу проводить?
На кого мне опереться?
Где мне взять молодых, просвещенных,
по-хорошему азартных офицеров?
- Так, господин полковник, я готов.
Дайте мне любую роту,
самую неудачную.
Вон, вы говорили, что там слезы...
- Ну что вы как дитя,
Григорий Аполлонович?
Генеральский сынок,
поручик из Москвы,
в полку без году неделю -
и сразу получает роту?
Вы же знаете, какие разговоры пойдут?
Хочется вам этого?
- Никак нет.
- Вот и я так думаю.
Нужно послужить,
доказать, что достойны,
поладить с солдатами.
Солдаты должны либо бояться
командира, либо любить его.
Лучше и то, и то.
Завести знакомства в губернии,
хорошего круга.
А не пить горькую
с прапорщиком Стасюлевичем.
- Стасюлевич -
очень достойный человек.
- А вы не торопитесь судить.
Вы думаете, он в его годы
только прапорщик по случайности?
Расспросите его при случае.
Не вашего он поля ягода.
А у меня на вас виды.
Я тоже не вечен.
Да и вы, бог даст,
недолго в поручиках задержитесь.
А теперь идите и будьте умны.
Ах, нет, постойте.
Батюшка ваш денег вам прислал.
Беспокоится о вас.
- Я не возьму. Отошлите обратно.
- Нет-нет, извольте сами разбираться
в ваших семейных делах.
Не сердите меня.
- И урожай у него превосходный,
вдвое против прежнего.
Так что, Николай Ильич, узнайте,
почем он покупает гуано
и сколько ему стоит доставлять его
из Аргентины.
- Я не понимаю, зачем нам
говно из Аргентины.
У нас что, своего не хватает?
- Гуано - это не говно,
это птичий помет.
- И этого добра у нас достаточно.
- У нас таких птиц нет,
это же дикие птицы.
Океанические там или горные -
я уж не знаю.
- А они что, гадят по-другому как-то?
- Подайте мне гантель, пожалуйста.
- Свиньи из Японии,
говно из Аргентины.
Я не желаю участвовать
в вашем разорении, граф.
- Напротив, Николай Ильич,
я намерен на этом разбогатеть.
Мы с вами живем в 19-м веке,
а хозяйство, вон, как в 16-м.
- Я ваш управляющий,
я должен управлять.
А вы не даете мне управлять -
вы сами управляете.
Я начинаю чувствовать себя ненужным.
- Николай Ильич, я не хотел вас
обидеть. Если вас это задевает,
я готов отказаться. Не будем
выписывать птичье говно из Аргентины.
- Да уж, сделайте милость.
- Хотя я не понимаю,
почему мы, два образованных человека,
ради вашего самолюбия должны
отказываться от двойного урожая?
- Граф! Я приехал!
А вы гимнастикой занимаетесь?
- Григорий Аполлонович, наконец-то!
- Я в прежнем полку
по гимнастике был вторым.
Вы можете подумать, что я хвастаюсь,
но я всегда говорю правду.
Если бы я хвастался, я бы обязательно
сказал, что я был первым.
Но первым был Петрицкий.
- Это Николай Ильич Смирнов,
мой управляющий.
Это Григорий Аполлонович Колокольцев.
Николай Ильич, сделайте как я сказал.
- Хорошо, слушаюсь.
- Граф, а вы сальто крутить умеете?
- Разумеется.
- Вот здесь...
- Что ты выдумала, Таня?
Кто же делает фиалки
на подвенечное платье?
- Потому что фиалки очень хорошо
подходят к моим глазам.
Я вообще думала себе венок сделать.
- Вот отлично.
А жениху в бутоньерку
перья зеленого лука -
тоже к глазам очень хорошо.
Совершенно какая-то ненужная
экстравагантность.
- Никакая это не экстравагантность,
Соня. Ты просто перестала
следить за модой.
- Вот у тебя пойдут дети -
и ты поймешь, что мода - глупость.
- Соня,
а по-моему, глупость -
это так распускаться, как ты.
Ты ходишь в каких-то мешках.
Ты графиня Толстая,
а одеваешься как мещанка.
- Ну теперь у нас будет
две графини Толстых.
Ты будешь правильная графиня Толстая,
а я буду неправильная.
Знаешь, мне иногда кажется, что ты
выходишь замуж за Левочкиного брата
из своей манеры
все за мной повторять.
- Ты сейчас серьезно сказала, Соня?
Ты понимаешь, как это обидно?
- Я пошутила.
Я очень рада. Я люблю Сережу.
Левочка его обожает, и вообще, это...
Это удобно. Все свои люди.
А то б вышла неизвестно за кого, мы б
не знали, о чем с ним разговаривать.
- Я тебе про любовь говорю, Соня.
А ты мне про "удобно".
Да что с тобой?
- Вообще-то, ты говорила про платье.
- А это кто?
- Гриша... Гриша!
- Соня!
- Не узнаете?
- Таня?
Татьяна Андреевна!
Я вас помню совсем маленькой,
а вы стали такой красавицей!
- Таня у нас невеста.
- Опять опоздал? - Да.
- С мокрыми волосами вы похожи
на лохматые цветки.
Астры какие-нибудь.
- Английская лошадь -
это изящество, это стремительность.
- А также нервность, капризность
и тонкие ломкие кости.
А кавказская порода - я, кстати,
собираюсь ее разводить, -
это ум, выносливость
и полное подчинение человеку.
- А вот у меня есть поразительная
история именно об английской лошади.
- Помнится, раньше вы интересовались
танцами гораздо больше,
чем лошадьми.
- Я и теперь люблю танцевать.
Так вот, история...
- Интересно, о чем он сейчас думает?
- А я тебе расскажу.
Во-первых, он думает,
зачем ты сюда пришла
и никуда его не ведешь,
а потом он думает: от тебя пахнет
водой, а ему ой как хочется на речку.
А еще он смотрит на поручика
и волнуется,
потому что прежний его хозяин был
человеком в военной форме,
и служить ему было весело и страшно.
- Лев Николаевич, мне кажется,
вы в прошлой жизни были лошадью.
- Господа, мы можем продолжить беседу
где-то в менее благоуханном месте?
- Я приехал к нему спустя 4 года.
Вы можете себе вообразить?
Он говорил точь-в-точь,
что и 4 года назад:
те же истории, те же шутки,
та же каша с бараниной.
Я не стал брать у него щенков,
потому что у скучного человека
и собака будет скучная.
А собака на охоте -
это товарищ и компаньон.
А помните, Гриша, когда мы
короновали щенка у Мещерских?
- Софья Андреевна, вы путаете,
это было у Юшиных.
Лев Николаевич,
возьмите меня на охоту.
- И меня, а то ты только обещаешь.
- Никогда не проснешься в такую рань.
- А как поживают
ваши чудесные свиньи?
- А пойдемте к ним. - Ну уж нет.
Ты не показал ни дом, ни детей.
- У вас, наверное,
необыкновенные дети.
- О, а давайте я вам школу покажу.
- Так, я иду заниматься ужином.
- А я с вами.
- Таня, изволь мне помочь.
- Что ты такая злая?
- Ты не видишь, что происходит?
Это удивительное желание
всегда все у меня отобрать,
чтобы у меня не было ничего своего!
Гриша, между прочим, мой друг. Он ко
мне приехал. Все, он уже заворожен.
А он на меня даже не смотрит,
как будто меня нет.
- Кто, Гриша?
- Да нет же! Лева!
- Я не понимаю,
ты кого к кому ревнуешь?
- Всех ко всем. И ты такая же! Все вы
думаете только о своих удовольствиях!
- Это упрек?
- Ах, оставь!
Дети: - Граф!
- Так...
- Я тебе куклу покажу! - Отлично.
- Привет...
- Солдат? - Солдат.
- Нет, солдаты не такие.
- А я старший солдат.
- Какой ты старший?
Ты молодой.
- Граф, где ты вчера был?
Почему ты не пришел нас учить?
- Видишь, у меня гость?
- Да у тебя всегда гости.
Ты не учишь, а она только сердится.
- Он вообще ничего не хочет
соображать. - Да помолчи!
- Тихо-тихо. - Или просто не может.
- Анна Ивановна, попрыгайте с ним.
- И что от этого произойдет?
Я вообще не понимаю,
зачем человеку без мозга
нужна эта арифметика?
- Так, Анна Ивановна,
давайте поговорим.
- Ну, милый друг,
что ты там не понимаешь?
- С яблоками вот этими.
- Ну, вон там сколько яблок?
- Три.
- А там? - Четыре.
- Правильно.
А вместе?
- Не знаю.
- Сколько пальцев?
- Три.
- Правильно. А здесь?
- Четыре.
- Вместе сколько?
- Это ж пальцы,
а мы яблоки считаем.
- Ты действительно глупый?
- Сам ты глупый!
Граф никогда не обзывается!
Граф, иди сюда. Яблоки считать будем.
- Так, давай. И...
Оп!
- 7 яблок! - Молодец! Молодец, ну!
Этот Егор, на самом деле,
замечательный мальчишка.
Недавно с ним сказку придумывали.
Боже мой, какая у него фантазия,
какое чувство правды!
Сердился на меня, что я все не так
делаю, и был совершенно прав.
Получался какой-то взрослый вздор,
а у него старуха превращается
в кочергу.
Мне ужасно нравится с ними возиться.
- Я вот своему отцу ни в каком
возрасте не был интересен.
- Да бог с вами.
- Да поверьте мне.
Один брат - весь в крестах,
полковник,
другой - герой, без ноги.
Мне кажется,
он на меня обратит внимание,
только если я обе ноги потеряю.
А то и голову.
Чтоб похоронить с почестями.
- Ну что вы такое говорите,
Григорий Аполлонович? Ни один отец
не пожелает такого своему ребенку.
- Это вы просто моего не знаете,
Лев Николаевич.
Вот он мне прислал вчера деньги -
ни письма, ни записки. Вообще ничего.
Послание говорит само за себя:
на, мол, никчемный мальчишка,
трать отцовское состояние, только
не влезай в долги, не позорь семью.
Вот ей-богу, отошлю ему их обратно.
- Не делайте этого,
Григорий Аполлонович.
Вы совершенно напрасно его оскорбите
и бесповоротно испортите
с ним отношения.
Я знаю этот тип людей -
сдержанных, гордых.
Такой человек холоден оттого,
что он боится,
что его чувства примут за слабость.
Для него послать вам деньги -
это то же самое,
что сказать вам, что он о вас думает.
Можете мне одним словом сказать,
что для вашего отца главное?
- Долг.
- Ну и что ж в этом дурного?
Это редкое качество.
- Я это очень живо себе вообразила.
Таня вышла замуж, ты уехал
за границу, бросил меня и детей,
потому что то, что ты меня разлюбил,
мне стало ясно еще в конюшне.
За границей ты играешь в карты,
веселишься,
я в деревне одна с детьми. Денег нет.
В доме дует из всех щелей,
мужики меня обворовывают,
потому что вы, Николай Ильич,
тоже уехали.
И вот я пишу тебе, Левочка,
письмо за своим бюро.
Вся в черном, похудевшая,
у меня стынут руки...
И такое горькое это письмо,
и такое благородное...
И так жалко эту брошенную
несчастную меня,
что невозможно не плакать. В общем,
эта говядина полита моими слезами.
И там, в этом письме
была еще такая фраза,
которая, конечно же,
должна была тебя сразить:
"Я непрестанно думаю,
в ком я ошибалась:
в тебе или в себе?"
И тут задумалась:
как же пишется "непрестанно"?
"Непре..." или "непри..."?
Решила спросить у тебя,
но вспомнила: ты за границей
играешь в карты.
- Но я-то вовсе в это время
и не играл в карты,
а сидел и уныло ждал твоего письма.
Я не понимал, почему ты не пишешь
и не зовешь меня обратно.
Я не знал, как с тобой помириться,
и отправил тебе телеграмму.
"Непрестанно думаю о тебе".
- Вы меня обидели, Софья Андреевна.
Я не мог никуда уехать,
потому что я очень дорожу этим местом
и никогда не оставил бы вас
в таких трудных обстоятельствах.
- Вот это сейчас к чему было сказано?
- К тому, что женская фантазия
порождает химеры,
а мужской разум вынужден
с ними бороться.
- Удивительная способность
превращать все в трюизм.
- Видите ли, Николай Ильич,
если бы вы не уехали,
я была бы недостаточно несчастна.
- О, это вы зря беспокоитесь,
Софья Андреевна.
Я думаю, вы были бы достаточно
несчастливы с Николаем Ильичом.
- Ты, Аня, хотела меня обидеть,
а между тем ты просто натерла ногу.
- Боже.
- Вот вы, Николай Ильич,
знаете, что только что сделали?
Вы положили натертую ногу
Анны Ивановны на этот стол.
- Каким образом?
- Ох!
- Добрый вечер.
- Ба!
А мы тебя не ждали.
- А я чувствовала,
чувствовала, что вы приедете,
просто боялась сглазить.
Григорий Аполлонович,
пересядьте, пожалуйста.
- Нет-нет, благодарю,
я ужинать не буду.
Я вот тут, подле Сони.
- Это мой брат,
Сергей Николаевич Толстой. А это
Григорий Аполлонович Колокольцев,
друг детства Сони и Тани.
- Друг детства,
упустивший обеих прелестных сестер.
- Вы не сын ли генерала Колокольцева?
- Точно так.
- Я служил с вашим братом.
- С которым?
- С Андреем. Мы были добрые товарищи.
Где он сейчас?
- Он командует полком в Туркестане.
- Изумительного геройства человек.
- Может, тебе хоть самовар поставить?
- Нет, спасибо.
- А никто не хочет прогуляться в сад?
Здесь что-то душно.
- Не советую, там туча комаров.
Левушка, а что твой роман? Ты пишешь?
- Пишу.
- Что?
- Ну, сегодня вот ногу писал.
- Какую ногу?
- Такую, довольно крупную,
полную ногу,
которую отрезают у одного красивого
молодого человека.
- Угу. А он что?
- Ну а что он? Рыдает, конечно.
- Это Лев Николаевич
описывает процесс ампутации.
- Что бы мы делали
без твоих объяснений, а?
- Как-то много ног сегодня за столом.
Просто вечер ног. Таня, ты куда?
- У меня голова разболелась.
- А что твои свиньи?
- Ты на что-то сердишься?
- Нет.
Но у меня к тебе дело.
Маша снова беременна.
- Ох. Как же ты допустил?
- Да уж допустил.
Хорошенькие вопросы ты задаешь.
- Ты же хотел с ней расстаться.
- Хотел. Хотел.
Я и сейчас хочу.
Думаешь, это так легко?
- Ну а как же Таня?
Ты ей должен все рассказать.
- Как? Что?
Что я должен рассказать
молодой девушке?
Что 10 лет назад выкупил цыганку
из табора,
живу с ней невенчанный,
прижил троих детей?
- Уже четверых.
- Я только один выход вижу:
забрать Таню, уехать с ней,
потом тайно обвенчаться.
- А Машу бросить беременной?
Это уже ни в какие ворота.
- Я зря приехал. Прощай.
- Сергей. Сергей!
- Мне страшно думать,
что с ними будет.
- Так кого ты все-таки любишь?
- Да Таню, Таню.
А придется отказаться
от своего счастья,
жениться на цыганке
и спиться в деревне.
- Погоди, ну...
Скажи Тане всю правду.
- А ежели она меня не простит?
- Уж позволь ей решать...
- Он что, вот так, в один день,
взял и разлюбил?
- Ничего он не разлюбил.
Может, у него неприятности какие-то.
Тысяча причин может быть.
- Нет, Соня, он, видно,
полюбил другую.
Мне больно.
Мне вот тут больно.
- За что ты меня так ненавидишь, а?
- Простите.
(Стучит в дверь.)
- Григорий Аполлонович?
Вам что-нибудь нужно?
Вас удобно устроили?
- Да-да, Лев Николаевич.
Я пришел к вам извиниться
и сказать, чтобы вы знали:
ужасная вещь произошла -
я невольно подслушал
ваш разговор с братом в саду.
- Это досадно.
- Я не хотел.
Я открыл окно и невольно услышал.
Хотел его закрыть,
а оно не закрывалось.
Тогда я вышел из комнаты,
а там Татьяна Андреевна плачет.
Она все не так понимает
и очень страдает.
Ей нужно все объяснить. Вот хорошо бы
вы пошли и рассказали...
- Григорий Аполлонович, вы переходите
всякие границы допустимого.
То, что вы, к несчастью,
случайно узнали,
не дает вам права высказывать
свои суждения и давать советы.
- Мне уехать?
- Как вам угодно.
- Что не спишь?
- Так а... вот, капитан
велел переписать.
- Садись.
Ты красиво пишешь, прямо каллиграф.
Тебя кто писать учил?
- Дьячок-с.
- "Дьячок-с"...
Нравится тебе твоя служба?
- Никак нет, ваше благородие.
- А зачем тогда служишь? Забрили?
- Нет-с.
За другого нанялся за деньги.
- Семью кормить?
- Нет. У меня нет никого.
- Ты сирота, что ли?
- Не знаю.
- Это как?
- Ну как...
По-вашему - бастард.
А по-ихнему - ублюдок.
- Незаконнорожденный, что ли?
А кто твой отец?
- Не знаю-с.
Может, князь, а может, и генерал.
Не доставил он мне радости
его видеть.
- Знаешь, Шабунин,
вот мой отец тоже генерал,
но большой радости в этом нет.
- Вдруг ваш батюшка
и есть персона моего отца?
Мы бы тогда, ваше благородие,
были бы братья.
- Шабунин, ты с ума сошел?
Ты что пьешь?
- Что вы ругаетесь, ваше благородие?
Все люди - братья,
если от Адама и Евы считать.
- О... Ты еще и философ?
Иди спать, философ.
- Не могу. Не нравится капитану,
как я четверку пишу.
Велено все листы с четверками
переписать.
- Какой вздор!
Иди спать, я тебе приказываю.
- И здесь вот такой вот хвостик.
Это Аз.
- Ишь ты, как навострился,
прям художник. Это что ж будет такое?
Елка не елка?
- Незримая как бы паутина.
Исходит из сердца
Его Императорского Величества
и проходит
через всех господ министров,
через все чины.
- Это Буки.
- На бабу похожа, на брюхатую.
- Нет, на фельдфебеля нашего.
- Этой нитью все связано.
На ней веки вечные
держится государево царство.
А жиды, студенты
и полячишки проклятые
раскачивают эту нить.
- Господи, Бобылев,
что у тебя в голове?
- А я вот восхищаюсь.
Продолжай, Бобылев. Продолжай.
Григорию Аполлоновичу очень полезно
ознакомиться с перлами посвящения.
- Смирно!
- Это что? Кто разрешил?
На какие деньги?
- Это не из ротной казны,
это из моих средств.
- А вам их, видимо, девать некуда?
И что это все вот тут?
Что здесь происходит?
- Это я распорядился.
Мы проводим занятия. Вот тут
с неграмотными занимаемся азбукой,
а тут с грамотными говорим
про государственное устройство.
- Зачем?
- Ну, такая школа для солдат.
Ввиду реформ, проводимых в армии.
- А что, реформы устав отменили?
- Никак нет.
- Тогда вы, господин поручик,
прежде чем чем-то тут распоряжаться,
должны были подать мне бумагу.
Я бы ее рассмотрел
и если бы вдруг сошел с ума,
то разрешил бы вам эту глупость.
И то не вместо отработки
штыкового боя.
- Казимир Брониславович,
ну какой штыковой бой? Ливень.
- Обращайтесь по уставу, поручик.
- Простите, господин капитан, дождь.
- А вы собираетесь воевать
только при хорошей погоде?
- Нет, я собираюсь внести хоть каплю
смысла в то, что здесь происходит.
- А по-моему, вы просто хотите
заискивать перед солдатами,
красоваться перед самим собой.
- Ничего подобного,
простоя вижу в солдатах людей,
в отличие от вас.
И да, я не хочу,
чтобы меня все так же ненавидели.
- А я не безусый юнец,
чтоб нуждаться в чьей-то любви.
- Действительно, сухарь и самодур.
- Знаете что, господин поручик,
отправляйтесь-ка вы
под домашний арест.
Рота, на плац!
- А-а!..
(Стук в дверь.)
Стасюлевич, не валяйте дурака!
- Здрасте, Григорий Аполлонович.
- Лев Николаевич! Здравствуйте.
- Я приехал к вам просить прощения.
Мне очень-очень совестно.
- Лев Николаевич, это я должен
попросить у вас прощения:
я влез как дурак.
- Нет, вы были искренни,
а вот моя злоба была неуместна.
Я злился не на вас.
Мне очень приятно ваше общество.
Если вы на меня не сердитесь,
поедемте к нам. Мне только к брату
надо заехать, но это по пути.
- Лев Николаевич, я бы и рад,
я был бы счастлив,
но, к сожалению, не могу:
я под домашним арестом.
Присаживайтесь.
- И что вы натворили?
- Со свойственным мне тактом
сообщил капитану о том,
что он тупица.
- Ну и насколько вас заперли?
- На двое суток.
- Я себе из города
выписал одну вещь,
но вам она сейчас будет нужнее.
Сейчас.
Вот. Телескоп.
- Здорово.
- Прошу.
Вот, полюбуйтесь.
Вот это наш главный стратег -
капитан Яцевич.
Пока солдаты от маршировки
падать не начнут, он не успокоится.
Команда всегда одна: "Носок тянуть!"
Я бы ему этот "носок"
в глотку затолкал.
- Бьет кого-то.
- Это наш мизерабль, ротный писарь -
самое несчастное существо на свете.
- У него даже в посадке головы
что-то жалкое.
Не замечали, что бабы на пятку
ступают, а девки нет?
- Нет, не замечал.
- По молодости мы все невнимательны.
- Почему?
- Потому что собой заняты.
- Яцевич доконал, сукин сын.
А, у вас гости?
- Александр Матвеевич, проходите.
Познакомьтесь,
Лев Николаевич Толстой.
Александр Матвеевич Стасюлевич.
- Рад знакомству.
- А мы с вами знакомы, граф.
- Разве?
- Мы с вами на Кавказе служили.
Вы потом описали меня в рассказе
"Разжалованный".
Солдат, который выпрашивает
деньги на водку.
Да вы не конфузьтесь, граф,
я не обижаюсь.
Я и вправду разжалованный,
и вправду пил.
- Как стыдно. Ну простите меня.
А лучше приезжайте к нам в Ясную
вместе с Григорием Аполлоновичем.
- Это вряд ли.
Я с тех пор интересней не стал.
- Ну как угодно.
- Господа, может быть, самовар, чаю?
- Нет-нет, пожалуй, я откланяюсь.
Мы ждем вас, Григорий Аполлонович,
одного или с господином прапорщиком.
- Александр Матвеевич,
ну зачем же так грубо?
- Разве? А по-моему,
я был очень комильфо.
- Ну как так можно?
Там такой дом, и граф такой человек!
Вас пригласили.
- Этот человек на моих глазах
проиграл этот дом в штос.
- Ничего подобного,
дом прекрасно стоит.
- Значит, отыгрался.
Закуски нет.
Я у Акулины в немилости.
Ого! Вы собрались учить солдат
астрономии?
- Нет, это Лев Николаевич подарил.
- Отличная вешалка получится.
- Александр Матвеевич,
за что вас разжаловали?
- За дело, поручик, за дело.
- Ты окончательно решил?
- Окончательно.
- Назад ходу не дашь?
- Не дам.
- Когда ей об этом скажешь?
- Поговори ты с ней.
- Как ты себе это представляешь?
Я должен Тане сказать,
что ты на ней не женишься?
- Ладно, я ей письмо напишу.
- Жалко мне тебя.
- Самому себя жалко.
Крест на себе ставлю.
Прощай.
- Христос не знал отца своего,
потому Он Сын Божий.
- Как это "не знал"?
Господь Бог был Его отец.
- Что ты такое говоришь?
Он знал Его в душе своей.
И я - тоже, стало быть
я тоже сын Божий.
- Как это, Василий Степанович?
Вы же Степанович,
стало быть и отец ваш Степан.
- Степан ли он?
Тайна сие есть, не открывался он мне.
А может, он Аполлон,
а поручик наш - брат мой.
- О! Эк тебя занесло!
- У Господа тоже братья были.
- Какие такие братья?
Петр и Павел, что ли?
- Темная ты! То апостолы.
- Друзья его.
- Бога друзья?
- Господи, прости меня, грешного.
Василий, дело у меня к тебе.
Тут вот кое-что поправить надо.
- Вы сказали, в последний раз.
- Мало ли что я сказал.
Человек предполагает,
а Бог располагает.
Вот тут у тебя как раз место пустое,
вот сюда, как в отчете,
и впиши - 8 рублей.
- Не буду.
- Кто это тут квакает?
Будешь.
- А я говорю, не буду!
- Будешь.
- Убегу я!
- Беги. Только вот тут впиши сначала.
- Коротким - коли! Ать-два, левой!
Пли!
- На руку! Длинным - коли!
Шаг вперед! Коротким - коли!
- Шабунин, выйди из строя!
- Ты пьян?
- Никак нет, ваше благородие.
- А почему шатаешься?
- Так всю ночь переписывал,
а теперь на плац.
Сил больше нет терпеть.
- Бобылев, отставить бить.
Шабунин, в строй.
- Бегом в строй!
- Взвод, кругом.
- Взвод, кругом!
- На исходную - марш.
- На исходную шагом марш!
- Еще раз.
- Еще раз!
- Он же в обморок упадет.
- Вы что-то сказали, поручик?
Сказали или нет?!
- Никак нет.
- Вот и хорошо.
- Здравия желаю, ваше благородие.
Приказано срочно явиться
в штаб полка.
- Господин поручик,
принимайте командование ротой.
- Есть.
- Нижние чины - свободны!
- Ура!
- Помыться, привести себя в порядок,
а потом можете приходить учиться,
кто захочет.
- Это мы завсегда.
- Рота, вольно! Разойдись!
Вы все-таки неутомимый либерал,
поручик.
Я, с вашего позволения,
пойду вздремну.
- Не придут они, ваше благородие.
- А ты почем знаешь?
- Да уж знаю.
Не нужно им никакое учение.
Скоты они.
- Ну почему скоты?
Такие же люди, как мы с тобой.
- Люди? Они тараканов
мне в чернильницу напихали.
А гвозди в сапоги - это тоже шутки?
А плюнуть в миску?
А по спине давеча на плачу?
Скоты и есть.
Не могу я больше. Убегу.
Мочи нет терпеть.
- Шабунин, что ты несешь?
Куда ты убежишь?
Убежишь - попадешь
в арестантские роты.
- Да сядьте вы уже,
Казимир Брониславович.
- Как прикажете, господин полковник.
- Без чинов, без чинов.
Вы же мой лучший командир.
И по всему видно,
в капитанах не долго задержитесь.
У меня на вас большие виды.
Вот и сейчас могу
только на вас опереться.
Дело у меня к вам, тайное и важное.
- Рад служить, господин полковник.
- Ой, да прекратите вы уже.
Значит смотрите,
у нас же сейчас в армии реформа
объявлена, будь она неладна.
Так вот узнал я,
что генерал Гильденштуббе
к нам в полк с ревизией едет.
Проверка будет внезапной,
неожиданной, 18 сентября.
Так вот я хочу
так же "случайно и тайно"
привезти генерала к вам в роту.
- Так точно. Не подведу, господ...
Петр Алексеевич.
- Да я и не сомневаюсь.
Рота у вас в полку лучшая.
Как вы этого добиваетесь,
я не знаю и знать не хочу.
Но вы уж там подготовьтесь
на всякий случай.
Проверьте книги,
подготовьтесь на случай смотра.
Ну и принять как-то
надо будет генерала.
- А из каких средств прикажете
ассигновать на прием генерала?
- Ну что вы как дитя малое,
Казимир Брониславович.
Из каких средств...
Из экономии, голубчик, из экономии.
Прошу закусить.
- Ваше благородие, беда.
- Что случилось?
- Пожар. Солдаты шалят.
- Солому подпалили?!
Хотели девок дымом выманить?!
А ну стоять! Разойтись!
Вы все под суд пойдете, твою мать!
Бобылев! Бобылев!
Всех к реке, твою мать!
- Дашка там угорела, спаси!
Дашка! Дашка! Дашка! Дашка!..
- Кто же виноват, ваше благородие?
Сами туда полезли.
В каждом дворе баня -
нет, им после солдат надо!
Натоплено хорошо, видишь ли!
А ребята просто пошутить хотели.
Ну, что дымно будет
и бабы голые повыскакивают.
Кто же знал, что она загорится-то?
И пусть не врет, никого не попортили.
Ну облапали, так здесь и не позор.
Их благородие господин поручик
вон вообще дуру эту из огня спас.
Ничего, никто не помер, все целы.
- Как же целы? Баня-то сгорела.
- Господин капитан,
это все целиком и полностью моя вина.
Это я распустил солдат,
это я велел растопить баню.
Я приму любое наказание.
- Ваше благородие,
распорядитесь отпустить денег
на строительство бани.
Вот, я посчитал.
- Откуда я их возьму?
- Я из своих денег дам.
- Как же вы мне надоели
с вашими деньгами.
Глупый богатый щенок.
Уйдите с глаз моих,
видеть вас не могу!
- Ничего у меня не получается.
Все я делаю неправильно.
Во всем я либо дурен, либо глуп.
- Вы уже тем не дурны и не глупы,
что можете так думать о себе.
Это хорошо.
- Вы меня утешаете, Лев Николаевич,
оттого что вы по-доброму
ко мне относитесь.
- А теперь моя.
- А мне себя утешать
решительно нечем.
Нужно просто сказать себе,
что я никчемный пустой человек.
- Во!
- Во. У тебя большая рука.
- Никакое вы не ничтожество.
И у вас начнет все получаться,
когда перестанете доказывать что-то
отцу или себе,
а приметесь просто жить,
жить внимательно.
Давай, раскрашивай.
Вглядывайтесь в людей,
в каждого по-отдельности.
Думайте о том,
что каждому нужно свое.
Тогда перед вами будут
не солдаты вообще,
а отдельные особенные Иваны и Матвеи
со своими горестями и желаниями.
Вы будете знать, как им помочь.
- А, вот вы где.
Обедать пора. Иди ко мне. Оп!
Не грустите.
- Свиньи сдохли.
- Как же так?
Почему они все разом сдохли?
- Может, эпидемия какая-то?
- А я вас предупреждал, что Степана
не надо было в свинари определять.
- Почему?
- Потому что у кучера своя гордость,
ему обидно.
- Он что, отравил их своей гордостью?
- Вы что, не видите, он их не кормил.
- Какой ужас. - Конечно, ужас -
50 целковых за штуку.
- Степан, стой.
Видишь, я стою, не бегу за тобой.
Скажи мне, Степан, как ты мог?
Это живые существа, это все равно,
что детей голодом морить.
- Детей помоями не кормят
и к празднику не режут.
- Я тебя убью.
- Граф! Я за вами не успеваю.
- Подглядывать нехорошо.
Я тебе не верю.
- Таня.
- Ты все выдумал. Какие дети,
какая цыганка? Что за бред?
- Ну зачем мне тебе лгать?
- Да потому что ты не хочешь,
чтобы я... Потому что вы все хотите.
Я много раз была в Пирогово,
там нет никакой цыганки.
- Марья Михайловна была в Москве.
- Марья Михайловна?
То есть все вы все знали?
- Отставить! Отставить, я сказал!
Встать можешь?
- Щи опрокинул.
- Держи. Здесь много, тебе хватит.
Тебе бежать надо. Держи!
- Куда?
- Тебе здесь жизни не будет.
Спрячь ты!
Постой. У тебя кровь.
- Вы заделались добрым самаритянином?
Не желаете омыть ноги Бобылеву?
- Александр Матвеевич, зачем вы так?
Вы же не такой.
- Такой, Гриша, такой.
- Побегем, Дашутка, вместе побегем.
- Да куда ж мы побегем?
Я же замужняя.
Он хоть и в солдатах,
а ежели вернется?
- Да уж помер он, наверное, давно.
Сколько лет ни слуху ни духу.
- А ежели жив?
- А мы к молоканам побегем.
У них река молочная,
берега кисельные.
- Чего это вы там шепчетесь?
- Помолчите, матушка.
Что, и вправду в реке молоко?
- У-у... Да. Там никто не работает,
и воль такая, что как будто
ничего нету.
Все добрые, никто никого не обижает.
Как в раю.
- А какой же они веры?
- Да нашей веры, христианской.
- Так я же венчанная.
- А там попов нет.
- Это как?
- А зачем им там попы,
ежели они сами как ангелы?
- Какая сволочь этот писарь! Мне что,
каждую бумагу за ним проверять?
Куда пропал солдатский паек
за эту, эту неделю?
- Так солдаты сытые.
Нет, я хотел сказать - нет, ну надо
же: солдаты сытые, а паек пропал.
Может, съели они его,
ваше благородие?
- Так по отчетам-то выходит, что нет.
- Иди отсюда!
Ну так, значит, остался паек.
Чего же лучше-то?
- А по ротной-то книге выходит,
что не остался.
- Вот дурной! И тут напутал, и здеся.
- А ты почем знаешь,
что он там напутал?
- Так вы же сами сказали,
ваше благородие.
- Писаря ко мне, живо.
- Слушаюсь.
- Это что?
- Напутал.
- А что ты напутал?
Я тебе еще ничего не сказал.
Почему у тебя здесь столько,
а здесь столько?
- Напутал.
- Видишь, что здесь разница
в 9 рублей?
- Не могу знать.
- Кто тебя научил так напутать?
- Не могу знать.
- Ты куда деньги девал? Отвечай.
- Отвечай, благородию!
Ух ты, батюшки.
- Ты вор.
- Да ни в жизнь. Мне дали, дали!
- Вор и лжец. На каторгу пойдешь.
- Ах ты, морда поляцкая!
- Ты обалдел, что ли? Ты что тут!..
- В карцер его.
- Это я дал ему деньги.
- Зачем?
- На побег.
- Вы, поручик, в своем уме?
Вы, офицер, давали деньги солдату,
чтобы он дезертировал?
- Ему в роте житья не давали.
- Значит так,
вы этого не говорили,
я этого не слышал. Забудьте!
И чтобы ни одной живой душе, понятно?
- Если меня спросят, я скажу,
я лгать не умею.
- Вы с ума сошли? Вас за это
прав состояния лишат!
- Казимир Брониславович,
ну зачем вам это?
Это же пятно на чести полка.
И себе карьеру сломаете,
и мы вовек не отмоемся.
Это же преступление -
солдат офицера ударил.
И сейчас - перед смотром,
перед ревизией.
Ну, может быть, не было этого?
- Я рапорт не заберу,
господин полковник.
- Да на черта мне ваш рапорт!
- За что вы ударили офицера?
Может, у вас были веские причины
не любить его?
Он поляк, вы русский.
Это может повлиять на исход дела.
Шабунин, ты идиот?
- Каково ваше заключение?
- Нормальный.
- Нормальный?
- Физически он совершенно здоров,
только рука обваренная. Я перевязал.
- Но все-таки,
каково ваше заключение?
- Какое заключение?! Какое может быть
заключение? Я не психиатр!
- Это что же, за пощечину суд?
- Да.
Он солдат, ударил офицера -
это преступление.
Погодите, а почему военно-полевой?
Мы же ни с кем не воюем.
приказом министра введены
военно-полевые суды.
- Так по военно-полевому
это вообще смертная казнь.
- Не могу же они его казнить
за пощечину.
- Вот именно, что могут.
- Левочка, так напиши тетушке
Александрине в Петербург.
- Зачем?
- Ну как - зачем?
Она фрейлина, она близка к государю.
Пусть поговорит там.
- О чем поговорит?
- О том, что у нас тут творится.
- Соня, ты понимаешь, что это закон?
- Так значит дикий закон, дурацкий.
- Ну конечно.
Вот когда писали законы,
с тобой никто не посоветовался.
- Левочка, ну что ты сердишься?
Я же помочь хочу.
- Соня, я отравилась. Мышьяком.
- Теплой, теплой принесите.
- Давайте.
- Гриша, скачите за доктором.
- Глаша, стойте.
Там в кладовой, в аптечке
на третьей полке... Я сама.
- Бедная, бедная девочка.
Брошенная, опозоренная.
Кто ж ее теперь замуж возьмет?
- Лев Николаевич,
да если бы я был не я,
а красивейший и умнейший
из всех людей на свете,
я бы счет за честь сейчас
просить руки Татьяны Андреевны.
- Она вне опасности.
- Слава богу!
- Зачем к аудитору?
К какому аудитору?
- Я буду адвокатом этого несчастного.
- Этого солдата?
Но ты-то здесь при чем?
- Соня, ты понимаешь, что там
речь идет о жизни человека?
- Это у нас идет речь
о жизни человека,
причем близкого тебе человека.
- С Таней все будет хорошо.
- Откуда ты знаешь? И почему
ты вообще должен быть адвокатом?
- Я, между прочим, экстерном
сдал экзамен на юридический.
- Да. Ты уже был мировым судьей,
заступался за крестьян,
теперь с нами не общается
никто из соседей.
Если ты так хочешь помочь,
то не умнее ли будет дать денег,
привезти из Москвы адвоката?
- Я приготовлю речь не хуже любого
адвоката, и у меня известность.
Если кто и может спасти
этого солдата, то только я.
- Меня просто потрясает
твоя самоуверенность.
- Послушай, это невозможно.
Мне кажется,
ты меня втайне ненавидишь.
Нельзя любить мужчину
и ненавидеть то, что он делает.
- Я ненавижу не тебя,
а твой этот русский народ,
твою любовь к нему -
выдуманную, неискреннюю!
- Соня, уйди!
- Здравствуйте, Василий Степанович.
Я граф Толстой,
я буду вашим адвокатом,
если вы не возражаете.
Дело непростое, но я уверен,
что я и мои друзья сможем помочь вам.
Сильно они вас мучили?
- Ваше сиятельство, миленький,
спасите меня, пожалуйста.
Они здесь все хотят меня убить.
Я им всем поперек горла. Что я им,
спрашивается, сделал такого?
- Встаньте немедленно.
- Нет. Нет.
- Вот так.
Это вам приятно?
- Граф, это мой отец вас послал?
Читает: - "Военно-судное дело
рядового Шабунина В.".
"В". Даже имени
не потрудились написать.
- Где Таня?
- Она у себя.
Я отнесла ей чай.
- 14 страниц.
14 страниц понадобилось неглупым
цивилизованным людям,
чтобы отправить под суд человека
за минутную слабость.
- Минутная слабость часто имеет
роковое влияние на жизнь.
- У Илюши опять зуб режется,
боюсь, спать не будет.
Может, валерьяны заварить?
- Нет, Николай Ильич,
роковое влияние на жизнь
этого человека имеет нечто,
не имеющее к нему никакого отношения.
Покушение на царя.
- Абсурд.
- Мы можем говорить
о чем-нибудь другом?
Ты бы с таким воодушевлением
роман писал.
- Если бы ты видела этого
несчастного, тебе бы его стало жалко.
- А по-моему, жалость здесь
вообще неуместна.
Природа сама прекрасно справляется -
уничтожает нежизнеспособные особи.
Так сказать, естественный отбор.
Писарь ваш, как я понимаю,
человек слабый, ничтожный,
может быть, даже идиот.
Такие люди вообще
не должны размножаться.
Они вообще не нужны.
- Прошу меня извинить.
- Не надо все воспринимать
на свой счет.
- Почему-то когда мы хотим сказать
грубость или жестокость,
мы говорим от имени природы
и всегда о других.
Вот вы, Анна Ивановна, -
вы же не рассуждаете о себе
в таких категориях?
- Ну почему же, я рассуждаю.
С точки зрения природы
я человек неполноценный.
Я самка, не способная
приносить потомство.
Биологически мое существование
бессмысленно.
- Таня, хорошо, что ты пришла.
- Мне нужно поговорить с вами обоими.
- Извольте.
- Кузминский сделал мне предложение.
Я решила принять его.
Так что я уезжаю в Москву.
- Что ж ты делаешь с собой?
Ты же не любишь его.
- Левочка, я люблю...
любила твоего брата,
но счастья мне это не принесло,
а Саша - прекрасный человек
и дорожит мною.
- Но ведь этого совсем не довольно
для семейной жизни.
- Зато это будет моя семейная жизнь.
Я не могу все время жить с вами.
- Все так поспешно, Таня.
Ты еще нездорова.
Хочешь, мы поедем после суда на воды?
Упокоишься, развеешься.
- Боже мой, опять этот суд?
Ну почему, почему наша жизнь должна
встать в зависимость от этого суда?
- Соня, меня поражает
твое бессердечие.
- Мое?! Я так больше не могу.
- Это бедлам какой-то.
- Александр Матвеевич,
у меня для вас хорошие новости.
Нас назначили судьями.
- Что здесь хорошего?
- То, что мы спасем Шабунина.
- Как это?
По закону он виновен.
- Значит, это дурной закон.
- То есть он бьет офицера,
мы его оправдываем
а завтра, когда он пойдет кого-нибудь
убивать, мы что делать будем?
- Господь с вами, ну зачем он пойдет
кого-то убивать?
- Гриша, мне помнится,
вы интересовались,
за что меня разжаловали.
Так вот, после сдачи Шамиля
меня назначили командовать ротой,
которая охраняла тюрьму.
Это была отличная рота.
Солдаты меня любили,
я был добрым командиром.
А вокруг на дорогах
шалили люто разбойники.
Прислали следствие.
Долго разбирались
и открыли любопытную вещь:
солдаты мои сговорились
с заключенными,
выпускали их по ночам,
те грабили, убивали.
Потом возвращались
и барышами делились с ротой.
А я не ведал и солдат защищал.
- Ну и что? Это история о том,
что не нужно быть добрым командиром?
- Это история про то,
что не нужно ломать свою судьбу.
- Если б я так смотрел на жизнь,
я бы удавился.
- Ну, во-первых, удавиться
не так легко, как вам кажется,
а во-вторых, вот за то,
что вы не так смотрите на жизнь,
я вас и люблю. Давайте уже пить.
- Вот, письмо вам пришло
от вашего батюшки.
- Спасибо.
- Как настроение в роте?
- Невесело.
- А мне что-то совсем тошно.
Экая скотина этот Яцевич.
Жаль, что я тогда вас не послушал,
не разглядел его.
Ведь просил же: "Заберите рапорт".
Так нет, он еще генералу написал.
Теперь все, военно-полевой суд.
И мы с вами должны будем вынести
смертный приговор этому несчастному.
- А ежели его признают невиновным?
- Кто признает-то,
Григорий Аполлонович?
Офицерская тройка:
вы, я и Стасюлевич.
Вы же не будете лгать под присягой.
- Но его же довели.
- И что с того? Он же не сумасшедший.
Есть закон, есть устав.
Если на чем государство и держится,
так это на армии.
Если в армии станут нарушать устав,
а закон - гнуть под сантименты,
что же будет в стране?
На кого опираться государю?
Народ ведь наш -
ему только покажи слабину,
он так взбуровится -
сам себя погубит.
Одна надежда: что граф Толстой
напишет своей тетушке-фрейлине.
Говорят, государь
к ней очень прислушивается.
И вот государь его помилует.
А чтобы он его помиловал,
мы должны его приговорить.
Да, нам тяжко будет.
Но что делать - долг есть долг.
- Я все же останусь при своем мнении,
что рядовой Шабунин невиновен.
- Ну конечно, Григорий Аполлонович.
Оставайтесь.
Только ведь это мнение ваше
как частного лица, а не как офицера.
Ни у меня, ни у вас выбора нет.
Я командую полком,
вы - сын генерала Колокольцева.
Чего уж тут.
А хотите сотерна?
Мне прислали чудный сотерн.
- О, вот и ты.
- Папа?
- Здравствуй.
- Как вы тут?
- Приехал на тебя поглядеть.
Без тебя дома скучно.
Ну иди. Дело важное.
- Рядовой Шабунин,
будучи в нетрезвом состоянии,
набросился на капитана Яцевича
и нанес ему удар по лицу
открытой ладонью
в присутствии фельдфебеля Бобылева
и поручика Колокольцева.
Наш маститый защитник
не может не знать,
что статья 604 прямо говорит,
что поднятие руки или оружия
против начальника
наказывается смертью,
и будет настаивать, что перед нами
поступок умалишенного.
Однако сегодняшнее положение России,
окруженной агрессивными врагами извне
и поражаемой врагами внутренними,
умышляющими против престола,
заставляет видеть
в преступлении рядового Шабунина
зловещее начало неповиновения войска.
Таким образом перед нами
преступление умышленное,
злонамеренное и требующее казни
через расстреляние.
- ...не было проведено
должным образом.
Так как полковой врач господин Михеев
не является специалистом
по психиатрии
и проводил освидетельствование
недостаточно добросовестно.
Поскольку даже при беглом разговоре
с арестованным Шабуниным видно, что
его умственные способности ослаблены
и граничат с идиотией.
Бредовые мысли рядового Шабунина
о своем необычайном происхождении
в сочетании с постоянным
употреблением водки,
угнетения, которым он подвергался
в роте, привели к тому,
что в момент нанесения удара
рядовой Шабунин находился
в аффектированном состоянии
и не понимал...
(Шабунин чихает.)
- Да, рядовой Шабунин
ударил по лицу капитана Яцевича,
и это ужасно. Но это неважно.
Важно то, что он чихнул.
Вот он, сидит перед нами,
дышит, поворачивается,
смотрит на всех нас.
Он живой.
И сейчас мы с вами сделаем так,
что он будет не живой,
его больше не будет,
а будет мертвое тело,
которое мы с вами закопаем в землю,
а сами пойдем обедать,
играть на бильярде,
учить детей хорошему,
накрывать себя одеялом перед сном,
поправлять подушку,
переворачивать ее во сне,
чтоб попрохладнее была.
А для него не будет ни обеда,
ни подушки - ничего не будет!
Потому что его не будет. Он больше
не зевнет, не перекрестит рот,
не чихнет, не сорвет с грядки
зеленый колючий огурец,
не хрустнет им!
Не сморщится, потому что горький.
Не протянет озябшие руки к печке.
потому что ни зябко ему не будет,
ни горячо, потому что
и печки никакой не будет.
А мы с вами будем.
И это мы с вами сделаем так,
что его не будет.
За то, что он ударил
другого человека по лицу,
мы с вами его убьем.
Из зала: - Браво!
- Браво!
- Браво!
- Браво!
- Одним словом, господа,
вопрос на голосовании простой:
виновен ли рядовой Шабунин
в нанесении побоев капитану Яцевичу?
Начнем с младшего по чину. Прапорщик.
- Суд готов к оглашению.
- Суд постановил двумя голосами
против одного
признать рядового Шабунина виновным
и казнить смертью через расстреляние.
Судебные же издержки
отнести на счет казны.
- Ах так! Тетушку хотите?
Будет вам тетушка.
Как же вы могли?
- Вы поспешны в своих суждениях,
граф.
Я голосовал "не виновен".
- Поедем с нами обедать.
- Мне нужно...
- Ну хорошо,
я буду тебя ждать вечером.
Я остановился у полковника.
- Григорий Аполлонович, не ходите!
- Да уйди ты!
- Кого там черт принес?
- Я должен вам все объяснить.
- А, это вы, господин поручик.
Вы не поняли. Вам отказано от клуба.
А!
- Как такое может быть?
- Но я же не знала!
Я отправила его за покупками!
- Как ты могла?!
- Ну что - как я могла, Левочка?
В доме сахар закончился,
нет какао. Я думала...
- А надо было!
Надо было думать, Соня!
- Левочка, но я-то чем виновата?
Я же говорила тебе, что нужно
взять адвоката из Москвы.
- Я надеялся, тебе хватит ума
сейчас мне это не сказать.
Нет, не хватило.
Да оседлайте мне кого-нибудь!
- Ненормальный человек!
- Граф... - Вы тут зачем?!
- Позвольте мне отправить письмо
к курьерскому.
- Мне вас не надо, Григорий
Аполлонович, мне вас не надо!
- Прекрасную речь
произнес граф Толстой.
Он удивительный талант.
Полковник мне сказал,
что вы сблизились с графом.
Я это очень одобряю.
Он человек благородный.
- Мне кажется,
я сегодня совершил подлость.
- Что ты такое говоришь, окстись!
Ты голосовал по закону и по чести.
Не мог же ты лгать.
- Но ведь его убьют.
- Послушай, он же солдат,
а солдат должен быть готов к смерти
в любую минуту, как ты да я.
Армия, она вообще про это -
про готовность к смерти,
в этом ее благородство.
- Ведь его не в бою убьют,
а за пощечину.
- Ты по-прежнему
слишком впечатлителен.
Не путай художество и закон.
Он же преступник,
ты это знаешь не хуже моего.
И вы обязаны были наказать его
примерным образом.
Ну а Государь, может быть,
его помилует,
ведь у каждого своя судьба.
Не предавайся меланхолии.
Этак ты запьешь,
а в армии это последнее дело.
- Па, мне очень тошно.
- Перестань! Ты исполнил свой долг.
Ты молодец. Я тобой доволен.
- Сашенька, не надо.
- Ваше благородие,
а что ж теперь будет
с Василием Степановичем?
- С каким Василием Степановичем?
А, ты про Шабунина.
То и будет, что его не будет.
Расстреляют его.
- Давай, пошла.
- Да как же так можно? За что?
- А ни за что. Будем вам всем
праведник, невинно убиенный.
- Господин министр занят.
- ...до 78 копеек. Строевым...
- Господа...
- Александра Андреевна.
- Вы передали письмо
Льва Николаевича государю?
- "Как царь вы вправе казнить
этого человека,
но как христианин
вы этого сделать не вправе".
Сударыня, вы знаете,
как лично я ценю Льва Николаевича,
но к Его Величеству
в подобном тоне не обращаются.
- Его Величество не меньше вашего
ценит Льва Николаевича.
Государь простит ему этот тон.
- Вы ставите меня
в сложное положение.
- За место свое беспокоитесь?
- Вот как.
Хорошо, ваш племянник
получит официальный ответ.
Я не могу передать его прошение,
поскольку он не указал
номера полка и место расположения,
что довольно странно для человека,
служившего в действующей армии.
- Ты куда?
- Граф, подождите!
- Стой.
- Я приехал спросить,
нет ли вестей из Петербурга?
- А вам что за дело,
Григорий Аполлонович?
- Граф, выслушайте меня, пожалуйста.
На суде был мой отец.
Я не мог поступить никак иначе,
чем по закону.
Он бы не простил меня.
- Я очень сожалею о вас,
Григорий Аполлонович.
Ежели вы были бы другим человеком,
вам было бы легче.
А так я не знаю,
как вы все это переживете,
как... как мы все это переживем.
- Я его погубил?
- Мы оба его погубили.
Прощайте, Григорий Аполлонович.
- Холст-то зачем ему, бабушка?
- Не твое дело.
Твое дело - праведничку передать.
Держи давай.
- Не положено, говорю ж тебе!
- Холстину святому передай.
- И яблочек!
Василий Степанович!
Василий Степанович, я здесь!
Я здесь. Василий Степанович, я здесь!
- Ну что, не простил меня государь?
- Он не видел моего письма.
Напишу еще одно.
Если успею.
- Да бог с ним, граф.
Я там за вас помолюсь.
- И куда вы теперь,
Казимир Брониславович?
- Согласно назначению. В Бобруйск.
Я ведь считаюсь
вроде как обесчещенным.
- Зачем вы все это затеяли?
Ведь и себе сломали судьбу, и другим.
- Я поступил по закону, а вот вы
могли проголосовать как угодно.
Но тогда, конечно,
не получили бы роту.
- Я вас ненавижу.
- А я вас презираю.
Счастливо оставаться.
- Господи! Василий Степанович!
- Василий Степанович!
Василий Степанович!..
- В сторону!
- Миленький...
Миленький, как же так?
- Там встретимся. Там встретимся.
- Как же так? Что же я хотела?..
Что же я хотела сказать?..
- Приступайте.
- 1866 года, месяца августа,
16-го дня
военно-полевой суд
65-го Московского пехотного полка
в составе председателя,
полковника Юноши,
и членов, поручика Колокольцева
и прапорщика Стасюлевича,
признают подсудимого, рядового
65-го Московского пехотного полка
Василия Степановича Шабунина,
виновным согласно статье 605-й
Свода военных постановлений
военно-уголовных законов
Российской империи,
а именно: в поднятии руки
или оружия против начальника,
и приговаривается к смертной казни
через расстреляние.
Приговор подписан
членами военно-полевого суда
и конфирмован воинским начальством!
- Не бойся, чадо.
Прощаются тебе грехи твои.
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.
- Командуйте, поручик.
- Шагом марш!
Налево!
- Командуйте же!
Прапорщик, командуйте.
- Товсь!
Кладь!
Пли!
Из толпы: - Господи, за что?
Да что ж вы делаете?
- Смерть была мгновенной.
- Что же вы? Командуйте.
- Налево!
Шагом марш!
- Вольно.
- Вольно!
На помин души.
- Благослови, Господи.
- Соня... Соня! Соня!
- Левочка... Левочка,
Левочка, милый, что с тобой?
Ты ни в чем не виноват.
Ты ни в чем не виноват!
Ты лучше всех, слышишь!
Слышишь, ты лучше всех.
Поют: - Вечная память.
Во Царствии Твоем помяни нас,
Господи,
егда приидеши, во Царствии Твоем.
Блажени нищии духом,
яко тех есть Царство Небесное.
Блажени плачущии, яко тии утешатся.
Блажени...
(Стук в дверь.)
- Войдите.
- Здравия желаю, ваше благородие!
Приказ от господина полковника.
Извольте получить.
Доносится пение: "Блажени кротции,
яко тии наследят землю.
Блажени алчущии и жаждущии правды..."
- Тесните!
- Срыть.
"...яко тии насытятся.
Блажени милостивии,
яко тии помиловани будут.
Блажени чистии сердцем,
яко тии Бога узрят..."
- Носок тянуть!
Носок тянуть!
 

////////////////////////////