Конец прекрасной эпохи (2014 год). Цитаты и фразы из фильма

«Конец прекрасной эпохи» — российский повествовательно-драматический фильм Станислава Говорухина, его последняя режиссёрская работа. Экранизация нескольких рассказов Сергея Довлатова из сборника «Компромисс».

Все фразы и цитаты

 В буднях великих строек,
В веселом грохоте, в огнях и звонах,
Здравствуй, страна героев,
Страна мечтателей, страна ученых!
- Да!
Весенний цвет легко роняет липа,
За ним к тебе летят мои мечты.
В кино смотрела
я вчера Жерар Филипа,
А все казалось мне, что это ты,
Мой Вася!
А все казалось мне, что это ты!
Как звонкий плеск веселого фонтана,
Любимый голос песенки хорош.
И, если слушала я даже Ив Монтана,
Казалось мне, что это ты поешь,
Мой Вася!
Казалось мне, что это ты поешь!
-Я все равно паду на той,
на той единственной гражданской,
И комиссары в пыльных шлемах
склонятся молча надо мной.
- О господи! По всем приметам
Другой там выиграл, другой,
Не тот, кто на снегу примятом
Лежал курчавой головой!
Многие лета -
тем, кто поет во сне.
Все части света могут гореть в огне,
Все континенты могут лежать на дне,
Только все это не по мне!
Но парус! Порвали парус!
Каюсь, каюсь, каюсь...
- И эту вот мазню вы называете
искусством!
Если вам не нравятся советские
порядки, выметайтесь из страны!
Для таких, как они,
теперь уже не оттепель,
не заморозки,
а самые жестокие морозы!
КОНЕЦ ПРЕКРАСНОЙ ЭПОХИ
- Куда теперь побежите?
- Да куда от вас убежишь,
Агнесса Павловна?
Танечка.
- Бросаешь нас, Лентулов? На кого?
Нас, беззащитных женщин,
в этом хладном граде.
- Эх...
- Здрасте.
- Здравствуйте.
О! Есть повод.
Знакомьтесь, Андрей.
Это Миша Шаблинский,
мой друг, журналист из Таллина.
- Очень приятно.
- Очень приятно.
- А это Андрей Лентулов.
Андрей у нас, между прочим, писатель.
- Добавь: молодой и прогрессивный.
Это те, кого не печатают.
- Пора, друзья, пора.
Душа портвейна просит.
Люба. Девочки, до свидания.
- Счастливо.
- Будут спрашивать - ушел на задание.
- А куда?
- Придумай что-нибудь.
- Я скажу: в театр.
Сегодня в Ленсовете премьера.
Я была на прогоне.
- Угу, спасибо.
- Рюмочку.
- Закусить?
- Обойдемся.
- Слушай, за что тебя, старик?
- Принимаешь, автор принес фельетон -
смешно, легко, остроумно,
а главное - по делу.
В общем, редактор в отпуске,
а Андрюшка под свою ответственность
взял и тиснул материал в номер.
И всё: звонки из обкома -
идеологическая диверсия.
- Да, кажется, времена наступают
не очень либеральные.
Погуляли по буфету - и хватит.
- А как у вас в Таллине?
- Ну, тоже засуха.
- Мужчина, сдачу забыли.
- Туда не ходи, эту тему не трогай...
Но мы все-таки как бы заграница, крутимся.
Кстати, не хочешь у нас поработать?
Нам такие орлы нужны.
- Надо подумать.
- А слабо прямо сейчас?
У нас как раз место освободилось.
- А что, Андрюша, трудовая книжка
у тебя с собой.
- Поехали.
- Поехали.
- Знакомься, Гришаня, это Андрей.
Трогай.
А что, старик, хорошая идея.
У нас сотрудница одна
в декретный отпуск уходит.
Поработаешь полгода,
а понравится - дольше.
Потом она опять забеременеет,
я эту Галину знаю.
По радио:
"За счет организации хранения
сельскохозяйственных продуктов
сокращение..."
- Чего он такой мрачный?
- Он не мрачный, он под следствием.
Если не ошибаюсь,
там фигурирует взятка.
- Он кому-то взятку дал?
- Не идеализируй Гришу.
Он не давал - он брал.
Причем в неограниченном количестве.
Уже и подписку о невыезде взяли.
(Звучит песня "Джамайка".)
- Спасибо.
- Шеф уже здесь.
Спасибо, Гришаня. Ну бывай.
- Да не за что.
Слышь, земляк.
Ты в Устьимлаге попкой не служил
году в 62-м?
- Не попкой, а контролером
штрафного изолятора.
- Потрясающе!
Я же там свой червонец оттянул.
Какая встреча, гражданин начальник.
Знаешь, пока сидел, на волю рвался,
а сейчас поддам - в лагерь тянет.
Люди-то какие были!
Сивый, Мотыль, Паровоз.
- Помню-помню.
Ну успехов тебе.
- Чао.
- А как ты, старик,
в лагерь-то попал?
- Служил. Из университета ушел,
а тут повестка.
Ну а где Родине служить -
решает военком.
Такая сука, не приведи господь.
Вот я и загремел в конвойные войска.
Так что, считай, и я свой срок
в лагере отмотал.
- Ну что ж, да, конечно,
хороший газетчик нам нужен.
Будем откровенны: культурный уровень
русских журналистов
в истории оставляет желать лучшего.
Вы, конечно, беспартийный?
- Да как-то недорос еще.
- Недорос.
Галстук есть у вас?
- У меня даже носков запасных нет.
Всё как-то неожиданно случилось.
- Я хочу, чтобы вы меня правильно
поняли:
у нас солидное партийное издание,
я требую от своих сотрудников,
чтобы они соответствовали престижу
главной газеты республики.
В манифестациях участвовали?
- Боже упаси!
- Бумаги подписывали?
- Какие бумаги?
- Вы меня понимаете. Разные.
- Разные - никогда.
(Говорит по-эстонски.)
- Генрих Францович.
- Ладно, зови.
(Говорят по-эстонски.)
- Ты и правда оделся бы поприличнее.
- Заработаю - оденусь.
Куплю себе цилиндр.
- Займи чем-нибудь ленинградца.
- Извини.
- Кофе напои. Марина Николаевна...
- Хорошо.
- Приветствую.
- Здравствуйте.
- Познакомьтесь: молодой писатель
из Ленинграда.
- Лентулов.
- Очень приятно.
- Прошу вас.
- Да-да, идем.
- Извините.
- Хорошенькая, да? Ну пойдем.
- Андрей.
- Очень рад. Иосиф.
(Бой часов.)
Лентулов:
"Уважаемый товарищ Лентулов,
из ваших рассказов, мы ничего,
к сожалению, не смогли отобрать
для печати, однако как автор
вы нас заинтересовали".
- Доброго дня.
- И вам.
(Говорят по-эстонски.)
- Что происходит?
- Тише ты. Дверь закрой.
По радио: "...стартовала
американская космическая ракета
"Аполлон-11" и взяла курс
к спутнику нашей планеты.
А 21 июня в 23:18 минут
корабль с астронавтами прилунился
на западном берегу моря Спокойствия..."
- Охренеть, братцы: человек на Луне.
По радио: "Нил Армстронг первым
из землян шагнул на поверхность..."
- Надо будет вечером
к Ульфсаку сходить,
у него телевизор Хельсинки ловит.
- Можете не открывать.
Я и так знаю, чем вы там занимаетесь:
пьете, как всегда!
Лентулов, редактор зовет!
- Иду!
- Чуть погромче.
- Я из-за нее волну потерял.
- Вы допустили грубую
идеологическую ошибку.
Вот вы перечисляете страны...
- А что, нельзя?
- Да можно и нужно.
Но как вы их перечисляете,
в какой очередности!
Вот у вас сначала Австрия,
потом Венгрия, потом почему-то Дания.
- Ну правильно, по алфавиту.
- Это внеклассовый подход!
Существуют...
Короче юбку не могла надеть?
Чтобы я этого больше не видел!
Существует очередность:
демократические сраны вперед,
затем нейтральные государства и,
наконец, участники блока.
Ты уже работаешь
в центральной газете,
столичная штучка, так сказать.
- Хорошо, я переделаю,
Генрих Францевич.
- Уж будьте добры.
- Любаша, сделай это быстренько, а!
Обожаю.
- Принято. Вечером к Ульфсаку?
У меня 8 рублей.
- У меня примерно столько же.
Даже больше. Кто будет?
- Все свои и пара приятных кадров.
- Лентулов, редактор зовет.
- Слушайте, вы надо мной издеваетесь?
Вы это умышленно проделываете?
- Что такое, Генрих Францевич?
- Вы перепутали страны
народной демократии.
Посмотрите: у вас ГДР после Венгрии.
Тоже по алфавиту, что ли?
Да забудьте вы
это оппортунистическое слово.
Венгрию на третье место,
там был путч.
- А в Германии была война.
- Да...
Да это другая Германия, понимаете?
Другая!
Какая политическая близорукость!
Мы с вами освещаем
важнейшее событие в мире -
визит Генерального секретаря
в Польшу.
- О, Андрюха!
Слушай, выпей со мной, а?
- Шел бы ты домой,
в конторе полно начальства.
- Право на отдых
гарантировано конституцией.
Сегодня такой день!
- Да тихо ты!
Люди кругом, остановись!
- Ха-ха-ха.
- Миша... - А?
- Машина ждет.
- Всё, старик, машина ждет.
- Ага.
- ...И здесь. А вот этот абзац
просто переносим вниз.
- Вот пожалуйста. Сдачи не надо.
- Не поняла?
- Привет.
- Привет.
- Как успехи?
- Какие у нас могут быть успехи?
Мы люди серые, романов не пишем.
- Ладно, Марина, я поняла.
Пойду перепечатаю.
- Хорошо.
- Ты злишься?
- А чего мне радоваться?
Ты куда-то исчезаешь:
то любовь безумная,
то шляешься неделями.
- Я был в командировке на Сааремаа.
Меня в гостинице клопы покусали.
- Андрюша, это не клопы. Это бабы.
Отвратительные, грязные шлюхи.
Не понимаю: что они к тебе липнут?
Удивительно, как ты еще не заразился.
(Андрей смеется.)
- Ну хорошо.
- Я прошу тебя, успокойся.
Всё будет хорошо.
Все знают, что я к тебе привязан.
- Как трогательно!
Ты можешь быть серьезным?
- Конечно.
- Не уверена.
Ты совершенно безответственный,
как жаворонок:
нет адреса, нет цели, нет имущества,
нет глубоких привязанностей.
Я - так, лишь случайная точка
в пространстве,
а мне как-то надо устраивать
свою жизнь.
- Я не понимаю,
что значит "устраивать жизнь".
Ты хочешь замуж? Что это изменит?
Что даст этот идиотский штамп,
это лошадиное тавро?
- Да не хочу я замуж.
И какой из тебя жених?
- Андрей, вечером увидимся?
- Конечно.
- Просто я хочу ребенка.
Иначе будет поздно.
- Рожай. Только помни, что его ожидает.
- Как всегда, сгущаешь краски.
Миллионы людей честно живут,
работают.
Да и потом: как я рожу одна?
- Ну почему одна?
Я буду содействовать.
- А-а-а...
- Что касается материальной стороны,
так ты зарабатываешь втрое больше.
- Я говорила о другом.
(Говорят на английском языке.)
- Вот и человек на Луне.
(Звонок в дверь.)
- Ну что? И тем не менее,
первый спутник наш,
первый человек в космосе - мы.
- А три у тебя что будет?
- Жаль Гагарина...
- Будет!
- Ну что, опоздал?
- Ничего, в 21:30 будет основной репортаж.
- О!
- А мне сегодня редактор говорит:
"Какая политическая близорукость,
Лентулов!
Мы освещаем важнейшее событие
в мире!"
Я думаю: "Неужто его проняло?"
А он, оказывается,
о визите Генерального секретаря
в Польшу!
- Друзья, выпьем за этих парней!
- Им еще обратно лететь.
- Ах, ножки, ножки...
- Брат, придется еще за одной послать,
пока магазин не закрылся.
- Сегодня посмотрел газеты,
слушал радио - ни слова.
- Подумаешь, событие -
на Луну слетали!
Вот приезд Генсекретаря в Польшу -
это да! Тут не поспоришь.
- За праздник всего...
- ...прогрессивного человечества!
- Правильно. Именно.
- Я сейчас был
на судостроительном заводе.
И директор рассказал мне
такую историю:
старый рабочий написал заявление
на квартиру на наждачной бумаге.
Директор его вызывает и говорит:
"Слушай, что это за фокусы
с наждаком?!" А тот ему и говорит:
"Если бы я написал
на обычном листе бумаги,
то ты бы его использовал в сортире.
А так - хоть немножко подумаешь".
- Ну и что, дали ему квартиру?
- Знаешь, самое смешное, что дали.
Директор потом везде с собой
эту бумагу таскал:
на партконференцию...
Мне, кстати, тоже показал.
- Да, братцы, надо признать,
америкосы нам вставили.
- Того, о чем ты пишешь,
не существует.
Ну как тебе объяснить? В жизни,
конечно, эти явления присутствуют,
но начальство - те,
кто отвечает за нашу литературу...
- Вот!
- ...делают вид, что их нет.
Ты, конечно, пиши,
но только что тогда удивляешься,
что тебя не печатают?
- Послушай, я не изящный беллетрист.
У меня нет тяги в будущее,
а ты мне предлагаешь писать
для себя, в стол -
все равно что живым в гроб.
- Ну а что делать?
Судьба у нас такая.
- Вот моя последняя книга: уже
практически начали печатать тираж,
и тут - Чехословакия.
Вызывает меня к себе
директор издательства.
Вы бы его видели! Да его за одно
выражение лица только судить надо.
Ну и что? Рассыпали весь набор.
- Эта цензура вызывает у меня
алкогольный протест!
Выпьем за отмену цензуры.
- При царе цензура была построже.
Откуда же тогда взялись Пушкины,
Гоголи, Некрасовы, а?
- Зато в тюрьму на сажали.
- Руку убери. Смотрит.
- А Радищев?
- А Чернышевский, а Полежаев?..
- А Шевченко?
Огарев?
- Герцен? - А Достоевский?
Смертная казнь через повешение
только за то, что слушал!
Не говорил, не писал,
а просто слушал!
И уже на эшафоте стоял
с петлей на шее, о чем вы!
- Вас не печатают, ай-ай-ай.
Ах, какая беда! А Христа печатали?!
- Вы неправы, Миша. Молодой писатель
обязательно должен публиковаться.
Хотя бы для того,
чтобы сделать себе имя.
Есть такая щель
между совестью и подлостью:
в нее необходимо протиснуться.
- Угу. А там, за щелью -
волчий капкан.
- Умный и осторожный зверь
должен этот капкан обойти.
- Ой, пардон.
- Спасибо за прекрасный вечер.
- Можно,
я тоже дам вам кое-что почитать?
- Нет-нет, не свое, не пугайтесь.
Самый свежий номер.
- Счастливо, девчонки!
- "Юность", пожалуйста.
Спасибо.
- Здравствуйте.
- Молодец! Всегда с удовольствитем
читаю вашу колонку.
- Спасибо. Польщен.
- Заходи.
- Приближается годовщина
освобождения Таллина.
Наша газета будет широко освещать
это событие.
Вот вам задание, Лентулов.
По данным статистиков,
в городе около 400 тысяч жителей.
Ну, цифра эта до некоторой степени
условна.
Так вот, мы посовещались и решили:
400-тысячный житель Таллина
должен родиться в канун юбилея.
- Что-то я не очень понимаю.
- Идете в родильный дом...
Вы курите, курите.
...дожидаетесь
первого новорожденного,
записываете параметры, опрашиваете
счастливых родителей.
Репортаж идет в юбилейный номер.
Гонорар двойной - вам, я знаю,
это небезразлично.
- Так с этого бы и начали,
Генрих Францевич.
- Меркантилизм - одна из ваших
неприятных черт.
- Долги, расходы.
- Пьете много.
- И это бывает.
- Короче, общий смысл таков:
родился счастливый человек.
Вы знаете, я бы даже так выразился:
человек, обреченный на счастье.
Человек, обреченный на счастье, -
по-моему, неплохо.
Может быть, попробовать
в качестве заголовка?
- Ну, там видно будет,
Генрих Францевич.
- Только запомните: младенец
должен быть публикабельным.
- То есть я... я не совсем понимаю,
что значит "публикабельный".
- То есть полноценным: ничего
ущербного, никаких матерей-одиночек,
никаких кесаревых сечений.
Полный комплект родителей,
здоровый, социально полноценный
мальчик.
- Обязательно мальчик?
- Да. Мальчик как-то символичнее.
- Не волнуйся, все хорошо.
Только дерется.
Да, доктор говорит, что...
- Посторонним сюда нельзя.
- А потусторонним?
Где кабинет главного врача?
- На 3-м этаже у лифта. - Спасибо.
(Говорит на эстонском языке.)
- Ну вот, родила из 9-й палаты -
4200 и 58 сантиметров.
Хотите взглянуть?
- Да это необязательно -
дети все на одно лицо.
- Фамилия матери - Окас.
Нормировщица с "Пунанэ рэт".
Отец - Магабча.
- Что значит - Магабча?
- Фамилия такая. Он из Эфиопии.
В мореходной школе учился.
- То есть черный?
- Я бы сказал - шоколадный.
- Слушайте, это любопытно.
Вырисовывается интернационализм,
дружба народов.
(Звонит телефон.)
- Да, слушаю вас.
- Генрих Францевич,
только что родился мальчик.
- Что-что? В чем дело? Кто говорит?
- Лентулов. Вы же мне задание дали.
Так вот, родился мальчик -
большой, здоровый, отец - эфиоп.
- Не понял?
- Ну, эфиоп, родом из Эфиопии.
Учится здесь, марксист.
- Вы пьяны?
- Откуда? Я же на задании.
- Когда вас это останавливало?
Он что, черный?
- Шоколадный.
То есть негр?
- Ну естественно.
- Что же здесь естественного?
- А по-вашему, эфиоп не человек?
- Слушайте, Лентулов, я вас уволю
за попытку дискредитировать
все самое лучшее. Оставьте вы
в покое вашего засранного эфиопа.
Дождитесь нормального, слышите меня,
нормального человеческого ребенка.
- Я ведь только спросил.
- Не подходит?
- Нет.
- У меня сразу же возникли сомнения.
Но я промолчал.
- Да ладно.
- Хотите кофе?
- Спасибо.
А у вас, доктор, есть дети?
- Угу, сын.
- Никогда не задумывались,
что его ожидает?
- Я прекрасно знаю, что его ожидает:
лагерь строгого режима.
Уже и подписку взяли.
- Ваш сын - деятель эстонского Возрождения?
- Мой сын фарцовщик и пьяница.
Я за него могу быть
относительно спокоен,
лишь когда его держат в тюрьме.
Не знаю, как это получилось.
Я и мать - люди положительные.
А он отрицательный.
- Неплохо бы и его выслушать.
- Слушать его невозможно. Говорю ему:
"Юрий, за что ты меня презираешь?
Я всего добился упорным трудом.
У меня была нелегкая жизнь.
Сейчас я занимаю высокое положение.
Как ты думаешь, Юрий,
почему меня, скромного фельдшера
назначили главным врачом?"
Он и мне отвечает: "Потому что всех
твоих умных коллег расстреляли".
Как будто я их расстрелял.
- Доктор, можно я у вас здесь посплю?
- Пожалуйста.
Хотите - воспользуйтесь моим плащом.
- Спасибо, и так сойдет.
- Проснитесь. Проснитесь.
Проснитесь.
- А? Что?
- Извините, потревожил.
Только что родила ваша знакомая.
- То есть как - знакомая?
- Журналистка из молодежной газеты.
Румянцева.
- А, Лена? Жена Бори Штейна.
Действительно, ее с мая не видно.
- Пять минут назад она родила.
- Это любопытно.
Редактор будет счастлив.
Отец ребенка - известный в Таллине
поэт, мать - журналистка,
оба партийные. Штейн напишет балладу
по такому случаю.
- Очень рад за вас.
(Звонит телефон.)
- Алло.
- Здорово! Тебя можно поздравить?
- Да рано еще, ответ будет только в среду.
- Какой ответ?
- Поеду я в Швецию или не поеду.
Они говорят, что нет опыта поездок
в капстраны.
А где его взять, опыт,
если не пускают?
- Я тебе звоню из клиники.
У тебя сын родился!
- Что? Что ты сказал?
- Рост - 56, вес - 3900.
Лена чувствует себя нормально.
- У меня?
У меня сын родился!
- Приезжай. Тут такая, понимаешь, история...
- Пейте кофе.
- Спасибо.
Можно я еще позвоню?
(Звонит телефон.)
- Алло.
- Миша, я в роддоме - будь другом,
пришли фотографа. Мой в отключке.
У Штейна сын родился,
пойдет в юбилейный номер.
Гонорар двойной.
- Ты хочешь об этом ребенке писать?
- А что?
- А то что Штейн - еврей.
А каждого еврея надо согласовывать.
Андрей, ты фантастически наивен.
- Я писал о Каплане и не согласовывал.
- Ты еще Гликмана вспомни.
Каплан - член бюро обкома,
о нем уже двести раз писали.
Ты Каплана со Штейном не равняй.
- А я и не равняю.
Штейн куда симпатичнее.
- Тем хуже для него.
- Ясно. Спасибо, что предупредил.
Оказывается, и Штейн не подходит.
- У меня были сомнения.
- А кто меня, спрашивается, разбудил?
- Я разбудил, но сомнения
у меня были.
Сейчас еще одна должна родить.
А может, уже родила.
Я сейчас позвоню.
- Я пойду прогуляюсь.
(Говорит на эстонском языке.)
- Поздравляю. - Спасибо.
Состояние такое - необыкновенное.
Надо бы выпить по этому случаю.
- Выпьешь с тобой.
- Что, юбилейный материал готовишь?
- Пытаюсь. Но тут нужна
рабоче-крестьянская семья,
а вы интеллигенты.
- Жаль.
Я уже стих в такси написал.
Там конец такой:
"На фабриках, в жерлах забоев,
на дальних планетах иных -
Четыреста тысяч героев,
и первенец мой среди них".
- Какой же он первенец?
У тебя взрослая дочь.
- От первого брака.
- А, ну тогда ладно.
- Значит, антисемитизм
все-таки существует.
- Похоже на то.
- Выходит, что все вокруг -
одна ложь.
- Ложь в моей журналистике
и в твоих паршивых стишках.
Где ты видел эстонца в космосе?
- Это же метафора.
- Метафора.
У лжи десятки таких
подпольных кличек.
(Стук в дверь.)
- Да-да.
Ну, кажется, мы подобрали вам
подходящего ребенка.
Мать - эстонка, отец - русский.
Оба работают на одном заводе.
Отец - член КПСС, ребенок -
в пределах нормы.
- Слава богу, кажется, подходит.
Позвоню на всякий случай.
- Ну вот, Лентулов, можете же,
когда хотите!
Подождите. Договоритесь с родителями,
чтобы ребенка назвали Лембитом.
- Генрих Францевич, кто же назовет
своего ребенка Лембитом?
Это как-то старомодно, из фольклора.
- Ну а какая им разница -
пусть назовут.
А что, Лембит - хорошо, мужественно
и символично звучит.
В юбилейном номере
это будет смотреться.
- Послушайте, вы бы назвали своего
ребенка Никулой или Добрыней?
- Лентулов, не занимайтесь
демагогией. Вам дано задание.
К среде материал должен быть готов.
Откажутся называть Лембитом,
посулите им денег.
- Сколько?
- Рублей 25.
Фотографа я потом пришлю.
Как фамилия новорожденного?
- Кузин, 6-я палата.
- Лембит Кузин - прекрасно!
Прекрасно звучит.
- Вы Кузин?
- Кузин-то Кузин, а что толку?
- Разрешите вас поздравить: ваш
ребенок оказался 400-тысячным жителем
нашего города. Я сам из редакции -
хочу написать о вашей семье.
- Что писать-то?
- Надо бы куда-то зайти.
- В смысле, поддать?
- Побеседовать.
- Денег 9 рублей плюс живая бутылка
отравы.
- У меня примерно столько же.
- Назови своего сына Лембитом.
- Почему Лембитом? Я хотел Володей.
А что такое Лембит?
- Имя такое.
- А Володя что, не имя?
- Лембит - это мужественно,
символично звучит.
- Лично моего сына хочу назвать Володей.
- Ты назови его Лембитом временно -
наш редактор
за это капусту обещает, -
а потом, через месяц, переименуешь,
когда регистрировать будете.
- Сколько?
- Двадцать пять рублей.
- Две полбанки и закуска.
Это если в кабаке.
- Минимум.
Сиди, я позвоню.
- У нас заказано.
- Пожалуйста.
- Отец, будь человеком!
- Товарищи, мест нет.
- Позовите администратора!
- Генрих Францевич, все окей.
- Странный голос у вас.
- Это автомат такой.
Генрих Францевич,
срочно пришлите Хуберта с деньгами.
- С какими еще деньгами?
- В качестве стимула.
Чтобы ребенка Лембитом назвали.
Отец согласен за 25 рублей.
Иначе, говорит, Адольфом назову.
- Лентулов, вы пьяны?
- Ничего подобного.
- Ну хорошо, разберемся.
Материал должен быть готов к среде.
Хуберт выезжает через пять минут.
(Слышен возмущенный мужской голос.)
- Что случилось?
(Говорит на эстонском языке.)
- Разбита одна тарелка.
- Это я мордой об стол.
- И в туалете мимо сделано.
Поаккуратней надо!
- Ну что вы, мы заплатим.
- Деньги есть. Девять рублей.
- И спиртные напитки взяли с собой, да?
- Вали отсюда! Или отполирую.
- Тихо! Поехали, Хуберт ждет.
- Я при исполнении - не советую.
Можно и срок получить, слышишь?
- А ты говорил, Лембит.
- Лембит - это твой сын.
- А-а. У меня родился сын.
- Хорошо.
(Звучит летка-енка.)
- Что? Есть такой?
Что случилось? Да ничего
не случилось. А что могло случиться?
Материал пишет.
О доблестных сотрудниках
16-го отделения.
А мы и ночью на страже порядка.
До свидания.
Ну что, приятно было познакомиться.
А Чехова этого оставь мне посмотреть
на пару дней.
- Это не моя книга.
- Да твоя, твоя. Чего ты дергаешься?
Я же с тобой по-человечески. Слышал?
Через пару дней позвоню.
- У меня нет телефона.
- Значит, ты позвонишь или зайдешь.
- Слово офицера?
- Ух ты!
А при чем здесь офицера, не офицера?
Сказал: верну - значит, верну.
И вообще, станут прихватывать
по этому делу - ты говори:
"А вы меня к Лапину везите,
на Кальюранда",
а я тут разберусь.
Пойдем, буди своего дружка.
Ну что, Петров, порядок?
- Так точно, товарищ капитан, тишина.
- Кузин, вставай.
- Вот, Петров, откуда хана придет.
Показатели растут.
Наступит день,
когда не то что журналисты,
а все сопьются, без исключения:
от рядового до маршала Гречко,
от работяги до министра
тяжелой промышленности.
Останутся женщины, дети,
возможно, евреи.
Но этого для построения коммунизма
недостаточно.
- Бедный ты, бедный.
Как же можно было так нализаться, а?
- А чего? Я все помню.
- Да?
Да подожди ты. Я завтрак приготовила.
- Проснуться - и не закурить.
Зачем просыпаться?
А у тебя водки нет?
- Где-то была. На донышке.
- Знаю я эти интеллигентные дома:
иконы, Хемингуэй, Нефертити,
а водки - на донышке.
Мир абсурден.
И враги человеку - друзья его.
- Твои враги, Лентулов, -
дешевый портвейн
и крашеные блондинки.
- Так значит, я истинный христианин.
Потому что Христос учил нас
любить врагов своих.
Пушкин волочился за женщинами,
Достоевский предавался
азартным играм, Есенин пил...
Пороки свойственны гениальным людям.
- С твоими пороками нужно быть
как минимум Хемингуэем.
- Кто знает, может, я лучше.
Ну где там твои "на донышке"?
- Садитесь.
Разговор будет неприятным.
Как называется ваша рубрика?
- "Человек и профессия".
Нас интересуют люди редких профессий.
- Вот один из ваших героев -
Арнольд Сильд.
Вы знаете, какая у него профессия?
- Знаю. Портной.
Он театральный портной -
неожиданный аспект...
- Это сейчас. А раньше?
- Раньше?
- Так вот знайте: раньше он служил
у немцев, за что и отсидел 8 лет.
- Господи!
- Вы понимаете, что наделали?
- Мне порекомендовал его
директор театра.
- А директор театра отсидел десять.
К тому же он голубой.
- Что значит "голубой"?
- Так иногда называют
гомосексуалистов.
Он к вам не приставал?
- Приставал.
Руку мне, журналисту, подал -
то-то я удивился.
- Подождите! Андрей...
- Привет, Тийна. Всё хорошеешь?
- Я тебя искала.
Везде сказали:
"Был - ушел. Был - ушел".
Всегда "ушел"!
(Говорит по-эстонски.)
Надо поговорить.
- Пойдем в бар,
там поговорим.
- Лучше здесь.
Понимаешь, я 4 года замужем.
До сих пор все было нормально.
Летом Руди, мой муж,
ходил в Москву, вернулся... Тере.
...и тут все началось.
- Я не понимаю, что началось-то?
(Говорит по-эстонски.)
- Происходит что-то странное...
Он хочет, чтобы я... - Ну?
- Я ему стала неинтересна.
- В постели, что ли?
- Что за!..
Именно.
- Тийна, а я-то что могу, ну?
- Стыдно говорить, но...
То есть почему я к тебе обратилась?
Ты единственный аморальный человек
среди моих знакомых.
(Смеется.)
Вот значит как, аморальный?
- И я хочу проконсультироваться.
- Я не понимаю.
- Обсудить ситуацию.
- Видишь ли, Тийна,
я даже с мужчинами
эти темы не обсуждаю.
Хорошо, ладно. У меня есть друг...
- Да?
- ...у него есть книга.
Ты по-русски читаешь?
- Да. - Ну вот и хорошо.
Попрошу у него на пару деньков.
- Когда?
- Да хоть завтра. Хорошо?
- Андрей...
(Говорит по-эстонски.)
- Не волнуйся.
Ни одна живая душа не узнает.
- О! Тийна, привет.
- Здравствуй.
Хочу вернуть книгу.
- Это хорошо, что не потеряла.
Товарища моего настольная книга.
- Ты сам читал?
- Нет, так только, картинки полистал.
Ты-то все поняла?
- Кроме одного слова.
"ИсполвОл".
- А, "исподволь".
Ну, "исподволь" - это значит
не сразу, постепенно.
Разрешая сначала по чуть-чуть...
Понимаешь? Потом всё больше,
больше...
- И теперь я хочу
овладеть практическими навыками.
- Благословляю тебя, дочь моя.
- Только не с мужем.
Сначала я хочу потренироваться.
- Послушай, Тийна...
- Ты аморальный человек?
- Не совсем.
- Значит, ты отказываешься?
- Да нет, просто пойми, это...
Так не делается, понимаешь?
У нас с тобой нормальные,
товарищеские отношения.
Нужен срок. Со временем, может быть,
они перейдут в другие чувства.
- Какой?
- Чего "какой"?
- Какой нужен срок?
- Я... я не знаю.
Месяц, два, три...
- Не выйдет. В сентябре
я кандидатский минимум сдаю.
Познакомь меня с кем-нибудь.
Желательно с брюнетом.
Есть же у тебя друзья-подонки?
- Преобладают.
- Познакомь.
- Да пошли они... Привет, Тийна.
- Привет.
- Не могу больше.
Фу, не могу больше.
- Можно я еще на пару дней
возьму книгу?
Посмотрю картинки.
- Бери-бери.
- Буду надеяться.
(Говорит по-эстонски.)
- Удачи.
- Не то, не то, не то.
- Оська, у тебя женщин сколько было?
- Двадцать шесть.
Четыре - под вопросом.
- Что значит "под вопросом"?
- Ну, это...
Ну как? Ну отклонения там
всякого рода.
- Пойдем выпьем. - Нет.
- Я угощаю. - Пойдем.
- Не знаю, не знаю...
Так все это... утилитарно, понимаешь?
- Ты мужик или нет?
- Я женщин имел больше,
чем ты котлет съел.
Но ситуация такая... Как?..
Хотя надо признать, что в ней
есть что-то такое, что-то...
- Ну вот и посодействуй человеку.
Договорились?
- Что случилось?
- Ты Ульфсаку что-нибудь свое
давал почитать?
- Да, повесть.
- Какую?
- Последнюю, а что?
- Андрюша, ты...
Ты извини меня, конечно,
за банальность,
но ты прямо как мотылек летишь.
- Да что случилось-то?
- Обыск у него был.
Что-то забрали. Самиздат, рукописи.
Ты позвони ему, хорошо?
Здравствуй, Марина.
- Привет, Мить.
- Ну вот. Взяли тут какие-то бумаги.
И, виноват, вашу рукопись тоже.
Но прочесть успел.
Вы очень талантливый, Андрюша.
Пишите. Пишите много,
кто бы что ни говорил.
- Нет. Нет, это не наша работа.
Мы такими пакостями не занимаемся.
Это ребята из органов орудуют.
А мы с ними...
Хотя был у меня один кореш.
Фамилия Новиков.
Вот он в этой конторе
глубокого бурения служит.
Поговори с ним, я позвоню.
Так на чем мы остановились?
Думаешь, что другие не замечают
всего этого бардака?
Да замечают.
Еще получше академика Сахарова.
Читал я этот ваш самиздат
или вот, к примеру,
"Грани" твои белогвардейские.
Дерьма не меньше,
чем в журнале "Знамя".
Только перевернуто все.
Там, где белое, - черное.
Там, где черное, - белое.
Вы там на кухнях у себя
что-то трындите все время -
"Дайте нам свободу"? Да вы хоть
понимаете, что это такое - свобода?
- Свобода есть осознанная
необходимость...
Ты меня Ленином не корми,
перекормлен. Кстати - "осознанная!".
Сознание того, что вот это можно,
а вот это нельзя.
А не то, что делай что хочешь,
что твоя левая нога пожелает.
Дай нам свободу - мы вмиг друг другу
глотки перегрызем. Наливай.
- Мне нужен майор Новиков.
- Вам назначено?
- Была договоренность по телефону.
Петр Карлович, тут к вам...
Как фамилия?
- Лентулов.
- Лентулов.
- Слушаю вас.
- Моя рукопись каким-то образом
оказалась у вас.
- Каким-то образом. Каким же?
- Этого я не знаю.
По крайней мере, на рецензию
я вам ее не давал.
- Ваша рукопись среди других бумаг
и документов
антисоветского содержания
изъята в результате обыска
у гражданина Ульфсака Юри Оттовича.
Идет следствие. Если ваша рукопись
будет приобщена к делу, вас известят.
- А вы сами читали?
- Ознакомился.
- Ну и как?
- Откуда, кстати,
такое знание материала?
Отбывали наказание?
- Скорее, стерег осужденных.
- Служба?
- Так точно. Внутренние войска.
- Не повезло вам как писателю.
- Это почему же?
- Неудачный жизненный
материал достался.
В результате исковеркан взгляд
на советскую действительность.
(Звонит телефон.)
- Алло.
- Алло, Марина.
Марина, алло.
- Лентулов, ты в своем уме?
Два часа ночи.
- Это мистика, Марина.
Самая настоящая мистика.
Стоит мне позвонить, ты каждый раз
говоришь, что уже два часа ночи.
- Лентулов, иди к черту, слышишь?
Вот правда, устала от тебя.
Спать хочу.
- Да я уже еду.
- Знаете, Лентулов, у вас есть перо.
Умеете видеть, подмечать.
Не хватает внутренней собранности,
дисциплины.
В общем, пора, как говорится,
выходить на просторы
большой журналистики.
По этому поводу
есть одно соображение.
Вот. Некая Пейпс дала
рекордное количество молока.
- Пейпс - это корова?
- Пейпс - это доярка.
Наша газета о ней уже писала.
Мы продумали следующую операцию.
Доярка обращается с рапортом
к товарищу Брежневу.
Товарищ Брежнев ей отвечает.
Нужно составить письмо товарищу
Брежневу от имени этой самой Пейпс.
Мол, "дорогой товарищ,
благодаря неустанной заботе партии..."
Нет, нет, так не годится.
Газетные штампы здесь неуместны.
Человечинка нужна, понимаете?
Вы съездите к ней, пообщайтесь.
Но поскольку путь неблизкий, я выпишу
вам командировку на два дня.
Задание ответственное.
Я вас очень прошу, воздержитесь от...
Ну, вы понимаете, о чем я.
- Не понимаю, Генрих Францевич.
- Ой, ладно.
Все вы прекрасно понимаете.
(Стук в дверь.)
- Кто там?
- Сто грамм!
Собирайся, пошли.
- Момент.
Но у меня всего сорок копеек.
- Да я не об этом. Работа есть.
- А, работа.
- Тебе что, деньги не нужны?
- Кстати, Андрюха,
я тебе должен шесть рублей.
- И?
- Дай еще три для ровного счета.
- Редактор командировку предлагает.
- Куда?
- Ну не один ли хрен тебе, куда?
- Вообще, один.
- Тере.
- Тере.
- Молодец, в форме.
- Да решил тормознуться,
а то уже, знаешь, вообще завал.
А у меня все-таки семья, дети.
У меня старший знаешь какой!
Сообразительный, энергичный.
Вот такой клоп, а уже все соображает,
онанизмом занимается.
Интересно, ресторан ночью работает?
- У тебя же есть. - Откуда?
- Только что звякнуло.
- Ладно, а вдруг там химикаты?
- Рассказывай!
Нет, ну, если честно, есть, конечно.
Нет, ну сам посуди: мы прибудем
на место в полшестого утра,
а если захотим похмелиться,
что делать?
Все закрыто, вакуум. Глас в пустыне.
- Нас же будет встречать
секретарь райкома.
- И что? С полбанкой, что ли?
Он же не в курсе, что мы за люди.
- Тере охтуст.
- А, ага.
Так, сейчас я...
(Говорит по-эстонски.)
Маленькая просьба -
мы пойдем покурим,
а вы за нашими вещичками присмотрите,
пожалуйста.
- Не волнуйтесь, хорошо.
- С вашего позволения.
- Все, мальчики, закрываемся.
- Необходима линия отсчета. А без
линии отсчета мы... Сам понимаешь.
- Ты мне скажи, факт был? Был.
- Хватит, гони их.
- Я художник от рождения.
- Все, мальчики, мы закрываемся.
- Да, сейчас сворачиваемся.
- Пять минут.
- Художник я, а снимать
приходится всякое фуфло.
Вот. Рожи такие,
что в объектив не влезают.
А выписывают шесть рублей за снимок.
Шесть рублей!
Вот так бы сунулись они
к Айвазовскому:
"А ну, давай рисуй нам
бурлаков за шестерик!"
Что значит "нажрался"?
Да, я несколько раскрепощен,
но идейно я трезв.
Узнаю тебя, Русь.
- Это Эстония.
- Да?
- Андрюха, что-то я фанфар не слышу.
- О!
- О.
- Товарищи из редакции?
- Да. - Милости прошу.
- Секретарь райкома Лийвак.
- Лентулов. - Жбанков.
- Как доехали?
- Нормально.
- Устали? Ничего, отдохнете,
позавтракаете.
- Как? Закрыто ж все.
- Что-то придумаем.
- Вот! Это по-нашему, это по-флотски.
- Здесь у нас
что-то вроде Дома отдыха
с ограниченным кругом посетителей.
- Ну! А я о чем?
- Тут и отдохнете. Две спальни,
кабинет, финская баня, гостиная.
Есть партийный инвентарь,
небольшая библиотека.
Все предусмотрено, сами увидите.
Знакомьтесь.
- Белла Ткаченко.
Второй секретарь райкома комсомола.
- Лентулов.
- Фотохудожник Жбанков Михаил.
- Белла Константиновна -
ваша хозяйка. Позови Эви.
- Эви, туле синне!
- Эви Саксон. Корреспондент
районной молодежной газеты.
Не буду вам мешать.
Отдохнете, позавтракаете.
К трем жду вас в райкоме,
а сейчас прошу меня извинить - дела.
- Прошу за мной.
(Говорит по-эстонски.)
Это... голова.
- Готов?
- Дверь закрой.
Слушай, Андрюха,
а куда это мы с тобой попали?
- А что? Идем в гору.
- В каком смысле?
- Получили ответственное задание.
- А ты обратил внимание, какие девки?
Потрясающие девки.
Я таких даже в ГУМе не видел.
Тебе какая больше нравится?
- Обе ничего.
А вдруг это провокация?
- Ты о чем?
Ну как? Ты ее - хоп! - понимаешь?
- Ну.
- Ну. А потом тебя за это в ментовку.
- Зачем сразу "хоп"?
Ты отдыхай, беседуй.
- В каком смысле "беседуй"?
- Беседа - это когда разговаривают,
Миша.
Что ты делаешь?
- Микрофон ищу.
Тут натурально должен быть микрофон.
- Потом найдешь. Завтракать пора.
Ты особо не налегай.
Нам еще в райком.
- Я же не собираюсь нажираться!
Я так, на брудершафт.
- Так я и говорю - не спеши.
- А ты тогда слишком умных речей
не заводи.
А то вы с Шаблинским бухнете,
и начинается: "Ипостась, ипостась".
Или этот еще - "лапидарный". Ну?
Давай что-нибудь попроще:
Есенин, армянское радио...
- Ладно. Идем.
- Прошу к столу.
Садитесь, где вам удобно.
Хотите выпить?
- А как же.
Иначе не по-христиански.
- Водка, коньяк, вино?
- Пардон. О, я этот коньяк знаю.
КВН или НКВД...
- КВВК.
- Один черт 16.20 за бутылку.
Сколько водяры можно купить.
- Не волнуйтесь.
Позвольте за вами поухаживать.
- Спасибо.
Стоп! Спасибо.
- Мне полную. Я полненьких люблю.
- Вы алкоголик?
- Да. Но в меру.
Вина?
- Да, немного.
Спасибо.
- Нет-нет, я квас.
- Хорошо.
- За встречу.
- За приятную встречу.
С лисичками.
- Спасибо.
- Ну, с приездом.
- Баня готова.
- И что? Надо раздеваться?
- Придется.
- Ногу отстегни.
- Какую?
- Деревянную.
- Какую ногу?
Я до сих пор в футбол играю,
не то что ты, хиляк!
Давайте по последней.
- Веселее.
- Ну, хорошо же?
- Ух ты! Проходи, проходи.
Сейчас, сейчас.
Ух ты! Сейчас.
- Правила знаете?
Кольца, цепочки - все снимаем.
А у вас нет.
- А зубы?
- Зубы можете оставить.
- Не надо, не надо, и так нормально.
- Это для запаха пиво. Оп!
(Гремит гром.)
(Слышен шум дождя.)
Мы купаться.
(Кричат.)
- Какие девки, а!
- Ты особо не фантазируй.
Одна из них - Второй секретарь
райкома комсомола.
(Кричат.)
- Меня пробило. Все, я пошел.
А ну-ка! А ну!..
Чтоб вам взносы так сдавали!
Андрюха, пойдем выпьем.
- Сейчас приду.
(Говорит на эстонском языке.)
- Просят к столу.
- Давно в газете?
- Давно. Четыре месяца.
- А раньше?
- Что?
- До этого где работала?
- А я не работала.
Я училась в школе.
- И чего тебя в газету потянуло?
- А что?
- Врать много приходится.
- Нет, я делаю корректуру.
Сама еще не пишу.
Писала статью - говорят, нехорошо.
- О чем?
- О сексе.
- О чем?
- О сексе. Это важная тема.
Нужны специальные журналы и книги.
Люди все равно делают секс,
только много - неправильно.
- А ты знаешь, как правильно?
- Да. Я ходила замуж.
- И где твой муж?
- Утонул.
Выпил коньяк и утонул.
Он изучал... по химии.
- Прости.
- Я читала много твоих статей.
Очень много смешного,
и очень часто много точек.
- Многоточие.
- Сплошные многоточки.
Я бы хотел работать в Таллине.
Здесь очень маленькая газета.
- Все еще будет.
- Я знаю, что ты сказал про газету.
Многие пишут не то, что есть.
Я так не люблю.
- А что ты любишь?
- Я люблю стихи, "Битлз".
Сказать, что еще?
- Скажи.
- Я немного люблю тебя.
Ты очень красивый.
- В каком смысле?
- Ты копия Грегори Пека.
- А кто такой Грегори Пек?
- Грегори Пек? Это прима!
- О как!
- Хочешь меня поцеловать?
- Странную игру ты затеяла, девочка.
- Я тебя не обманываю.
- Но мы завтра уезжаем.
- Ты будешь снова приходить.
Ты неправильно делаешь поцеловать.
Смотри, так всегда делают...
- Вот данные
относительно Линды Пейпс:
трудовые показатели,
краткая биография,
свидетельства о наградах.
Если вечер у вас свободный,
можно куда-то пойти - в драмтеатр,
правда, на эстонском языке.
Белла Константиновна, организуйте
товарищам маленькую экскурсию.
- Хорошо.
- А можно откровенно?
Тут же все свои.
Я начистоту, по-флотски.
Вот бы нам вместо драмтеатра...
- Миша.
- Ну я, конечно, извиняюсь.
- Товарищ Жбанков и товарищ Лентулов
обеспечены всем необходимым.
- Очень много вина.
- Очень много - это понятие
относительное. - Миша.
- Белла Константиновна, позаботьтесь.
- Хорошо.
- Вот! Вот это по-нашему. Это...
- Все ясно.
Данные у меня, товарищ Жбанков
сделает фотографии,
материал будет готов к утру.
- Но учтите:
письмо должно быть личным -
от имени этой самой доярки.
И как бы ее языком, понимаете.
- Да, да.
- Его будет читать вся страна.
Это должен быть рапорт,
но рапорт самому близкому человеку.
- Угу.
- И не увлекайтесь, товарищи,
не увлекайтесь.
Дело очень серьезное, так что в меру.
(Звучит песня на английском языке.)
(Говорит на эстонском языке.)
- Линда Пейпс.
- Ага. Ага.
(Говорят на эстонском языке.)
- Здрасте.
- Здрасте.
- Линда говорит только по-эстонски.
- Это неважно.
- Я переведу.
- Давай спроси что-нибудь для понта.
- Вот ты и спроси.
- Скажите, который час?
- Переведи:
"Как Линда добилась
таких высоких результатов?"
(Переводит.)
- Вот так вот встаньте.
(Говорит на эстонском языке.)
Платочек ей снимите.
Лентулов: - В партии состоит?
Белла: - Состоит.
- Давно?
- Со вчерашнего дня.
- Семья большая?
(Переводит.)
(Говорит на эстонском языке.)
- Присаживайтесь.
(Говорит на эстонском языке.)
Подбородочек левее.
(Говорит на эстонском языке.)
- Семья большая, трое детей.
Старший учится в школе,
младшему сыну четыре годика.
- А муж?
- Не записывайте: муж их бросил.
- Наш человек.
Так, шестерик в кармане.
- А корова?
- Что корова?
- По-моему, их нужно
рядом сфотографировать.
- Корова здесь не поместится,
а там освещение хреновое.
- Как же быть?
- Ничего, коров и в редакции хватает.
- То есть?
- В архиве, говорю, возьму корову,
вырежу, приклею к вашей Линде,
и все будет нормально.
(Говорит на эстонском языке.)
- Парного молока не желаете?
- Молока?
- Миша, скажи, тебе не кажется,
что все это происходит не с нами?
Что это не ты и не я? Что это
какой-то идиотский спектакль,
а ты просто зритель.
- Я вот что тебе скажу, Андрюха:
не думай. Просто не думай, и все.
Я уже лет пять не думаю.
- Да?
Вот все, кто думает, -
все несчастные.
- И что делать?
- А ничего. Не думать.
Вон, водку пить. Хе!
- Я, кажется, сегодня напьюсь.
- А то нет!
- Андрей, Юхан Оскарович просит вас
к телефону. - Кто?
- Ливак!
- Иду.
(Говорит на эстонском языке.)
- Спасибо. Да.
- Мы получили ответ
от товарища Брежнева.
- То есть как?
Письмо еще не отправлено.
- Ну и что? Значит, референт товарища
Брежнева чуточку опередил вас.
- И как быть?
Письмо доярки писать или нет?
- Обязательно. Это же документ.
Надеюсь, канцелярия товарища Брежнева
оформит его задним числом.
- Понял.
Дай лист бумаги, пожалуйста.
Цирк!
- Спасибо вам большое. До свидания.
- До свидания.
- До свидания.
- Спасибо вам, Михаил Иванович.
- И вам тоже спасибо
за хлеб, за соль.
- Ты будешь приходить еще?
- Буду.
- Я буду ехать в Таллин -
позвоню в редакцию,
чтобы не рассердилась твоя жена.
- Нет у меня жены.
Ну прощай, не сердись.
- Не пей так много,
а то не можешь сделать секс.
(Смеются.)
- Андрюха, ну чего ты улыбаешься,
вот опоздаем из-за тебя.
- Ж-1.
- Ранил.
- Ж-2.
- Убил.
(Звонит телефон.)
Да.
- Андрюша, можешь подняться ко мне?
- Сейчас?
- Да, прямо сейчас.
- Что случилось?
- Андрюша, тебе нужно написать
заявление по собственному желанию.
- Чего?! И это тогда,
когда я только начал выходить
на просторы большой журналистики?
- А иначе тебя уволят за поведение,
не совместимое с престижем
республиканской газеты.
- Отсюда поподробнее, пожалуйста.
- Из конторы пришла твоя рукопись.
Велели обсудить, сделать выводы,
чтобы другим было неповадно.
Вчера все члены редколлегии
читали этот ужас.
- "Ужас". Тебе ведь нравилось.
- А мне и сейчас нравится.
И многим из тех, кто читал,
это тоже нравится.
Только теперь они там все сидят
и твердят одно: "Ужас! Ужас!
Нужно выявить истоки
морального падения автора.
Недоглядели!"
- Пригрели змею на груди.
- Примерно так, да.
- Здравствуйте.
- Ага.
- Извини, старик,
придется тебя ругать. - Валяй.
- Товарищи, мы собрались,
чтобы обсудить...
Журналист Лентулов безответственно
передал свою рукопись человеку,
общественное лицо которого... кхм...
человеку, которым занимаются
соответствующие органы.
Да и сама повесть молодого писателя,
мягко говоря, вызывает вопросы.
Кхм-кхм... Члены редколлегии
прочли рукопись,
хотелось бы послушать их мнение.
- Друзья мои,
сегодня мир расколот,
идет борьба двух систем, двух миров.
Может быть, этой книгой
уже размахивают наши враги.
Мы должны быть очень бдительны.
Вспомните, в Чехословакии
начиналось все так же -
с литературы, с кинематографа...
- Такой поступок молодого автора
даже нельзя назвать опрометчивым -
этот поступок осознан.
Лентулов член нашего коллектива,
нас это не могло не задеть.
- И название какое-то претенциозное -
"Озон".
Это что, намек на то, что героев
душит атмосфера нашего общества
и они мечтают о глотке
свежего воздуха,
который, конечно же,
подует из-за границы,
ведь только там люди могут дышать
полной грудью.
- У Лентулова все беспросветно,
мрачно.
Как он оказался в лагере?
И что такое - этот лагерь?
Наше общество - нравственные калеки,
а не герои. Где он это все берет?
Лавры Солженицына ему не дают покоя.
- Но у Солженицына не так мрачно.
Возьмите, например,
"Один день Ивана Денисовича".
Многие герои этого произведения
вызывают положительные эмоции.
- Один вопрос: ты любишь Родину?
- Как и всякий нормальный человек.
- Тогда объясни, что происходит?
Откуда столько ненависти
к нашим людям?
- "Кто живет без печали и гнева,
Тот не любит отчизны своей".
- Кто это написал?
Какой-нибудь московский диссидент?
- Это стихи Некрасова.
- Не думаю.
- Андрей, а почему бы вам не написать
о здоровом рабочем коллективе?
Вы общаетесь с ними,
с простыми мужественными людьми?
- Разве это значит, что
гомосексуализм - единственный путь?..
- Не отвлекайтесь.
- Да, да.
- Лентулов изображает эти самые...
- Но все это куплено
ценой моральной деградации...
- Они научат вас только хорошему...
- Ладно, это антисемиты...
- И очень неуважительно об армии.
- Где? Приведи пример.
Ну покажи хоть одну конкретную фразу.
- Ну... это мелочь, конечно,
но вот тем не менее. Ну вот.
"На ремне у дневального
болтался штык". - И что?
- Ну, неприятно как-то:
болтался штык.
Брезгливо как-то.
- Послушайте, штык - не член,
он не может стоять, он болтается.
Говорите по существу.
- Э-э...
- Впрочем, дело понятное.
Летулову нужно подумать,
у него будет на это время.
Насколько я знаю,
он написал заявление.
Мы не будем возражать.
- Не поверишь, удивил.
- Люська моя вообще ничего не читает,
а тут - на одном дыхании!
- А язык-то какой!
Куда там Александру Исаевичу.
- Заходи.
- Пора, старик, выходить
на большую дорогу литературы.
- Куда, куда без нас?
- Вот, все налито.
- Андрюша, я сейчас говорил
с редактором... - Ну?
- Заявление, в принципе,
можно забрать.
Но ты должен написать
покаянное письмо в наш ЦК.
Ну напиши Вальду,
он нормальный человек!
- Вальд нормальный человек?
- Нет-нет, действительно, Андрюша,
можно попробовать.
- Вот!
- Да в чем я должен покаяться-то?
- Неважно в чем, главное - покаяться,
что-то признать. Ну! Слушай,
ну не такой уж ты у нас ангел.
- Да я вообще не ангел.
- Ну вот, покайся.
У каждого есть в чем покаяться.
Ты куришь?
Куришь. А курение есть вредная
легкомысленная привычка. Согласен?
Ну вот так и напиши -
мол, раскаиваюсь в своем легкомыслии
и прошу...
А дальше про книгу. Ну, раскайся
в туманной загадочной форме.
- Да пошли они все!
- О! Вот это по-нашему.
- За тебя.
- Я и билет в Ленинград купил уже.
- Приезжай ко мне.
- Зачем я тебе?
Сначала с собой разберись.
Что будешь делать?
- Не знаю.
И тянется рука к перу,
перо - к бумаге...
Одно я знаю твердо:
с журналистикой покончено.
- Андрюша, тебя посадят.
- Ну и пусть.
Если литература - занятие
предосудительное, мое место в тюрьме.
- Я пойду? Целоваться не будем,
иначе я расплачусь.
Объявление диспетчера: "Заканчивается
посадка на скорый поезд номер 649.
Поезд отправляется с первого пути".
- Извините, я сейчас. Сейчас!
- Уезжаешь?
- Угу.
- Будешь еще приехать?
- Наверное, нет.
- Жаль. Дай я тебя поцелую.
Не бойся, я по-товарищески.
Если бы ты знал,
как я тебе благодарна.
- О, "Лонг Джон"! Оську благодари.
- Уже благодарила.
Я побежаю.
- Беги.
- Ну, молодой человек,
мы уже отправляемся.
Быстро. Быстро!
 

////////////////////////////