«Комисса́р» — советский художественный фильм, снятый в 1967 году
режиссёром Александром Аскольдовым по мотивам рассказа Василия
Все фразы и цитаты
- Баня.
- Чего?
Сказано, баня.
Пошел!
Емелин объявился!
Гад!
Объявился Емелин.
Комиссар!
Вавилова!
Емелин объявился!
Кобыла при нем?
Нет, он один.
Гол как сокол.
Плеснуть кипяточку?
Заткни глотку!
Пропусти.
В погребе гад прятался,
вшей кормил.
Давай.
Яблочного квасу,
а, Вавилова?
Не неси жеребятину.
- Где он?
- Там.
- Где взял?
- Он здешний.
Третьего дня сбежал
и до дома подался.
- Сопротивлялся?
- Нет, только его жена.
- Баба у него хворая.
- Гусыня белоногая.
- Конь сгинул?
- Ни коня, ни сбруи.
Открывай!
Выходи, Емелин!
Красный герой!
Красноармейский устав
порушил!
Революцию на бабий
паек разменял!
Революция, Емелин, не мстит,
она защищается!
Согласно нашей совести,
и для основания светлого
будущего, проклинаю тебя!
И отдаю под трибунал!
Чего смеешься?
Глупо ведь.
Как же это вышло?
А вот так и вышло.
Извела бы я его,
да запустила.
Сам знаешь, 3 месяца
я с коня не слезала.
А в госпиталь приехала,
а доктор
уже не берется.
Ты боевая единица.
Что же тебя
под трибунал отдавать?
Да я ему и маузером грозила,
отказывается, поздно, говорит.
Кто же тебя, Клавдия,
уделал?
Не неси жеребятину.
С этим, ладно.
А кого вместо тебя?
Может этого...
... из политотдела дивизии.
Он крепкий коммунист.
Все вы крепкие.
Праздник на носу!
А кто беседу проведет
в твоем батальоне?
Там завхоза
надо взгреть.
Задержал доставку сапог.
А сукно на обмотки
пусть сами режут.
Воюй тут с вами.
А скоро рожать будешь?
Скоро.
Во второй роте
много недовольных.
Особенно, кудрявый,
что все песни поет.
- Здорово, Магазанник!
- Здравствуйте!
Как поживаешь?
Что за жизнь, когда тобой
интересуется горкоммунотдел.
Будем теснить,
товарищ Магазанник.
Мама!
Мария!
Дети!
Люди!
Они думают,
что я Ротшильд!
Какое нахальство!
Уже нет буржуев!
Одна только комната
осталась у Советской власти.
У Магазанника.
Мы считали вас сознательным,
а вы?
Только у рабочего
с шестью детьми
Советская власть
отбирает комнату.
А у Давидсона, бакалейщика?
У суконщика Ходорова?
У миллионщика Ашкенази?
Мадам военная!
Товарищ военная!
Ладно.
Мы так радовались вашей
победе.
Мадам!
Вы же наша защита!
Холера вас забери!
- Я ее сейчас вышвырну!
- Ефим!
Хлеб да соль.
Нигде не сказано, чтоб я
отдавал ей свою постель!
Я очень извиняюсь.
Нигде не сказано, что я должен
отдавать свою постель!
За мной,
по коням!
Вылезайте из подвалов,
вам ничего не будет!
А ну вылезай из подвала,
тебе ничего не будет.
Получай.
Доброе утро, мама.
Опять картошка?
В первый день Бог
сотворил картошку.
Во второй день...
...Бог сотворил картошку.
В третий день...
...Бог тоже
сотворил картошку.
И в четвертый, и в пятый день
Бог сотворил картошку.
Зачем же на шестой день
он сотворил нас?
Что?
Чтоб прокормить
такую банду,
нужно иметь силы,
как у Ивана Поддубного.
Держи.
Босяк.
Бандит-налетчик!
Ефим, ты опоздаешь
в мастерскую.
Она спит?
И слава Богу.
Она всю ночь не спала,
ходила как зверь в клетке.
Проснется,
дай ей чаю.
Тише!
Тише!
Если кто из вас пикнет,
я ему голову оторву.
Чиню! Паяю!
Кастрюли починяю!
У меня семь
человек детей!
Я очень извиняюсь,
но вы, кажется,
уже встали?
Встала.
Когда человек встает,
он должен что-то покушать.
Вот я и думаю, может быть вы
присядете к столу?
Кипяточку бы.
- В рот ничего не лезет.
- Самовар горячий.
Я очень извиняюсь,
мадам Вавилова,
но вы, кажется,
беременны.
Я б его извела,
да запустила.
Три месяца
с коня не слезала.
Сколько йода выпила в
полковой аптечке.
Он мне
как нож острый.
В расход меня свел,
даже ладони потеют.
Боже мой, эта женщина
потеряла ум.
От ваших слов
камни плачут.
Такое нельзя говорить даже
про детей своего врага.
А вы говорите
про свое родное!
Где у тебя самовар,
давай принесу!
Вы с ума сошли,
в вашем положении
таскать такой паровоз!
В нем же
верных три пуда.
Проходите,
мадам Вавилова.
Садитесь на этот стул,
у того ножка шатается.
Сахар у меня свой,
пайковый.
Дети это такое горе,
такие хлопоты.
И все они у меня живут
и не один не сдохнет.
Мадам, Вавилова,
разве можно в вашем
положении ходить босой?
Ефим может обойтись
и без туфель.
Берите и одевайте.
Теперь не считаются с тем,
что женщина должна рожать.
Да ну их к шуту.
Одевайте,
и кончено с этим.
Мадам Вавилова,
а рожать скоро?
Ой, скоро!
Очень скоро,
мадам Вавилова!
Вы думаете моя старшая Соня,
стоила мне мало крови?
Ведро черной крови она
из меня выпила.
Маленькая, она переболела
всеми возможными болезнями.
И скарлатина, и дифтерит,
и корь, и коклюш,
и свинка.
Кажется, только холеры
у нее не было.
От этого всего
можно сойти с ума.
Но вы не имеете на это права,
потому что вы мать.
Фельдшер у нас
в полку говорил -
все болезни от живота.
Если вы аккуратная хозяйка,
белье прослужит долго.
Вот эту рубашечку носил
Миша, потом Сема и Лева.
Ох, эти дети.
Каждый день они
хотят кушать.
Не проходит недели, чтобы у
них не было сыпи или нарыва.
А доктор Балабан
берет за каждый визит
1 0 фунтов муки.
За один визит!
Ради Бога,
мадам Вавилова,
новорожденный заходится от
крика и синеет
и сердце заходится
от страха, что он умирает.
Или у него
начинается понос.
Вы знаете, сколько
нужно пеленок?
Или почесуха,
попробуйте его не присыпать.
А как у них
режутся зубки...
И вот наконец-то ложечка
начинает стучать во рту.
Динь, динь.
Думаете рожать детей
это так просто, как война?
Но нет, мадам Вавилова,
это не так просто.
Ефим!
Зачем стоять за портьерой,
если ты можешь войти?
Добрый вечер.
Представляешь, мадам
Вавилова ждет ребенка.
Что я могу сделать?
Красная кавалерия
нашла место и время рожать.
Бедра...
1 38 см.
Лучше сделаем 1 45 см.
Бедра, так бедра.
Нет, здесь мы
имеем бедра.
Не смущайтесь, потому что
бедра для женщины это все.
Ефим.
Мадам неважно знать,
что ты о ней думаешь.
Откуда ты знаешь,
что ей важно?
Душа женщины -
это талия.
Ефим, ты меня
выведешь из себя!
Талия.
Мы ее сделаем свободную.
Мадам, чтоб вас обнять, нужны
очень длинные руки.
Повернитесь, пожалуйста.
Мария.
Тут жмет.
Мадам Вавилова!
Мы вам сошьем
такое платье...
В таком платье...
В таком платье нельзя
ходить пешком.
В таком платье
женщина должна ездить...
на трамвае.
Я знаю.
А что вы думаете,
когда-нибудь
в нашем городе
будут ходить трамваи.
И я буду ездить
на работу на трамвае.
Выгляну из окна и скажу:
Чиню! Паяю!
Кастрюли починяю!
Соня!
Иди сюда.
Подержи ребенка.
Кому мама сказала - спать.
Сема, отойди от белья.
А я не буду спать!
Ефим, ты когда-нибудь
примешься за дело?
Ты слышишь меня?
Ефим, займись делом!
Ефим, займись делом!
Вы думаете, мадам Вавилова,
кто-нибудь сказал мне:
Ефим, тебе плохо,
у тебя слабое здоровье,
поезжай отдохнуть.
На лиман в Одессу.
Нет!
Никто не пришел
и не сказал.
Босяк.
На Одесском лимане
его только не хватало.
Босяк.
Мой маленький.
Посмотрите
на этого ангела.
Мадам Вавилова!
Вы у нас
принимаете дело
на полном ходу.
Замолчи, босяк!
Мадам Вавилова, вам лучше
пойти в дом и отдохнуть.
Давайте.
Терпи!
Все терпят!
- Началось?
- Уйди.
Перестань!
Ефим, дети,
уйдите, ради Бога!
Утюг.
Зачем утюг?!
Тужься!
Тужься!
Помогите!
Помогите!
Вроде отпустило.
Мама, нашатырь!
Быстрее!
Не мучайте меня!
Не мучайте меня!
Ну и ну.
И кому это нужно,
это горе?
Ни ей, ни ребенку, ни мужу,
чтоб он сдох, ни Богу на небе.
И какой это умник придумал
на нашу голову.
Ой, худо нам худо.
Я не выживу.
Я не выживу!
Ефим!
У нас родился мальчик.
Убей меня Бог, я знал,
что будет мальчик.
Я знал.
Смотри, Вавилова!
Стой!
Вертайся Вавилова!
Гражданочка, Вавилова!
Вавилова!
Стой!
Мадам Вавилова,
к вам пришли.
Здорово, Вавилова.
Ноги вытирайте.
Проходите.
Вы идите,
я домою.
Да, действительно.
Беляки перешли в
наступление.
- Наши части отходят.
- Это временно.
Да.
Но 1 4-ая армия стягивается
под Жмеринкой.
Дивизии с Урала идут.
Скоро Украина будет нашей.
Через месяц
наступит перелом.
Тогда вернемся.
А пока, Клавдия,
беляк идет густо.
Да, у нас вся
мордочка в крови.
Вечно ты с прибаутками.
Не ори,
ребенка разбудишь.
Слушай,
а может ты с полевым
госпиталем?
Не исключено, что
отрежут надолго.
Ты бы не курил.
Дуешь, как паровоз.
Да...
Слушай, на Лысую гору бы
не опоздать.
Часики-то золотые?
Я велел там тебе доставить
мешок муки, сахар и сало.
На двуколке привезут.
Давай прощаться.
Бывай, Вавилова.
Пиши, Вавилова.
Я очень извиняюсь, мадам,
но мы все слышали.
Товарищи командиры сказали,
что в Чуднове белые.
- Это сорок верст отсюда.
- О чем говорить.
Они завтра
придут сюда.
В Фастове
столько конницы,
что от конского ржания
не слышно, как говорят люди.
Мария.
Вы думаете, я боюсь?
Я не боюсь!
Я просто хочу сказать, что
поляки, австрияки, белые.
Вы можете остаться у нас.
Кушать вам привезут столько,
что всем нам хватит.
Нельзя вам,
донесет какой-нибудь гад,
в расход пойдете.
Дети же у вас.
У нас дети,
у вас дети.
И не надо меня пугать.
Как только я появился на свет,
меня начали пугать.
Живите у нас на здоровье.
А что будет,
то будет.
И кончено.
Баю-баюшки-баю
Не ложися на краю
Придет серенький волчек
И ухватит за бочек.
Бай, бай, бай...
Коленкоровая юбка
Как тебя я берегла,
Как детишек народила
На пеленки порвала.
Бай, бай, бай...
Где кусточек, там листочек,
Где канавка, там вода,
Конечно я найду другого,
Только жалко мне тебя.
Бай, бай, бай...
Вспомни, милый, дорогой,
Как гуляли мы с тобой,
Качалась белая акация
Над нашей головой.
Бай, бай, бай...
Послушай, как она поет.
Эта кацапка совсем
с ума сошла.
То парень простудится,
то у него жар.
Как хорошая
еврейская мать.
А что ты думаешь,
если женщина одевает
кожаные штаны,
она от этого
становится мужчиной?
Мария...
Я тебя люблю.
Ефим...
Я боюсь.
Неужели в самом деле
Речка высохла до дна,
Неужели в самом деле
Милый бросил навсегда.
Я вам скажу,
мадам Вавилова,
так это самое лучшее
время для людей.
Одна власть ушла,
другая еще не пришла.
Ни тебе контрибуции,
ни тебе погромов.
Это днем он такой умный,
а что ты будешь делать ночью,
когда весь город
закричит от страха.
Молчи! Все утро
ты смотришь за ворота.
Чего-то ищешь,
кого-то высматриваешь.
Когда приходит
новая власть,
она говорит,
все будет хорошо.
Потом, что все
гораздо хуже.
А затем, что надо
искать виноватых.
А кто виноват?
Кто?
Я вас спрашиваю,
кто виноват?
Жители и обыватели,
вылазьте из подвалов,
вам ничего не будет!
Сейчас атаман
будет говорить.
Я атаман!
Жители и обыватели,
помогайте атаманам!
Мы тебя убьем.
Мы тебя сейчас убьем.
Мы тебя сейчас убьем.
Мы тебя сейчас убьем.
Налагаю контрибуцию!
Мама!
Не трогайте меня!
Попалась, жидовка!
Вот тебе!
Мне же больно!
Отпустите меня!
Что вы делаете?
Не бейте меня!
Держи ее, лови!
- Я с вами не хочу играть!
- Ах, ты не хочешь?
Я с вами не хочу играть!
Сопротивляться вздумала?
Нашлась какая!
Мама!
Мама!
Мне больно!
Мама!
Связать ее!
Мама!
Мама.
Мама.
Погромщики!
Бандиты!
Убийцы!
Дети!
И это мои дети!
Трехдюймовка.
В нашем городе,
товарищ Вавилова,
никогда не будут
ходить трамваи.
Никогда.
Почему, Ефим?
Потому что в них
некому будет ездить.
Еще раз придет
атаман Струк...
Или шальная Маруся
и нас всех не станет.
Все обойдется, Ефим.
Все обойдется.
Атаман Струк
постриг моего брата.
Взял ножницы,
обычные ножницы,
какими шьют
красивые платья,
И постриг ему бороду.
Только вместе с бородой
этими самыми ножницами,
которыми шьют платья,
он отрезал ему голову.
И долго
потом смеялся.
Замолчи, Ефим.
Ты испугаешь детей.
Ты стал совсем злой.
Я не злой,
я совсем не злой.
Я за добрый Интернационал!
Так мало на свете
добрых людей.
Не знаю,
может когда-нибудь,
люди будут жить там,
где им захочется
и черта оседлости не будет
проходить через подвалы.
Замолчи, Ефим,
ты испугаешь детей.
Подожди, Мария,
дай договорить.
Всю жизнь
столько забот,
столько хлопот:
то ты прячешься,
то ты хоронишь близких,
то тебя самого хоронят.
Абсолютно некогда
поговорить.
Вот вы мне скажите,
товарищ комиссар,
почему так происходит.
Как все возмущались, когда
англичане напали на буров,
а как мы все печалились,
когда турки вырезали армян.
Но кто что скажет,
если завтра не станет
Ефима Магазанника.
Откуда ты, Ефим,
взял эти сказки
про добрый Интернационал?
Интернационал замешан на
рабоче-крестьянской крови,
люди за него глотают порох
и становятся очень злыми.
Бои, походы, вши!
Вши, бои и походы.
Голова идет кругом.
Отнимите у людей сказки
и скажите зачем
им тогда жить?
А людям не сказки нужны,
людям нужна правда,
за которую и помереть
не жалко.
Помереть?
А когда же жить?
Ты хороший человек,
Ефим,
но частник.
Будем мы жить!
И наступит на земле
трудовое согласие людей!
Усталая ты, Клавдия.
Да.
Я усталая.
Тетя Клавдия,
а где твой муж.
Убит он.
В бою.
Не плачьте, не плачьте.
Все обойдется.
Все обойдется.
Товарищ Вавилова,
в нашем городе никогда
не будут ходить трамваи.
Тетя Клавдия,
иди к нам.
Господи, не скрой лица своего
от нас в день бедствия нашего.
Поспеши услышать нас,
о, Господи!
Ешь сынок, ешь.
Ешь.
За ворота не выбегай,
за воротами
коняшки сшибут.
На березу не лезь,
упадешь голову ударишь.
Не самовольничай, слышишь?
А как подрастешь,
так знай -
отца твоего, как и тебя,
Кириллом звали.
А мать - Вавилова.
Мария!
Мария!
Мария!
Мадам Вавилова!
Мадам Вавилова!
Ты слышишь...
Она ушла.
Клавдия!
Клавка!
Она ушла!
Ну и люди, Мария.
Интевью
Эта картина...
снималась для моей страны.
Эта картина снималась...
для моих соотечественников.
В то время я был достаточно
наивен и считал, что искусство
способно преобразовать мир.
Мне казалось,
что я сниму этот фильм
и на следующий день
те, кто его посмотрит,
станут жить по-другому,
нравственнее,
честнее, благороднее.
С этой наивной мерой
в то время я существовал,
и слава Богу,
иначе бы я не взялся за этот
материал и не снял бы эту картину.
Как ни странно, картина,
которая достаточно
известна в мире,
не смотря на свой
преклонный возраст,
активно прокатывается
повсюду в кинотеатрах,
является предметом
телевизионного репертуара,
издаются кассеты, и прочее.
Об этой картине, о ее судьбе
по-настоящему, всерьез
мало что известно здесь, в России.
Поэтому...
Я думаю, что надо
очень коротко сказать
об авторе, судьба которого тоже
недостаточно известна
или известна недостоверно.
Обо мне часто говорят
и пишут вещи неправдоподобные.
А так же определить
некую канву.
Как возникла картина.
Какая судьба ее постигла.
И что, собственно, я хотел
в этой картине сказать людям.
Я москвич.
Отец мой воевал
в первую мировую войну,
воевал в гражданскую войну.
Он был намного
старше моей мамы.
Мама была молодым врачом,
красивой и достойной женщиной.
И после революции
отец стал инженером-строителем.
Семья мигрировала
на Дальний Восток, в Сибирь.
И трагедия застигла нашу семью
на Украине, в Киеве,
где директором завода
был назначен мой отец.
В 1 937 году его арестовали,
он исчез и погиб.
Через несколько дней
после ареста отца
исчезла мама,
ее тоже арестовали.
И вот ночь, когда
арестовали мою маму,
а я был тогда совсем маленький,
ночь эту я отчетливо помню.
Как-то в " Либерасьон"
была большая статья обо мне.
Такая большая шапка,
мой портрет,
и шапка переводилась
примерно таким образом:
"В 5 лет Аскольдов
уже все решительно
знал про сталинщину" .
Разумеется, это был такой
своеобразный журналистский пиар.
Всего про сталинщину
я не мог знать в 5 лет,
всего мы не знаем
и по сей день,
умудренные жизненным опытом.
Но кое-что я понял,
наверное, той самой ночью,
пятилетним мальчиком.
Я проснулся,
в квартире шел обыск.
Какие-то люди...
разбирали книги,
залезали под матрасы.
И моя мама
просила их отвернуться.
Они, нагло улыбаясь,
сказали: " Ничего, привыкай.
Одевайся при мужиках" .
Я помню, что меня пронзило
это чудовищное оскорбление,
которому подвергли эти
незнакомые люди мою маму,
самого дорогого мне человека.
И вот это пронзительное
чувство боли за мать
и есть мое первое
и, может быть, самое сильное
ощущение жестокости режима,
жестокости сталинщины.
Маму увезли.
И я услышал, как, уходя,
один человек сказал другому:
"А за мальчиком приедешь попозже" .
Я понял, что в машине
нет для меня места.
Захлопнулась дверь.
Я почувствовал,
что мне надо уйти из этого дома.
Но были две большие проблемы,
казавшиеся мне неразрешимыми:
я не умел завязывать
шнурки на ботинках...
Меня учили, но у меня никак
не получались эти бантики.
Я сунул ножки в башмачки
и первый раз в жизни
завязал шнурки на ботинках.
Второе: я не умел открывать
английский замок на двери,
мне не показывали, как это
делать, чтобы я не уходил.
Я поставил стул, влез,
раз, и замок открылся.
И я ушел, ушел навсегда
из своей киевской квартиры.
Была весна,
была пора цветения,
цвели каштаны,
был такой сладковатый,
пронзительный... запах.
И вот запах цветения
всегда вызывает у меня
приступ аллергии.
Я не переношу запах
цветения и эту пору года.
Был ранний рассвет,
наверное, 4 или 5 часов.
Я шел по тротуару,
было темно и страшно.
Я вышел на центр улицы.
Это была центральная улица Киева,
Крещатик, там было посветлее.
Я шел, шел и шел,
и почти машинально...
пришел к дому, в котором
жили друзья моих родителей.
Большая многодетная
еврейская семья
очень скромных тружеников,
по-моему, он был...
на заводе, где директорствовал
мой отец, рядовым бухгалтером.
Я постучал ногой в дверь.
И на этот стук высыпала
вся многосемейная
коммунальная квартира.
Все сразу все поняли.
Меня приютили, расплакались,
спрятали и какое-то время
я жил в этой семье,
пока не приехала моя бабка
выручать меня в Киев.
Бабка моя - простая деревенская
женщина, очень умная,
очень жесткая, ее
девичья фамилия Богородицкая.
Работала она в Москве
в трамвайном депо Артамонова
близ Новодевичьего монастыря,
была ночной уборщицей трамваев.
Вот она меня приютила,
она меня спасла
и она меня воспитала.
А эта семья киевская
так и жила в моих воспоминаниях.
И уже став взрослым человеком,
через много лет после
войны я оказался в Киеве
и попытался найти
следы этих людей.
Следы этой семьи терялись
где-то в Бабьем Яру.
Очевидно они погибли,
эти люди, приютившие меня,
вместе с другими
киевскими евреями и не евреями,
которых уничтожили нацисты.
Я думаю, что вот
эта внутренняя память
и та благодарность,
которая жила в подсознании
моем все годы к этой семье,
и была в какой-то
степени импульсом,
тоже повлиявшим
на рождение картины,
которая стала
в последствии фильмом " Комиссар" .
Пути, так сказать,
вызревания замыслов,
в общем, неисповедимы.
Знакомство наше
произошло следующим образом.
Мы оба участвовали
в конкурсе чтецов
на лучшее исполнение
произведений Маяковского.
Быков был профессионалом,
артистом детского театра,
очень известным,
звонким артистом.
Он был везде,
Быкова знала театральная,
и не только театральная Москва.
А я был еще школьником.
Мы читали одно и то же стихотворение
"Разговор на Одесском рейде" .
Я вообще очень
люблю лирику Маяковского,
и сегодня люблю эту
лирику, очень люблю.
И так случилось, что
я прошел на следующий тур,
а Ролана отсекли
и он издали
на меня посматривал
более чем неодобрительно.
Мы не протянули
тогда друг другу руки
и надолго
невзлюбили друг друга.
Но так случилось, когда я стал
работать в Министерстве культуры,
я получил задание
поехать в Ленинград,
где к тому времени
театр Ленинского комсомола
возглавил молодой,
одаренный, перспективный Быков.
Об этой странице его биографии
тоже мало кто помнит и знает.
Быков поставил замечательный
революционный спектакль
по средней пьесе Сидора Штока
"Якорная площадь" .
На Быкова обрушилась
пресса, обрушился автор.
Меня вызвала министр
Екатерина Фурцева
и сказала: " Разберитесь, пожалуйста.
Наверное, надо Быкова освободить,
потому что мы поторопились.
Он молод, неопытен,
и вот наломал уже дров" .
Я приехал в Ленинград,
посмотрел этот спектакль.
Я был облечен властью.
Спектакль этот мне
безмерно понравился.
В этом спектакле были нарушены
все меры
возможного и допустимого.
Там было столько выдумки,
там было столько всего лишнего,
там было столько
пластики, столько музыки,
столько игры света,
что, конечно, так сказать,
немудрящая пьеса Штока,
достаточно схематичная
пьеса утонула
в этой изобретательной
партитуре Быкова.
Но талант Быкова
был настолько бесспорен
что я занял сторону режиссера
и в меру своих сил отстоял
его право на дальнейшую работу.
Правда, сам Ролан, поставив
еще 1 или 2 спектакля,
ушел в кино,
и же в театр, как профессионал,
как режиссер, не возвращался.
Хотя вернулся, попытка была.
В 1 970-е годы
в Художественном театре...
была поставлена пьеса
Леонида Зорина " Медная бабушка" .
В центре ее был Пушкин.
И Пушкина блистательно
репетировал Ролан.
Есть фотографии...
фантастические фотографии
так сказать, живого
Пушкина - это Ролан Быков.
Но Ролан был
отстранен от роли,
спектакль вышел уже в другом
качестве, не очень интересный.
И мне кажется, Ролан больше
никогда не возвращался к театру.
В какой-то момент я почувствовал
абсолютную бессмысленность своей...
работы чиновничьей.
Оттепель завершилась.
И я ушел,
ушел просто на улицу.
Бросил свою зарплату
и благополучное существование.
Ушел и наравне с другими
подал заявление на
высшие курсы кинорежиссеров.
Прошел все стадии отбора.
Было очень занятно.
Люди, который совсем недавно,
как бы, я экзаменовал
в своем министерстве,
экзаменовали на этот раз меня.
Не забуду, как за столом сидели
и хихикали Алов и Наумов,
как ухмылялся
Иван Александрович Пырьев.
В общем, я прошел
все стадии отбора.
Только Михаил Ильич Ромм
выразил сомнение:
"Не поздно ли начинаете?"
Я сказал: " Наверное, поздно.
Но больше мне заниматься
чиновничеством невмоготу.
Я хочу попробовать что-то сделать" .
Я говорил уже об этом, повторюсь,
что у меня было тогда
наивное представление.
Сейчас это представление
несколько увяло,
хотя еще, так сказать,
не совсем увяло.
Я считал и считаю, что искусство -
великая преобразующая сила.
Искусство может поднять
и опустить человека.
Я наивно думал,
что сделаю картину,
просто я такое
понимаю про жизнь,
что завтра,
посмотрев этот фильм,
люди станут немножечко лучше,
нравственнее, благороднее.
Многое сошлось в картине,
которую я хотел сделать,
многое сошлось.
Объяснить это,
так сказать, очень трудно,
это будет какая-то жесткая
и несправедливая схема.
Просто многое
меня волновало в жизни.
Я видел огромный диссонанс
межэтнических отношений в стране.
Меня глубоко ранило,
значит... такое...
абсолютно бескультурие
в отношении к религии,
и тому подобное.
Меня возмущало
приторное изображение
гражданской войны
в нашем искусстве.
Я вообще считал, что война -
это предел безнравственности,
а гражданская война -
это беспредел абсолютный.
Я очень любил, всегда
любил Василия Гроссмана.
Причем, раннего Гроссмана,
малоизвестного, малочитаемого,
вообще неизвестного
нынешнему поколению,
я любил всегда больше даже,
чем Гроссмана зрелого, последнего,
чем даже Гроссмана
своего знаменитого
посмертного романа
"Жизнь и судьба" .
Но это было внутри меня.
Я перечитывал эти
маленькие рассказики
я чувствовал в них
воздух тридцатых годов,
я понимал этих людей,
я понимал этих героев,
хотя это была,
в общем, литература
социалистического реализма,
но, так сказать,
социалистического реализма
позвольте мне так сказать,
с человеческим лицом.
И вот однажды на такой
домашней вечеринке
приятельница моей мамы,
очень веселая, жизнерадостная
хохотушка женщина
так сказать, после легкого
возлияния вдруг сказала:
Я вчера прочитала
рассказ Гроссмана.
Там такая история: комиссарша
приходит в еврейскую семью,
она беременна, ей приспело
родить, и так далее" .
Я выполз из-за стола,
как-то импульсивно совершенно
ушел в другую комнату
и, почти не отдавая себе
отчета, достал лист бумаги
и набросал план
будущей картины,
1 5-1 6 пунктов я набросал.
Может быть, это самообман,
может быть, это уже...
По такой схеме самообмана
пишется масса мемуаров,
может быть, я из
разряда этих мемуаристов,
но мне так представляется,
что тогда я в этом плане
уже заложил все
главные, так сказать...
опоры своей будущей картины.
И ни о чем больше
я думать не хотел.
Я совсем другой фильм
собирался снимать.
Была договоренность с Николаем
Черкасовым, что он сыграет,
там была придумана замечательная
история, как мне представляется,
и очень сильная роль для
Черкасова, с которым я сдружился
во время моей работы над " Бегом" в
Александринском театре Ленинграда.
Все ушло куда-то в сторону.
Никаких опасений, никаких
страхов, вообще, так сказать...
Меня никогда они не преследовали.
Говорят " внутренне свободный, не..."
Мне трудно сказать,
свободный я или не свободный.
Я поступал так,
как мне хотелось.
Я плохо рассчитывал
свои шаги, ходы в жизни.
И, надо сказать, это скверно.
Потому что несколько
этапов моих жизненных,
так сказать, что-то я делал,
и я добивался результата,
но каждый раз в финале
я получал кирпичом по голове.
Ну, такая планида, так поучается.
И вот я задумал эту картину,
я уже знал, что в этой картине
будет играть Нонна Мордюкова.
Мы были знакомы
по касательной.
Мы издалека здоровались, и только.
Но я знал, что здесь должна
быть только Мордюкова
с ее неподражаемой подлинностью,
с ее переливчатым,
переломчатым голосом,
с ее непредсказуемостью,
с ее взрывной силой
и с ее необыкновенной
лиричностью
и просто осязаемой,
так сказать... теплотой тела.
Это я почувствовал.
И вот я писал сценарий.
Я ни с кем не договаривался.
Я не объявлялся
перед Мордюковой.
Но я все время
ее видел перед собой.
И вы знаете, у меня ощущение,
что она мне надиктовывала
не только свои собственные реплики,
но и реплики других героев.
Мне было так легко и комфортно.
Это, в общем, очень быстро
все написалось, очень быстро.
Причем, я...
во многом радикально
ушел от рассказа Гроссмана.
Рассказ этот " В городе Бердичеве"
был написан в 1 934 году.
И все метки эпохи
на себе несет рассказ.
Это лирический,
патетический такой рассказ,
где комиссар - это
персонаж со знаком плюс,
где местечковая
еврейская семья,
в общем, людей ограниченных,
далеких от понимания
общественных горизонтов,
где героиня
оказывается на митинге,
со слезами на глазах
слушает речь Ленина.
Вот какой рассказ.
Я не собирался
ниспровергать Ленина,
не собирался никого ниспровергать.
Я просто взял вот эту
элементарную схему:
военная женщина понесла
ребенка неизвестно от кого,
оказалась в семье, которая
ее приняла, родила ребенка,
затрубила труба, и она опять
ушла воевать, надев шинель.
Но... все это обрело формы...
другого повествования.
Был рассказ.
А возник кинороман.
Возникло размышление,
так сказать, об эпохе.
Бытовой реализм, подлинность,
соединились с какой-то
метафористикой
не потому, что я специально
так сочинял вот это все,
это просто так вот
возникло, так прочиталось.
Вообще, странная вещь,
я иногда читаю чужие
сценарии, чужие книги,
очень талантливые, интересные,
и понимаю, что по ним
другой поставит
замечательный фильм,
а я не могу, я не вижу
чужую прозу на экране,
мне нужно
обязательно увидеть сон,
и тогда я знаю, что это сочиню.
И вот я увидел этот сон, сон
о комиссаре, увидел этих лошадей,
увидел этих детей.
Потом я подумал:
"Что же делать, как..."
Я не видел, как
убивают людей, реально.
Что ж я буду снимать,
это будет киношка.
Но я понял, что война,
несправедливость ожесточает.
Если она ожесточает ребенка,
то в какое ожесточение вырастет
потом взрослый экземпляр?
И еврейский погром
у меня возник в форме
детской игры в погром.
Хорошо это или плохо,
аморально это или нет...
Когда я снимал это, я думал,
может, это аморально -
заставлять этих детишек на минуту
превращаться в зверюшек,
в зверей, в насильников.
Я с большим
трудом все это снимал,
я думал, что, наверное,
это безнравственно.
Но результат нравственный.
То есть, это должно родить
такое отвращение к насилию!
Это, мне кажется, значительно
сильнее и действенней,
чем десятки статей,
прокламаций против Халакоста.
Вот против Халакоста.
Причем, не просто
против еврейского халакоста,
против вообще, так сказать...
Ну, мне не хочется,
и никогда я не выступаю
адвокатом своей картины.
Я вообще считаю,
что когда фильм готов,
каждый зритель имеет право на
свое суждение, на свою позицию.
Но эта картина
о разном, о многом.
Вообще, мне представляется,
что когда о фильме
можно очень четко и однозначно
ответить, о чем картина...
Как мальчишки: " Про что?"
"Про войну" . Все понятно.
Про что? Про бандитов,
про... там, я не знаю, как...
наркотрафик,
наркомафия, все это понятно.
Вот когда меня спрашивают,
про что " Комиссар" ,
я отвечаю: " О многом картина" .
О многом.
Там много этажей.
И каждый зритель должен
взять то, что ему ближе,
то, что согреет его или что вызовет
его неприязнь, ненависть.
Вот с этими настроениями
я делал картину.
И все-таки, когда
меня спрашивают, о чем...
Ну, я отвечу о чем.
Отвечу.
Эта картина о любви для меня.
О любви.
Эта картина
о любви к женщине.
О любви к женщине.
Это великая традиция
русского искусства,
которая утрачена
и нашим театром сегодня,
и нашим кинематографом.
Женщина - это не товар,
это... ну, это удивительно.
О любви к женщине.
Я не очень люблю свою картину,
мне трудно ее смотреть.
Я знаю, что здесь я недотянул,
здесь я не мог в силу
целого ряда причин.
Я знал, что надо сделать,
но не мог я это в силу
целого ряда причин сделать,
потому что картина снималась
в нечеловеческих условиях.
Эту усталость, этот пресс я ощущаю
почти через 40 лет после того,
как я снимал эту картину.
И те, кто был рядом со мной,
знают, что это было именно так.
Одну сцену
я люблю в этой картине.
Не по тому, как она сделана,
наверное, можно было снять лучше.
Но одну сцену я люблю.
Это кусок, где Ефим
моет ноги своей жене.
И говорит ей:
"Мария, я люблю тебя" .
А она отвечает: " Я боюсь" .
Эту сцену я люблю.
Эта сцена - квинтэссенция
моего отношения к материалу.
О любви к женщине.
О любви к детям.
О любви к своей семье.
В нынешнем мире
умирает институт семьи.
В России умирает
институт семьи.
А это основа и государства,
и цивилизации, и всего.
Эта картина о любви
не к роскошным пальмам,
синему морю
и яркому, слепящему солнцу,
а к серенькому, низкому небу
с моросящим дождем над головой,
к своей родине,
к своему местечку,
к своей деревне,
к своей земле.
Значит, судьба ее
сложилась... ну, так сказать...
Когда картина была готова...
Ну, в процессе работы
ее многократно останавливали.
Просматривали материал,
было огромное количество критики.
Часть материала я...
честно говоря,
прятал, не показывал.
В частности, есть кусок
провидение будущего,
когда евреев гонят в нацистский
концлагерь, гонят в крематорий.
Вот почему романная, так сказать...
аура картины.
Эта картина о прошлом,
эта картина о будущем,
эта картина - провидение
автора и провидение героини
в провидении второй мировой войны
и сегодняшних военных трагедий.
Значит, был первый
студийный просмотр.
Он мне запомнился.
Студия не приняла картину.
Не чиновники,
не Госкино, ни ЦК, ни КГБ.
Братья художники
уничижительно отнеслись к картине.
Топот и свист, который
был на первом просмотре,
до сих пор у меня в ушах.
Меня выволок буквально в коридор
Сергей Герасимов и сказал:
"Надо перетерпеть, переждать" .
Картину не приняли,
картину не поняли,
не захотели понять.
Превратно оценили эту картину.
И пошла слава, что это
просто провальная картина,
что это чудовищная неудача.
Это очень
воодушевило чиновников,
и Госкино, и работников ЦК.
Картина была арестована.
Исчезла.
У меня забрали
студийное удостоверение.
Я узнал, что уволен с работы.
Есть приказ. Я из архивов
вытащил этот приказ.
Приказ достаточно беспрецедентен.
Там сказано: " Уволить
режиссера-постановщика
по статье
профессиональная непригодность.
Запретить работать в кино
в качестве второго режиссера
и ассистент режиссера,
как не владеющего профессией.
Решение вынесено
на основании
постановления
аттестационной комиссии,
которая ознакомилась
с фильмом Аскольдова,
с его мировоззрением
и отсутствием
его профессиональных данных" .
Подпись директора студии,
заместителя директора студии
и председателя
местного комитета Шепотинник.
Вот это я храню,
это у меня как сертификат.
Никто это не отменил.
Мне министр Швыдкой как-то сказал:
"Давайте мы сейчас это отменим" .
Разве можно отменить
огромный, кровавый кусок
жизни, перечеркнув то, что было?
Это было.
А потом начались мытарства.
Открыли судебное дело,
что израсходованы
государственные средства.
Началось партийное дело.
Я не отсиживался,
я протестовал.
В архивах есть
все мои выступления.
Меня исключали из партии
в Белом зале Дома кино
Союза кинематографистов.
Я там выступил перед
секретарями горкома партии,
руководителем
отдела культуры ЦК.
Я вылез на трибуну
и завершил свое
выступление следующим пассажем:
"Я глубоко убежден,
что нынешняя оценка
картины " Комиссар" не верна.
Эта оценка противоречит
нашим представлениям
о принципах гуманизма
и пролетарского интернационализма.
Я не сравниваю свою
картину с " Чапаевым" .
Я не сравниваю ее, конечно,
с" Броненосцем " Потемкиным" .
Но хочу напомнить,
что " Чапаев" был назван
при первом показе
недостаточно партийной картиной.
А" Броненосец " Потемкин"
было предложено
пустить в нескольких
копиях для клубного показа.
Я уверен, что фильм
Комиссар выйдет на экран
и принесет пользу нашей стране" .
Это было в 1 969 году сказано.
Любопытно, странно все.
Картину никто не хотел
выпускать много лет.
Я обращался ко второму
человеку в государстве Суслову.
В ответ издавались приказы,
чтобы картины не было.
Ее жгли, половина
негатива картины была сожжена,
нам пришлось потом восстанавливать
по единственной копии,
делать контратип,
и прочие, прочие вещи.
И самый грустный год,
самый грустный, тяжелый год
был 1 986 год, когда уже
бушевала перестройка,
когда прошел, как бы, знаменитый
V съезд кинематографистов,
когда была создана
некая конфликтная комиссия,
которая провела
титаническую работу
и сняла с полок,
как говорят, сотни картин.
Где эти картины? Назовите мне
поименно эти сотни картин.
Не было этих сотен
картин, не было.
И никакой титанической работы
не проводила эта комиссия.
Просто это было по распоряжению.
Задержанные картины...
Среди них были
очень хорошие картины,
замечательные картины Киры
Муратовой, Алексея Германа
и другие несколько картин...
Это все было сделано автоматически.
А по поводу картины
"Комиссар" собралась
закрытая коллегия Госкино,
было это 28 ноября 1 986 года,
где мои коллеги Бондарчук,
Ростоцкий и иже с ними
в более чем
уничижительных выражениях
закопали " Комиссара" в землю.
Совпало это еще с тем,
что я боролся за картину,
писал письма, написал
письма тогда Ельцину,
написал Горбачеву.
В ответ последовало указание
исключить вторично смутьяна
из партии, что и было сделано.
Меня исключили из партии
в ноябре 1 986 года
и вновь открыли уголовно дело,
вспомнив мои прегрешения,
растраты по картине " Комиссар" .
Я оказался в полной изоляции.
И об этом я хочу сказать.
Существует абсолютная дезинформация
по поводу того, как
эта картина вышла к людям.
Спас ее Союз кинематографистов?
Не спас.
Спасла ее конфликтная комиссия?
Не спасла.
Был в 1 987 году, в июле...
Московский международный
кинофестиваль.
В рамках этого фестиваля была
международная пресс-конференция.
Я пришел на нее.
И в ответ на выступление
бразильского журналиста
все ли картины
уже выпущены на экран...
Он получил ответ, что все.
Что-то меня возмутило, что-то
иррациональное подняло меня,
я подошел к президиуму,
к покойному Климову и сказал:
"20 лет молчал, но теперь
я прошу дать мне слово.
Президиум растерялся,
мне дали микрофон
и я очень коротко
сказал примерно следующее...
Что может быть
подтверждено видеозаписью,
потому что множество
телекомпаний это снимало
и это пошло потом во многие
документальные фильмы мировые.
Я сказал так примерно:
Я понимаю гласность
как то, что голос каждого
человека должен быть услышан.
Постарайтесь услышать
то, что я вам скажу.
20 лет назад
я снял картину.
Антивоенную картину,
картину о раковой опухоли
человечества - о шовинизме.
Я не знаю, хорошая
эта картина или плохая,
Но снимая ее, я вложил
в нее все свои силы
и все свое умение, которое
у меня на тот момент было.
Я прошу вас,
посмотрите эту картину
и скажите,
жива она или мертва" .
Тут поднялось что-то невообразимое.
Мне сказали, что
картина возмутила Горбачева,
что она никогда
не будет выпущена.
И Горбачев на следующий
день принимал
знаменитого колумбийского
писателя Маркеса,
"Сто лет одиночества" -
его великий роман.
А на этом моем демарше
присутствовали Де Ниро,
Маркес, Ванесса Редгрейв, Сантис,
так сказать,
весь цвет мирового кино.
Естественно,
я их не знал в лицо.
И Маркес, очевидно, рассказал
Горбачеву, об этой истории.
И поступило указание
показать картину.
И 1 1 июля в том самом
Белом зале Дома кино
где за 20 лет до этого меня
исключали из партии и мордовали,
показали " Комиссара" .
Картина была изрезана,
в кусках, ее на ходу склеили.
Переводчики ее
не смогли посмотреть всю,
поэтому перевод был
очень некачественный.
Но у меня есть аудиозапись
всего этого просмотра.
Реакция зрительного
зала была поразительной.
Пресс-конференцию Союз
не организовал, не было микрофона,
людей загнали в какой-то
маленький зал, но тем не менее,
простоявшие 4 часа
Ванесса Редгрейв, Маркес,
хотели все узнать про картину,
про то, что я хотел в ней
выразить, о ее судьбе и прочее.
В общем, этот просмотр
решил судьбу " Комиссара" .
"Комиссар" вырвался на свободу.
Вышла картина и на Западе.
Имела очень большой резонанс.
И главное, что имеет.
Картина живет,
картину смотрят.
Картина и сейчас в репертуаре
западных кинотеатров, телевидения,
много кассет, и прочее.
Новое поколение ее смотрит.
И то, что меня поражает,
и то, что меня удивляет,
и то, что меня
иногда просто потрясает -
картина жива.
По всем законам
она должна быть уже
архивным раритетом.
Но, наверное, потому, что мы
закачали в картину столько крови,
столько надежд...
Я говорю, что жило во мне...
так сказать, совершенно
иррациональное чувство,
что скажу я это, все посмотрят
и все всё поймет, как надо жить.
Наверное, это сработало.
Картина жива.
Что грустно?
Я встречаю наших людей всюду,
они теперь всюду на Западе.
Вот недавно картину...
в Швеции, в одном кинотеатре,
в замечательном
южном городе Мальмё,
это третий по величине
город в Швеции,
показывали эту картину.
Я оказался там.
Ко мне бросились люди,
люди из Минска, из Самары.
Это очень волнует все.
Ну а в России...
Я думаю, мои коллеги не изменили
своего отношения к картине.
Картина не была ни на одном
Российском фестивале, никогда.
У картины нет
ни одной Российской награды.
Я это говорю со спокойствием,
я человек, лишенный
и амбициозности и...
Меня не тревожит
отсутствие званий и наград.
Ну, нет их, нет.
Есть, конечно, самое
главное - отношение людей.
Самые разные люди что-то
берут в этой картине для себя.
Наверное, какой-то нравственный
ингредиент в картине заключен.
И, наверное, это самое
главное, самое главное.
У картины много
зарубежных призов.
Причем, эти призы,
как бы, возникли спонтанно.
Вы знаете, ведь
ничто не возникает просто так,
ни звания, ни ордена
просто так не дают,
это легенды, все надо...
обеспечить каким-то образом.
Я не умею обеспечивать,
никогда этим не занимался.
Просто это возникает.
Что очень приятно -
у картины несколько
религиозных призов.
Я их очень ценю.
Я их очень ценю.
И католические призы.
Причем, католическое радио
и телевидение Нидерландов
для картины
установило специальный,
беспрецедентно свой приз.
Католических
и коминических призов.
Есть замечательная киноорганизация
всемирного совета
церквей - " Интерфильм" .
Эта организация
выбирает почетных членов.
Их в мире 3 человека.
И один из трех - это я.
Этим, вот, как-то, я горжусь.
Этим горжусь.
Этим горжусь, а главное...
Пусть люди смотрят эту картину.
Пусть люди смотрят картину,
потому что миру не хватает
этнической толерантности,
религиозной толерантности
и социальной толерантности.
Мы об этом подумали
почти 40 лет тому назад.
Заплатили за это
очень дорогую цену.
Может быть, слишком дорогую цену.
Потому что иногда,
чтобы уязвить меня,
мои соотечественники
вводят в обиход следующий термин:
"Автор одной единственной
картины Александр Аскольдов" .
Ну, мне хотелось бы
снять и другие картины.
Но я был в наручниках.
И почти от них не освободился
в своей стране и до сего дня.
Но я думаю, что
фильм - это не гвозди.
Это на заводе,
где гвозди делают,
надо гнать план
и давать тоннаж.
Я думаю, что, сняв эту картину,
перед Богом,
перед ближними своими,
перед своими родными,
перед своими друзьями
я отчитался.