ЛЕВША
по повести Н.С. Лескова
- Когда император Александр Палыч
окончил военную кампанию 1812 года,
то он захотел по Европе проездиться
и в разных государствах
чудес посмотреть.
Объездил он все страны
и везде через свою ласковость имел
самые междоусобные
разговоры со всякими людьми,
и все его чем-нибудь удивляли
и на свою сторону преклонять хотели.
Но при нём был донской казак Платов,
который этого склонения не любил.
И чуть если Платов заметит,
что государь чем-нибудь
иностранным интересуется,
то сейчас скажет: "Так и так!
И у нас дома своё не хуже есть".
Но вот англичане стали звать государя
во всякие свои цейгаузы,
оружейные и мыльно-пильные заводы,
чтобы показать своё над нами
во всех вещах преимущество
и тем славиться.
Приезжает в пребольшое здание,
подъезд неописанный,
коридоры до бесконечности,
а комнаты одна в одну.
- А-а-а-а...
Государь всему удивляется:
"Ах - ах - ах!
Ах - ах - ах!"
А Платов идёт глаза опустивши,
как-будто ничего не видит, -
только из усов кольца вьёт.
Взошли в главный зал.
Тут англичане сразу стали
показывать разные удивления
и пояснять, что к чему у них приноровлено
для военных обстоятельств.
Государь на всё это радуется:
"Ах - ах - ах!"
Всё кажется ему хорошо:
"Ах - ах - ах!"
А Платов держит свою ажидацию,
что для него всё ничего не значит.
Государь говорит: "Как это возможно -
отчего в тебе такое бесчувствие?
Ну, неужто тебе здесь
ничего не удивительно?"
А Платов отвечает:
"Мне здесь то одно удивительно,
что мои донцы-молодцы
без всего этого воевали
и дванадесять язык прогнали".
Государь говорит: "Это безрассудок".
А англичане, видя между государя
такую перемолвку,
сейчас подвели его
к самому Аболон полведёрскому.
- "Это пистоля
- говорят англичане, -
неизвестного,
неподражаемого мастерства -
её наш адмирал у разбойничьего
атамана в Канделабрии
из-за пояса выдернул".
"Ах, ах, ах! - говорит государь,
- как это так...
Как это даже можно
так тонко сделать?
Вот если бы у меня был
хоть один такой мастер в России,
так я бы этим весьма
счастливый был и гордился,
а того мастера сейчас же
благородным бы сделал".
Англичане говорят:
"Это не разбирается!"
"Ничего разберёмся, - отвечает Платов.
Государь Платову грустно
говорит: "Ах, ах, ах!
Зачем ты их очень сконфузил,
мне их теперь очень жалко.
Ох-де, мы маху дали!"
И говорят государю:
"Сейчас мы вам техническую
диковинку презентуем".
Государь спрашивает:
"Что это такое значит?"
"А вот, - говорит аглицкий мастер,
- изволите видеть сориночку?
"Да на что ж мне эта сориночка?"
- спрашивает государь.
"А это, - отвечает аглицкий мастер,
- и не соринка,
а нимфозория".
"Живая она?"
- опять спрашивает государь.
"Никак нет, - отвечает аглицкий мастер,
- не живая,
а из чистой из аглицкой стали
в изображении блохи нами выкована.
И в середине в ней завод и пружина.
Извольте ключиком повернуть:
она щас начнёт "дансе" танцавать.
"Ах - ах - ах!"
- залюбопытствовал государь.
"Извольте на мелкоскоп посмотреть".
- Ах - ах - ах!
- Ах - ах!
Приказал государь Платову
дать англичанам
миллион, какими сами хотят деньгами.
Хотят серебряными пятачками,
хотят мелкими ассигнациями.
Англичане попросили,
чтоб им серебром отпустили,
потому что в бумажках
они толку не знают.
Пошептались англичане
и щас другую
свою хитрость показали:
блоху в дар подали,
а дорогого футляра
на неё не принесли.
Потому что футляр, говорят,
будто казённый.
А у них насчёт казённого строго,
хоть и для государя -
нельзя жертвовать.
Платов очень рассердился.
"Для чего такое мошенничество?!
Дар сделали и миллион за то
получили и всё ещё недостаточно!
Футляр, - говорит, - всегда
при всякой вещи принадлежит".
Государь говорит:
"Оставь, пожалуйста,
не порть мне политики,
у них свой обычай".
А англичана спрашивает:
"Сколько тот орех стоит,
в котором блоха местится?"
Англичане положили за это
ещё 5 тысяч.
Государь приказал Платову выплатить,
а англичанам сказал:
"Вы есть первые мастера на свете,
и мои люди супротив вас
сделать ничего не смогут".
А Платов, ничего не говоря,
себе в карман мелкоскоп спустил,
потому что "он сюда же,
- говорит, - принадлежит,
а денег вы и без того у нас
много взяли".
Удивительная блоха
из аглицкой воронёной стали
оставалась у Александра Палыча
в шкатулке под рыбьей костью,
пока у государя от военных дел
сделалась меланхолия
и он скончался в Таганроге.
Император Николай Палыч поначалу
никакого внимания на шкатулку
не обратил,
потому что при восходе его
было смятение.
- Браво русские,
а русские солдаты.
Браво, браво!
А время работАть, работАть!
А мы Заневски-Невские
солдаты.
Царь изво-изволит примечать.
Храбрым скажет
Он нам скажет, он ребятам,
Мы как надо, как надо
Молодцы, молодцы!
Кто здесь из Лавра,
Лавра по заплаты.
Те вершит из звёзд,
Из звёзд вершит.
"Что это ещё за пустяковина?
И к чему она тут у моего брата
в таком сохранении?
Сейчас же разузнать откуда это
и что такое означает?"
Бросились смотреть в дела и списки,
но в делах ничего не записано.
Стали того, другого спрашивать,
никто ничего не знает.
Но по счастью донской
казак Платов был ещё жив.
На своей досадной укушетке
лежал и трубку курил.
Он как услыхал, что во дворце
такое беспокойство,
щас с укушетки поднялся,
трубку бросил
и явился к государю во всех орденах.
"Это, - говорит,- когда было!
И вот, как происходило
при моих глазах в Англии".
"Браво, браво!"
"Это, - говорит Платов,
- Ваше Величество,
точно что работа
очень тонкая и интересная,
но только нам этому удивляться
с одним восторгом не следует.
А надо бы подвергнуть её
русским пересмотрам.
Тульские мастера аглицких не хуже".
"Браво, браво!
Это ты, мужественный старик,
хорошо говоришь, -
сказал государь.
Превзойти!"
- Ай вот наш Платов генерал!
Вот и по полям
Под мастер стал.
Ай, да по полям
Он развертал.
Царь уму розит
Кто не знал!
"В этой шкатулке,
- говорит Платов, -
аглицкая стальная блоха
тонкой работы захоронена.
Государь приказал вам,
шельмы собаческие,
аглицких мастеров превзойти!"
"Как нам теперь быть, православные?"
Оружейники отвечают:
"Аглицкая нацыя тоже не глупая,
а довольно даже хитрая,
и искусство в ней
с большим смыслом.
Против неё надо взяться подумавши.
Ты нам эту блошку оставь,
а сам поезжай к себе
на тихий Дон и заживляй раны,
которые принял за отечество,
а когда назад будешь ехать,
- остановись и спосылай за нами:
мы к той поре, Бог даст,
что-нибудь придумаем".
"Ай-да, ребята!"
- Во ку, во кузнице!
Во ку, во кузнице!
Во кузнице молодые кузнецы!
Во кузнице молодые кузнецы!
Они куют - куют!
Они куют - куют!
Они куют, приговаривают,
Они куют, приговаривают!
Пойдём - пойдём, Дуня!
Пойдём - пойдём, Дуня!
Пойдём, Дуня, во лесок, во лесок!
Пойдём, Дуня, во лесок, во лесок!
Казаки крышу сняли
да и сами сейчас повалилися.
Потому что у мастеров
в их тесной хороменке
от безотдышной работы в воздухе
такая плотная спираль сделалась,
что непривычному человеку
свежего поветрия
и одного разу нельзя было
продохнуть.
"Мы щас, последний гвоздик
заколачиваем,
а как забьём,
тогда нашу работу вынесем".
"Подавай сюда!" - скомандовал Платов.
"Это что же такое, - спросил Платов.
А где же ваша работа?"
"Тут и наша работа",
- отвечают мастера.
"В чём же она себя заключает?"
"Зачем это объяснять?
Всё здесь в вашем виду, -
и предусматривайте".
"Вы, подлецы, ничего не сделали,
да ещё, пожалуй,
всю вещь испортили!
Я вам голову сниму!"
"Напрасно так нас обижаете".
"Ну так врёте же вы, подлецы.
Ты мне за всё ответишь!
Сиди здесь до самого Петербурга
вроде пубеля".
"Как же так вы его от нас
без тугамента увозите?
Ему нельзя будет назад следовать!"
"Вот вам тугамент!
Гайда, ребята!"
"Эх, хороший был мастер".
"А что же,
как мои тульские мастера
против аглицкой нимфозории
себя оправдали?"
- спросил государь.
"Как ты смел государя обмануть?
"Аглицких мастеров превзойти
захотел".
"Что это такое, братец, значит,
что мы и так, и этак смотрели,
а ничего замечательного
не усматриваем", - спрашивает государь.
"Этак, Ваше Величество
ничего и невозможно видеть,
потому что наша работа
против такого размера мелкоскопа
гораздо секретнее", - отвечает Левша.
"Пожалуйте посмотреть".
"Глядите, пожалуйста:
ведь они, шельмы,
аглицкую блоху на подковы подковали!"
"И твоё имя тут есть?"
- спросил государь.
"Никак нет - отвечает Левша,
- моего одного и нет".
"Почему же?" - спрашивает государь.
"А потому, - говорит Левша,
- что я мельче этих подковок
работал.
Я гвоздики выковывал,
которым подковки забиты,
там уж никакой мелкоскоп
взять не может".
"Где же ваш мелкоскоп,
с которым вы могли произвести
такое удивление?" - спросил государь.
"Мы люди бедные и по бедности
своей мелкоскопа не имеем,
а у нас так глаз пристрелявши.
Пожалуйте посмотреть".
Государь приказал щас же эту
подкованную нимфозорию уложить
и отослать назад в Англию -
вроде подарка,
чтобы там поняли,
что нам это не удивительно.
И велел государь,
чтобы вёз блоху особый курьер,
а при нём чтоб Левша находился.
- Вдоль да по речке
Вдоль до по Казанке,
Сизый селезень плывёт.
Ой, да люли-люли,
Се тре-о-тре жули.
Сизый селезень плывёт.
Вдоль да по бережку,
Вдоль до по широкому,
Добрый молодец идёт!
Ой, да люли-люли,
Се тре-о-тре жули.
Добрый молодец идёт!
Сам со кудрями,
Сам со русыми
Раз-го-ва-ри-ва-ет.
Ой, да люли-люли,
Се тре-о-тре жули.
Раз-го-ва-ри-ва-ет.
"Ладная работа,
- говорят аглицкие мастера,
- тонко сделано, со смыслом".
Англичане Левшу
щас хлоп-хлоп по плечу
и как равного себе - за руки.
"Камрад, - говорят, -
камрад - хороший мастер".
"Давай выпьем!"
"Камрад, оставайтесь у нас, мы вам
большую образованность передадим.
И из вас удивительный мастер выйдет".
И пошли англичане Левшу
по разным заводам водить
и своё искусство показывать.
Не столь Левшу занимало,
как новые ружья делают,
это и мы так можем,
сколь то, как старые
в какой виде состоят.
И как до старого ружья дойдёт, -
засунет палец в дуло,
поводит по стенкам
и вздохнёт.
"Эх, англичане ружья кирпичом
не чистят".
"Это, - говорит, - против нашего
не в пример превосходнейшее".
"Камрад! Камрад!
Оставайтесь у нас.
Вы обвыкнете,
наш закон примите
и мы вас женим".
"Хотите, мы вам рандеву сделаем".
"Зачем? - говорит Левша, -
напрасно девушек морочить?
Рандеву, - говорит, - это дело
господское, а нам не йдёт.
Этого никогда быть не может.
Мы к своей Родине привержены
и наша русская вера самая правильная".
"Камрад! Камрад!
Оставайтесь у нас".
Покорно благодарствуйте
на всём угощении.
Я всем у вас очень доволен,
а теперь я скорее домой хочу".
"Где наша Россия?"
- спрашивает Левша.
"Коли не трус, выпьем",
- говорит полшкипер.
А дальше и спрашивает:
"Ты какой от нашего государства
в Россию секрет везёшь?"
"Это моё дело", - отвечает Левша.
"А если так, так давай держать
с тобой аглицкое пари".
"Какое?"
"Такое, чтобы в одиночку не пить,
а всего пить заровно:
что один, то непременно и другой.
И кто кого перепьёт,
того и горка".
Левша думает: небо тучится,
брюхо пучится, -
скука большая,
а путина длинная, -
пари держать
всё-таки веселее будет.
"Хорошо, идёт!"
"Ты какой от нашего государства
в России
секрет везёшь?"
- спрашивает полшкипер.
"Это моё дело", - отвечает Левша.
"Перекрестить и отворотись".
"Это чёрный чёрт из пучины".
"Нет!
Это рыжий морской водоглаз".
"Нет! Чёрный мурин".
"Нет! Рыжий водоглаз".
Отсюда судьба Левши и полшкипера
начала сильно разниться.
Англичанина повезли
в посланнический дом
на Аглицкую набережную,
а Левшу стали спрашивать:
"Кто такой и откудова,
и есть ли паспорт
или какой другой тугамент?"
"Вези в больницу!"
- приказал городовой.
Привезли в одну больницу -
не принимают без тугамента.
Привезли и в другую -
и там не принимают,
и так и в третью, и в четвёртую -
до самого утра Левшу по всем
отдалённым кривопуткам таскали,
так что он весь избился.
А полшкипер в это время в посольском
доме в тёплой ванне лежал.
Скатал ему аптекарь гуттаперчевую
пилюлю и сам в рот сунул.
"Скажите государю, что в Англии
ружья кирпичом не чистят".
Распорядился городовой вести Левшу
в простонародную Обухвинскую больницу,
где неведомого сословия
всех умирать принимают.
"Скажите государю, что у англичан
ружья кирпичом не чистят:
пусть чтобы и у нас не чистили,
а то, храни бог войны,
они стрелять не годятся.
Скажите государю, что у англичан
ружья кирпичом не чистят.
Скажите государю, что у англичан
ружья кирпичом не чистят,
пусть чтобы и у нас не чистили.
У англичан ружья кирпичом не чистят,
пусть чтобы и у нас не чистили,
а то, храни бог войны,
они стрелять не годятся".
"Да ты кто такой?
Не в своё дело не мешайся:
в России на это генералы есть".
Теперь всё это уже "дела
минувших дней".
Собственное имя Левши,
подобное именам
многих величайших гениев,
навсегда утрачены для потомства;
но как олицетворённый
народною фантазиею миф,
он вспоминается нами сейчас
с большой гордостью и любовью.