«Лев Толстой» — советско-чехословацкий художественный полнометражный
двухсерийный цветной фильм, снятый в 1984 году на киностудии имени М.
Горького. Состоит из двух частей: «Бессонница» и «Уход».
Все фразы и цитаты
Эк, куда занесло.
Эк, куда занесло...
Нет.
Пустое это всё.
Дети.
Вот они какие были.
И вот какие стали.
Глядят, спрашивают, будто...
К чему это всё?
Да-да, и то, к чему?
Когда-то написал я
про мужика Пахома,
который знал, к чему это всё.
Жил, чтобы слаще есть,
мягче спать,
иметь всего много,
и денег, и земли.
И про веселых,
мудрых башкирцев,
которые сказали ему: "Бери.
Клади тысячу рублей
в шапку, и бери.
Что за день от восхода до заката
обежишь, пометишь - всё твое".
Вот.
И стали ждать.
Интересно им было, много ли
этому человеку земли нужно.
Не первый раз так они ждали,
и всегда одно и то же выходило.
Так и теперь.
Взалкал человек.
Три аршина, чтобы закопать, -
вот сколько ему
земли и понадобилось.
Хоть бы тогда в Самарских степях
сколько земли за бесценок скупил?
Какая жадность!
Зачем, для кого?
Жена говорила, для детей.
Это чтобы им слаще есть,
дольше спать.
А надо-то всего три аршина.
Как ни верти, надо земли
всё те же три аршина.
Да...
Чехов сказал:
"Это трупу три аршина.
А человеку нужен весь мир".
Экая высокомерная фраза.
А вот не посчиталась она
и с ним, это в 44-то годика.
То молодость в нем говорила,
талант жизни.
Бывало и у меня так.
Бывало.
Шумела молодость.
Да...
Шумела, да отшумела.
Любил я ее.
Да ведь и теперь не переступишь.
А сколько стало
между нами за эти годы!
Господи...
Что я ему сделала?
13 детей ему родила,
9 взрастила.
Всё хочу как лучше,
а получается всё хуже и хуже.
Каждый день всё дальше и дальше.
Разве что дети...
Дети.
Как хотелось
оторвать их от суеверий,
поднять к свету, к разуму.
Задумал школу.
Школа? Какая школа?
Кто повелел?
Почему учителя - студенты?
Чтобы прокламации сочинять?
Обыскать!
Не было меня в то время в России,
не было в Ясной, а жаль.
Всё бы пошло иначе.
Ведь все пруды
трижды бреднем прошли,
искали, видите ли,
печатный станок.
Нет здесь ничего, окромя коряг.
Ладно разговаривать.
Придется поднимать пол в конюшне.
Вот тут-то мне бы и выйти.
Чему обязан?
Что здесь происходит?
Успокойтесь, граф,
я имею предписание.
А я имею право защищаться
от разбойников и мерзавцев.
Не делайте этого, граф.
Опомнитесь, ваше сиятельство, перед
Богом ответите, перед государем.
Молчать!
Потом бы петля или каторга.
Ну и пусть.
Тогда бы всё встало на свое место.
И было бы лучше, чем сейчас,
когда говорю одно,
а делаю другое.
Народ бы понял.
Ну ладно.
Надо спать.
Так где же правда?
Христос говорил:
"Не противься злу".
А когда зло в тебе самом?
Тогда как?
Надо заснуть.
Заснуть, заснуть...
О, как страшно.
Какой сон...
Лёвочка.
Лёвочка.
Слава Богу.
Спаси и помилуй,
Царица небесная, матушка.
Где-то рубят.
Где-то рубят лес.
Доброе утро, Лев Николаевич.
Доброе утро, Илья Васильевич.
А ну-ка.
Не надо, я сам.
Зашиблись?
Да нет, зашибиться
не зашибся, а старый стал.
Дедушка!
Ой, кто это?
- Дедушка, доброе утро!
- Доброе утро.
Доброе утро, папа.
Иди.
Ну, Татьяна, как изволили почивать?
- Доброе утро, папа.
- Доброе утро.
Пока вы собираетесь,
я, пожалуй, пройдусь маленько.
Пойду.
Здравствуйте, ваше сиятельство.
Здравствуйте, батюшка.
- Сегодня опять пришел?
- Пришел.
Больше пятака не дам,
всё равно пропьешь.
Так ведь за ваше здоровье.
Благодарствую.
А вы откуда?
Из Арсеньева, батюшка.
- Это ваши?
- Мои.
- Спасибо.
- Вот, возьми.
Спасибо.
Спасибо.
Спаси Христос.
Здоровья вам, ваше сиятельство.
- Вы откуда?
- Село Богдановка.
Бывал, знаю.
- Нище живете.
- Не приведи Бог.
Спаси Христос.
Не вставайте, сидите.
Откуда сами?
Из Удоева, погорельцы мы.
Слышал, слышал.
Возьмите-ка.
- Благодарствую.
- Далеко шли.
Возьмите и вы.
Доброго здоровья, батюшка,
благодетель вы наш.
- Кавалер?
- Кавалер, ваше сиятельство.
С турками воевал,
с басурманами.
Без ноги, без руки остался.
Помогите, ваше сиятельство.
Надо вам помогать.
Благодарю.
А вы откуда?
- Можно с вами поговорить?
- Можно.
Можно.
Ну, что случилось?
Я вот в Бога перестал верить.
Дедушка, я тебя ждала.
Это хорошо, что ты меня ждала.
Доброе утро.
Доброе утро.
Доброе утро, Варвара Григорьевна.
Как спали?
- Прекрасно, Лев Николаевич.
- Хорошо.
Кушай, пожалуйста.
Тяжело жить на свете.
Чего ж тебе так тяжело?
Тебя все любят.
А что ж не может быть мне тяжело?
Вот то, что кушанье хорошее?
Я говорю, что тебя все любят.
Ну да, а сами, поди, думают:
"Вот проклятый старикашка,
говорит одно,
а делает-то ведь другое.
Пора тебе сдохнуть,
хватит фарисействовать-то".
Полно, Лев Николаевич.
Эка куда повел.
А что? Правда.
Я таких писем много получаю.
И считаю,
что пишут мне это друзья.
Друзья ли?
Друзья, правду говорят,
не кривят душой.
Стало быть, друзья.
А вот посмотрите.
Утром выхожу я,
и всегда вижу 5, 7, а то и больше
голодных, оборванных
нищих людей.
Ну и что?
Раздам что могу.
А потом сажусь верхом на лошадь.
Рядом кучер.
И катаюсь.
Да, там стоял один, я в окно
видела, с нехорошим лицом.
Хуже твоего?
Хуже. У него не то, что
некрасивое, а нехорошее лицо.
Как у человека,
который пьет, курит.
Недоедает.
Дедушка, а ты сколько блинов съел?
Второй доедаю.
Третий еще остался,
а больше нет, не дали.
Не заработал.
У меня сейчас интересная работа
над книжками "На каждый день",
а тут это предисловие
к статье Буланже о буддизме.
Страшно мешает, отвлекает.
Ну не получается,
седьмой раз переделываю.
А уж если у меня не пошло,
уж такой я старый хрен,
то напишу похуже
волостного писаря.
Значит, все-таки нужна муза?
Еще как.
А уж если вот так подступило,
уж нельзя, не могу молчать,
это как кашель,
вот тогда можно писать.
Лев Николаевич, это
вчера Сергеенко прислал.
Тут мысли Лескова.
Сергеенко сам записывал.
Да, я помню.
Давние дела, давние дела...
Ну вот...
Он пишет: "Лучше ничего
не делать, чем делать ничего".
Что-то тут такое...
Или вот.
"Если бы Христос
жил в наше время,
дамы попросили бы
у него автограф,
и этим всё дело и кончилось бы".
Лев Николаевич.
- Это твоя мысль.
- Нет.
- Он, видимо, тебя цитирует.
- Тебе кажется.
Говорил.
Да, папа.
Помнится, это твоя мысль.
Да?
Да.
Ой, давно было.
А вот еще тут.
"Из Христа не сделали бы религию,
если бы не выдумка воскресения.
А главный выдумщик - Павел".
- Что он сказал про Павла?
- Что он главный выдумщик.
Вот это интересно, глубоко.
Это серьезно.
А вот еще.
Лёвочка, что случилось?
Ну вот, заплакал.
У него всегда
глаза на мокром месте.
Его и маленького
звали Лёва-рёва.
Я вся в него в этом отношении.
Удивительно,
вот я замечаю, крестьяне
стали невежливы со мной.
Сегодня три мужика
не поклонились, а я поклонился.
А раньше кланялись.
А вы знаете, как говорят,
когда тот, с кем поздоровались,
не снимает шапки?
- Нет?
- Нет.
Говорят: "Не снимай, не снимай,
а то вши расползутся".
Это чтобы отомстить.
Но я так не сказал.
Варвара Григорьевна,
Джеймса вашего я прочитал.
Ну и как?
Что сказать...
Разбирался с трудом,
пользовался словарем.
Но всё же одолел.
Слабо, очень слабо.
Поверхностно.
И перевод... ну, перевод -
это уж на вашей совести.
А вот там еще послесловие...
Что-то там...
И потом, какой язык!
Ну к чему вот это -
экзистенциальность?
К чему так уродовать язык?
Тут иначе нельзя было перевести,
необходим был условный термин.
И "сублиминальный" необходим?
Я 82 года прожил на свете,
и не слыхал
такого слова "сублиминальный".
Что может значить
такое поганое слово?
Подсознательный.
Полно вам, господа.
Посмотрите, благодать-то какая!
Благодать-то благодать,
а что такое "под" я так и не понял.
Я иду по земле,
земля подо мной. А тут что?
Ой, прикинулись,
напустили туману!
Что позаковырестей, то и получше.
И чтобы никто ничего не понял -
вот единственная цель сейчас.
Вы уж извините,
Варвара Григорьевна,
рад бы душой, но правда дороже.
Вот так вот.
- Здравствуйте, дети.
- Здравствуйте, Душан Петрович.
- Здравствуйте, дети.
- Здравствуйте, Лев Николаевич.
Ну, вот, машина будет
говорить моим голосом.
Называется фонограф.
Я вам уже говорил.
Подходите поближе.
Ну, вот.
Спасибо, ребята, что ходите ко мне.
Я рад, когда вы хорошо учитесь.
Только, пожалуйста, не шалите.
А то есть такие, что
не слушают, а только сами шалят.
Это про тебя.
А то, что я вам говорю,
нужно для вас будет.
Вы вспомните, когда
потом меня уж не будет,
что старик говорил вам добро.
Прощайте. Будет.
Всё.
Прощайте, будет, сказано.
- Ступайте-ка.
- До свидания.
Вы ко мне?
Да, я приехал сказать вам.
- Откуда приехали?
- С Урала.
Я хочу передать вам
мнение моих товарищей.
Видите ли, после такой
статьи, какую вы написали...
Прекрасная статья.
Вы не можете
продолжать прежнюю жизнь.
Пора от слов переходить к делу.
Так...
И что же вы предлагаете?
Бросить бомбу?
В кого именно?
Этого от вас никто не ждет.
Надо будет, бросят и без вас.
Люди найдутся.
Так что же?
Вы должны занять свое место.
Да, знать свое место
каждому хорошо.
Прошу прощения.
Пожалуйста.
Плохо сказал.
Как думал, так и сказал.
Высокомерно.
Стало быть, плохо думал.
Спасибо.
- Это было прекрасно.
- Благодарю вас.
Страшная ошибка полагать,
что искусство
может быть бессмысленно.
Потому что упадок искусства
есть первейший признак
упадка цивилизации.
Когда есть высокие идеалы,
так вот, творится во имя
их и высокое искусство.
А нет идеалов, как у нас теперь,
так нет и искусства.
Есть игра.
Да, игра.
Игра словами, игра звуками.
Игра образами.
Игра.
На днях получил письмо.
Один кадет пишет.
Как его...
- Принести?
- Не надо.
Он пишет как раз
в отношении декадентства.
Что это?
Упадок или прогресс?
Я, разумеется, отвечаю - упадок.
А почему вы так думаете?
Я потому так думаю,
что цель-то искусства -
возбуждать возвышенные чувства.
Высокое искусство
есть высокие чувства.
А может быть, и наоборот,
низменное искусство
может породить всё что угодно.
Грубое сладострастие, например.
Или есть такая вещь:
чувство исключительности
собственного кружка.
Модное такое чувство.
Вот как раз у декадентов-то
возвышенных чувств
что-то я не вижу.
Нет, я отвлекся.
А, Александр Борисович.
Ваша очередь.
Ну вот, тут уже
кто-то открыл Листа.
Это кто же?
Это я.
Пустое это.
Александр Борисович.
Для души что-нибудь,
дорогой, для души.
Лев Николаевич,
сегодняшняя почта пришла.
Так это от Гусева.
Да, от Николая Николаевича.
Вот.
Мало того, что сослали,
да еще обыскали.
Нашли мои статьи.
Теперь ему грозит новая кара.
А мы тут с вами
наслаждаемся музыкой
и приятные беседы ведем.
Так нельзя, так нельзя...
Беда идет по пятам.
Куда не повернись - наткнешься.
Куда ни беги - не отстанет.
Много ее, много.
Сколько людей, столько беды.
А был ли я счастлив когда?
Был, наверное.
Когда молодость шумела.
Да, пожалуй.
Или в те первые ночи,
когда испуганное
и страстное лицо на подушке...
Так и написал
тогда бабушке Александре:
"Испуганное и страстное лицо".
Почему у нас всё так?
Да, почему у нас всё так...
Не знаю.
А я знаю.
Потому что ты не любишь меня.
Да, наверное, и не любил никогда.
Ну что ты, Соня?
Любил.
Ну как же, любил.
Да и сейчас...
Что сейчас?
Нет сна.
Нет сна.
Да был ли я счастлив когда?
Да был...
Был.
Ох, Таня...
Она и в детстве-то всех веселей.
Самая веселая была.
А уж когда на святки приезжали
Дьяковы, тут уж было...
Едут, едут!
Миклексеич!
Ну пойдем встречать.
Милости просим.
Вот моя зайчиха.
А это заяц.
Как же зовут зайца?
Ну!
Где ж твоя талия?
Как не было, так и нет.
Тогда опусти меня на пол.
У меня был нарыв на пальце,
мне положили припарку
и завязали палец тряпкой.
Он получился такой толстый,
что мы прозвали его Миклексеич!
Ну хорошо, мир!
Пошли танцевать!
Танцевала рыба с раком,
А петрушка с пастернаком,
А цибуля с чесноком,
А дивчина с казаком!
И вот тогда я, счастливый человек,
вынес из своей комнаты шнурок,
где я каждый вечер
бывал один, раздеваясь,
вынес, чтобы не повеситься
на перекладине между шкапами.
И перестал ходить
с ружьем на охоту,
чтобы не соблазниться
легким способом
избавления себя от жизни.
Я сам не знал, чего я хочу.
Я боялся жизни,
стремился прочь от нее.
И всё же чего-то еще ждал от нее.
В Евангелии
с поразительной грубостью,
но зато с определенностью
и ясностью для всех
выражена та мысль,
что отношение людей к нищете,
к страданиям людским
есть корень, основа всего.
"Кто одел голого,
накормил голодного,
посетил заключенного,
тот Меня одел,
Меня накормил, Меня посетил".
И кормили,
и обували, и одевали.
В 1891 голодном году
надо было еще доказать
право накормить людей.
И доказывали, и кормили.
Тогда вся семья помогала,
все были вместе.
Сыновья помогали ладить
столы, складывать печи,
а дочки с утра готовили.
Всегда на ногах,
на ногах, Таня, Маша...
Надо было накормить
много народу.
Одни за столами,
другие уж в очереди стоят.
Но кормили и радовались,
потому что все были вместе,
все были со мной.
И все-таки деревенская нищета,
на которую я нагляделся
за те голодные годы,
менее страшна,
чем нищета городская,
отягощенная унижением и пороком.
Во всем этом я мог убедиться
в дни московской переписи,
когда замыслил к делу
переписи присоединить
дело помощи нуждающимся.
Помню, когда я в первый раз
пошел в так называемую
Ржановскую крепость,
где мы должны были
начать перепись,
то еще не дойдя до этого
знаменитого на всю Москву
ночлежного дома,
я мог уже составить
свое первое представление
о его обитателях.
Козюлиха! Козюлиха!
Она голенище украла!
Мамань, ну, чего ты в самом деле?
Ишь, разлеглась!
Здравия желаю, ваше сиятельство.
Вас там ждут, я провожу.
Не скули, сейчас
отвезут твою маманьку.
- А его куда?
- Найдутся, подберут.
Они в большом доме,
что над колодцем. Я провожу.
Осторожно, ваше сиятельство.
Во дворе какие-то
обделенные судьбой люди
грелись у костра.
Это, видимо, потому,
что холод в жилище
выгнал их на улицу.
А чего же нас-то переписывать?
У нас ведь и нету ничего.
Вона, который день лежит не евши.
Может теперь и не встанет.
Агафья! Агафья!
Сама-то она кто же?
Она была распутная,
а теперь никто не берет.
Вот и взять-то и негде.
Агафья.
Ну, чего надо?
Глянь-ка.
Так вы что же,
совсем не ели ничего?
Вчерась не ела, сегодня не ела.
Нате-ка вот, возьмите.
Батюшка, а мне ничего не дадите?
Дам и вам.
Сохрани вас Господь.
- Сережа, иди сюда.
- Сережа, иди к нам.
Иди, не бойся.
Ишь, залетел.
А чего тут у вас?
- А ты заходи, посмотришь.
- Угостим тебя.
Некогда мне.
Что у тебя за дела?
- Мне жилье искать надо.
- Зачем?
Хозяина забрали,
квартиру закрыли, опечатали.
Оставайся с нами.
Да?
Еще чего не хватало.
Не бойся, не останусь.
Сережа, пойдем со мной.
- Куда?
- Я скажу куда.
Тогда он испугался, убежал.
Может, не поверил,
а может, изверился уже.
Барин, дай копеечку.
Добрый барин, Христа ради,
дайте и мне денежку.
Дай Бог тебе здоровья.
Он Агашке рублевку дал.
Вот, и мне денежку дал.
Сережа, ну что ж ты?
Пойдем со мной.
Не ходи.
Не ходи, обманет.
Иди, иди, барин добрый.
Барин добрый, иди.
Ой, милый ты мой...
А добрый барин
привел мальчика
Сережу в свой дом,
отвел на кухню,
чтобы его там
накормили и обиходили,
и забыл о нем,
отвлекся своими делами.
А когда вспомнил
и зашел на кухню, чтобы
посмотреть, ну как он там,
то узнал от кухарки,
что мальчик Сережа
три дня как ушедши
и ничего не сказамши.
Это меня озадачило,
помнится, оскорбило даже.
Ну как же так?
Но, вдумавшись, я понял,
что, может быть,
мальчик-то Сережа
вовсе не нуждался
в этом моем благодеянии.
И, поняв это,
я ужаснулся тому,
какое же сложное дело я задумал.
Что сделать благое
дело вовсе не значит
загнать людей под крышу,
как загоняют стадо баранов.
Я подумал, что тут могут оказаться
какие-то новые сложности,
что каждый захочет
жить так, как он хочет.
А поняв это,
я задумался о многом ином.
Трудно мне было
дойти до этого осознания,
но когда я дошел,
я ужаснулся тому,
в каком же заблуждении я жил.
Я стоял по уши в грязи и хотел
вытаскивать из этой грязи.
В самом деле,
что я хочу, думал я.
Хочу сделать так, чтобы
люди не были холодны и голодны,
чтобы люди могли жить
так, как это свойственно людям.
Я хочу этого и вижу,
что вследствие насилия,
вымогательств, уловок,
в которых я принимаю участие,
отбирается
у трудящихся необходимое,
а нетрудящиеся,
к которым принадлежу и я,
пользуются с излишком
трудом других людей.
И этим людям я иду помогать,
я иду помогать бедным.
Да кто бедный?
Бедней меня нет никого.
Я ни на что не годный паразит,
вошь, пожирающая лист дерева,
которому хочу помочь, видите ли.
Лёвочка, что случилось?
Да ничего не случилось.
Но если накладывать
на телегу еще и еще,
то когда-то лошадь встанет
и дальше не повезет.
- Не понимаю.
- А это надо понимать.
А надо понимать,
что так жить нельзя,
нельзя, нельзя больше!
Вот тебе кажется,
что ты несешь любовь
детям, может, мне.
А я вижу, что это
жесточайший эгоизм,
и что любовь эта на погибель
и мне, и тебе, и детям, всем.
Не кричи, я сейчас уеду.
Скажите приготовить
дорожный сундук.
Не надо никуда уезжать,
а надо разобраться,
поговорить надо.
Куда вы?
Не надо никуда ходить.
Тебе не дано понять, что я люблю
детей до сумасшествия, до боли.
Да не та это любовь,
не та любовь, не та.
Пойми, что я уже совершенно
не могу в этом доме быть.
Я не могу воспитывать детей
так, как их надо воспитывать.
Я не хочу больше быть
хозяином поместий и домов.
Вот, значит, что?
Зачем я тебе такой?
Я тебе такой не нужен.
Так отпусти меня, отпусти.
Нам надо или развестись,
или в корне поломать жизнь.
Надо раздать имущество.
И зажить трудом,
собственным трудом.
Своими руками добывать хлеб,
как все люди живут.
Папа прав.
Если ты уйдешь, я убью себя.
- Я тоже думаю как папа.
- Помолчи.
О какой перемене ты говоришь?
Я не способна это понять.
Я не могу с этим согласиться.
Ты хочешь разрушить жизнь
во всех отношениях счастливую
во имя каких-то химер.
Разве не счастливую?
Ведь мы же семья,
а семья - это труд.
Какой это труд?
Если ты о моих писаниях,
то я считаю, что это разврат.
Торговать своими мыслями
не лучше, чем собственным телом.
Труд - это другое!
Боже мой, о чем ты говоришь?
Разве это не труд?
Я переписала тысячи страниц,
которые читает весь мир!
Болтливую дребедень
ты переписывала.
Опомнись.
Ты раздаешь трудом заработанные
деньги пьяницам и бездельникам.
Отец, мама!
Не надо, не надо, умоляю!
Тогда я никуда не ушел,
и жена никуда не ушла.
И жизнь, казалось,
потекла прежним порядком.
Но всё изменилось.
Всё изменилось.
Я стал мучительно думать,
как же мне теперь дальше жить,
как отплатить народу,
у которого я беру так много
и отдаю ему так мало.
Тогда мы сблизились с Владимиром
Григорьевичем Чертковым.
Его мучили те же мысли.
И вместе мы решили образовать
издательство
под названием "Посредник",
издательство, которое могло бы
за самые малые деньги
давать народу
наиболее талантливые,
умные и честные
произведения литературы.
- Вы писали Щедрину?
- Да, писал.
Я думаю, он может много
полезного дать для "Посредника".
Да, он пишет много.
И талантливо.
- Не всё.
- А кто всё?
Всё не бывает.
Но он пишет
много интереснее других.
Он прислал
несколько вещей на выбор.
Я пытался встать на вашу
точку зрения. Не получилось.
Что ж так?
Он жесток и задирист.
А разве это наш путь?
Да, но как талантлив!
Из всего, что он предлагает,
для нас подходит разве что
рассказ "Пропала совесть".
Да и тут хватает всякого.
А что, в жизни не хватает всякого?
Тут жизнь - не мерка.
Это нас может
далеко завести, пожалуй.
Цель издательства - проникнуть
в душу простого человека.
С этого и начинался "Посредник".
А у него в каждой
строке яд и злоба.
Так и отпугнуть можно.
Разумеется, вам решать,
но, на мой взгляд,
мы не должны, Лев Николаевич,
мы не должны менять направления.
Право, не должны.
Поначалу меня сердила
его категоричность,
а может, я его тоже чем-то сердил.
Мы спорили, почти ссорились даже,
но постепенно
приладились друг к другу,
и так пошло на всю жизнь.
С той поры прошло четверть века.
А что изменилось?
Что изменилось?
Изменилось многое.
Меня отлучили от церкви
за то, что я утверждаю,
что царствие Божие не в церкви,
а в сердце каждого из нас.
Мы разделили имение
поровну на 9 частей.
Я оставил жене права наследования
на издание сочинений,
написанных до 1881 года.
Но она считает, и я боюсь,
что кроме нее еще многие,
что я поступил несправедливо,
что она и дети имеют
право наследовать всё.
Она хочет издавать всё
и получать за всё деньги.
Ну как же, 8 человек детей.
И каждый хочет жить,
как положено графу.
Но ведь это же неправда.
Неправда, они разные,
и в них много хорошего.
Разве Таня, Саша,
Сергей думают так?
А Маша! А Ванечка!
Какие утраты!
Ну что ж, спасли их ее деньги?
Что говорить, она как все.
У всех две опоры:
икона да деньги.
И она твердо знает,
что самую пустую мою строку
всё же можно обратить в деньги.
Ну как же, для нее
все ценности имеют свою меру.
Позапрошлый год, когда
ехали через Москву в Ясную,
она была на самой вершине счастья.
Ну как же, газеты писали
потом, что было 30 тысяч.
Кто их считал?
Собрались, узнали, что поедем
через Москву, хотели проводить.
Надо думать, что это был ответ
на мою статью о повешенных.
Но видит Бог,
не для популярности я ее писал.
Я не мог ее не написать, поэтому
и назвал - "Не могу молчать".
Не могу молчать...
А потом подумал:
не дано человеку
увидеть себя со стороны.
А ведь поди-ка, и я был хорош.
Ну что ж, пожалуй, я пойду.
Да, конечно.
Берегите себя, Лев Николаевич.
Вы себя берегите, дорогой.
Большое вам спасибо.
До свидания.
Софья Андреевна.
До свидания.
Как царей,
как царей провожали.
Пожалуй, это
не делает нам чести, а?
Да...
Есть у нее и третья опора.
Царь-батюшка.
"Крейцерову сонату" отбила.
Лично у государя-императора
отхлопотала разрешение.
Бедная моя,
как же ей все-таки трудно!
Ей же кажется, что всё
в мире установилось навечно:
и богатство, и бедность,
родители и дети,
и царь-батюшка, который всё
за всех решит по справедливости.
А пришел XX век, всё рушится,
всё меняется на глазах.
Какое столкновение идей!
Какая схватка страстей!
И батюшка-царь не тот,
и народ не тот.
А мне теперь всё не страшно.
Три раза умирал, приспособился.
Тогда, в Гаспре, совсем,
было, на тот берег ушел.
А вернулся.
Умирать-то неохота, неохота.
Интересно.
Всё интересно.
Что-то никак не разгляжу...
Что это там?
Поглядите, голубчик,
у вас глазки поострее.
Что это там, на горизонте?
Полагаю... это парусник.
- А разве ходят еще?
- Здесь еще ходят порою.
Наверное, из Турции.
А говор-то у вас волжский.
Видимо, это неодолимо.
А что, красиво.
Да...
Меньшинство нуждается в Боге,
потому что
всё остальное у него есть,
а большинство -
потому что ничего не имеет.
Вот именно.
К вам великий князь
Николай Михайлович.
- Ваше высочество!
- Честь имею приветствовать.
- Какой сюрприз.
- Зашел проведать Льва Николаевича.
Очень приятно.
Спасибо.
Лёвочка, посмотри,
кто к нам пришел!
Милости просим.
Я сейчас.
Очень приятно, очень приятно.
Милости просим.
- Надеюсь, я не помешал?
- Ну что вы.
- Пришел узнать, как здоровье.
- Присаживайтесь.
Спасибо.
Вот одолеваю ее.
Может, еще и поднимусь.
Думаю, теперь в этом нет сомнения.
Спасибо.
А мы здесь рассуждаем о Боге,
кто и во что верит.
Очень интересно.
Я бы здесь припомнил
Фридриха Прусского.
Он очень хорошо сказал:
"Каждый должен спасаться
а са фасон, по-своему".
Он же говорил: "Рассуждайте,
как хотите,
только слушайтесь".
Правда, умирая,
все-таки признался, сказал:
"Я устал управлять рабами".
Знаете...
Так называемые великие
люди крайне противоречивы.
Но это им прощается
наряду со всякими
иными глупостями.
Хотя противоречие не глупость.
Дурак упрям,
а противоречить-то не умеет.
А Фридрих странный был человек.
Да, легенды складывались.
Да, заслужил славу
лучшего государя у немцев,
а сам их терпеть не мог.
Даже Гёте и Виланда не любил.
Да, тогда я выбрался.
Спать надо.
Завтра тяжелый день.
Всё надо сделать так, как решено.
- Здравствуйте, Лев Николаевич.
- Доброе утро.
Здравствуйте.
Здравствуйте, здравствуйте.
Прошу, Лев Николаевич.
Двадцатого написал через "т".
Ну, пусть думают,
что был безграмотный.
Вот, цифра есть.
Перед подписанием
позвольте задать вопрос
юридического характера
относительно вашего завещания.
Пожалуйста.
Завещание в точности
выражает вашу волю?
Да, в точности выражает.
- И вы сами его составили?
- Да, сам составил.
Прошу еще раз
внимательно прочесть текст,
так как в данной редакции
есть сделанные вами изменения.
Первое, где говорится, что графине
Софье Андреевне Толстой
предоставляется полное право
пользования всеми, сочинениями,
написанными до 1881 года,
в данной редакции
вами опущено.
Да, опущено.
В другом месте, где говорится,
что Владимир
Григорьевич Чертков, как и прежде,
издавал бы ваши произведения,
вы добавили слова:
"На прежних основаниях,
то есть, не преследуя никаких
материальных личных целей".
Это надо было сделать,
чтобы никто не мог упрекнуть его,
что он здесь ищет
личную выгоду.
Владимир Григорьевич просил
передать вам это перо.
Он сказал, что вам
так будет удобнее.
А, резервуарное.
Да, помню.
- Надо писать "граф"?
- Пожалуй, можно не писать.
Разрешите, Лев Николаевич.
Спасибо.
Какие мы с вами конспираторы.
О, Господи...
- Возьми.
- Да.
Лёвочка, ты опять забыл.
Мы же пригласили
сегодня господина Дранкова.
Он приехал к двум часам
с аппаратом, а тебя всё нет.
Мы обыскались.
Сердечно приветствую вас.
Действительно,
совершенно упустил из виду.
Пожалуйста,
предложите графине руку.
Вот-вот, так и будем снимать.
Будьте добры, идите на меня.
Весь смысл в движении.
Прошу вас.
Софья Андреевна, прошу.
Уже всё съела?
Молодец.
- Лев Николаевич.
- У меня есть, спасибо.
Всё скушала?
В 1975 году будешь говорить:
"Вот был такой Лев Толстой,
так я с ним из одной тарелки ела".
Пожалуй, нет никаких
оснований кичиться тем,
что, мол, христианин.
Христианство не имеет
ничего такого, что не имела бы
любая другая религия.
Ну, и в особенности,
скажем, буддизм.
Пора поменьше
ссылаться на Евангелие.
Там много нелепостей,
противоречий.
Страшно бывает
подумать, как оглянешься
на историю человечества,
сколько всяких
злодеяний совершено
именем Евангелия.
Ольга Александровна, что вы?
Вы же знаете,
что я говорю правду.
Вот, например, такой случай был.
Еще в 1904 году
Софья Андреевна
попросила прислать стражника.
Что это ты?
Совсем не к делу.
Может, сейчас к делу-то и выйдет.
Прислали.
Подхожу я к нему.
Спрашиваю: "Что это
у тебя тут сбоку привешено?
Ножик какой-то, что ли?"
А он важно так
отвечает: "Не ножик, это тесак".
"И что ты собираешься
им резать, хлеб?"
А он рассмеялся: "Какой хлеб!"
"Так кого же? Мужика, что ли,
который тебя хлебом кормит?"
А он: "Случай будет,
буду резать и мужика".
Я говорю: "Как тебе совесть
позволит резать брата-мужика?"
А он говорит: "Может, совесть
и не позволит, а резать буду.
Должность такая".
"Почему пошел на такую плохую
должность?" - спрашиваю его.
А он: "Потому что мне красная цена
в месяц 16 рублей.
А за должность получаю 32".
Это его рассуждение много мне
объяснило в окружающем мире.
Ну, вот хоть Столыпин.
Мы знаем хорошо его отца.
Его, помнится,
сам качал я на коленях.
Тоже, поди-ка, совесть
не позволяла вешать.
Ведь вот вешал.
И будет вешать.
А почему он будет вешать?
Потому что должность такая.
Почему же он взял эту должность?
Да потому, что самому-то ему цена,
может, даже не 16 целковых,
а ломаный грош.
А получает он за эту должность
80 тысяч рублей в год.
И вот все они таковы,
порядочные люди
из так называемого
высшего общества.
В обиходе очень все любезны,
пока не коснется должности.
А коснись должности,
истые звери и палачи.
Прошу извинить за резкость.
Простите меня, Лев Николаевич.
Но этот ваш стражник -
обыкновенный русский мужик,
каких у нас еще сто миллионов.
И если бы не было помещиков,
в том числе вас, граф,
то эти мужики
озверели бы окончательно.
Страшно слушать, что вы говорите,
уважаемая Ольга Александровна.
Страшно.
Уж если кто и звери,
то не мужики,
а мы, помещики,
которые грабят их
и живут за их счет.
Что же касается просветительных
намерений и деятельности,
это не более чем
обыкновенное баловство
от безделья и скуки.
Да, да, Ольга Александровна.
Очень прошу меня извинить.
Сколько новых и интересных мыслей
довелось мне сегодня узнать.
Ну вот, пожалуйте,
слепой объявился.
Теперь не уйдет,
пока не выйдешь к нему.
- Ты куда, Лёвочка?
- К слепому.
Он же не уйдет, пока я не появлюсь.
Будет сидеть до скончания века.
Слышу, появился.
То-то.
- Видимо, не доспорили.
- И не доспорим.
Твое христианство выше
учения попов, но оно ложь.
Твои ученики - разбойники.
А ты - атаман разбойников.
Все вы мерзавцы, и ты первый.
Ну, уж если так решил,
тебя не переговорить.
А как оно на самом деле,
не нам с тобой решать.
Жизнь покажет, время.
Время, время...
Нечего на время валить.
Всё и так ясно.
Лёвочка, неудобно.
Что за демонстрации?
Филипп, довезешь его до станции.
Трогай.
Но, поехали!
Ты попомнишь мои слова!
Мерзавцы все вы!
Извините, голубушка.
Запей.
Не хочу больше пить я.
Сколько с ним
не говори, он всё своё:
Атаман разбойников и мерзавец.
Что с ним говорить?
Все знают, что он сумасшедший.
А мне интересно и полезно.
Только от сумасшедших да от
детей и услышишь истину-то.
От взрослых не дождешься,
от нормальных так называемых.
Ну-ка, доедай.
Я ей завидую.
Она будет жить в другую эпоху.
В какую же другую?
- Отменят земельную собственность.
- Это еще когда будет.
Это скоро будет.
Видно, что уж скоро.
А как же это будет?
По Джорджу?
Может, по Джорджу,
может, сами разберутся.
У нас теперь
своих Джорджей хватает.
Да уж, предостаточно.
А вот я получил статью на отзыв
от некоего Полилова.
Великолепно написано,
ясно, глубоко,
с отличным знанием предмета.
Послал благодарность.
Сердечно благодарю, графиня.
- Куда же вы от сладкого?
- Сердечно благодарю.
Едва поспеваю к поезду.
- Нельзя ли заложить коляску?
- Конечно.
Оревуар, Ольга Александровна.
Папа, тебе действительно
понравилась статья Полилова?
Конечно, я же сказал.
Ты его знаешь?
- Да.
- Кто это?
Знаешь, это псевдоним.
Полилов - женщина.
Нет.
- Правда.
- Не может быть.
Очень близкая тебе женщина.
- Нет.
- Правда.
- Кто же это?
- Я.
Вот твое письмо.
Я уже выучила его наизусть.
А где же Полилов?
Я уж так ясно его представил.
Такой худощавый,
в синем пиджаке.
Целуются.
Села.
О, ручкой сделала.
Уехали.
Понеслась докладать по околотку.
Скатертью дорога.
А мама опять
взялась спорить с мужиками.
Ведь сказано было,
я ничего менять не собираюсь,
не имею права ни по людскому
закону, ни по божескому.
В суд уже заявлено.
По божескому закону
простить в самую пору бы вышло,
матушка графиня,
в самую бы пору.
Ведь не от хорошей жизни,
нужда заставляет.
Грех на душу берешь, Андрон.
Какая особая нужда?
Ведь всем с вами делимся,
и всё вам мало.
- Обязательно украсть надо.
- Да не крали ничего.
Взяли только три ствола лишку.
Неужто вы обедняете от этого?
А за тобой давно замечено.
Совсем совесть потерял.
Нет, и не просите,
пускай суд решает.
Ох, Лев Николаевич...
Ничего, ничего.
Господам членам
Государственного совета,
неустанно пекущимся
о благе народном,
отнюдь не бесполезно узнать,
что думают в России
по некоторым насущным вопросам.
Не об этом речь.
Я привыкла, не щадя
ни здоровья, ни гордости,
налаживать отношения, которые
ты моментально опрокидываешь.
- А об чем же?
- Мужики, Лёвочка, мужики.
Совсем распустился народ,
и не без твоего участия.
Ничего святого не осталось.
А когда дело доходит до грабежа,
то ты хороший, добрый,
а я - скаредная душа.
А у тебя все прекрасно,
лишь бы непротивление злу.
Да не зло это!
Горе, нищета. Различать надо.
Вы различили с Чертковым.
Он готов меня по миру пустить.
Да при чем тут Чертков-то?
Да при том!
Я не слепая и не глухая.
Всё вижу.
Таня, принеси мне капли!
Как я устала.
Бедная моя!
Софья Андреевна.
Вы объективный человек,
как к этому можно отнестись?
Софья Андреевна,
нельзя, надо всё понять.
Ваша забота - семья,
его забота - человечество.
Я неспособна это понять.
Пока вы это не поймете, то это
будет продолжаться постоянно.
Я не могу это понять.
Я не могу жертвовать семьей,
не могу, не могу, не могу!
Выпейте еще.
В свое время Руссо написал:
"Гнев, злоба -
это признак бессилия".
Как это верно.
Как это верно!
Добрый вечер.
Добрый вечер.
Добрый вечер.
Благодарю.
Эка промокли-то.
- Так и простудиться недолго.
- Да ничего.
Да и идти скоро.
Что скоро?
Нет, вы у нас обсохнете.
Переночуете.
А утречком уж там посмотрим.
Нет, что вы, мне
непременно в Тулу попасть нужно.
Посмотрел на вас, вот и хорошо.
Вижу, здоров, и на душе посветлело.
Спасибо, милый.
И хорошо.
Тогда так сделаем.
Андрей, ты в Тулу собирался?
Может, довезешь Леонида
Васильевича в своей карете?
Слушаюсь.
Но только сейчас.
Не задержу вас.
Нет, допейте.
Не надо спешить, время есть.
А вот скажите...
вы что ж...
действительно верите
во все эти отцовские...
Бог с вами, Андрей Львович!
Бог с вами. Что вы?
Ведь он пророк!
Пророк!
М-да.
А что если я заведу граммофон?
Панину.
Заведи, заведи.
Дышала ночь восторгом
сладострастья,
Неясных дум плыла луна.
Я вас ждала с такой задумной
страстью,
Я вас ждала и млела у окна.
Наш уголок я убрала цветами...
Саша, это слишком громко.
Тише не сделать, она так поет.
Хорошо, я остановлю.
Да...
Я думаю, вот,
Владимир Григорьевич
хочет построиться
поближе к нам.
Хочет жить по соседству с вами.
Ну да, а соседство
мое самое отдаленное,
и боюсь, что скоро.
Чертков уверен,
что умрет раньше вас.
Кто это может знать?
Ну а что ж?
Мысли о смерти -
это очень важное дело.
Другое дело, что молодым
оно, может быть, не с руки.
Тут слишком большое противоречие,
слишком много здоровья, жизни.
Вот Саша. Попробуйте-ка
заставить ее думать о смерти.
Из нее мысль о смерти
выскакивает как пробка,
которую пытаются
воткнуть во что-нибудь упругое.
Вот какой вы ход сделали.
Александр Борисович, дорогой,
играйте повнимательнее.
Мат.
Как играть внимательнее,
когда вы такое говорите?
А что я такого говорю?
Правду и только правду.
Лёвочка.
Что?
Вот как-то не спал ночь.
Всю жизнь пересмотрел,
даже устал вспоминать.
Под утро подумал -
теперь уж скоро.
И как-то так хорошо показалось.
Вернуться домой...
Лёвочка.
Что?
Вчерась не ела и сегодня не ела.
Да?
Что случилось?
Я решился уехать.
Вы поедете со мной?
Конечно же.
Но куда?
Это потом.
Если едете, собирайтесь.
Вещей много брать не надо.
Потом ко мне наверх.
Только Софью Андреевну
не разбудите, умоляю вас.
Отъезд мой огорчит тебя.
Сожалею об этом.
Но пойми и поверь,
что я не могу поступить иначе.
Положение мое в доме
становится невыносимым.
Кроме всего другого,
я не могу более жить в тех
условиях роскоши, в которых жил,
и делаю то, что обыкновенно
делают старики моего возраста:
уходят из мирской жизни,
чтобы жить в уединении и тиши
последние дни своей жизни.
Пожалуйста, пойми это
и не езди за мной,
если узнаешь, где я.
Такой твой приезд только
ухудшит твое и мое положение,
но не изменит моего решения.
Благодарю тебя за твою честную
48-летнюю жизнь со мной,
и прошу простить меня во всем,
в чем я был виноват перед тобой,
так же как и я
от всей души прощаю тебя
во всем том, чем ты
могла быть виновата передо мной.
Андриан Павлович.
Андриан Павлович.
Подымайся, голубчик.
Ехать надо.
Когда?
Сейчас и надо ехать.
Вот так, голубчик.
- Ты куда?
- Да спи ты.
- Шапку потеряли.
- Да, потерял.
- Эта хороша будет.
- Спасибо, дорогой, за заботу.
Ну что, пошли садиться.
Что там сейчас Софья Андреевна?
Жалко ее.
А вот нельзя было
больше оставаться.
Она опять приходила ночью,
искала там что-то.
Ох, да и давно пора!
- Как тебя зовут-то?
- Вадик.
Вадик.
А где ж твоя мама?
Пошла на станцию
билеты покупать.
- А ты остался вещи караулить?
- Да.
Это хорошо, что ты маме помогаешь.
Вот поезд уже пришел.
Сейчас и мама придет.
Где наш Душан Петрович,
вот что интересно.
Лев Николаевич, это наш поезд.
Да, да.
Неси этот чемодан, пожалуйста.
Благодарствую.
Ну, до свидания.
- До свидания, дедушка.
- Будь здоров.
- Второй вагон.
- Да, да.
Ну вот.
Я подниму полку,
и вы сразу ляжете.
Нет, не надо поднимать.
Зачем?
Да я не лягу, не хочу.
Спасибо, дорогой.
Душан Петрович,
зря вы так беспокоитесь, голубчик.
Я ведь вас не за тем позвал.
Если уж там захвораю...
Тепленькое.
Тут и так тепло.
Уж который год
я наблюдаю за вами,
и всё время удивляюсь,
до чего ж вы добрый человек,
дорогой мой Душан Петрович.
Только в Словакии такие и родятся.
Что вы, Лев Николаевич.
Как же, вот вы, Шкарван...
Нет, не так я думаю.
Люди везде разные,
и в Словакии тоже.
Люди везде разные.
Вот если бы я сейчас поднялся
да пошел бы туда,
там посидел бы немного,
подышал бы воздухом.
Пойду, пока поезд стоит.
Гляди, никак, граф Толстой.
Где?
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
Здравствуйте.
- Здравствуйте, Лев Николаевич.
- Здравствуйте.
Вот какое нам счастье выпало!
Жене расскажу, что со Львом
Николаевичем ехал, не поверит.
А что ж тут такого?
Перед Богом все едины.
Все люди, все человеки.
Позвольте представиться,
раз такая судьба нам вышла.
Павулс Густав Янович, землемер.
Очень приятно.
А вас как прикажете величать?
Таня.
В гимназии учусь,
в последнем классе.
А дальше что надумали?
Дальше буду учиться.
Попытаюсь на Бестужевские курсы.
А вы откуда,
если позволите спросить?
- Я-то?
- Да.
Из Дудинщины, из-под Тулы.
Теперь вот извозом занимаюсь.
Дело такое, всего
наглядишься, всего наслушаешься.
Так что ж, вы землю свою
совсем бросили, оставили?
Да какая у нас земля?
Суглинки. Чего с нее возьмешь?
Всё же.
- И в городе радости не много.
- Это так.
И воровства,
и пьянства хватает.
И почище, чем у деревенских.
А уж водочки пьют, ой!
На свои пьют.
Тебе-то какая беда?
Ты думай, как самому
не пропиться, а иных не упрекай.
Каждый по-своему живет.
Я бы, может,
и не ушел, кабы не обида.
Я ведь с обиды ушел.
Какая ж обида?
Да ведь с лесом.
Вот так же землемеры
приделили межу.
Мы и рубили
аккурат до межи.
А тут барин схватился,
подает на экзекуцию,
будто его лесу прихватили.
Стали глядеть, мерить.
Народу понаехало.
Землемеры, земство, и так далее.
Все говорят, правильно
рубили, а барин - нет.
Как фамилия барина-то?
Бобровников его фамилия.
Да все они одинаковы,
не приведи Бог.
Судили, рядили.
Конечно, по его вышло.
А нам - экзекуция.
Да, тут насилием не помочь.
Всякое насилие неизбежно
родит встречное насилие.
Экзекуция.
Словечко-то какое отыскали.
Тут действует простой закон.
Человек может
родить только человека,
мышь - только мышь,
добро - только добро,
а зло - только зло.
Просто, а вот никак,
никак не поймут.
Хорошо, кабы так.
А я скажу, что
и от добра зло родится.
Мне недалеко ходить.
Сынок у меня подрос.
Поначалу я не замечал за ним,
потом гляжу, погуливать стал.
И что ни сотворит,
мать его покрывает.
Ну, я за ремень.
А она на руке повиснет:
"Не надо, лучше добром".
Вот вам добром.
Истинный разбойник вырос.
Ладно, я схватился вовремя,
пока по миру не пустил.
Показал ему на дверь
и сказал, на порог не пущу,
покуда жив.
Теперь ходи и думай,
что он еще учудит:
дом спалит, или с кистенем
на большую дорогу выйдет.
А откуда всё?
От добра пошло.
Вот видите, вы не согласны,
а ведь выходит-то по-моему.
Как это?
Вы ему зло сделали,
а теперь от него зла ожидаете.
А может, надо было бы
и на себя взглянуть?
Может, и сам не без греха, а?
А кто без греха-то?
Да ведь всему мера есть.
Стало быть, грешить, да в меру?
Это мы слыхали.
Попостился, поговел, причастился
и греши сызнова, так?
Ишь, куда залетает.
Небось, жил в лесу,
молился колесу,
а едва в город ступил,
уж на Бога замахивается.
Нет, он на Бога не замахивается.
Он правду ищет.
- Правду?
- Да.
А где она, правда-то?
Кто ее видел, правду эту?
В чем она?
Правда?
Господа, в чем дело?
Что случилось?
Что случилось, господа?
Правда в том, что
в каждого человека
Богом положено и добро, и зло.
И завещано
неустанно трудиться,
чтобы добро побеждало зло.
И труд этот каждому доступен.
Бороться со злом, брать
власть над ним силою добра.
А мы торопимся
брать власть над другими,
а себя и забываем.
Человечество своим
государственным устройством
стремится совершенствовать мир,
улучшить его,
сделать справедливее.
Но при этом забывает главное,
что ведь жизнь-то создается людьми
и каждым человеком в отдельности.
Так вот этот каждый,
каждый-то человек
и должен улучшаться,
трудиться над собой,
бороться со своим злом,
совершенствовать себя.
Тогда и жизнь, и общество станут
совершеннее. Как это не понять?
И я так думаю, я способна
в это поверить, а брат говорит...
Что говорит?
Пока ты будешь
совершенствоваться,
царь, генералы, жандармы
всех умных людей перевешают.
А коли ты дойдешь до ума,
то и тебя тоже.
Как же быть?
Это я уже слышал.
Я ничего не смогу добавить.
Вот и думаешь,
может быть, хоть наука...
Что наука?
Может, наука одолеет
темноту людскую,
поможет людям ужаснуться,
научит жить иначе.
На науку надежда слабая.
Уж очень она
сама собой занимается.
А как же без науки?
Теперь без нее нельзя.
Хотя бы поезд, или фонарик
электрический. Всё наука.
Хорошо бы фонариком
всё и кончилось.
Ведь рядом с фонариком пулемет.
Что нового ни придумают,
что ни изобретут, всё
во зло людям хотят обратить.
Вот недавно аэроплан изобрели,
и уже думают, какую бы мерзость
на голову скинуть человечеству.
Ведь вот как.
Я и думаю, чем больше такая
наука будет успевать, тем больше
люди должны
объединяться на борьбу с нею.
Запрошлый год пригласили меня
в Стокгольм на конгресс мира.
Я уж было совсем собрался,
речь даже набросал.
Не пустили.
Куда, говорят, ты, старый?
Сиди дома.
А чего?
Вот едем же.
Хорошо.
Разговариваем вот.
Только вот курят больно много.
Перестаньте курить.
Неужели нельзя сдержаться?
Вагон-то для курящих.
Вон же, написано.
Они обещали прицепить
некурящий, но не прицепили.
Ничего, до Оптиной доедем,
там, глядишь, и отдохнем.
Постучим.
Авось, да и пустят.
Но это гостиница.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
Хотим попроситься
пожить у вас денек-другой.
Пожалуйста.
Только я хочу предупредить вас.
Я Лев Толстой.
Может, вам неприятно будет?
Мы любому гостю рады.
Милости просим.
Спасибо.
- Приглашают.
- Добрый вечер.
- Добрый вечер.
- Здравствуйте.
Вот ваши две комнаты.
Прошу.
Так...
Хорошо.
Тепло.
Позвольте, помогу вам.
Да благодарю,
я уж сам привык.
Ну, да.
Спасибо.
Ну-с...
Вот...
Хорошо бы чернильницу
вот здесь вот.
Отец Михаил, простите,
задержу вас на минутку.
Присядьте, прошу вас.
Присядьте.
Хочу спросить вас, но если
не захотите, можете не отвечать.
Что привело вас в монастырь?
Жизнь привела.
А, да, да, жизнь...
Лев Николаевич?
- Здравствуйте, Лев Николаевич.
- Здравствуйте.
Я ж тебя не узнал!
Я приехал по специальному
поручению от ваших близких.
Когда ж ты приехал?
Среди ночи.
Не хотел вас беспокоить.
Поднимайся наверх.
Четвертая комната.
Жди меня там.
Я сейчас.
Так, стало быть, началось.
Раз уж ты приехал,
то тут тебе и работа найдется.
Спасибо.
Так, ну-ка, иди сюда, устраивайся.
Перепиши-ка вот эти мои каракули.
Вот тебе бумага.
А вот статья о смертной казни.
Так, стало быть, ты...
приехал
уговаривать меня вернуться?
Я...
Этого я сделать не могу.
Хочу жить свободно.
Захочу, останусь в монастыре,
захочу поехать на Кавказ,
поеду на Кавказ.
А то переносить,
что привелось в последнее время,
я не могу и не хочу.
Ты уж извини меня ради Бога.
Так оно получается.
Да ты, я вижу, совсем устал.
Ночь, поди, не спал?
Ну-ка, отдыхай.
Клади всё это.
Потом перепишешь.
Спасибо.
И то, пойду, пожалуй.
Иди, иди.
Что ж, отец Михаил,
хочу поблагодарить
вас за гостеприимство.
Доброго пути, Лев Николаевич.
- Рад был с вами познакомиться.
- Я тоже.
Ну пока это складывают,
собираются,
я еще пешком маленечко пройдусь.
Лёвочка!
Бог радости прислал!
Голубчик ты мой!
- Машенька, дорогая!
- Лёвочка!
Теперь часто будем видеться.
Насовсем я к тебе приехал.
С тобой хочу жить.
Ушел я из Ясной.
Ну хорошо,
как будет, так и будет.
Раз надо, значит, надо.
Так надо было, Машенька.
Вот еще хорошие люди со мной.
Душан Петрович, дорогой человек.
Алёша.
Здравствуйте.
Милости прошу.
Иди, Лёвочка.
- Заходите, чего стоять-то.
- Пожалуйте.
Входи, Лёвочка.
Да...
- Как же ты решился-то?
- Да ведь вот...
Ну, Господь с тобой.
Иди, сядь.
Решился.
Как у тебя хорошо.
Уютно.
Алёша, на минуточку.
Ну, чего ж ты встал?
Заходи.
- Я сейчас назад.
- А, да, да, значит...
Значит, едешь?
Скажи им, мне здесь очень хорошо.
Такое сочувствие от сестры!
Не мог и ждать.
Пойдем в гостиницу.
- Доброго здоровья.
- Здравствуйте.
Вы не здешний, милый человек?
Здешний.
А не скажете ли, где тут
у вас квартиру можно снять?
Вы с семейством будете?
Нет, мы вдвоем с приятелем.
Вам бы лучше в монастыре,
там чище, и...
Мы именно в деревне хотим.
Я хочу надолго остаться.
Разве что у Марфы.
Есть тут вдова, сдает.
Может, проводите, покажете?
Почему не проводить?
Пойдемте, провожу.
Ну, спасибо, спасибо, пойдемте.
Марфа, постояльца тебе нашел.
Заходите.
- Здравствуйте.
- Пожалуйте.
Вот эту горницу посмотрите.
И сколько ж вы
хотите с меня брать?
Три рубля буду с вас брать.
Три рубля.
Что ж, три рубля я могу заплатить.
В воскресенье приду с товарищем.
- Милости просим.
- Спасибо.
- Счастливо оставаться
- Доброго здоровья вам.
Понимаете,
надо еще было разобраться.
Он не хотел, чтобы знали.
Все говорили разное.
Некоторые знали, да не говорили.
А другие не знали,
напридумывали.
Приключений у нас было немало.
В Козельске была целая история.
Папа!
Что, Лев Николаевич пришел?
Отыскали беглеца.
Ой, чего-то тяжела стала шуба-то.
Милости прошу.
Вот.
Честь имею.
- Здравствуйте, Лев Николаевич.
- Здравствуйте.
Поди, устали гоняться за мной?
Мы-то что.
Вы как, Лев Николаевич?
Я?
Я хорошо, хорошо!
Разве может быть плохо у Маши?
- Папа, вот мы сейчас говорили.
- Чего вы там говорили?
Если ты хочешь оставаться
один, то тебе нельзя быть здесь.
И что?
Может, лучше было бы
уехать за границу?
Нет, это нет.
Ну, хорошо, хорошо.
Не обязательно за границу.
У нас тоже можно найти место,
где ты сможешь быть один.
В деревню.
Можно куда-нибудь
подальше, но в деревню.
Кто меня там узнает?
Живет себе старичок, и живет.
Мало ли таких, как я.
Ой, папа!
Да, да, таких, как ты, очень много.
А что?
Нет, я и раньше-то
не любил загадывать.
Всё образуется само собой.
Я решил ехать на Кавказ.
Решил ехать на Кавказ.
Это прекрасно.
Только времени в обрез.
Поезд в 9 часов утра.
Плохо с лошадьми.
Я ходил узнавать.
Мы имеем только бричку.
Коляска сломана,
до станции не доедем.
Поехали на бричке.
Поехали на бричке, и всё.
Распорядитесь, дорогой.
Поехали на бричке, и всё.
Вот так вот.
Вот так вот.
Стой, погоди!
Вот же они, и бричка,
и маштак гостиничный.
Уехал и не простился.
Не надо было
отпускать его в гостиницу.
Это он ночью придумал на Кавказ.
Часу не прошло, и отправился.
Догоняй его теперь.
Впрочем, я рада за него.
На Кавказ, так на Кавказ.
Как вышло, так вышло.
Ну вот, Лев Толстой
совершил все-таки свой подвиг.
Ушел из Ясной Поляны.
В 82 года еще
и не такие подвиги совершают.
Графиня топилась, но откачали.
Видимо, с тем и топилась,
чтобы откачали.
А вот и я.
Я уж испугался,
думал, не отстал ли.
Нет.
Да ну, что же...
Это сюда.
Вот так.
Ну-с.
- Не холодно будет?
- Нет, что вы, тут тепло.
Так...
Ложитесь, Лев Николаевич.
Что ж, пожалуй что я...
А я вас укрою.
Простите.
Да ничего.
Теперь можно и прилечь.
- Удобно будет?
- Да, удобно.
- Хорошо?
- Хорошо.
Только я чего-то есть захотел.
Минуточку.
Да не надо ничего,
не беспокойтесь.
Я сейчас займусь.
Ой, да не надо.
Простите, граф Толстой не может
есть на вокзале, он вегетарианец.
Можно здесь приготовить для него?
Пожалуйста, мы бы рады,
но только у нас ничего нет.
- У меня всё есть.
- Пожалуйста.
Ну вот, всё готово.
Ой, а ароматы-то какие!
Да...
А я сейчас вздремнул,
и Кавказ приснился,
на Кавказе побывал.
Извините, пожалуйста.
Видел деда Ерошку.
Ерошку, я еще тогда
в "Казаках" писал про него.
Интереснейший был человек,
любопытный человек Ерошка.
Я сяду чего-нибудь писать,
а он смотрит, говорит: "Брось,
ничего всё равно не выйдет".
Думал, что я царю прошение пишу.
Брось, говорит.
Да, дед Ерошка...
Как же вкусно пахнет все-таки!
Прекрасно!
Как вкусно-то!
- Хлеба?
- Можно.
Пожалуйста.
Благодарю вас.
Еще кусочек.
Что, не понравилось?
Ох, как вкусно!
Вот холодно что-то.
Где-то вот тут.
- Немножко холодно.
- Где холодно?
Вот тут.
Давайте-ка я разотру.
Вот, вот здесь.
Как раз тут.
- Здесь?
- Да.
Смеряем температуру.
Может, не надо?
Надо, надо.
Ну если уж вы
так решили, давайте.
Можно.
Вот так вот.
Ничего, ничего.
Немножко простудились.
Перегуляли вчера.
- Дело обычное.
- Да, может быть.
Вам не привыкать.
Я, пожалуй, еще немножко съем.
Очень вкусно.
Что если мы посмотрим?
Еще рано.
Уж если есть, так есть,
а нет, так и нету.
- Если хотите, посмотрим.
- Давайте.
- Что там?
- Чуть-чуть поднялась.
Я принесу горячий чай.
Чай - хорошо.
Чай - да...
Скажите, где больница,
на какой станции?
Никак граф заболели?
Простудился, видимо.
А вот сейчас, в Астапове,
есть амбулатория.
Придется сойти здесь.
Мы тут посоветовались...
Наверное, лучше всего
будет сойти на станции Астапово.
Там амбулатория.
Вы немножко отдохнете,
и завтра таким же
поездом поедем дальше.
Тогда надо одеваться,
а то поезд подходит.
Будем одеваться.
Граф Толстой заболел.
Скажи начальнику.
Осторожно, Лев Николаевич.
Тихонько, ваше сиятельство.
Возьми вещи графа.
Да, эти чемоданы, пожалуйста.
Никак, граф
Лев Николаевич Толстой?
Боже мой, какой же он старый.
Куда ж он направился
в такие годы? 82, сказывают.
Всё Бога ищет.
Он в Бога не верует,
без Бога живет.
Нет, у него свой Бог.
Какой свой?
Совесть.
Совесть-де и есть Бог.
Да, без совести
не проживешь, и то...
Без совести не проживешь?
Без совести только и проживешь.
Пойду, поговорю
с начальником станции.
Поправляйтесь, ваше сиятельство.
- Ой, благодарю, спасибо, дорогой.
- Поправляйтесь.
Астапово...
Разрешите представиться,
Озолин, начальник станции.
Я вас прошу,
пойдемте в эту комнату.
Там вам удобнее будет.
Вот сюда, прошу вас.
Лев Николаевич...
В дороге прихворнул.
Боже мой. Дети, идите
в буфет, садитесь за стол.
Может, помочь чем?
Телеграмму послать?
Не беспокойтесь, мадам.
Мы всё сделаем.
- Я желаю вам всего...
- Спасибо, дорогая.
Присаживайтесь.
Вам здесь недолго быть придется.
Мы приготовим вам
комнату у меня на квартире.
Спасибо, да ведь
и вас-то обременять не хочется.
Да что вы, мы
почтем за великое счастье.
Только вам бы
поскорее поправиться.
Спасибо. Тут еще
чего-то постукивать начало.
Я сейчас.
Минуточку.
Всё готово.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
Давайте, я сам возьму.
Осторожно, тут ступенька.
Вот так.
Прошу вас.
- Проходите.
- Спасибо.
Я положу грелочку.
Главное, чтобы ногам было тепло.
Это верно.
Ой, сколько же вам забот,
Иван Иванович.
Ну, что вы, Лев Николаевич.
Поскорей поправляйтесь
и ни о чем не думайте.
Разве что не надолго.
Смотрите, какая
прекрасная постель.
Теперь надо лечь и отдохнуть.
Если уж обязательно лечь,
так может, Душан Петрович,
сделать совсем как дома?
Чтоб в случае мысль
придет, ну, и записать.
Да.
Ой, да как хорошо сделали-то!
Коробочка.
А я боялся, что вы ее забыли.
Нет.
Хорошо, что вспомнили.
Эту коробочку вы не забыли,
вы взяли.
Неужели?
Тут много всего.
Да и замыслы есть кое-какие.
Я вот всё еще статью
не закончил о социализме.
Она бы сейчас очень нужна.
Ведь они тоже рядом ходят.
Ну, что ж, недоговаривают...
...правда.
Часы.
Коробочка.
Хорошо.
Кабы не хворать,
так совсем хорошо.
Лучше бы и не надо.
- Только никому ничего.
- Понятно.
Что это вы сообщаете?
Сообщаю, что я прибыл.
О, это очень важно.
Что нового?
Я по другому делу.
Ничего нового.
Знаю, что жив.
Подробности у доктора Маковицкого.
Александра Львовна приехала.
- Что это?
- Это не вам.
Чистое русское варварство.
Да.
Как можно прятать Толстого,
когда весь мир стоит у его постели?
Здравствуйте, господин Орлов.
Конечно, вы уже здесь.
Я с ним ехал в одном поезде.
Ах, вот как.
Ну да.
А теперь не могу добиться толку.
Как же, всё окружили тайной.
Пойдемте в буфет.
А чай-то у них есть
в этом Астапове?
Срочная телеграмма.
Передавай.
Ясенки, Московской.
Черткову для Татьяны.
Выпиши квитанцию на 20 слов.
На 21 слово.
Хорошо.
Передавай.
Таня! Танечка!
48 лет!
48!
Кто здесь Орлов?
Слава Богу.
Здесь Орлов.
Вам.
Когда нам нечего писать им,
тогда они пишут нам.
"Сейчас центр тяжести -
здоровье Льва Николаевича.
Оставайтесь здесь
до распоряжения редакции".
Вот, смотрите,
сколько полезных разъяснений.
"Всё время держите редакцию
курс дела. Привет. Бирон".
Великий Бирон!
По-моему, самое время выпить.
Разве что зубровочки.
Налей-ка.
Позвольте просить
вас любезно, тчк.
Сообщить, тчк.
Мойка 91, зпт,
сведенья здоровье Толстого, тчк.
Следует учесть, зпт,
что запросы положении Толстого
поступают разных стран, тчк.
Покажите телеграмму графине
или доктору Маковицкому, тчк.
Член Государственного
Совета Стахович.
Это вам.
Телеграмм много, не успеваем.
Подмогу бы.
Попросим.
Астапово
Рязано-Уральской дороги.
Константину Орлову, тчк.
Экстренным поездом выехала
Астапово графиня, тчк.
Русское слово, тчк.
Поехал в пальто...
Господин Орлов,
вам срочная телеграмма.
Распишитесь.
Благодарю вас.
Что там?
Это личное.
Ну, давайте от простуды.
Спать, видимо,
придется на стульях.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
Мы с нетерпением ждем,
что вы нам скажете.
Всё примерно, что я мог
сказать по этому поводу,
опубликовано
в "Русских ведомостях".
А о состоянии здоровья
Льва Николаевича
вам известно больше, чем мне.
Владимир Григорьевич.
Озолин, начальник станции.
Здравствуйте.
Я прошу вас.
Извините, вы у меня...
Извините, господа.
Здравствуйте, доктор.
Здравствуйте,
Владимир Григорьевич.
Рад, душевно рад.
Лев Николаевич, здравствуйте.
Да что вы.
Садитесь-ка вот, садитесь.
А уж как я рад-то.
Газеты привез?
- Да.
- Чего там пишут, в газетах-то?
Везде про вас.
Правда, есть тут и мое письмо.
Вот это интересно.
Да...
Это прекрасно, что вы написали.
Только трудно читать.
Ой, что-то я совсем...
Полно, полно, Лев Николаевич.
Нельзя...
Что, подъезжаем?
Да.
Вон, пожалуйста, уже идут.
- Здравствуйте, Сергей Львович.
- Здравствуйте, господа.
Графиня нездорова
и никого принять не сможет.
Я к вашим услугам,
только боюсь,
что ничего нового
сообщить не смогу.
Извините, господа.
Ну вот, этого
следовало ожидать.
- Куда вы, мама?
- О чем ты спрашиваешь?
Мама, я хочу,
чтобы вы поняли меня.
Мы не должны делать этого.
Жизнь его на волоске.
Каждое новое волнение
может оказаться смертельным.
О чем ты говоришь?
Мы прожили такую жизнь.
Сейчас быть рядом
и не быть вместе?
О чем ты говоришь?
Мама, я внимательно
подумал, прежде чем сказать.
Это не наше решение.
Это условие поставили врачи,
когда мы сообщили
им о нашем приезде.
Даже если он захочет видеть нас,
то и тут нам нужно
соблюдать осторожность.
Душан Петрович пришел.
Душан Петрович?
Добрый вечер.
Я должен поговорить
с Софьей Андреевной.
Как вы могли?
Почему вы не разбудили меня?
Софья Андреевна,
я не мог поступить иначе,
потому что он так решил.
Да он решал
и перерешал без конца.
Нет, на этот раз
это было окончательно.
Окончательно.
И вот что получилось.
А что я сделала ему?
Я хотела прочитать
эту проклятую бумажку.
Великий грех.
Какой позор!
Мама, не надо, умоляю.
Нет, я должна пойти
к нему и всё объяснить.
Нет, это невозможно,
это его убьет.
Где мое пальто?
Куда вы дели мое пальто?
А, вы все против меня.
Мама, мама...
Вот...
...и чай.
Наши приехали.
И Таня тут?
Да, Татьяна Львовна тоже тут.
Я бы хотел ее видеть.
Она может прийти ко мне?
Да.
Пусть приходит сейчас.
Я очень хочу ее видеть.
Я хочу спросить ее
о состоянии Софьи Андреевны.
И хочу узнать, ну, как
она сама-то сюда приехала.
Я думаю, что она там
сказала, что поедет к своим,
а сама приехала сюда.
Да, вот так скорее всего.
- Я позову.
- Зовите ее, зовите.
Ах, ты моя родная!
Ну, как ты?
Как мама?
Не беспокойся, с мама сыновья,
врач, сестра милосердия.
Да сама-то она как?
Она держится.
Нужно ли сейчас
говорить об этом?
Да о чем же говорить,
как не об этом?
Сейчас...
Сейчас...
Сейчас ему лучше бы отдохнуть.
Да, конечно.
Надо бы послать
телеграмму туда, в Ясную.
Как-то так...
Состояние несколько лучше,
но сердце так слабо,
что свидание с мама
для меня...
для него, для него
было бы губительным.
Вот как-то так.
Опять горит.
Вот так всегда.
То падает до нормальной,
то поднимается до сорока.
Константину Орлову, тчк.
Сегодня ваши телеграммы
отбросили соперников на полкруга.
- Телеграмма от братьев.
- Читай.
Снимите вокзал.
Старайтесь иметь на первом
плане название вокзала.
Снимите семью.
- Куда шампанское?
- В буфет.
Одну бутылку оставьте.
Господа, прошу, проходите.
Есть.
Сюда, господа.
Зачем редакция
запрашивала родных, зпт,
умер ли Толстой, тчк.
Это вызвало сильное
неудовольствие. Ежов.
Срочная, тчк.
Москва, тчк. "Раннее утро".
Мясницкая, тчк.
Епископ Тамбовский Кирилл
запросил вагон
на станцию Лебедянь, зпт,
намереваясь
приехать Астапово, тчк.
Аврех, тчк.
Срочная.
Еще срочная.
Передавайте.
Харьков, тчк.
"Южный край" срочная, тчк.
Температура повысилась...
Здравствуйте, господа.
Толстой забытьи бредит, зпт,
митрополит Андроний
телеграммой просит Толстого
примириться церковью, тчк.
Тамбовский преосвященный
ждет ближайшей станции, тчк.
Суконников, тчк.
Дай-ка.
Аж рука затекла.
Откуда они это всё берут?
Вот, подмога прибыла.
- Сменяться будете каждые два часа.
- Хорошо.
Отправляйтесь спать.
Ну-с, что тут у вас?
Митрополит Антоний.
"С самого первого момента
вашего разрыва с церковью
я непрестанно
молился и молюсь,
чтобы Господь
возвратил вас к церкви.
Быть может, он скоро
позовет вас на суд свой,
и я вас, больного, теперь
умоляю примириться с церковью
и православным
русским народом.
Благослови и храни вас Господь.
Митрополит Антоний".
О, нет...
Нет.
Это что же,
и есть сам Варсонофий?
Вот...
Я всё думаю, как у нас теперь
будет с изданием "Круга чтения"?
Я с издательством всё оговорил.
Хорошо.
Вот еще...
Помните, переводчик английский...
А, да, Моуди.
Он прислал письмо,
что хочет передать деньги
в пользу яснополянских крестьян.
500 рублей.
Ну что ж тут спрашивать?
Дело хорошее.
Непременно,
Лев Николаевич, отвечу.
Вот спасибо.
Мне кажется, я умираю.
Нет, нет.
А может, еще и нет.
Может, надо еще потрудиться.
Да.
Постараться.
Мне кажется, что я бы
сейчас мог заснуть.
Да, это всегда хорошо.
Здравствуйте, Петр Аркадьевич.
Здравствуйте, ваше величество.
Ну, как там?
Пока жив.
- Что?
- Тише.
Ему нехорошо.
Я сейчас.
Вот, хорошо.
Я хочу диктовать.
Только надо сперва,
чтобы вы прочитали,
что я диктовал тут,
а вы записывали.
Так вот, что там?
Почитайте.
Вы ничего еще не диктовали,
Лев Николаевич.
Я только что вошел.
Сейчас ночь.
Что вы!
Нет, вы дикто...
Я диктовал, а вы записывали.
А, может, доктор?
Лев Николаевич,
доктор ничего не записал.
Скажите мне,
что вы хотите записать.
Да нет же.
Я хочу, чтобы вы прочитали,
а потом пойдем дальше.
Такой милый человек,
что же вы не хотите прочитать?
Хорошо, хорошо,
я сейчас прочитаю.
Ну вот, пожалуйста.
"Решился я в сердце своем
исследовать
и испытать разумом
всё, что делается под солнцем.
Это тяжелое занятие
дал Бог сынам человеческим,
чтобы они мучили себя".
Это чья же мысль-то?
Это из "Экклезиаста",
Лев Николаевич.
Ну-ка.
"Ибо кто умножает знания,
умножает скорбь".
Ах, как сказал-то!
Ой, как сказал-то!
Лев Николаевич.
Нет, не надо.
Я и так засну.
Устал.
Ой, как сказал-то...
Срочная, Петербург, "Речь".
Припадок сердечной слабости.
Плохо.
Разбужена, созвана вся семья.
Срочная, Москва,
"Русские ведомости".
Припадок сердечной слабости.
Плохо.
Срочная, Москва,
"Русские ведомости".
Будьте готовы, тчк.
Господа.
Мы и так делаем сверх возможного!
Хоть сейчас
ведите себя прилично!
Ну, мат.
Извините.
Ну, вот и всё...
Уйти от всех своих проявлений...
Одно хочу сказать вам...
На свете много людей
кроме Льва Толстого,
а вы все смотрите
на одного Льва.
Сережа...
Истина...
Я люблю много, много...
Всех...
Вот я хотел...
Запишите, пожалуйста.
Шесть часов пять минут.
Вот это то самое место.
Это я рассказываю
про зеленую палочку.
Это то самое место,
которое Лев Николаевич
сам избрал для своего погребения.
Где братья Толстые еще детьми
захоронили зеленую палочку.
Это брат Николай
придумал магическую палочку,
на которой были начертаны
заповедные слова
о счастье людей.
В прошлом годе в Ясной Поляне,
как сейчас помню,
12 сентября
было назначено
везти новобранцев в Крапивну.
Как у нас заведено,
провожали всей деревней.
Переходили из дома в дом.
Зашли в избу Василия Михеева.
Там уж за столом все сидят,
песни поют, гармонь играет.
Там и Лев Николаевич был.
Всё слушает, смотрит...
А сноха Василия Михеева,
она недавно была
взята из другой деревни,
дернула его за рукав и дерзко
так: "Ты чего тут сидишь?
Из-за тебя не могу
чулки в печурке достать".
Бедный наш старичок
Лев Николаевич,
царствие ему небесное,
встал, извинился
и вышел за новобранцами.
Вышел...
Видит, Прокофий стоит с узелком.
В узелке было кое-чего
завязано для его сына.
А Лев Николаевич спрашивает:
Который же твой сын?
Прокофий и показал
на своего Петра.
А тот в аккурат песню запел.
С той песней все так и пошли.
И Лев Николаевич с ними.
Дошел до самой околицы.
Вот как сейчас вижу.
Еду, еду, это будет верно.
Эх, да оставляю я здешний край.
Эх, завтра беспременно
распрощаюсь с родиной своей...
На колени!
На колени, сказано!