Миргород и его обитатели (1983 год). Цитаты и фразы из фильма

«Миргород и его обитатели» — двухсерийный телевизионный фильм режиссёра Михаила Ильенко, вышедший в 1983 году. Телефильм снят по мотивам произведений Николая Гоголя.

Все фразы и цитаты

- Что за чертовщина?
- Дед Василий, это ты, что ли?
- Ну, допустим, я.
- А откуда тут лужа?
- Это не лужа,
это бутафория называется.
А ты чего толчeшься в луже-то?
Ну-ка, вылазь! Вылазь, я говорю,
запрещено!
Я тебя сейчас переодену.
- О! Стенок нет!
- Да строят всe, строят...
Вот они меня, значит,
сторожем и выбрали.
А зря! Меня не сторожем надо было
брать, а консультантом.
- Вы даeте, дядя Вася! Вы академик
или член-корреспондент?
- Может и академик, может
и какой член-корреспондент.
Вот взять, к примеру, вас...
- "Афанасий Иванович
ещe сверх того,
чтобы было теплее,
спал на лежанке,
хотя сильный жар часто заставлял его
несколько раз
вставать среди ночи
и прохаживаться по комнате.
Вот и сейчас Афанасий Иванович,
ходя по комнате, стонал".
Эх... Ой!
Ах!..
- Чего вы стонете,
Афанасий Иванович?
- Бог его знает,
Пульхерия Ивановна.
Так, как будто бы
немного живот болит.
Ох!
- И не лучше ли бы вам,
Афанасий Иванович,
чего-нибудь съесть?
- Не знаю,
будет ли оно хорошо,
Пульхерия Ивановна.
А впрочем...
чего ж бы такого съесть?
- Кисленького молочка
или жиденького узвару
с сушeными грушами.
- Пожалуй, разве так только...
попробовать.
- Параска! -Параска!
Ой...
Узвару принеси.
- О! У городничего тоже не спят.
- Всe хлопоты, всe хлопоты!
- Служба!..
- А! Ха-ха-ха!
Давай! Не уходи!
- Тихо!
Нет, нет, нет!
- Он у меня... не пропадeт!
Мы с тобой да...
Эй, да... Ай, да...
Ой-лeли-лeли...
- Ну я же помню!
- Что ты помнишь?
- Помню.
Наливают они горилки...
пьют горилку и пропадают!
- Ах!
Любят почивать!
- Ох!..
Свети! Свети-свети!
- Ай! А-ха-ха!
Тьфу!
Ах! Ах!..
- Голопузь! Голопузь!
- "Низенькая, коротенькая
женщина, которых обыкновенно
называют пигалицами,
взявши на руки ребeнка...
Совсем вышла не такой,
как я думал.
Ему бы следовало пойти в бабку
с материной стороны,
что было бы и лучше. Но он родился
просто, как говорит пословица,
ни в мать ни в отца,
а в проезжего молодца".
Нет, это не обо мне!
Или обо мне?
И тут!..
- А-а?..
- Ни...
Что за бумага?
- А это дело казака Бокитьки
о краденой корове. -Прекрасно горит!
- Отлично! Ух, великолепно!
О- о-ой!
Ой, горю!.. Ой, больно!..
Ой, как больно!..
Ой, спасайте!
Спасайте, говорю, воды!.. Ой...
Воды! Ой!
Ой, горю...
Ой, догораю...
Ой, горю! Ой, горю!
- О! А-ха-ха-ха!
Ой, горю!
Караул!
Засасывает, тону!
А- а! Караул!
- Ну всe!
Хватит! Вперeд!
Караул!
- Наливай!
- Нет! Не может жить
дворянин в городе,
где городничий - узурпатор!
Все знайте, все!
У вашего городничего на мундире
посажено восемь пуговиц,
а девятую он как потерял
при освящении храма
два года тому назад,
так до сих пор
квартальные ищут!
А он, узурпатор,
каждый раз при рапортах
квартальных надзирателей спрашивает:
"А что моя девятая пуговица,
не нашлась ещe?" Тьфу!
А нога? Нога у него прострелена!
Потому он при ходьбе
закидывает еe так далеко в сторону,
что разрушает тем самым
весь труд здоровой ноги!
- Чeрт! Ух!
- Грамоте разумеешь? -Да.
- Иди сюда!
Читать мне будешь!
- "Тeтушка Василиса Кашпоровна
в это время имела
лет около пятидесяти.
Замужем она никогда не была
и обыкновенно говорила,
что жизнь девическая
для неe дороже всего.
Впрочем, сколько мне помнится,
никто и не сватал еe".
- Ха! Ох...
- "Это происходило оттого,
что все мужчины чувствовали при ней
какую-то робость и никак не имели
духу сделать ей признание.
"Весьма с большим характером
Василиса Кашпоровна!" - говорили
женихи, и были совершенно правы,
потому что Василиса Кашпоровна... "
А- а-а!
- Принеси-ка чирка!
Место!
Голос!
- "Весьма с большим характером
Василиса Кашпоровна!" - говорили
женихи, и были совершенно правы,
потому что Василиса Кашпоровна
хоть кого умела сделать тише травы.
Пьяницу мельника, который совершенно
был ни к чему не годен,
она, собственною своею
мужественною рукою дергая
каждый день за чуб, без всякого
постороннего средства умела сделать
золотом, а не человеком".
- Я... я больше не буду! Матушка!..
Заступница! Троеручица!
- Так тебе и надо! Поделом!
- Топи, топи! Всех топи!
- Тебя в солдаты отдам!
А ты, иди сюда!
Кыш! Ух!.. Иди сюда!
- Я?
- Ты, ты!
На! Пиши!
- Чего?
- Письмо пиши! -А!
"Любезный племянник,
Иван Фeдорович!
Посылаю тебе бельe:
пять пар нитяных карпеток
и четыре рубашки
тонкого холста".
Сальца добавь!
"Да ещe хочу поговорить
с тобой о деле:
так как ты уже имеешь чин
немаловажный, подпоручика... "
Думаю, тебе это известно?
- Известно.
- "... и пришeл в такие лета,
что пора и хозяйством заняться,
то в воинской службе тебе
незачем более служить".
- Незачем, незачем...
- "Я уже стара и не могу всего
присмотреть в твоeм хозяйстве;
да и действительно,
многое притом имею
открыть тебе лично.
Приезжай, Ванюша; в ожидании
подлинного удовольствия тебя видеть,
остаюсь многолюбящая твоя тeтка
Василиса Цупчевська".
- Цупчевська... Во!
- Ха!
Ну-ка, принеси правый сапог
кучера Михайлы!
- Давай-давай, чего стоишь?
- А ты в сундуке под иконой возьми
сюртук коричневый без рукавов,
у которого рукава тeлка съела.
А ты из кладовки - те штаны, что
я сняла с вора на нашем баштане
в прошлую пятницу. Всe это
я ради племянника делаю,
чтобы его люди не обижали.
Ну иди, ты мне больше не нужен.
- Нет... Нет и не просите!
Не может жить дворянин в городе,
где городничий - узурпатор.
Да у вашего городничего
на мундире восемь пуговиц.
А девятую как потерял
два года тому назад,
при освящении храма,
так до сих пор и ищет! Ха!
- Но, ленивые! Пошли!
Но!
Афанасий Иванович, гляньте! Но!
Что это, Афанасий Иванович?
Тпру-у!
- Ах, батюшки! Антон Прокофьевич!
Что случилось с вами? Где кони ваши?
- Ай-яй-яй!
Антон Прокофьевич!
- Тьфу! Ах!
Бандиты! Решил пройтись
по полям своей молодости,
послушать, как перепела бьют,
уронить слезу восторга
на тучную ниву...
- Ай-яй-яй!
- Обобрали до нитки! Разбойники!
Вот - рукава оторвали!
Придeтся идти по миру! Прощайте!
- Да нет-нет, что вы, что вы!
Я вас так никуда не пущу!
Поедемте со мной! -Поедемте!
- И Пульхерия Ивановна будет очень
рада... -Будет довольна, будет!
- Но!
- Афанасий Иванович!
- Накрывать в беседке.
- Быстро в погреб!
- Я пойду самовар ставить...
- Тпру-у!
- А что, Пульхерия Ивановна,
поглядите, какого гостя
я нашeл за нашею левадою.
- Батюшки! Антон Прокофьевич,
и что это с вами случилось?
- Решил пройтись
одиноким путником
по полям своей молодости,
услышать, как перепела бьют,
уронить слезу восторга
на тучную ниву...
- Ну... ну...
- Я смотрю, Антон Прокофьевич,
у вас сюртук без рукавов.
Так можно и руки застудить.
Вы уж на время наденьте мой халат.
Гапка, халат!
А девушки, пока мы
будем завтракать,
вам пришьют рукава от сюртука
Афанасия Ивановича.
Рукава совсем новые,
а спинку и полы бомбой пробило.
Ещe когда Афанасий Иванович
секунд-майором был на войне.
Да нет, вы не думайте
чего страшного.
Афанасий Иванович тогда был
в другом сюртуке,
а этот повесил
проветриваться на тын.
- Ну, Афанасий Иванович!
- Вот эта водка настояна
на деревий и шалфей.
Если у кого болят
поясница и лопатки,
то она очень помогает.
- Да? Интересно, хм!
- А правда ли,
Антон Прокофьевич,
что скоро будет... война?
Не к ночи будь сказано.
- Француз тайно согласился
с англичанином
опять выпустить
на Россию Бонапарта.
- Я думаю сам пойти на войну.
- Вы не верьте ему!
Где ему, старому,
идти на войну?
Его первый солдат застрелит.
Ей-богу, застрелит!
Вот так прицелится
и застрелит!
- Ну что ж, кхм...
Я его тоже застрелю!
А что ж! Я куплю новое вооружение.
- Ой!..
- Возьму саблю...
- Ой!
- ... или казацкую пику.
- Ой, всe это - выдумки!
Как вот придeт в голову -
и начнeт рассказывать!
И я всегда знаю, что про это
он шутит, и всe-таки
каждый раз неприятно слушать.
Не перейти ли нам в дом?
Обед уж на столе. И там теплее.
- Вы спросите,
Пульхерия Ивановна,
где сегодня был
Антон Прокофьевич
и от чего по своему бескорыстию
отказался.
- Да-да, ну было...
Зазвала меня сегодня
Василиса Кашпоровна,
тeтушка Ивана Фeдоровича Шпоньки,
предложила управлять имением.
Мол, стара уже, на покой пора.
- Ну? И что же вы?
- Отказался. Зачем, спрашиваю,
в имении посторонний человек,
когда родной племянник есть?
- Ну? А она?
- Долго уговаривала меня,
а потом согласилась. Пиши, говорит,
племяннику, твоя взяла.
- Значит, Иван Фeдорович приедет?
Давно пора!
- Пора!
- Я ведь была на его крестинах!
- Ну что он, как?
- Шпонька? Ого!
Я перечитывал для его тeтушки старые
письма, так что весьма осведомлeн
о его службе в пехотном полку.
Надо вам сказать,
что этот пехотный полк
совсем не такого сорта,
которому принадлежат многие пехотные
полки. И несмотря на то,
что большею частью
стоит по деревням,
однако же он на такой ноге,
что не уступит иным кавалерийским.
Прибавлю, что двое из офицеров -
страшные игроки в банк.
И бывало, проигрывали мундир, шинель,
темляк, фуражку и даже...
исподнее бельe,
что не везде между кавалеристами
можно сыскать.
- Страсти какие вы говорите!
А вот и сюртук уже готов!
Если у вас кто спросит,
отчего это у вас,
Антон Прокофьевич,
сюртук коричневый,
а рукава голубые,
то вы отвечайте:
"А у вас и такого нет!"
Подождите, обносится -
весь будет одинаковый.
Да вы кушайте!
Вот это - грибки с чабрецом,
а это - с гвоздиками
и с волошскими орехами.
Солить их...
- ... выучила меня одна туркеня?
- Хе-хе, когда ещe турки
были у нас в плену.
Такая добрая была туркеня.
И не заметно совсем, чтобы
турецкую веру исповедовала.
Параска! Что же это я...
Уж давно отдохнуть пора!
Отведи-ка Антона Прокофьевича
в маленькую комнату
да отнеси туда мороженого.
- Рябиновки!
- И рябиновки не забудь! Чудесная
в этом году у нас рябиновка...
- Чудный город Миргород!
Каких только в нeм нет строений!
И под соломенною,
и под очеретяною,
даже под деревянною крышею;
налево улица,
направо... улица!
А какая лужа в Миргороде!
- Здравствуйте, Антон Прокофьевич!
- Здравствуйте, Иван Иванович!
Какая у вас бекеша!
- Здравствуйте, Иван Иванович!
- Великолепная! А какие смушки -
сизые с морозом! Боже, да я ставлю
что угодно, если у кого-то
есть такие. -Ну полно!
- Да вы взгляните!
Вот, взгляните!
Ну не правда ли... Нет, вы взгляните,
вот сбоку посмотрите.
Боже, какое объедение!
Господи, да этого нельзя описать!
Бархат, серебро, огонь!
Господи, боже ты наш,
Николай Чудотворец,
отчего у меня
нет такой бекеши?!
- Ну полно, полно,
Антон Прокофьевич!
- Постойте!
Нет! Нет, этого не может быть!
Ах, а впрочем... Ах!
Неужели это та самая бекеша!
- Да!
- Ах, боже, этого не может быть!
Вы смеeтесь надо мной!
Сукно ведь совершенно новое!
Боже! Вы знаете,
когда была пошита
вот эта бекеша?
Вы не знаете!
Эта бекеша
была пошита ещe тогда,
когда Агафия Федосеевна
не ездила в Киев!
- А что это вы ищете,
Пульхерия Ивановна?
- Кошечку.
- А что, ещe не вернулась?
- Вот уже третий день.
Кис-кис-кис...
- Я не знаю, Пульхерия Ивановна,
что вы такого находите
в этой серенькой кошечке.
На что она?
Вот если бы вы имели собаку,
другое дело:
собаку можно взять на охоту,
а кошка на что?
- Уж молчите,
Афанасий Иванович,
вы любите только говорить,
и больше ничего.
Собака нечистоплотна,
собака нагадит,
собака перебьeт всe.
А кошечка - тихое творение,
она никому зла не сделает.
- Зато собака из дома
никогда не убежит.
А кошечка убежит,
да ещe как убежит!
Вы ведь знаете,
Пульхерия Ивановна,
тот лес, который у нас за садом.
И собака туда никогда не сунется.
А вот диких котов
там предостаточно.
Вот!
"Лесных диких котов не должно
смешивать с теми удальцами,
которые бегают
по крышам домов, нет.
Находясь в городах, они,
несмотря на крутой нрав свой,
гораздо более цивилизованны,
нежели обитатели лесов.
Эти, напротив того, большею частью
народ мрачный и дикий.
Они всегда ходят тощие, худые,
мяукают грубым,
необработанным голосом. Это именно
они подкрадываются иногда
подземным ходом под самые амбары
и крадут сало.
Это они являются
даже в самой кухне,
прыгнувши внезапно
в растворeнное окно,
когда заметят, что
повар пошeл в бурьян".
- Знаю, знаю! Им вообще никакие
благородные чувства не известны.
Они живут хищничеством
и душат маленьких воробьeв
в самых их гнeздах.
- Совершенно верно. Я даже вспоминаю,
что видел, как они обнюхивались
с вашей кошечкой под амбаром.
Я уверен, что это они наконец
подманили вашу серенькую кошечку,
как отряд солдат подманивает
глупую крестьянку.
А впрочем, не пора ли нам пообедать,
Пульхерия Ивановна?
Что-то мы с вами увлеклись!
- Ой, а ведь и вправду,
самое время к столу. Гапка!
- Гапка!
- Гапка!
- Да тут я, тут!
- Вот... очки мои
где-то запропастились.
Я слыхал, вы грамоте разумеете?
- Угу.
- Вот, пишите.
- Э, пишите...
"Сия дыня
съедена
августа 26-го числа... "
- Э?.. Помилуйте, но ведь
сейчас ещe июль.
Примерно даже вам скажу,
число 15-е или 20-е...
Нет, 23-е!
- Кхм!
Нет уж, нет уж!
Август!
Э, впрочем, может быть,
не 26-е...
а... да!
12-е, 13-е...
Да!
Так и пишите!
- Помилуйте...
- Так и пишите:
"Августа, 10-го числа...
сия дыня съедена в присутствии
Голопузя... "
В скобках... в скобках: гостя.
"Голопузь в съедении дыни
не участвовал".
Да, хотел бы я знать,
чего у меня ещe нет.
Однако что бы это значило?
Я не видел никогда ружья
у Ивана Никифоровича.
А ну-ну, поди-ка,
поди-ка сюда, поди-ка!
Это что же? Стрелять не стреляет,
а ружьe держит?
Зачем оно ему?
Что это такое?
- Сами видите: ружьe.
- Какое ружьe?
- А кто его знает какое.
Если б оно было моe,
то я, может быть, и знала,
из чего оно сделано. Оно панское!
Оно, должно быть, железное.
- Железное?
- Железное!
- Железное.
Железное, железное...
А почему же оно железное?..
И давно оно у пана?
- Может быть, и давно.
- А что пан, дома?
- Дома!
- Ага...
Гапка! Бекешу!
А- а-а!
- Бес попутал!
Не я брал,
руки сами брали!
Я всe отдам, всe!
- Книгу? Ах, эту? Вот!
Я еe взял почитать.
Истинный крест, только почитать!
Вот для этой цели и очки прихватил.
Для чего бы мне
надо было очки, если бы не читать?
Это книга
"Путешествие Коробейникова
ко святым местам".
- Нет-нет, этого не было.
Тут точно написано.
"Комната, в которую вступил Иван
Иванович, была совершенно темна, -
темна, - потому что ставни были
закрыты, и солнечный луч...
солнечный луч, проходя в дыру,
сделанную в ставне,
принял радужный цвет и,
ударяясь в противоположную стену,
рисовал на ней - вот, видите? -
пeстрый ландшафт".
От этого всей комнате сообщался
какой-то чудесный полусвет.
"Помоги бог", -
сказал Иван Иванович".
Впрочем, это не мои слова.
Слышите? Идeт.
- Помоги бог.
- А?
Здравствуйте, Иван Иванович.
Извините, что я перед вами...
в натуре.
- Почивали ли вы сегодня,
Иван Никифорович?
- Почивал.
А вы почивали, Иван Иванович?
- Почивал.
- Вы теперь и встали?
- Я только встал?
Христос с вами,
Иван Никифорович!
Ну как можно до сих пор спать?
- Гарпина!
Принеси Ивану Ивановичу водки
да пирогов со сметаною.
- Хорошее время сегодня...
- Чтоб его чeрт взял!
Некуда деваться от жары!
- Вот нужно-таки было помянуть чeрта.
- Пресвятая Богородица!
- Ох, Иван Никифорович!
Вот вспомните моe слово,
да будет поздно:
достанется вам на том свете
за богопротивные слова.
- Как спалось, Пульхерия Ивановна?
- Благодарю вас, Афанасий Иванович,
хорошо.
Цып-цып-цып!
Отчего это у нас, Афанасий Иванович,
двери распелись?
- Я не могу сказать, Пульхерия
Ивановна, отчего они поют:
перержавевшие ли петли тому виною
или сам механик, делавший их,
скрыл в них какой-нибудь секрет.
- А не смазать ли нам их дeгтем?
А то, не ровен час, гостя разбудят.
- Пойди-ка, принеси ведeрко
с колeсным дeгтем.
Цып-цып-цып!
Афанасий Иванович...
Вы слышите, что она говорит?
- Она говорит: "Батюшки, я зябну".
- Я знаю, что многим
не нравится сей звук;
но я его очень люблю.
Не станем трогать эту дверь,
пусть себе поeт:
"Батюшки, я зябну".
- Не станем еe трогать,
просто велю протопить печь, -
она согреется.
- Скажите, пожалуйста,
Иван Никифорович,
а на что вам то ружьe,
что выставлено проветриваться
вместе с платьем?
Смею ли просить об одолжении?
- Ничего, одолжайтесь,
я понюхаю своего!
Вот проклятая баба!
Так она и ружьe туда же повесила!
Хороший табак
шмуль делает в Сорочинцах.
Не знаю, что он кладeт туда,
а такое душистое,
на канупер немножко похожее.
Вот возьмите,
разжуйте во рту немножко.
Не правда ли, на канупер похоже?
- Тьфу!
- Скажите, Иван Никифорович...
Я всe насчeт ружья.
А что вы собираетесь с ним делать?
Ведь оно вам не нужно.
- Как - не нужно?
А случится стрелять?
- Господь с вами, Иван Никифорович,
ну когда вы будете стрелять?
Послушайте...
отдайте его мне!
- Как можно!
Это ружьe дорогое.
Таких ружьев теперь не сыщешь нигде.
Я купил его у турчина.
А теперь бы так вдруг и отдать его?
Как можно?
Это вещь необходимая.
- Так на что она необходимая?
- Как - на что?
А когда нападут на дом разбойники?
Ещe бы не необходимая!
Слава тебе господи,
теперь я спокоен и не боюсь никого.
А отчего? Оттого, что знаю,
что в коморе у меня стоит ружьe.
- Хорошее ружьe,
только у него замок испорчен.
- Что ж, что испорчен? Можно починить.
Только нужно смазать конопляным
маслом, чтоб не ржавело.
- Из ваших слов, Иван Никифорович,
я никак не вижу
дружеского отношения ко мне.
Вы ничего не хотите сделать
для меня в знак приязни.
- Как же это вы говорите,
Иван Иванович,
что я не оказываю вам приязни?
Как вам не совестно?
Волы ваши пасутся на моей степи,
и я ни разу не занимал их.
Когда едете в Полтаву, всегда
просите у меня повозки, и что ж?
Разве я отказал когда?
А- а...
Ребятишки ваши перелезают
через плетень в мой двор
и играют с моими собаками!
Я ничего не говорю: пусть себе
играют, лишь бы не трогали ничего!
Пусть себе играют.
Гарпина!
Налей-ка чаю.
- Эта, пожалуй, пьяница.
Вы слышите, Пульхерия
Ивановна, куда она клонит?
"Пи-и-ить...
выморозков... "
- И зачем такую напраслину
на непьющую дверь возводить?
Вовсе она не пьяница.
- А?
"Пи-и-и-ить... "
- Она простужена.
Лучше дать ей рюмочку выморозков,
а не мазать дeгтем.
- Ха-ха-ха! Выморозков...
Выморозков, ха-ха-ха!
- Может, она не выморозков просит,
а кофе?
- Нет уж, Пульхерия Ивановна,
я по еe лицу вижу,
что она пьяница. Вот она
и стоит как-то боком.
- Всегда вы так, Афанасий Иванович,
мне наперекор говорите.
Лучше другую дверь смажем.
- Когда я бывал в Гадиче или,
того хуже, в Полтаве,
и случалось мне услыхать
скрип дверей,
то мне так и запахнет домом...
маленькой комнатой, озарeнной
свечкой в нашем подсвечнике, -
в том, что на один рожок;
ужином, уже стоящим на столе...
- Майской тeмной ночью,
глядящею из сада
сквозь растворeнное окно.
- Соловьeм, обдающим сад, дом...
дальнюю реку своими раскатами.
- Страхом и шорохом ветвей.
- Боже мой, какая длинная
навевается мне тогда
вереница воспоминаний...
Иди-ка ты отнеси дeготь в сарай.
Стой. Пускай себе поют двери.
А что, Пульхерия Ивановна,
не пора ли нам закусить чего-нибудь?
- Чего ж бы теперь, Афанасий Иванович,
закусить?
Может, коржиков с салом?
Или пирожков... -С маком.
- Параска!
- Параска! -На кухню.
Или, может, рыжиков солeных?
- Рыжиков.
- Гапка! -Гапка!
- В погреб.
- Ну, хоть бы и рыжиков или пирожков.
Сходи посмотри, спит ли гость
или уже проснулся.
- Спят. Не изволят отзываться.
- Что случилось, Пульхерия Ивановна?
- Да ничего не случилось.
Кис-кис-кис!
- Придeт, никуда не денется.
А ты пойди загляни, не нужно ли чего.
- Изнутри закрыто.
- Ладно! Не хотите дарить,
давайте меняться!
- Что дадите мне за него?
- Я вам дам...
Я вам дам за него... бурую свинью!
Ту самую! Вот увидите, если на тот
год она не приведeт вам поросят.
- Я не знаю, как вы, Иван Иванович,
можете это говорить.
На что мне свинья ваша?
Разве чeрту поминки делать.
- Вы без чeрта никак не можете,
Иван Никифорович!
Грех же! -Как же вы,
в самом деле, Иван Иванович,
даeте за ружьe
чeрт знает что - свинью!
- Почему же она - "чeрт знает что"?
- Как же!
Вы бы сами посудили хорошенько!
Это-таки ружьe, вещь известная;
а то - чeрт знает что: свинья!
Если бы не вы говорили, я мог принять
это в обидную для себя сторону.
- Да что же вы нехорошего
заметили в свинье?
- За кого вы меня принимаете,
Иван Иванович? Чтобы я ружьe!..
- Всe! Больше не буду. Пусть оно
остаeтся вам, пусть стоит в углу,
в коморе - сгниeт, заржавеет!
Не могу больше об этом!
- Мне кажется, как будто эта каша
немного пригорела.
Вам это не кажется,
Пульхерия Ивановна?
- Нет, Афанасий Иванович.
А вы положите побольше масла,
она и не будет казаться пригорелою.
Или вот возьмите этого соуса
с грибками и подлейте к ней.
- Пожалуй. Попробуем...
как оно будет.
Ну что там гость?
- Они спят.
- Пусть отдыхает.
Кис-кис-кис!
Пойди-ка сюда, милая!
Иди, иди...
Как же так, милая?
- Ах?
А вчера не было.
- Не проходит и месяца,
чтобы у которой-нибудь из вас
стан не делался полнее обыкновенного.
- Может, съела чего-нибудь?..
- Тем более мне это удивительно,
что в доме никого нет
из холостых мужчин.
Никого.
- Спят, спят. Они спят.
- Стыдно тебе должно быть.
- Стыдно, стыдно.
- Не хочу тебя видеть!
И чтоб это больше не повторялось.
- За ружьe!
- За ружьe.
- Два мешка - за ружьe!
- Два мешка не пустых, а с овсом!
А про свинью вы что, забыли?
- Поцелуйтесь со своей свиньeй!
А коли не хотите, так с чeртом!
- А... Вас только зацепи.
Вот увидите, нашпигуют вам язык
на том свете
за богомерзкие слова.
После разговору с вами нужно и лицо
и руки умыть, и самому окуриться.
- Ружьe - вещь!
Ах! Вещь! Вещь благородная!
Самая любопытная забава,
украшение в комнате приятное...
- А вы, Иван Никифорович,
разносились со своим ружьeм,
как дурень с писаной торбой!
- А вы, Иван Иванович...
Ох!
Ах...
...настоящий гусак.
- Что?!
Что вы такое сказали,
Иван Никифорович?
- Я сказал, что вы похожи на гусака,
Иван Иванович.
Ха-ха!
- И как же вы осмелились, сударь,
позабыв и приличие и уважение
к чину и званию человека,
обесчестить его
таким поносным именем?
- Что тут поносного?
Да чего вы, в самом деле,
так размахались руками,
Иван Иванович? -Не-не!
Как вы осмелились,
в противность всех приличий,
обозвать меня гусаком?!
- Начхать я вам на голову,
Иван Иванович!
Что вы так раскудахтались?
- Так я ж вам объявляю,
что я вас знать не хочу!
- Большая беда!
Ей-богу, не заплачу от этого!
- Ноги моей в этом доме не будет!
- Ступайте, Иван Иванович.
Да глядите, не попадайтесь мне,
не то я вам, Иван Иванович,
всю морду побью!
- Вот вам, Иван Никифорович.
- Гарпина!
- Кхе-кхе!
А не пора ли нам,
Пульхерия Ивановна,
на покой?
- Давно пора. Шутка сказать,
весь день на ногах.
- Ой...
О- о-о...
Ой...
- Чего вы стонете, Афанасий Иванович?
- Бог его знает, Пульхерия Ивановна.
Так, как будто живот немного болит.
- Может быть, вы, Афанасий Иванович,
чего-нибудь бы съели?
- Не знаю, будет ли оно хорошо,
Пульхерия Ивановна.
А впрочем,
чего ж бы нам такого съесть?
- Кислого молочка
или жиденького узвару
с сушeными грушами.
- Ну, пожалуй, разве так только,
попробовать.
Параска! -Параска!
Ну вот, теперь как будто
сделалось получше.
А что если, Пульхерия Ивановна,
вдруг...
загорится дом наш?
Куда бы мы делись?
- Вот это - боже сохрани!
- Ну положим, дом наш сгорел,
куда бы мы перешли?
- Бог знает что вы говорите,
Афанасий Иванович!
Как можно, чтобы дом мог сгореть?
Бог этого не допустит.
- Нет, ну а если сгорел?
- Ну, мы бы тогда перешли в кухню.
Вы бы на время заняли ту комнату,
что занимает ключница.
- Ну а если бы и кухня сгорела?
- Бог знает что вы говорите!
Даже слушать не хочу.
Грех это говорить. -Хе-хе!
- Бог наказывает за такие речи.
- Ах!
- Тогда бы мы переехали
к Антону Прокофьевичу Голопузю.
Вот он у нас ведь часто гостит.
Он хороший человек, приютил бы нас,
погорельцев...
А не сходили бы вы, Афанасий
Иванович, проведать их?
Не стряслась ли с ними
какая беда?
- Равняйсь! Смирно!
Что моя девятая пуговица?
Не нашлась ещe?
Ух!
Ну!
Бездельники! Дармоеды!
Что толку с вас!
Столько лет не можете найти
одну единственную пуговицу!
Равняйсь! Смирно!
Что у вас рожи перекрученные?
Не стряслось ли чего?
Осмелюсь доложить, стряслось.
В трeх верстах от Полтавской дороги
в лесу у корчмы чудо стряслось.
- Кто допустил?
- Никто не допускал.
Само стряслось. Свечение над головой.
Посветит, посветит и перестанет.
Все бабы в городе и на хуторах
от рук отбились.
В подношениях к чудотворцу несут
и колбасу, и окорока...
И горилку тоже принимают
в подношение.
Разорит он нас всех до нитки.
Спасай нас, отец родной.
- А не приведи господи,
слух дойдeт до Полтавы.
- Немедленно доставить чудотворца
ко мне!
- Они никогда не говорили
друг другу "ты",
но всегда "вы".
"Вы, Афанасий Иванович... "
"Вы, Пульхерия Ивановна".
"Это вы продавили стул,
Афанасий Иванович?"
"Ничего, не сердитесь,
Пульхерия Ивановна. Это я".
Они никогда не имели детей...
"Комнаты домика, в котором они жили,
были маленькие, низенькие,
какие обычно встречаются
у старосветских людей.
Комнатки эти были ужасно теплы,
потому что и Афанасий Иванович
и Пульхерия Ивановна
очень любили...
Они никогда не имели детей,
потому вся привязанность их
сосредоточивалась на их же самих".
- Что это с вами, Пульхерия Ивановна?
Уж не больны ли вы?
- Нет,
я не больна, Афанасий Иванович.
Я должна вам сообщить
одно особенное происшествие.
Я знаю,
что скоро умру.
Смерть моя...
только что приходила за мной.
- Что вы такое говорите,
Пульхерия Ивановна?
Вы, верно, вместо лечебного отвара,
что часто пьeте,
выпили персиковой?
- Нет, Афанасий Иванович.
Я не пила персиковой...
- Оставьте нас одних.
Ну, как там у вас, у чудотворцев?
- Достигается упражнением.
Вот. Ой, извините.
Вот. Раз - карта.
Есть.
Оп!
Опа!
Усиливает естественное
свечение головы.
Бумагу.
Свечу.
Ой...
- Ай-я-яй...
- Опля!
- Ах, чeрт!
- Я прошу вас, не губите несчастного.
Я за вас всю жизнь бога молить буду.
Я вам...
Я...
Я вашу ногу, на войне простреленную,
я еe на руках носить буду,
аки дитя малое.
Я ей песни петь буду колыбельные.
Я еe грудью своей кормить буду
отцовскою!
- Ах, ну полно врать!
- Я вам пригожусь!
- Чe, бумагу на башке, что ли,
будешь жечь?
- Помните, я говорил,
что все мысли мои сгорели? Помните?
- Ну?
- Так вот, не сгорели все.
Одна мысль осталась.
- Так...
- Я же могу...
- Так...
- Я же тише травы...
- Хм...
А говоришь, все мысли сгорели,
одна осталась.
- Хорошие мысли не горят.
- Итак, с незначительными событиями
покончено.
Теперь пойдут дела посерьeзнее.
У Ивана Ивановича девка Гапка
родила мальчика
от Ивана Ивановича.
А вот - тоже девка,
и тоже Гапка,
у Пульхерии Ивановны,
наоборот, собирается родить
мальчика ни от кого.
Да, от Святого, как говорится, Духа!
- Ха-ха-ха!
- Чудо, сами понимаете, есть чудо!
Начнутся обильные приношения...
Один убыток казне.
На фоне этих тревожных событий
произошли и такие, смысл которых
не сразу можно понять, но последствия
их будут весьма серьeзными.
Например, у Пульхерии Ивановны
пропала серенькая кошечка.
А в то же самое время
уважаемый Иван Иванович откармливает
злонамеренную бурую свинью.
Заметьте! Кошечка...
и злонамеренная свинья!
Вы хотите знать, в чeм
злонамеренность упомянутой свиньи?
Объясняю: когда она
смотрит вам в глаза,
взгляд у неe - вольнодумный!
Точь-в-точь как у самого
Ивана Ивановича.
Иначе для чего бы он захотел
приобрести себе... ружьe!
Кстати, об оружии.
Афанасий Иванович
поговаривает о войне
и собирается тайно скупать оружие
в больших количествах.
Для чего в мирное время может
понадобиться целый арсенал?
И пистоли, и пики,
и сeдла казацкие.
Всe это брожение умов происходит
по случаю приезда
опасного офицерского поручика
Ивана Фeдоровича Шпоньки.
Вы, наверное, помните прежнего
Шпоньку - тишайшего.
Но не таков он теперь:
вольнодумец,
пьeт, исключительно выморозки,
танцует мазурку!
Должен вам заметить,
примите к сведению,
что приезд Шпоньки
совершенно взбаламутил
местных дворян и помещиков.
Среди них начали составляться партии.
И вот,
Иван Иваныч поссорился
с Иваном Никифоровичем.
- Не может быть!
- Не я ли всегда говорил,
что они между собой такие приятели,
сам свет таких не производил,
сам чeрт их верeвочкой связал. Так на
тебе - один другого обозвал гусаком!
Вот до чего дошло вольнодумство!
Прошу заметить,
так просто, для себя:
кошечка, свинья, гусак!
- Что же делать, что же делать,
что же делать, что же делать...
А?..
- Выдать мне рубль
из казeнных денег
и вашу бричку.
- А зачем тебе деньги?
- Ха! Я поеду на дорогу в шинок,
устрою там засаду на Шпоньку,
дождусь его и сразу к вам.
Я их всех выведу на чистую воду.
А я ведь его прежде знавал
по школьной скамье.
Посмотрим теперь, что он за птица.
- А может быть, ты всe врeшь?
- Я вру?
Ладно!
Вот вам документик,
который я списал у Василисы
Кашпоровны, когда был прошлый раз.
"Милостивая государыня,
тeтушка Василиса Кашпоровна!
Много благодарю вас
за присылку белья.
Особенно карпетки у меня
очень старые,
что даже денщик штопал их
четыре раза
и очень от этого
стали узкие".
- Ну и что, что карпетки узкие?
- Карпетки, говорите?
Не в этом дело!
Они пишут одно,
думают другое,
а подразумевают третье.
А если...
- Молчи, я тебя умоляю, молчи!
Молчи, я тебя умоляю!
Потерпи!
Ой, господи!
Молчи, молчи!
Терпи, терпи!
Вон туда!
Вот здесь можно!
Говори!
- О-ох, ох...
Эта тайна известна лишь
Василисе Кашпоровне.
Но я еe разгадаю!
Вот здесь - самое главное.
Слушайте!
"Свиней же здесь кормят
большею частию брагой,
подливая немного
выигравшего пива".
- Тихо, тихо, тихо...
- Представьте себе, свиней!..
- Верно.
- Это что же, если бурая свинья
Ивана Ивановича столь вольнодумна,
то что же за породу
хочет вывести
поручик Шпонька?
- Точно, точно, точно...
- На браге и пиве!
Я думаю вот что: надо...
поставить наблюдение
за бурой свиньeй.
- Так.
- От неe всe можно ждать.
- Значит так, верно,
я тебе рубль дам,
бричку забирай...
Но только чтобы мне - тсс!
Понял?
- Чего изволите? Ага.
- "Этот постоялый двор
ничем не отличался от других,
выстроенных по небольшим деревушкам.
В них обыкновенно с большим усердием
потчуют путешественника
сеном и овсом, как будто бы
он был почтовая лошадь.
Но если бы он захотел позавтракать,
как завтракают порядочные люди,
то сохранил бы в ненарушимости
свой аппетит до другого случая.
Иван Фeдорович, зная всe это,
заблаговременно запасся
двумя вязками бубликов
и колбасою.
Испросивши рюмку водки,
в которой не бывает недостатка
ни в одном постоялом дворе,
начал свой ужин".
Ну смотри! Ух!
Я въеду!
Я въеду, но если хоть один клоп...
Тьфу!... укусит меня в этой хате,
то я побью!
Ух, побью!
Ну всe, всe, спать!
- Пошeл, пошeл!
- Старая колдунья!
И за сено платить не стану!
Желаю здравствовать,
милостивый государь!
Позвольте спросить,
с кем имею честь говорить?
- Отставной поручик
Иван Фeдорович Шпонька. -Ага.
Иван Фeдорович?
Позвольте, милостивый государь!
Позвольте!
Позвольте, милостивый государь,
представиться.
Мы ведь с вами почти соседи.
А фамилия моя
Григорий Григорьевич Сторченко.
Непременно, милостивый государь!
И знать вас не хочу,
если не приедете ко мне в гости.
Я ведь тороплюсь домой,
да решил заночевать.
Хоть и близко - время позднее,
неровeн час лихой человек...
Ну вот это что?
Вот это. Что это?
Разве я это сюда велел
тебе ставить, подлец?
Разве я не говорил тебе
наперeд разогреть курицу?
Мошенник! Пошeл вон, рожа!
Ух, ух какая рожа!
У, рожа! Ух!..
Иван Фeдорович!
Прошу покорственно...
лекарственной.
Интересно знать,
как она вам понравится?
- Ах!
- Ха-ха-ха!
А что вы скажете об этой курице,
милостивый государь?
Надо вам сказать, что моя повариха
Явдоха иногда любит куликнуть
и оттого часто пересушивает.
Эй, хлопче!
Постели мне постель на полу,
около печки. Смотри же,
сена повыше положи под подушку.
Ух, рожа!
А что вы скажете о лекарях?
Милостивый государь, я думаю,
просто морочат и дурачат нас.
Иная старуха
в 20 раз больше знает
всех этих лекарей.
- Действительно, вы изволите говорить
совершенную-с правду.
Иная точно бывает...
- А!..
Эй, хлопче, ну где ты там? Ах...
Подлец... Подсунь повыше
вот с этого боку. Ну?
Вот так хорошо.
- Любезный Ванюша...
...дай я тебя поцелую.
Три дня я был со Шпонькой
безотлучно.
И хотел уже ехать к вам
с радостным известием,
что все мои подозрения напрасны,
как вдруг...
Как вдруг я услышал
такие странные речи!
- А... ах...
Кошечка вернулась.
- Какая кошечка?
- Весь Миргород говорит: серая!
- Серая?
- Та, что у Пульхерии Ивановны
пропала. -Так-так-так.
Ну-ну-ну!
- Пульхерия Ивановна
как увидела еe,
так и слегла.
- Отчего слегла?
- Ох... никто в толк не возьмeт.
А Пульхерия Ивановна просит, чтобы
еe похоронили возле церковной ограды.
Лежит, смерти ждeт.
- Какой ужас!
А я чувствовал,
я предупреждал.
Кошечка, свинья, гусак...
Надо ещe выяснить,
что это за кошечка.
Такие две-три кошечки -
да котята пойдут.
Ох, какие дела закручиваются!
А я-то думаю, чего это
они так странно
говорят между собою,
а тут вот что!
- Что?
- А вот что, слушайте! Тут Василиса
Кашпоровна наступила мне
ногою на лицо и испугалась,
что я всe слышу. И стала говорить
не прямо, а запутывать следы.
Говорит: "Что же ты, племянник,
глаза выпучил?
Ты Степана Кузьмича помнишь?
Впрочем, куда тебе!
Ты тогда ещe маленьким был.
Лужок этот принадлежал
Степану Кузьмичу.
Когда тебя ещe на свете не было,
он уже наведывался к твоей матери.
Кстати, во время, когда отца
не бывало дома, не в укор ей
я это говорю. Так или иначе,
но Степан Кузьмич оставил тебе
дарственную запись на этот лужок.
Но покойница твоя матушка
была причудного нрава.
Она куда-то девала эту запись
и до сих пор одному богу известно,
где она".
А я совершенно точно знаю...
- Что?
- Что запись эта находится
в руках у старого холостяка
Григория Григорьевича Сторченко.
Это он утаил еe!
- Ну, ну и что с того,
что Степан Кузьмич
ездил к покойнице?
С кем не бывает.
- Со мной не бывает.
- А-прим, B-prim,
C- prim,?- прим.
Уф... Дамба,
фарватер, подвесной мост.
Мельницу Кашпоровны снесeм.
- Тьфу!
- Кхе-кхе!
- А! Иван Фeдорович!
Ха-ха-ха!
Что же вы? Говорили, как увидитесь
с тeтушкой - так приедете,
а не приехали. -По большей частию
занятия по хозяйству. -Ага.
- Я-с приехал к вам, собственно,
на минутку, по делу...
- На минутку? Во! Хлопче!
Ну чего рот разинул?
Запри дверь!
Покрепче запри!
Ха-ха, Иван Фeдорович!
Ну?..
- Тeтушка имела честь...
сказывала мне, что дарственная запись
покойного Степана Кузьмича...
Я хотел сказать...
что в завещании покойного
Степана Кузьмича упоминается,
так сказать, о дарственной записи.
По ней следует мне...
- Да я знаю,
что уже успела вам наговорить ваша
тeтушка. Никакой дарственной записи
мой покойный дядюшка не делал.
Это ложь! Ей-богу, ложь!
В завещании упоминается
о какой-то записи, но где она?
Ведь никто же еe не представил!
Я это вам говорю потому,
что искренне желаю вам добра.
Еe-богу, ложь!
Да вот, идeт сюда моя матушка,
с сестрицами.
Вот, матушка...
это тот самый
Иван Фeдорович Шпонька.
Вы водку пили?
- Вы, верно, матушка, не выспались.
Кто же спрашивает гостя, пил ли он?
Вы потчуйте только, а пили мы
или нет - это наше дело.
Ну, Иван Фeдорович, прошу!
Золототысячниковой или трохимовской
сивушки, что вы лучше любите?
Ну хватит надрываться-то,
довольно! Иди сюда!
- Вы напрасно берeте куприк,
Иван Фeдорович. Это индейка.
Возьмите спинку.
- Матушка, ведь вас никто не просит
вмешиваться. Гость сам знает,
что ему взять.
Иван Фeдорович, возьмите крылышко,
вон другое, с пупком.
Ну что вы так мало берeте?
Возьмите стeгнушко.
Ну, чего рот разинул, подлец, проси!
Падай в ноги!
И говори сейчас: "Иван Фeдорович,
возьмите стeгнушко".
- Иван Фeдорович,
возьмите стeгнушко.
- Да, стeгнушко лучше, лучше.
Стeгнушко, да...
- Разве это индейка? Кхе...
Кхе-кхе, кхм...
Такие ли должны быть индейки?
Если бы вы увидели у меня индеек!
В одной жиру столько,
как в десятке таких, как эта.
Верите ли, государь мой,
противно смотреть,
как они ходят у меня по двору,
так жирны!
- Антон Прокофьевич, ты лжeшь!
- Я вам скажу, что в прошлый год,
когда я их отправлял
на Сорочинскую ярмарку, давали
по пятидесяти копеек за штуку.
И то, кхм-кхм,
ещe не хотел брать.
- Антон Прокофьевич, я тебе говорю,
что ты лжeшь!
- Именно, государь мой,
не хотел брать.
В Миргороде,
во всeм Миргороде,
ни у одного помещика нет...
- Антон Прокофьевич, ты глуп!
И больше ничего.
Вон у тебя опять волосы подгорели
на голове, видно,
снова кто-то подшутил над тобой.
- Да?
А вы читали книгу "Путешествие
Коробейникова ко святым местам"?
Нет? Ха-ха...
Истинное услаждение
души и сердца!
Теперь таких книг не печатают.
Очень сожалетельно, что
я не посмотрел, какого году.
Я еe дал почитать
одной своей знакомой,
кхм, даме.
- Так, ну вы здесь того,
а я, знаете...
по своему обыкновению
немного всхрапну.
- Не угодно ли вам посмотреть
одну книжку,
которая досталась мне
от покойной матушки?
"О попадьях, замуж идущих
по смертях попов своих".
А ты, Машенька, останешься
с Иваном Фeдоровичем.
Да поговори с ним,
чтобы гостю не было скучно.
- Так-так-так...
"Барышня осталась и села на диван".
Ага.
"Иван Фeдорович сидел на своeм стуле,
как на иголках,
краснел и потуплял глаза, но барышня,
казалось, вовсе этого не замечала
и равнодушно сидела на диване,
рассматривая прилежно окна и стены
и следуя глазами за кошкой,
трусливо пробегавшей за стульями.
Иван Федорович немного ободрился
и хотел было начать разговор;
но казалось, что все слова свои
растерял он на дороге. Ни одна мысль
не приходила ему на ум. Молчание
продолжалось около четверти часа.
Барышня всe так же сидела.
Наконец Иван Федорович
собрался с духом.
"Летом очень много мух, сударыня!"
- Летом очень много мух, сударыня.
- Чрезвычайно много!
Братец нарочно сделали хлопушку
из старого маменькиного башмака;
и всe равно - очень много.
- Миргородская!
Ах!..
- Ну что? Выманил у старого лиходея
запись?
- Нет, тeтушка.
У Григория Григорьевича
нет никакой записи.
- И ты ему поверил?
Врeт он, проклятый!
О, когда-нибудь попаду, право,
поколочу его собственными руками.
О, я ему поубавлю жиру!
Впрочем, нужно наперeд переговорить
с нашим подсудком, нельзя ли
судом с него стребовать.
Но не об этом теперь дело.
Ну? Что ж, обед был хороший?
- Очень. Да, весьма, тeтушка.
- Какие же были кушанья, расскажи.
Старуха-то, я знаю,
мастерица присматривать за кухней.
- Сырники были со сметаной, тeтушка.
Соус с голубями, начинeнными...
- А индейка со сливами была?
- Была и индейка.
Весьма красивые барышни,
сестрицы Григория Григорьевича,
особенно старшая!
- Угу!
- Племянник-то ваш, Василиса
Кашпоровна, вот уж не ожидал,
целый день провeл со старшей барышней
в уединении.
- Ты ври, да не завирайся!
Ну, Иван Фeдорович, о чeм же
вы говорили с барышней?
- То есть как?
Я- с, тeтушка?
Вы, может быть, уже думаете...
- А что ж такого?
Что тут диковинного?
Так богу угодно. Может быть, тебе
с нею на роду написано жить парочкою.
- Я не знаю, тeтушка, как вы можете
это говорить.
Это доказывает, что вы совершенно
не знаете меня.
- Слушай, Иван Фeдорович, я уже давно
хочу поговорить с тобой серьeзно.
Ведь тебе, слава богу,
тридцать осьмой год.
Чин ты уже имеешь хороший.
Пора подумать и о детях.
Тебе непременно нужна жена.
- Как, тeтушка?
Как жена?
Нет, тeтушка, сделайте милость.
Вы совершенно в стыд
меня приводите.
Я ещe никогда не был женат.
Я совершенно не знаю,
что с нею делать.
- Узнаешь, Иван Фeдорович, узнаешь.
Ха-ха-ха! Куды ж!
Ще зовсим молода дытына,
ничего не знает!
- Ивана Фeдоровича
как будто громом оглушило.
Правда, Марья Григорьевна очень
недурная барышня, но жениться!
Жить с женой! Непонятно!
Ранее обыкновенного лeг он в постель,
но, несмотря на все старания,
никак не мог заснуть.
Наконец желанный сон,
этот всеобщий успокоитель,
посетил Шпоньку. Но какой сон!
То представлялось ему,
что он уже женат,
что всe в домике их так чудно,
так странно. В его комнате стоит
вместо одинокой - двойная кровать.
Двойная кровать!
На стуле сидит жена.
Ему странно; он не знает, как подойти
к ней, что говорить с нею,
и замечает, что у неe
гусиное лицо".
- Что у неe гусиное... лицо.
Гусиное... лицо...
Нечаянно...
Нечаянно поворачивается
он в сторону
и видит другую жену
с гусиным лицом.
С гусиным... лицом.
Поворачивается в другую сторону...
Там сидит третья жена.
Назад - ещe одна жена.
Тут его берeт тоска.
Он бросился бежать в сад, но в саду
жарко. Он снял шляпу, видит...
и в шляпе сидит жена.
Пот выступил у него на лице.
Полез в карман за платком -
и в кармане... жена.
- И-эх!..
- Я тебя звал?..
- Дело государственной важности!
...ни за что...
- Ох...
- Я тебя звал?
Я тебя...
Я тебя звал? -Безотлагательное...
- Я тебя...
Я тебя, тебя...
- В нашей луже завелись черти!
- Что?
- Черти в нашей луже...
- Эх!..
- Ах, боже мой...
Так ты говоришь, что это я
откусила ухо у заседателя?
- Ухо у заседателя? -Ага.
- Я его вчера со всех сторон
рассмотрел, все уши на месте.
Истинный крест!
- А что ты городничему
городишь за страсти?
Учти, Голопузь, ты меня хорошо
знаешь, я тебя из-под земли достану.
Меня на земле мало,
а под землeй много.
Если ты станешь
морочить голову людям
про кошек, свиней и пиво...
Учти, не твоему носу
рябину клевать.
- Ты...
- Эта ягода нежная.
Не твоей харе клюкву есть.
Морщиться не умеешь.
А для поумнения - посиди пока
в арестантской. Квартальные!
- Квартальные! Увести!
И речи быть не может!
- Сказали пан мой,
Иван Иванович Перерепенко,
чтоб вы отпустили
из-под стражи Голопузя
до захода солнца, чтобы он
моему пану бумагу составил.
Ну вот за этого подсвинка.
А как этого подсвинка
будет мало,
то я принесу сушeных лещей.
- Лещей, говоришь?
Принеси. Принеси, принеси, принеси...
Что у вас, у девок,
за пазухой, а?
Аж всe гудит!
И рубаха лопается!
Есть щегол - и нет щегла! Оп!
Освободить Голопузя под строгим
надзором по распоряжению
пана Перерепенко
до захода солнца!
Правильно! Взять в залог
девку Гапку.
До восхода солнца! Ух!
Ха-ха!
- И!
- Ура!
- Ура-а!
- Отставить! Этим будут
заниматься инвалиды-сторожа.
Ух! А вам, чтобы без девятой пуговицы
не возвращаться!
Ить! Ать! Ить!
Тьфу! Ха-ха-ха!..
Работать!
- Питает в душе злостное намерение...
- Да!
- Поджечь меня!
- Да!
- Поджечь меня...
в собственном доме!
- Да!
- В собственном до... ме...
- Далее, далее что?
- Сейчас!
Потому и прошу
оного дворянина Ивана,
Никифорова сына, Довгочхуна...
- Да!
- ... яко замешанного
в поджигательстве,
в оскорблении моего чина,
имени и фамилии,
в хищническом присвоении
собственности,
а паче всего - в подлом
присовокуплении мне
названия "гусака",
ко взысканию штрафа,
удовлетворению убытков...
- Да! -... и судить
и самого, яко нарушителя...
- Да!
- И самого, яко нарушителя...
- Да!
- И самого, яко нарушителя... что?
- Как что?!
В кандалы забить!
И заковавши, в городскую тюрьму
препроводить.
- Так.
- И по сему моему прошению
решение немедленно
и неукоснительно учинить.
- Ага, хорошо.
Писал и сочинял дворянин,
миргородский помещик
Иван, Иванов сын, Перерепенко?
- Да! -Угу.
Прекрасный слог!
- Эй, кто там!
Сома, фаршированного карасями,
несите!
И колбасу из налима!
- Горпина, принеси Антону Прокофьевичу
водки да пирогов с рыбой!
- Только не с рыбой!
- Пирогов не надо. Холодца принеси!
Что же такое удалось вам подслушать?
- Вот именно с этой целью,
чтобы вам всe передать,
я отпросился у...
- Подождите, ну-ну?
- У тюремщиков и пришeл с конвоиром.
- Чeрт знает что вы несeте,
какую чушь! -Итак!
Не позже, чем сегодня пополудни,
ваш сосед
подал на вас позыв в суд.
Я даже не берусь
смягчeнными словами
пересказать этот пасквиль.
- А что это ещe за пасквиль?
Что за хреновина?
- В Риме, Древнем Риме, была статуя,
на которую вывешивались
сочинения самого гнусного,
клеветнического характера.
- Всe ты врeшь, Голопузь, всe врeшь.
Чтобы в Риме обо мне, честном
дворянине, брехню расклеивали?
Горпина! Унеси водку!
- Подождите! Только не водку,
я вам всe сейчас объясню.
- Нет-нет-нет...
- Да не в Риме, а в Миргороде
ваш сосед подал на вас позыв,
да ещe от себя добавил такую историю,
будто вы, Иван Никифорович,
родились с хвостом назади!
Эта выдумка столь нелепа,
что я даже не собираюсь
опровергать еe перед вами.
- Зеркало!
Ну где, где, где?
Я вас спрашиваю!
Негодяй! В тюрьмах сгною, засужу,
упеку безбожника!
- Убери зеркало!
- Убери зеркало!
- Совершенно справедливо. Я в уме
для вас уже и бумагу сочинил.
Она, можно сказать, уже готова,
нужно только записать. -Помолчи ты!
- "Просит дворянин
Миргородского повета
Иван, Никифоров сын, Довгочхун... "
А о чeм - тому следуют пункты.
"По ненавистной злобе своей
и явному недоброжелательству
называющий себя дворянином
Иван, Иванов сын, Перерепенко
всякие пакости, убытки
и иные ехидненские,
в ужас приводящие поступки,
мне чинит
и вчерашнего дня пополудни,
как разбойник и тать, с топорами,
пилами, долотами и иными слесарными
орудиями, забрался ночью
в мой двор и в находящийся
в оном мой же собственный хлев.
Собственноручно и поносным образом
его изрубил.
На что я не давал
никаких поводов
к столь беззаконному
и разбойническому поступку".
- Записывай, забудешь!
- Моя голова устроена таким образом,
что ничего из неe не вылетает,
наподобие свиньи-копилки.
Тряси - не вытрясешь...
- Стой! Нельзя ли позабористей?
- Можно и позабористей!
- Давай! Ну-ну?
- "Оный же дворянин Перерепенко
имеет посягательства
на самую жизнь мою".
- Разойдись!
- "Лиша чинов и дворянства,
в Сибирь на каторгу... "
А- а-а!
- Немедленно отобрать что осталось!
Отобрать!..
Вы слышите меня или нет?
Перекрыть площадь!
- Степан Иванович!
Степан Иванович!
Степан Иванович!
Степан Иванович!
Степан Иванович!
Пришeл просить ваших чернил.
Уж очень хорошие у вас чернила.
Из чего их только делаете?
- Не схватила бы меня поясница,
надавал бы тебе по шее,
пан Голопузь.
- Боже правый!
Степан Иванович, отчего
такая немилость, отчего?
- А оттого, что свои чернила
я на родниковой воде замешиваю,
цветочного нектара добавляю,
росы поднебесной,
чистотела. Чистотела!
Слезу невинного дитяти...
- Так-так, слезу невинного дитяти,
а ещe чего?
- Тьфу!
Нет у меня для тебя чернил,
на твоe крючкотворство. Ох...
- Ну вот, опять пал
жертвой злобного навета.
Ох...
"Полез в карман за платком
и в кармане - жена... "
"Он снял шляпу, видит - в шляпе
сидит жена". -Ну и что?
- "Полез в карман за платком -
и в кармане жена". -Ну что?
- "То вдруг он прыгал
на одной ноге".
Вот... "Ты должен прыгать,
потому что ты теперь
уже женатый человек".
- "Он к ней - но тeтушка
уже не тeтушка, а колокольня.
И чувствует, кто-то его тащит.
"Кто это тащит меня?" - жалобно
проговорил Иван Федорович.
- "Это я, жена твоя.
Тащу тебя, потому что
ты колокол".
"Нет, я не колокол,
я Иван Фeдорович!" - кричал он.
"Да, ты колокол", - говорил
проходя полковник пехотного полка".
Тсс!
- Господи...
- Тихо, тихо, тихо...
"Наконец желанный сон,
этот всеобщий успокоитель,
посетил и Шпоньку".
Именем вверенной мне, то есть
вверенного мне патриотизма,
довожу до вашего сведения, что
вышеупомянутый подпоручик Шпонька -
никакой не подпоручик, а капрал,
Наполеон Бонапарт, бежавший с острова
Святой Елены в целях заговора.
Тсс!
Ну вот...
- Ну-ну-ну...
- "Я, твоя жена... То представлялось
ему, что он уже женатый,
что в его комнате стоит не одинокая
кровать - двойная кровать...
У жены гусиное лицо...
другая жена...
гусиное лицо. Поворачивается
к третьей... ещe жена...
В саду жарко... " Дай!
Вот! "То вдруг снилось ему,
что жена - вовсе не жена,
а какая-то шерстяная материя...
в лавку, к купцу.
"Вы возьмите жены -
это самая модная материя".
Купец меряет и режет жену... "
Что это значит? Как это понимать?
- Заговор.
Они везде, вездесущи.
И всe очень просто:
жена - пароль,
материя - на амуницию,
колокол - главное.
Полковник сам говорил: "Ты колокол".
Это, заметьте, он о капрале Шпоньке.
- "Сего дня... "
Какое сегодня число?
- Третьего дня был июль.
Значит... а что раньше -
июнь или июль?
- Ну?
- А он ещe не начинался.
Или кончился?
- А... Значит так, пиши...
"Мартабря... "
Вот так!
"... и 86-го числа... "
Да-да.
"... произвести
аресты между днeм и ночью... "
Да-да.
Успел?
"... в городе Миргороде".
- За мной!
Вперeд!
Справа заходи!
Окружай!
Трудная ночь!
Трудная ночь, но мы славно
поработали с квартальными.
Золотые молодцы!
- Иди сюда!
- Арестованные...
- Пусть подождут!
Ты послушай, послушай...
"Купец меряет и режет жену".
- Потом, скорее!
- Надо же, а...
Подождут!
- Арестованные перед вами.
- Ну что, доигрались,
господа?
Бунтовать?!
Пошла отсюда вон!
Ну сразу, как на духу...
Ну! Молчать!
Ох...
Подать сюда
Бонапарта Ивана Фeдоровича!
- Вяжите его!
- Вяжите меня!
Вяжите!
- Вам-то виднее, а что
с нашей скотиной будет?
- Отчуждение оной скотины произведено
по приказу пана городничего
и по причине злобной злонамеренности
оных арестованных животных
в целях пресечения беспорядков
и массового хищения
казeнных бумаг,
а так же для изучения вопросов
в копчeном, жареном...
- И малосольном.
- И малосольном виде!
- Я сейчас...
- Помоги бог!
Здравствуйте,
Афанасий Иванович!
Вот пришeл вас поздравить.
- Явдоха, принеси сюда...
что там у нас есть
на сегодня.
С чем же вы поздравляете меня,
Иван Иванович?
- Как?
Вы ничего не знаете?
Так ведь у нас
новый городничий.
- М-да?
Право, я...
А что же прежний?
Здоров?
Как он?
- Прежний не здоров, он утонул.
- Что вы говорите?..
Значит, Антон Прокофьевич утонул?
- Антон Прокофьевич?
Помилуйте, а при чeм тут Голопузь?
А, то есть он своим чередом,
но это было, дай бог памяти,
лет семь тому назад.
- Что - своим чередом?
- Своим чередом утонул.
Ну, во всяком случае, говорят,
что утонул, а точно никто не знает.
- А теперь кто же... утонул?
- Да вы что, в самом деле
ничего не знаете?
Голопузь был городничим
семь лет подряд,
потом вдруг исчез,
как в воду канул.
И вот после Голопузя городничим
стал Сторченко. Вот он и утонул.
Хотел лужу осушить,
что-то там не так прокопали.
Точно никто не знает,
что уж там было,
только вот у нас уже
новый городничий.
- А теперь кто?
- Василиса Кашпоровна, тeтушка
Ивана Фeдоровича Шпоньки.
А вы меня тоже можете поздравить.
- Поздравляю.
А с чем?
- Имею точные сведения, что
на той неделе в поветовом суде
в мою пользу
будет решена тяжба.
- Тяжба?
Какая тяжба?
- Как какая? Моя тяжба.
- С кем?
- Так ведь я поссорился
с Иваном Никифоровичем.
- Что вы говорите?
Вам нужно помириться.
Вот это кушанье...
это кушанье...
Это кушанье...
которое поко...
покойница...
покой...
- "Правда, Марья Григорьевна
очень недурная барышня...
но жениться?
Это казалось ему так странно,
так чудно,
что он никак не мог подумать
без страха.
Жить с женою!
Непонятно!
Он не один должен быть...
в своей комнате,
но их должно быть всегда двое... "
 

////////////////////////////