Маркиза де Сад (1992 год). Цитаты и фразы из фильма
Markisinnan de Sade
Кем же он был, Донасьен Альфонс Франсуа маркиз де Сад? Психически
больным извращенцем или бунтарем против лицемерного общества? Действие
происходит в интереснейшую эпоху, точнее — на сломе эпох. «Галантный»
18-й век обрывает Великая Французская революция.
Все фразы и цитаты
МАРКИЗА ДЕ САД
Спектакль в трех актах
АКТ I
Осень 1772 года.
Ну кто же так принимает гостей?
Сама послала за мной и заставляет ждать.
Не будьте строги к госпоже де Монтрей.
Она переживает за случившееся с зятем.
Вы про ту историю трехмесячной давности?
Время не облегчило ее страданий.
Я не видела ее с тех пор,
как "это самое" случилось...
"Это самое"!
Вечно мы стыдливо опускаем глазки,
говорим "это самое"...
Все улыбаются, подмигивают друг другу...
Или вы пребываете в неведении?
Я ничего не знаю.
Мы с Альфонсом друзья с детства.
Я вспоминаю, каким он был в детстве,
с его очаровательными кудряшками.
Как вам будет угодно, мадам.
С моей стороны, я передам вам всё,
что мне удалось узнать...
Я использовала все свои средства,
чтобы добыть эти сведения.
Три месяца назад, а точнее 27 июня,
Донасьен Альфонс Франсуа Маркиз
де Сад отправился в Марсель...
В сопровождении своего слуги Латура.
И там утром одного чудесного дня...
На квартире некой Мариетты Борелли,
собрал четырех девиц.
Все четыре были шлюхами, конечно.
Он зачерпнул из кармана
горсть золотых монет и сказал им,
что осчастливит ту девицу,
которая угадает, сколько в его руке монет.
Марианна выиграла. Остальных
маркиз выгнал. Остался лишь слуга Латур.
Затем маркиз приказал им лечь на постель.
Одной рукой он принялся пороть её,
а другой стал... возбуждать лакея.
Во время всей этой сцены, Альфонс
называл слугу "господином маркизом",
а своему слуге велел
называть себя "лакеем Латуром"...
Затем он отпустил слугу и достал
хрустальную золоченную шкатулку,
в которой были ароматные сладости,
и предложил их девушке.
На самом деле, это были возбуждающие,
любовные пастилки, изготовленные
из высушенных тигровых жуков
и толченой шпанской мушки...
- Вы не знаете про это?
- Откуда мне знать!
А жаль, вам не помешало бы попробовать.
Марианна, например,
съела семь или восемь пастилок.
А затем наш маркиз сказал ей:
"Сделай для меня кое-что,
и получишь от меня луидор..."
- А что?
- А это самое, которое вы так обожаете...
Смотрите-ка, когда солнце утром...
Освещает вон ту статую Венеры
посередине двора в парке...
Как сияют на солнце ее
белоснежные мраморные бедра!
Перед тем как солнце
уйдет за верхушки деревьев,
его последний луч должен
как раз падать статуе на...
Прямо на сатанинское место! Грех какой!
А потом Альфонс достал
бурую от засохшей крови плетку,
которой пользовались неоднократно.
Велел девице раздеться догола и
встать на четвереньки подле кровати.
Он долго ее лупил,
а потом приказал отлупить себя.
Пока она старалась, Альфонс
ножом делал прямо на стене засечки:
215 ударов, потом еще 179,
и ещё 225 и 240...
- И всего получается...
- 859 ударов.
Альфонс всегда любил математику.
Ведь только цифры и не врут.
Он всегда считал...
Если достичь поистине больших чисел,
то порок обращается благодатью.
- Осторожно, вы попадете в ад!..
- Спасибо за предупреждение.
За Марианной настал черед Розы -
Снова кнут, лакей, тройственные вариации...
Напоминало это тасование карт.
Он позвал Марианетту, и все повторилось.
Утро было наполнено
сладостными криками и стонами.
- Маркиз дал им денег и велел уйти.
- Ну, наконец-то, это закончилось!
Он спустил жалюзи на окнах,
обращенных к морю,
и уснул безмятежным, детским сном.
Это было невинное забытье,
без сновидений.
Он словно погрузился
в мягкий прибрежный песок,
где мирно соседствуют обломки
кораблекрушения, осколки раковин,
и выброшенные волнами дохлые рыбешки...
На рассвете Альфонс сел в карету,
запряженную четверкой лошадей,
и отбыл из Марселя
в свой замок Лакост.
А дня через два эти девицы,
взяли да и отправились к судье.
Мадам де Монтрей просит извинить её.
Она сию минуту будет здесь...
Шарлотта...
Куда же ты?
Ты прежде служила у меня,
а потом сбежала и теперь живешь здесь.
Ты все про меня знаешь,
все мои секреты...
Обо мне и так уж повсюду болтают,
называют прислужницей сатаны.
На Острове Любви не осталось лужайки,
где бы я не примяла травку.
Простите, я заставила
вас так долго ждать...
Графиня де Сан-Фон...
Баронесса де Симиан...
Вы так добры, что пришли.
Мадам де Монтрей, расскажите нам всё.
Уже одно это облегчит вашу душу,
а мы не обманем вашего доверия.
- Это прекрасные слова...
Хотите верьте, хотите нет,
но, когда Рене вышла замуж за Альфонса,
я нарадоваться не могла.
Я считала, что он легкомыслен,
но зато так умен, так остроумен
и так сильно любит мою дочь...
И благодаря этому союзу
ваша семья приблизилась ко двору.
Сначала мой зять демонстрировал
лишь свою светлую сторону.
Когда после свадьбы
мы все жили в замке Эшофур,
Альфонс ставил собственные пьесы,
а мы с Рене в них играли...
Альфонс с детства был очень добр.
Помню, как-то, гуляя по розарию,
я занозила палец шипом розы.
А он вытащил занозу,
и поцеловал мою ранку.
- Его уже тогда привлекал вкус крови.
- Вы из него делаете какого-то вампира!
- Вампиры могут быть очаровательными.
Дамы! Альфонса можно
осуждать сколько угодно,
но лучше он от этого,
увы, не станет.
В те счастливые дни,
когда зять ставил с нами спектакли,
Альфонс тайком
наведывался в Париж, по делам...
Однако через пять месяцев после свадьбы
он угодил в Венсенскую тюрьму.
Тогда я и узнала всю правду.
О, какой это был кошмар!
И вот уже девять лет
я только тем и занимаюсь,
что спасаю доброе имя семьи
и честь моей дочери.
Рене прекрасно держалась...
Однако в этот раз...
Я знаю, что всё безнадежно.
Я отчаялась, но ради моей дочери...
Я хочу попытаться спасти Альфонса...
Альфонс болен!
Мадам де Монтрей,
как можно убедить больного,
что ему нужно излечиться от недуга...
если сам недуг
доставляет ему наслаждение?
Недуг кажется ужасным,
но за шипами скрывается роза.
Мадам де Монтрей,
мой авторитет
в области порока очень высок,
так что выслушайте меня с вниманием...
Порок - это целая страна,
в которой есть абсолютно все:
хижины пастухов, ветряные мельницы,
ручьи, озера.
И не только идиллический ландшафт -
есть там и дикие пустыни,
ущелья, пышущие огнем и серой,
хищные звери и заброшенные колодцы.
Продолжать?..
Это необъятная страна,
находящаяся под покровительством небес.
Что бы ни произошло,
причины следует искать там, в той стране...
Расскажу о своем детстве,
чтобы вы могли лучше меня понять.
Ребенком я смотрела на мир
через подзорную трубу,
повернутую раструбом к себе.
Так меня всегда учили.
Так велит мораль и воспитание...
В трубу я видела
крошечные газоны вокруг дома.
Моей детской душе было хорошо
и спокойно от этого невинного пейзажа.
Я верила, что, когда вырасту,
газоны станут шире, трава выше.
Но однажды что-то случается,
что поражает без предупреждения.
Так и он внезапно осознал,
что смотрел, на мир в телескоп не так...
Неожиданно его взору открылось то,
о чем он и не подозревал.
Он увидел, как из расщелин
поднимаются языки желтого пламени...
Заглянул в кроваво-красную
клыкастую пасть зверя...
И понял, что его мир безграничен,
и есть в этом мире всё.
Абсолютно всё.
Я понятия не имею,
о чем вы говорите...
Я мечусь уже который год -
то на запад, то на восток...
И единственное, что доступно
моему пониманию, это слово "честь".
Несмотря на все мои хлопоты,
Судебная палата города,
приговорила Альфонса к отсечению головы,
а поскольку осужденный скрывается,
они сожгли его портрет... на костре.
Я была здесь, но мне мерещилось,
что я слышу радостные вопли черни
и вижу, как пламя пожирает холст,
его золотые локоны...
Пламя ада выплеснулось
на миг из преисподней.
Толпа, я полагаю, кричала:
"Огня! Больше огня!"
Черни никогда не возвыситься
до такого порока, вот она и завидует!
"Больше огня!.." А если этот крик
раздастся под окнами моего дома?
Мне говорили, что чернь
поминала и наши с дочерью имена.
"Больше огня.."
Это всего лишь
призыв к пламени очищения.
Теперь, когда портрет маркиза сожжен,
его грехи искуплены.
"Больше огня"...
Пламя хлестало по белым щекам маркиза,
по его золотым волосам...
215...179...
Уверена, на портрете он улыбался.
Мадам де Симиан, прошу вас.
Я так одинока. Не на кого опереться.
Я бы воззвала к небесам,
но горло пересохло, и нет сил кричать.
Не падайте духом,
мадам де Монтрей.
Я завтра отправлюсь к кардиналу Филиппу,
который сейчас в Париже.
Буду умолять, чтобы он написал его
святейшеству в Ватикан.
Я не стремлюсь соперничать
с мадам де Симиан в доброте,
да и праведность, честь и добродетель
далеко не моя епархия...
Но я сделаю всё что смогу -
Не ради вас, мадам,
а ради маркиза де Сада.
Мне не составит труда совратить...
достопочтенного мэтра Мопа,
генерального судью.
Вы ведь ради этого
меня пригласили?
Хотели попросить поторговать меня телом.
- Мадам! Как вы могли подумать...
Ладно уж, не оправдывайтесь.
Использовать порок для добродетели -
великолепный замысел.
- Так вы сможете мне помочь?
- Да, мадам, конечно.
Я готова была на коленях молить вас.
Как мне благодарить вас?
Зачем мне ваша благодарность?
- Прошу прощения, мадам...
- Ну, говори...
У меня не осталось тайн,
которых не знали бы эти дамы...
- Слушаюсь, мадам...
- Ну что там у тебя?
- Приехала госпожа маркиза де Сад.
- Моя дочь? Почему она покинула замок?
И не предупредила...
Хорошо... Веди же ее!
Рене!
Как хорошо, что ты приехала.
Я так по тебе соскучилась.
Я тоже, матушка.
Взяла вот и отправилась в дорогу.
Эти дождливые дни в Лакосте!
Крестьяне шушукаются за спиной
и пялятся на меня во все глаза!
А в замке - одиночество.
По ночам красный отсвет
факелов на голых стенах.
Летучие мыши, крики сов вокруг...
Я приехала в Париж...
Захотелось увидеть вас, матушка...
Хотя бы ненадолго,
поговорить по душам.
Я понимаю... Умница, что приехала.
Я тоже сижу здесь совсем одна...
Схожу с ума от переживаний о тебе,
мое бедное дитя...
Я представлю вас...
Ты ведь не знакома
с графиней де Сан-Фон?
Моя дочь, маркиза де Сад.
- Мадам де Симиан, давно не виделись.
- Рене, сколько тебе пришлось вынести...
Наши гостьи обещали помочь...
Они вдвоем окажут нам
поистине неоценимую услугу!
- Поблагодари их, дорогая Рене.
- Я в неоплатном долгу...
О, я очень рада помочь вам...
Завтра же с утра начну действовать.
- Пожалуй, нам пора.
- Наша судьба в ваших руках.
Вы не представляете,
насколько я вам благодарна.
Позвольте, маркиза де Сад,
задать вам вопрос.
При первой встрече
спрашивать о таком нескромно...
Но я так любопытна...
Спрашивайте.
Ваша мать поведала нам
много любопытного о вашем супруге.
Да я и без того была наслышана,
помимо разных сплетен.
Ваше семейство как бы разгуливает
по улицам в прозрачном платье.
Полагаю, это для вас не новость?
Нет.
Тогда я задам вам бесцеремонный вопрос.
Обещайте, что отнесетесь к нему спокойно.
- Хорошо?
- Конечно.
Как я поняла, маркиз де Сад,
человек по сути своей нежный,
но свою нежность может выразить
лишь посредством жестокости.
А каков он с вами?
- Как вы можете, графиня де Сан-Фон!
- Как он с вами обращался?
Если я отвечу, что нежен, вы решите:
это он прикрывает свою жестокость.
Если же скажу, что он жесток...
- Я вижу, вы проницательны.
Он мой муж, и любит меня так,
как подобает мужу любить жену.
Если бы вы оказались у нашего ложа,
я бы не была престыжена.
Прелестно!
Столь образцовой семейной паре,
очевидно, и нежность ни к чему.
- Равно как и жестокость.
- Пойдемте, нам пора.
Да, простите нас.
Спасибо за визит.
Еще раз от всего сердца благодарю.
Вот змея! И эту женщину
я должна молить о помощи.
Ты замечательно ее срезала.
Превосходный ответ!
Я была готова к неудобствам...
Так они обещали спасти Альфонса...
- Они сказали, что помогут.
- Бедный Альфонс!
Уже ради одного этого
стоило мчаться в Париж...
Так ты приехала сюда не для того,
чтобы повидаться со мной?
- Ты не знаешь, где сейчас Альфонс?
- Теряюсь в догадках.
Что же, он даже своей жене не сообщил,
куда намерен отправиться?
Если бы я знала,
мне было бы трудно утаить правду...
Лучше уж не знать.
Его безопасность дороже всего.
Ты - образец добродетельной супруги.
Моё воспитание дало чудесные плоды.
Если бы он был тебя достоин...
Добродетель жены не означает,
что ее муж обладает этой добродетелью.
Но всему есть мера...
Если грехи мужа превышают эту меру,
то и моя добродетель
должна быть на высоте.
У меня разрывается сердце, когда я вижу,
как ты держишься под ударами судьбы.
Твой благословенный отец был
уважаемый президент Налоговой палаты!
Мы с ним прожили жизнь достойно,
вдали от сплетен.
За что же такое несчастье
нашей невинной дочери?
Терпеть не могу
это слово "несчастье"...
Я всегда делаю как ты хочешь.
Твои желания
были для меня приказами.
Ты просила меня спасти твоего мужа.
Я пошла сегодня на такое унижение...
И раз уж ты приехала,
я скажу тебе то, что думаю.
Бог с ним, с королевским двором
и с высокими связями.
Ты должна
развестись с Альфонсом.
- Господь не дозволяет расторгать браки.
- Тогда просто уйди от него!..
Достаточно просто
порвать с ним все отношения.
Ты можешь жить
отдельно от своего супруга
и оставаться маркизой,
а мы не потеряем связи и репутацию.
- Нет, я не расстанусь с Альфонсом.
- Скажи почему, Рене?
Что за упрямство?
Оскорбленное самолюбие
или боязнь пересудов?
Ну не любовь же, в самом деле!
Не знаю,
можно ли это назвать любовью.
Немало бессонных ночей
я провела в Лакосте,
вспоминая свою жизнь
после свадьбы.
Я все теперь понимаю.
То, что прежде было рассеяно в памяти,
соткалось в некий единый узор,
связалось в одну цепочку.
В ожерелье из рубинов...
Камешков красных, как кровь...
Однажды, во время путешествия,
Альфонс остановил карету
посреди луга, усыпанного лилиями.
Он хотел напоить лилии допьяна,
и стал вливать
в раскрытые бутоны красное вино.
А потом смотрел, как багровые капли
стекают между лепестками...
В другой раз, в Лакосте,
когда мы возвращались с охоты,
Альфонс прямо пальцами вырвал
у убитого зайца сердце из груди.
Он смотрел и смеялся:
"Вместилище любви у него той же формы,
что у нас с тобой..."
Я тогда воспринимала
все это как милые причуды.
И не предавала им
особого значения.
У меня родилось чувство,
неподвластное рассудку:
Если мне удалось собрать воедино,
рассыпанные в памяти рубины,
нужно хранить теперь эту драгоценность,
как зеницу ока".
Но ведь это не ты, а Альфонс
рассыпал эти самые алые бусы.
Он рассыпал и преподнес мне.
Все это гордыня и самообман.
Ты себя просто губишь!
Я же говорила,
матушка, вы не поймете.
В конце концов...
Я постигла самую суть.
И на этом зиждется моя добродетель.
Можете ли вы понять,
что говорит вам жена Альфонса?
Истина - это кнут и сладкие пилюльки?
Срам и бесчестие...
Вы, как и все остальные
лишь смотрите на факты...
Проще было бы решить для себя:
мой муж - чудовище, и дело с концом.
Но Альфонс
и в самом деле чудовище!
Не бывает, чтобы один супруг
был чудовищем, а другой - нормальным.
- Рене! Уж не хочешь ли ты сказать...
- Не пугайтесь, матушка...
Или в вас говорит любопытство,
как в графине Сан-Фон?
Альфонс - это музыка
с одной главной темой.
А я поклялась быть верной ему.
Иногда тема нежна и мелодична,
иногда яростна и жестока,
в ней слышен кнут...
Мне Альфонс никогда
не исполнял той, второй части -
Было ли это знаком уважения
или презрения ко мне, я не знаю...
Но он прикидывался не таким,
каков есть.
Ни один мужчина
не может обмануть женщину.
- Но если бы он был нормальным...
- И все-таки, Альфонс - мужчина.
Но вы правы, выходя замуж,
я совсем не знала этого человека.
Не могу сказать,
что мне открылся чужой облик...
Может быть,
я полюбила ту тень,
спрятанную за его
светящейся улыбкой и ясным взором?
Невозможно любить розу
и одновременно ненавидеть ее запах.
Что за глупость!
Роза имеет запах,
соответствующий ее виду...
Умоляю, спасите Альфонса!
Клянусь, я бы все сделала,
чтобы достучаться до его сердца,
до его сумрачной, истерзанной души!
И сплетням пришел бы конец.
Только бы спасти его...
Ты выбилась из сил. Отдохни,
а потом что-нибудь и придумаем.
Пойдем, я отведу тебя...
Мадмуазель, даже не хочет
повидаться с сестрой?
Слишком неприятная
может выйти беседа.
Вот выбралась в Париж к матушке,
а тут любимая сестрица...
Один ее взгляд так пугает меня...
Как же можно
о родной сестре так-то говорить?
Поди, Шарлотта,
шепни матушке, что я здесь.
- Анна! Вот так сюрприз!
- Как давно я вас не видела.
- Счастливый день! Обе мои дочери тут.
- Да, мне сказали. Значит, Рене здесь?
Она в спальне... Устала с дороги.
Ну ладно...
Ты-то как доехала? Откуда ты?
- Из Италии.
- Где была в Италии?
- В основном в Венеции.
- Как же далеко тебя занесло!
- Я не хотела, чтобы меня узнали...
- С чего моей дочери от людей прятаться?
Это было нужно моему спутнику.
- Какому еще спутнику?
- Им был мой зять.
- Зять?!
- Альфонс.
Ты хочешь сказать...
Что все это время
путешествовала с Альфонсом?
- Да, мы были вместе все это время...
- Как же ты могла?
В самый первый
мой приезд в Лакост,
в первую же ночь Альфонс
пробрался ко мне спальню...
Он спросил меня:
"Хочу ли я его?"
Когда его стали розыскивать,
он попросил меня бежать с ним.
Мне страшно!
Он - дьявол
в человеческом обличии!
Бедная Рене!
Обещай мне:
Это останется между нами...
Если только Рене узнает, она умрет...
- Моя сестра все знает!
- Про что знает?
Про то, что у меня
было с Альфонсом в Лакосте...
Не может быть! Рене?
Про то, что мы ездили в Италию,
и где он прячется сейчас...
Вот, значит, как?
Она знает?
Где сейчас прячется Альфонс?
Ты, верно, тоже знаешь?
- Конечно же я знаю.
- Где?
В Сардинском королевстве, в Шанбери.
Прячется в простом крестьянском доме.
- В Сардинии говоришь...
- В Шанбери.
Шарлотта!
Шарлотта!
Я намерена написать три письма.
А ты должна немедленно их отправить.
- Да, мадам.
- Жди здесь.
- Хороша Венеция летом, мадмуазель?
- Восхитительна.
Ощущение опасности, нежность,
дыхание смерти, грязные каналы...
Вода поднялась,
и к площади в центре не пройти...
- Хоть одним глазком бы взглянуть.
- По ночам слышны дуэли...
А утром мостики покрыты росой
и пятнами засохшей крови.
И мириады голубей,
все небо в голубях...
Когда тихо, вся площадь Святого Марка
белым-бела от птиц,
а потом вдруг испугаются
и разом взлетают, полоща крыльями...
Перезвон колоколов кампанилы,
плывущий над мутной водой...
Всюду мосты -
их не меньше чем голубей...
А какая луна!
И гондольеры, наверно,
распевали свои песни?
Гондольеры? Распевали?
Это другая Венеция,
для обыкновенных людей.
- Шарлотта!
- Да, мадам.
Это отдашь графине де Сан-Фон,
а это отдашь баронессе де Симиан...
Сообщи им, что я отменяю свою просьбу
о которой просила ранее.
Ты поняла?
- Да, мадам.
А третье письмо -
прошение Его Величеству Королю.
Я лично отвезу
это письмо во дворец...
АКТ II
Сентябрь 1778 года.
Анна?!
- У меня хорошая новость!
- Откуда ты? И так внезапно.
Угадай, что это.
Попробуй возьми!
- Не дразни, Анна...
- Вот! Отбери!
Ты как ребенок!
"Решение Судебной палаты
города Экс-ан-Прованс" :
"Подсудимый Донасьен Альфонс
Франсуа де Сад получает предупреждение,
за распутство и подрыв
нравственности, совершенные им.
И подвергается взысканию штрафа
в размере 50 луидоров...
А также лишается права въезда
в Марсель сроком на три года.
По уплате штрафа имя маркиза
из тюремных списков исключить."
- Ну как, хорошая новость?
- Это словно сон...
- Наоборот, кошмарный сон закончился.
- Значит, Альфонс, свободен.
И я... Спустя шесть лет.
Помнишь, шесть лет назад,
мы ломали голову, как спасти Альфонса?
Ты только вернулась из Италии,
куда ездила утешить Альфонса.
"Утешить Альфонса"!
Почему бы не назвать
вещи своими именами?
- Ведь дело-то уже давнее...
- Конечно, все в прошлом...
Целых шесть лет
я колотила в каменную дверь -
сломала ногти,
в кровь разбила руки,
но была не в силах
открыть эту дверь...
- Ты делала все, что могла.
- Нет, мне одной было бы не справиться.
Это матушка заперла дверь
между Альфонсом и мной.
И только матушке же,
было под силу ее и открыть.
Значит, теперь между
нами тремя нет больше зла?
Мать и дочери примирились?
Ты стала взрослой.
А я уже немолода.
Сейчас, Рене...
Твое лицо светится счастьем,
ты красивее и моложе, чем 6 лет назад.
Что для меня счастье?
Все уверены, что я самая
несчастная женщина на свете.
Прошлой зимой в Лакосте
не было дров,
и чтоб не закоченеть,
я брала с собой в постель жаровню.
Но зато сколько радости
принесла мне эта весна!
На лугах вокруг Лакоста
зазеленела трава...
На ледяной пол замка
хлынуло теплое солнце,
через высокие окна
блеском медных труб...
И во мне родилась надежда,
что час освобождения Альфонса близок.
Злодейство Альфонса и мое несчастье
слились в некое единое целое.
Пойми, Анна...
Мое несчастье за шесть лет
достигло таких вершин,
которые не уступят
злодейству Альфонса.
Я много думала об этом.
Я чувствовала как
одинок он там, в темнице!
Чувствовала как если бы
я сама была в этой тюрьме...
Каких бы чудовищных деяний
и бесчинств он ни натворил,
ему не достичь того, чего он жаждет,
ибо жаждет он невыполнимого.
И именно поэтому
он никогда никого не любил...
Даже тебя...
А тебя, сестра?
Наверное, нет. Поэтому мы
всякий раз миримся так быстро.
А как же счастье,
что ты упомянула?
Знаешь, счастье -
это вроде кропотливого
и трудоемкого рукоделия.
Похоже на вышивание:
Стежок за стежком, тянется нитка...
Сидишь одна-одинешенька...
Уставшая...
Тебе горько и тоскливо...
Ночи беспросветны,
а рассветы полны разочарования...
И вот вздыхает с облегчением,
когда завершен маленький гобелен,
на котором обыкновенная роза.
Женские руки и женское терпение
способны даже ужасные муки ада
превратить в розу...
Разве это не чудесно, Рене!
Поздравляю.
- Матушка, я всем вам обязана.
- Не переусердствуй с благодарностью!
- Ведь ты ненавидела свою бедную мать?
- Я сгорю от стыда.
Альфонс, верно, захочет уехать в Лакост.
Пойду готовиться к отъезду...
- Ну, зачем такая спешка, Рене?
- Пусть немного потомится в одиночестве.
Давайте проведем
этот день вместе, втроем.
Мы столько всего вынесли -
неужели нам и поговорить не о чем?
Как тогда, помнишь, Рене?
Весной, когда ты устроила Альфонсу побег?
Я никогда не прощу человека,
который растоптал жизнь моих дочерей...
- Он вовсе не растоптал мою жизнь.
- А мою и подавно.
Вы обе несете глупости и бред!
Осквернение разжигает в нем
костер желаний.
Это как восторг лошади, бегущей
морозным утром, разбивая копытами лед.
Точно также всегда
поступает и он сам:
Когда после ночной стужи грязная вода
превращается в прозрачно-чистые льдинки,
он давит их, снова обращая в грязь.
Поначалу шлюха для него святая,
И он хлещет ее кнутом -
лед раздавлен, наступает пробуждение,
и он пинком выставляет
шлюху за дверь...
Его душа наполняется нежностью -
она копится в нем, как нектар в пчеле,
после этих
приступов жестокости...
И когда он
возвращается домой, ко мне,
всю эту нежность
он изливает на меня.
Сладкий нектар нежности,
под палящими лучами солнца -
весь достается мне -
измученной ожиданием
в темном и холодном улье.
Ты обожаешь приукрашивать Альфонса,
и выходит так поэтично...
Я никогда не пыталась его понять.
Со мной ему было хорошо и спокойно.
Он чувствовал себя со мной мужчиной.
А я была просто женщиной.
Ну что же,
откровенность за откровенность:
Я попросту воспользовалась тобой.
Иногда Альфонс хотел
ощутить себя обыкновенным мужчиной.
Со мной притворяться было бесполезно -
уж я-то знала, какой он обыкновенный.
Вот я и подтолкнула его к тебе.
Ты не видела нас в Венеции...
Очень жаль...
Какая кровавая луна светила
нам сквозь туман над каналом!..
Наша смятая постель
возле подоконника,
была похожа на берег
с белым песком и водорослями -
так пахло влагой и морем.
Я видела кровь в его глазах,
она-то и была источником нашей неги.
- Что вы такое обе несете!
Графиня де Сан-Фон пожаловали.
Говорит, гуляла и решила заглянуть.
Вот как?
Ладно, и так все про нас знает...
Да, мадам...
Я сама вошла.
Ничего?
Ведь не через окно же
и не верхом на помеле.
Скажете тоже!
- Я должна кое-что рассказать...
- И что же хотите рассказать?
Ночью я проделала то же,
что и мадам де Монтеспан
во времена Короля-Солнце...
Стали возлюбленной
его величества?
Но говорят наш Король
по женской части...
Я расскажу все по порядку.
Именно такая слушательница мне и нужна.
Мадам де Симиан
легко напугать своим рассказом...
Вы, дама мужественная,
испытанный боец армии добродетели.
Графиня,
вы слишком добры.
Когда в наслаждениях
преобладает привкус горечи,
вспоминаешь,
как тебя наказывали в детстве.
И хочется, чтобы
кто-то снова тебя наказал.
Начинаешь оскорблять
невидимого нашего Господа:
бросаешь вызов,
стараешься разозлить.
Но Боженька как ленивый пес, -
только дрыхнет, а если дергаешь за хвост,
он и глаз не раскрывает...
- Это вы Господа ленивому псу уподобили?
- Ну да, ленивому и дряхлому.
Я ошиблась
в маркизе де Саде.
Он представлялся мне
златокудрым палачом,
с кнутом в белой руке -
идеальным суррогатом
карающего Господа.
Маркиз -
всего лишь обычный человек,
он сделан
из того же теста, что и я...
Когда ленивый пес дрыхнет,
ему едины -
и машущий кнутом
и получающий удары...
И палач и жертва.
Оба тщетно
бросают ему вызов.
Первый бросает вызов псу тем,
что бьет,
второй -
тем, что сносит удары...
Первый пускает кровь,
а второй эту кровь проливает...
Псу на это наплевать,
он знай себе посапывает.
Я и маркиз де Сад -
одного поля ягоды.
- И как вы додумались до этого открытия?
- Не додумалась, а почувствовала.
И когда же это произошло?
- Когда меня сделали столом.
- "Сделали столом"?
Полагаете, человека
нельзя превратить в стол?
Представьте себе:
Меня, раздетую, уложили на стол,
и мое тело превратилось в алтарь.
Меня положили навзничь
на черное полотнище.
Между грудей
мне положили серебряное распятие.
На лоно мне поставили
священную серебряную чашу.
Напоминало прикосновение
ночной вазы из севрского фарфора.
Все эти глупости не вызывали
во мне святотатственного восторга.
Потом началась служба,
мне сунули в каждую руку
по горящей свече.
Пламя было
где-то далеко,
и я почти не чувствовала,
как капает воск...
Во времена Короля-Солнца,
на таких мессах
приносили в жертву детей.
Теперь времена не те,
и пришлось обойтись ягненком.
Приходской священник
пропел Христово имя.
Ягненок жалобно заблеял
где-то у меня над головой,
и тут кровь этого животного
побежала по моей груди,
моему животу и стекала ниже...
В чашу,
что стояла на моем лоне...
До этого
я испытывала любопытство,
пребывала в игривом
расположении духа,
Но вдруг...
мою холодную душу
пронзила неистовая радость.
А горячий воск
капал на мои раскинутые руки,
которые образовывали
крест греховности...
И я поняла...
Что огонь обжигающий мне руки,
символизировал гвозди распятия...
Я рассказываю
это не для похвальбы...
Поймите, я стала
зеркальным отражением Альфонса.
Альфонс хочет смотреть,
а здесь смотрели на меня -
это разные ощущения.
Но когда на мое обнаженное тело
полилась кровь ягненка,
я поняла
кто такой Альфонс...
- И кто же он?!
- Альфонс - это я.
Он - это я.
Он стал окровавленным столом
из живой плоти,
чьи глаза стали незрячи,
а из рук и ног ушла сила.
Выкидышем Бога...
Да, Маркиз де Сад превращается
в выкидыш Небесного Отца.
Он становится самим собой,
только когда вырывается из своего "я".
И все, кто окружают Альфонса -
женщины, которых истязает он,
и женщины, хлещущие его, -
становятся самим Альфонсом.
Тот, кого вы зовете Альфонсом -
тень...
Вы хотите сказать,
что на самом Альфонсе греха нет?
Да, на вашем языке
это называется именно так.
Смотрите-ка, вердикт
мадам де Сан-Фон совпал...
с приговором блюстителей
нравственности из Судебной палаты.
Мадам, возрадуйтесь...
Альфонс свободен, благодаря матушке.
Прочтите сами!
- Странно... Какая дата там стоит?
- Дата?
- Ну, когда было вынесение приговора?
- Я забыла посмотреть.
Дата...
А, вот! Совсем мелко написано,
вот я и не заметила.
''14 июля 1778 года...''
Четырнадцатого июля?
Ведь сегодня уже первое сентября...
Решение было принято
полтора месяца назад...
Я все лето сижу в Париже
и ничего не слышала об этом...
Анна!
Что это значит?
Почему нам дали
эту бумагу только сегодня?
Матушка,
да что же это такое?
Неужели вы скрывали
от меня эту счастливую весть?
Альфонс, наверно,
истомился, ожидая меня!
Но почему он
не написал мне?
- Я немедленно еду в Лакост...
- Это бесполезно.
Маркиз де Сад снова в тюрьме.
Только в другой.
Что за глупости!
Альфонса освободили!
- Матушка, скажите же ей!
- Графиня просто шутит.
Мадам де Монтрей,
сегодня вам придется раскаяться,
что некогда вы связались
с такой женщиной, как я.
Шесть лет назад,
вы хотели меня использовать.
Потом вдруг передумали
и отказались от моих услуг.
Я прощаю
желание меня использовать,
но не прощу -
пренебрежение моей помощью...
Вы не представляете,
как меня потом мучил
тот сострадательный порыв,
совершенно мне не свойственный.
И в память об этом,
я расскажу вам истинное положение дел.
- Говорите же!
- Ваша мать устроила Альфонсу ловушку.
А приговор был приманкой,
чтобы птичка попалась уж наверняка.
Нет...
Моя информация
всегда самая точная.
Подробности стали мне известны
не далее как вчера.
Прошлой осенью
мадам де Монтрей,
получила королевский эдикт
на арест маркиза.
Суд освободил Альфонса
из-под стражи 14 июля...
Но его сразу же схватила
королевская тайная полиция...
И вновь заперла
в тот же Венсенский замок.
Только на сей раз
он попал в каземат,
еще более темный,
сырой и холодный...
По дороге он было сбежал,
но, как вам, известно,
мадам де Монтрей,
вашего зятя поймали,
и теперь он сидит
за двойной железной дверью,
в каменном колодце,
на окне - решетка.
Да...
На этот раз, сбежать маркизу
уже не удастся.
Мадам де Сан-Фон...
Вы ведь, кажется, гуляли
и заглянули сюда по дороге?
Именно так.
Позвольте составить компанию
и прогуляться с вами.
Охотно,
в компании такого очаровательного
инструмента чужих замыслов.
Сначала вас
использовала сестра,
а теперь - мамочка.
Пора и мне
вами попользоваться.
К вашим услугам...
Готова быть столом, комодом -
чем прикажете.
Послушное дитя!
С прелестными крылышками,
расправив которые, вы всегда
сможете упорхнуть от неприятностей.
Пожалуй, это -
единственное ваше богатство.
Вот так, мадам.
Шарлотта!
Вглядись хорошенько в мое лицо.
Вряд ли мне представится
еще побывать в этом доме.
Так что отныне тебя будут окружать
добродетельные и нравственные лики.
Посмотри как следует
и запомни это лицо грешницы.
Я хочу спросить только одно.
К чему была вся эта комедия?
Мы обе виновны в том,
что у нас есть секреты.
Мать с дочерью
враждовали между собой:
Я старалась не выпустить
Альфонса из тюрьмы,
ты делала всё возможное,
чтобы вернуть ему свободу.
Мы пытались
разрушить планы друг друга.
Рене!
А ведь я уже стара, война с родной дочерью разрывает мне сердце.
- Правда, что Альфонс снова в тюрьме?
- В общем...
- Вы засадили его туда?
- Я же не король.
Чудовищная жестокость!
Жестокость была необходима,
чтобы у тебя наконец раскрылись глаза.
Я надеялась, что ты
избавишься от наваждения
и выкинешь Альфонса из головы...
- Я не могу!
- Но почему, Рене?
Сколько же можно
хранить верность этому чудовищу?
Он никогда не был верен.
Это в тюрьме
он пишет жалостные письма,
уверяет тебя в любви
и клянется в вечной верности.
Но это лишь на бумаге.
Откажись от него!
Это единственный путь
к твоему счастью.
- К моему счастью...
- Забудь его.
Это невозможно.
Неужели, причина
твоего упрямства - любовь?
Это выше моего разумения!
Рене, ведь твой муж -
он даже и не человек вовсе.
Он - мой муж
и что бы ни произошло,
я последую за ним всюду.
Если вы хотели разлучить меня с мужем,
было ошибкой запирать его в тюрьму -
я буду писать ему,
ходить на свидания.
Для него я - единственное человеческое
существо на всем белом свете.
Вот слушаю и думаю:
ты ведь тоже счастлива,
что Альфонс сидит в клетке,
как птица.
Теперь ты обрела душевное спокойствие
и никаких мук ревности.
Пусть теперь он поревнует.
И не в силах избавиться от этого,
он напишет тебе ревнивое письмо.
Признай: мы обе с тобой
хотели посадить его в клетку...
Ничего подобного!
Ты желаешь его освободить,
зная, что это причинит тебе боль?
Тебе что, доставляет
наслаждение терпеть муки?
Большей муки, чем нынешняя,
все равно не бывает.
Значит, твоя радость -
его освобождение?
В этом твое счастье?
- Только об этом я и мечтаю.
- Какое же оно?
- Что?
- Какой оно природы?
Каждую ночь муж
наполняет мой дом светом.
Лежать зимой
в холодной спальне замка одной,
и представлять себе
Альфонса в натопленной комнате
подносящего пылающий сук
к голой спине связанной женщины.
Вот оно - мое счастье!
Страшные, кровавые слухи,
стелющиеся как полы
пурпурной королевской мантии...
Идешь по улице городка,
опустив глаза - ты супруга господина!
Счастье бедности,
счастье позора...
Такое счастье обрету,
добившись свободы для Альфонса.
Ты лжешь, лжешь.
Все лжешь!
Ты снова скрытничаешь
и обманываешь меня!
Я наняла верного мне человека, и он
видел вас в Лакосте 4 года назад зимой.
4 года назад зимой?
Где уж тебе вспомнить -
у тебя, поди, таких ночей много было...
После удачного побега,
Альфонс запутал следы
и тайно приехал ко мне в Лакост.
Была студеная зима.
Чтобы купить дров,
я заложила фамильное серебро...
- Тут уж не до праздников.
- Рождество у вас было странное...
Бедные, нищие супруги
съездили в Лион,
чтобы нанять
пять девчонок - "служанок",
и еще юнца - "секретаря"...
Так вот, мой слуга
спрятался у вас на балконе,
и стал подглядывать,
как вы справляете Рождество.
Ты заложила фамильное серебро...
Огонь в камине пылал так,
что деревья в саду сияли багровым светом.
- Матушка! Не продолжай!
- Не перебивай!
Альфонс в черной мантии,
обнажив свою грудь,
хлестал кнутом голых служанок,
которые метались по зале,
моля о пощаде.
А ты, совершенно голая,
была за руки подвешена к люстре.
От боли ты почти потеряла сознание,
а по телу стекали струйки крови.
Маркиз заставил юношу
облизывать испачканное тело маркизы.
Ему пришлось залезть на стул -
бедняга был слишком мал ростом...
Он вылизал тебя всю...
И не только там, где была кровь...
Рене! Рене!
Теперь я вижу,
что все это было правдой,
твое мертвенно-бледное лицо -
лучшее тому доказательство.
Это было один раз
и против моей воли.
Если он велит ползать по-собачьи,
ты тоже подчинишься?
Или превратиться в червя?!
Где твоя женская гордость?
Разве я так воспитывала дочь?!
Дьявол-муж отравил твою душу!
На самом дне позора,
не остается места для сострадания...
Женщина, желающая
хранить верность, готова на всё.
-Хранить верность?
- Да.
Она растопчет все
общественные запреты и саму честь...
Так говорят женщины,
ставшие жертвой мерзавцев.
Альфонс - не мерзавец.
Он - моя лестница к недостижимому,
лестница, ведущая меня к Богу.
- Опять эти твои витиеватые сравнения.
- Об Альфонсе иначе говорить нельзя.
Он - голубь, а не лев.
Он - белый цветок,
но не ядовитый.
В тот раз я поняла, что мне
мало быть его защитницей и опорой.
Я воображала себя истинно
добродетельной женой, но...
После той ночи с моей добродетели
слетела присущая ей прежде спесь.
Это оттого,
что ты стала соучастницей.
Да, соучастницей голубя,
маленького белого цветка.
Я поняла,
что была прежде не женщиной,
а зверем,
имя которому Добродетель...
- Вы же, матушка, и поныне - тот зверь.
- Такого мне слышать еще неприходилось.
Я вам повторю хоть тысячу раз.
Вы клыками рвете Альфонса на куски.
Это меня!..
Рвут на куски сверкающими когтями.
Нет у него никаких когтей!
Лишь кнут, нож и веревка -
Ржавые орудия пыток...
Жалкие изобретения человеческого ума...
А у вас - клыки,
дарованные самой природой.
Ваша высокая грудь -
когти и клыки.
Бедра, не увядшие, несмотря
на возраст, - вот они, когти и клыки.
Все ваше тело
до кончиков ногтей - это доспехи,
которые блестят шипами лицемерия.
- Эта самая грудь вскормила тебя!
- Моя грудь из другого материала...
Она не скована обетами
и корсетом общественных устоев.
Батюшка, наверно,
обожал вашу грудь -
ведь для вас обоих
благонравие было важнее.
Не смей говорить
гадости об отце!
Вы считали, что и в постели с мужем
нужно оставаться членом общества.
Вместо того,
чтобы говорить о любви,
вы, верно, восхищались
собственной безупречностью.
В вас была замочная скважина,
а у него был ключ.
Если ключ вставить в замок,
двери блаженства откроются.
Боже, какая мерзость!
Ключ не подходил к замку.
А вы еще и посмеивались:
"Я не желаю быть
этим ржавым ключом,
быть какой-то скважиной,
жалостно скрипящей при повороте ключа".
Вы грудью, животом, бедрами, -
как осьминог щупальцами,
прилепились к благопристойности.
Благонравие вы клали с собой в постель,
да урчали при этом от удовольствия.
Как звери! К выходящему
за рамки устоев вы испытывали
ненависть и презрение, они стали
для вас чем-то вроде обязательного
и полезного для здоровья
трехразового питания.
Все у вас было именно там,
где надлежит: и спальня...
И гостиная, и ванная, и кухня.
А вы расхаживали
по своему чинному владению
и рассуждали о добром имени,
порядочности, репутации.
И даже во сне
не приходило вам в голову
открыть ключом ту дверь,
за которой - бескрайнее,
усыпанное звездами небо.
Открыть дверь в ад нам
и в самом деле в голову не приходило.
Поразительная способность - презирать то,
чего не можешь даже вообразить.
В этом презрении,
вы, как в гамаке,
наслаждаетесь
послеобеденным сном.
Ваши груди, животы, бедра
обретают твердость меди...
А вы знай полируете,
чтобы они сияли.
Такие, как вы, говорят:
роза прекрасна, змея отвратительна.
И вам неведомо,
что роза и змея - нежнейшие друзья,
и по ночам они
принимают облик друг друга:
щеки змеи отливают пурпуром,
а роза посверкивает чешуей.
Увидев кролика, скажете: "Какой милый!"
А увидев льва: "Какой страшный!"
Не знаете, что ночью, кровь одного
смешивается с кровью другого.
Что вам известно об ночах,
когда святое становится низменным,
а низменное - святым?
Ваши медные мозги отравлены
ненавистью и презрением,
вы отдадите все, только бы
таких ночей вообще не было.
Невинный кролик,
мерзкая гадюка,
свирепый лев и хитрая лиса
становятся одинаковыми...
В ночь, когда сверкают молнии.
И что же... в этом примечательного?
В свое время за такие вот ночи
немало ведьм отправили на костер.
Ты распахнула эту твою дверь,
за которой бескрайнее звездное небо,
да и упала в бездну.
Вы людей хотите
разложить по полочкам:
Как раскладываете платочек
или перчатку на отведенную полку.
"Невинный кролик"
или "мерзкая гадюка"...
Себя, матушка,
вы храните на полке добродетели,
Альфонса же -
на полке порока.
Но землетрясение может перевернуть
содержимое всех ваших полочек -
вас швырнет на полку порока,
а Альфонса - на полку добродетели.
Нужно, чтобы полки запиралась на ключ,
тогда и землетрясение не страшно.
Посмотрите хорошенько в зеркало
и задумайтесь - на какой полке вам место.
Кто, польстившись на громкое имя
маркиза де Сада, отдал дочь в заклад?
И поняв, что в замке маркиза пожар,
захотел выкупить ее обратно?
Да, и выкуп
уплачен щедрый.
Вы выкупаете свою дочь,
как шлюха,
выкупающая из ломбарда
заложенное платье.
Эта ваша мечта
о тихой и спокойной жизни!
Не выглядывать -
что там происходит на краю мира.
Сидеть в уютной комнате,
завесив окна розовым шелком.
А потом вы умрете...
и будешь горда, тем, что не дала
ничему презренному себя запятнать.
Есть ли на свете более дешевая,
более вульгарная причина для гордости?
- А ты разве не умрешь?
- Да, но не так, как вы.
Конечно, уж я-то на костер
попадать не намерена.
Я не хочу окончить жизнь,
как состарившаяся шлюха,
скопившая деньги на черный день...
- Рене!
Я тебя ударю!
Сделайте милость.
Вам понравится, если от удара
я вся сладострастно затрепещу?
- О-о, какое у тебя сделалось лицо...
- Какое у меня лицо?
Я боюсь, ты стала
так похожа на Альфонса!
Как сказала
графиня де Сан-Фон:
"Альфонс - это я..."
"Альфонс - это я!"
"Альфонс - это я!"
АКТ III
Апрель 1790 года.
Во Франции уже
девятый месяц идет революция.
- Рене!
- Да?
- Тебе не скучно?
- Нет.
Тринадцать лет я смотрю,
как ты ходишь в тюрьму к Альфонсу.
Я ни разу не видела,
чтобы ты томилась и скучала.
Вернувшись с одного свидания,
ты сразу же начинаешь ждать следующего.
Ты прикидываешь,
что бы такое повкуснее приготовить.
Так и есть...
Мне не хотелось,
чтобы муж видел, как я старею.
Встречаясь по два-три раза в месяц,
он не замечал, как годы берут свое.
Скоро все злодеи...
И все умалишенные
выйдут на свободу...
Законность и порядок,
в которые я свято верила, умерли.
Учредительное собрание отменило
тюремное заключение
по именному королевскому указу.
Почему ты давно
не была у Альфонса?
В том уже нет нужды.
Теперь достаточно
просто ждать - и он придет.
Резонно.
Да, ты сильно изменилась.
Я устала и постарела.
Да и потом...
Как не измениться человеку,
когда меняется весь мир?
Что это у вас -
и Шарлотта не выходит?
Отправилась с прочими
требовать хлеба?
Анна!
Пришла проститься.
Лучше, если вы,
матушка, поедете со мной.
Как - проститься?
Вот так, без предупреждения?
Куда вы собираетесь?
- Мы с мужем уезжаем в Венецию.
- В Венецию...
Нет, сестрица.
С тем путешествием,
увы, ничего общего.
Муж купил в Венеции палаццо,
и мы срочно туда переезжаем.
А ваш дворец, а должность при дворе?!
Все бросить и уехать на чужбину?
Мой муж дальновиден...
Он говорит,
что пустые надежды аристократии
на перемены к лучшему, ему надоели.
Граф Мирабо предлагал
его величеству эмигрировать,
но граф Прованский был против.
А муж считает, что королю
надо уехать, пока не поздно.
И все же король еще здесь.
Да, такого медлительного короля
Франция еще не знала.
Пока король здесь,
мы тоже должны оставаться в Париже.
Скажите, какая роялистка!
Теперь не до глупостей.
Вам кажется, будто буря улеглась,
но что ждет нас завтра - сказать трудно.
Самое лучшее сейчас -
сохранять спокойствие
и смотреть по сторонам.
Я верю, что все обойдется
и меня ждет спокойная, тихая старость.
Какие бы дикари не были эти бунтовщики,
они не тронут пожилую жещину.
Главное - не вставать ни на чью сторону,
а выжидать, чья возьмет.
Смотрите, матушка,
кончите как графиня де Сан-Фон.
Скажешь тоже!
Где уж мне удостоиться
такой славной кончины.
Ходят слухи, что графине де Сан-Фон
в ту пору прискучил Париж,
и она отправилась в Марсель,
где по ночам, одевшись портовой шлюхой,
ходила по улицам,
продавая себя морякам.
а вернувшись свой особняк,
пересчитывала заработанные медяки.
А ювелир оправлял каждую монету
в драгоценные каменья.
Она хотела обшить медяками все платье,
а затем поразить весь Париж.
Чтобы обшить монетами платье,
надо было, ого как потрудиться...
Она ведь была
далеко не первой молодости...
И вот ночью
вспыхнули беспорядки,
там где графиня
караулила на углу очередного клиента.
Толпа увлекла ее,
и она со всеми стала петь песни.
Да, "Всех аристократов на фонарь".
Рaм-тa-тaм-та-тaм!
"Всех аристократов на фонарь".
Графиня пела
"Аристократов на фонарь" громче всех.
Потом на толпу
напала полиция и началась паника,
Мадам де Сан-Фон затоптали насмерть.
Когда настало утро,
бунтовщики подобрали труп,
положили его
на выломанную створку двери,
и с плачем понесли по улицам,
превратив графиню в Невинную Жертву,
в Народную Богиню.
Какой-то рифмоплет тут же
сочинил песню "Прекрасная шлюха",
и все стали петь ее хором.
Они и не подозревали,
кого несут.
В сиянии утреннего солнца,
графиня де Сан-Фон
была похожа
на ощипанную курицу.
Она превратилась
в триколор знамени революции:
Набеленное лицо,
покрытое пятнами крови и синяками...
Когда же белила потекли
под горячими лучами солнца,
пораженные люди увидели,
как на их глазах
лицо молодой женщины
превращается
в морщинистую физиономию старухи.
Впрочем, она так и осталась
для них Прекрасной Шлюхой.
Никого даже
не смутили ее дряблые ляжки.
Труп протащили по всем улицам,
а потом процессия направилась к морю.
Как вам известно,
с этих событий началась революция.
Так ты едешь в Венецию,
к этому мертвому морю?
Не говори так.
Мы едем туда, чтобы жить, а не умирать.
Как тебе хочется жить.
А жизнь в тебя всякий раз
вдыхает кто-то другой.
Ну конечно, с тем путешествием
в Венецию ничего общего нет.
Обрывки твоей жизни
не связаны между собой памятью.
Ты хочешь, сестрица,
чтобы я все помнила?
Не беспокойся, когда нужно,
воспоминания к моим услугам.
Только жить
они мне не мешают.
И знаешь, это у тебя
нет воспоминаний.
Ты всю жизнь, каждый день,
сидела уткнувшись лицом в белую стену.
Начинаешь различать на ней
и темные пятна засохшей крови,
и дождевые потоки,
напоминают следы слез,
когда долго
всматриваешься в белую стену.
Это верно...
Только не в стену,
а в стоячую воду самого глубокого омута.
Мои воспоминания подобны мухе,
застывшей в янтаре.
Это не блики, скользящие
по вечно изменчивой водной ряби...
Ты правильно сказала:
воспоминания для меня - бремя.
Бремя...
И к тому же муки ревности.
В моем лице
ты читаешь два воспоминания,
особенно тебе ненавистные.
О том,
чего у тебя не было никогда:
о Венеции и о счастье.
- Я не желала ни того, ни другого...
- Это ты теперь так говоришь.
В юности, кажется, я и в самом деле
мечтала о том же, что и ты...
О Венеции и о счастье...
Сейчас я знаю, чего я желала.
Но мухи, застывшие в моем янтаре,
не имеют...
Ничего общего ни с Венецией,
ни с счастьем -
они несказанно страшны.
Невыразимо страшны.
Я не мечтала о таком в юности,
даже представить не могла.
Когда происходит то,
чего ты больше всего боялась,
на самом деле исполняется
твое неосознанное, сокровенное желание.
Только оно достойно чести
стать настоящим воспоминанием,
которое может навеки
застыть в кусочке янтаря.
Которое может
вызреть в плод памяти.
Плод, которым не пресытишься,
вкуси его хоть сто тысяч раз.
Письмо! Письмо...
Когда неделю назад
пришло письмо от Альфонса,
я почувствовала,
как смягчилось мое сердце.
Он скоро будет свободен,
и не держит ни на кого зла.
Даже меня он прощает.
Пишет, что в тюрьме познакомился
кое с кем из революционных вожаков,
и обещает,
если у меня будут неприятности,
он замолвит за меня словечко...
Вон до чего дошло!
Так поверьте и в мою доброту.
Я не требую, чтобы вы
отправились в путь немедленно.
Мы с мужем
уезжаем послезавтра.
Спасибо, я не забуду твоей доброты.
Старики думают медленно...
Так что не торопи меня...
Ну а сейчас - прощай.
Прощайте, матушка...
- Прощай, сестрица.
- Прощай, Анна.
- Передавай поклон графу.
- Передам.
Шарлотта!
Шарлотта!
- Да, мадам?
У меня в доме никакой беды не случилось.
А ты, никак, в трауре?
О, мадам...
А, понимаю, -
это траур по прежней хозяйке,
мадам де Сан-Фон.
Сегодня годовщина ее смерти.
Твоя преданность
ее памяти весьма трогательна,
но как я помню,
ты терпеть ее не могла и сбежала ко мне.
- О, мадам...
- Что ты заладила!
Ты же не деревенская девчонка,
только поступившая на службу.
За девять месяцев
после взятия Бастилии,
все вокруг словно взбесились,
а ты, наоборот, тише травы...
Когда голодранцы из Сент-Антуана,
устроили марш в Версаль,
требуя хлеба, ты изменилась.
Ты двадцать лет
прожила в моем доме,
Жила в роскоши,
нужды ни в чем не знала...
Наверняка себе
деньжонок поднакопила,
так что вряд ли станешь
маршировать по улицам с оборванцами.
Как и мадам де Сан-Фон,
ты тоже притворяешься народом...
Хочешь так же
лицемерить и умереть?
Ты же отождествляешь
себя с ней...
И, конечно же,
оплакиваешь смерть этой обманщицы!
Да, мадам!
Я оплакиваю ее смерть.
Раз твой траур и твоя скорбь
тоже поддельные, я не возражаю.
Благодарю, мадам!
Так, значит, ты любила
покойную мадам де Сан-Фон?
Да, мадам!
- Больше, чем свою нынешнюю хозяйку?
- Да, мадам!
До революции ты со мной
так разговаривать не смела.
Все теперь стали такие честные,
прямо беда...
Мадам де Монтрей.
О, Боже!
Это же баронесса де Симиан.
Какая неожиданный визит.
- Да, давненько у вас не была.
- Что-нибудь случилось, баронесса?
Меня пригласила Рене.
Спасибо за то, что пришли.
- Я рада, что ты, наконец решилась.
- На что решилась?
Я просила
мадам де Симиан об услуге.
Я попросила принять
меня в монастырь баронессы.
- Ты собираешься стать монахиней?
- Да.
О чем именно
просила вас Рене?
В последние месяцы
Рене бывала у меня очень часто.
И я обещала свою помощь,
если она решит удалиться от мира.
Когда ты перестала ходить к Альфонсу,
ты готовилась к этому решению?
Я уже давно думала об этом.
Теперь мои мысли
просто переросли в решимость.
Именно сейчас,
когда должны освободить Альфонса?
После каждого
свидания я решала:
"Следующая встреча будет последней".
Но по возвращении,
сердцу не хватало твердости...
Ты - маленькая рыбка,
выловленная Всевышним.
Не раз срывалась ты с крючка,
но втайне всегда знала:
рано или поздно вам не уйти.
Ты мечтала быть выловленной.
Когда, подобно лучам
вечернего солнца,
взор Божий падал на тебя,
ты вспыхивала ослепительным блеском,
плавая в бренном море суеты.
О, Рене...
Господь вездесущ,
его божественным очам несть числа...
Они бдительнее и неотступнее
самого рьяного королевского соглядатая,
им видны
закоулки человеческих душ.
Господь обладает
неистощимым терпением, он ждет,
пока заблудшие души
сами придут в его сети.
Лишь тогда Господь
берет их за руку и препровождает
в свою сияющую тюрьму.
Стыдно признаться,
но мне Божий промысел открылся
лишь несколько лет назад,
уже в преклонные годы.
Раньше я лишь
изображала набожность,
лишь любовалась собственными
добродетелями - а это иссушает душу.
Есть воспоминания,
которые заставляют меня краснеть.
Правильно... Осенним днем...
Восемнадцать лет назад.
В этой самой зале...
Графиня де Сан-Фон
рассказывала мне о маркизе де Саде.
Миновало уже столько лет!
Восемнадцать...
Потом вошли вы, мадам де Монтрей, -
от перенесенных душевных мук...
Ваше лицо обрело
особый внутренний свет.
А ты, Рене...
вернулась в этот же день,
и осталась со своей матерью.
Такая чистая, прекрасная
и бесконечно печальная...
Кажется, это было вчера.
А может быть, это время...
Меняющее наш облик...
Тихо вышло из залы...
А мы просто
не расслышали шелеста его одежд...
Баронесса,
ваше мнение несомненно ценно...
Но позвольте и мне
сказать Рене материнские слова.
Я хотела бы, чтобы Рене,
прежде чем удалиться в мир молитвы,
закончила свои дела
и в нашем суетном мире.
- Мадам де Монтрей!
- Нет уж, баронесса, дайте мне закончить.
Разве теперь, когда
Альфонс наконец обретает свободу,
ты не хочешь, Рене,
разделить с ним остаток жизни?
- Но, матушка...
- Погоди, Рене!
Восемнадцать лет
я твердила тебе: "Оставь его",
но ты меня не слушала.
Отчего же нынче
ты вдруг так переменилась?
Ведь я больше
этому не противлюсь.
Хочешь быть Альфонсу
верной супругой - ради Бога.
Но зачем же в монастырь-то
до конца своих дней?
Откровенно говоря, я и сегодня считаю
Альфонса распутником и негодяем.
Но теперь всем заправляют
безумцы, преступники и бродяги.
Альфонс прекрасно будет
смотреться в этой компании.
Может, он даже станет
спасителем нашей семьи.
- Вы намерены его использовать?
- Конечно!
И ты должна
мне в этом помочь.
В нынешнем хаосе, именуемом революцией,
бесстыдные выходки Альфонса
могут быть сочтены
весьма похвальными.
Негодование, которое они
прежде вызывали у общества,
станет доказательством
его невиновности.
Достойный человек не стал бы просить
помощи у того, кому доставили столько зла.
А кто просит?
Альфонс сам пишет в письме:
Мол, если у меня
возникнут неприятности,
он замолвит за меня словечко
перед нынешними заправилами.
Так написал?
Альфонс?
Благородное сердце!
Маркиз де Сад возлюбил врагов своих
и простил им все.
Кончилась кровавая ночь,
и в душе грешника
зажглась божественная заря.
Рене!
Вы распознали в Альфонсе
первые проблески чудесного сияния
и решили уйти в монастырь,
чтобы и самой приблизиться
к источнику священного огня.
Он непременно
последует за вами.
Вы оба ступите в край,
озаренный беспредельным сиянием.
- Мадам де Симиан...
- Да?
Как бы объяснить...
Это не то сияние,
которое имеете в виду вы.
"Не то сияние"?
У сияния источник
несколько иной...
Разве может быть у чудесного сияния
иной источник, кроме Бога?
Свет отразился от чего-то и его лучи
дошли до меня с противоположной стороны.
С противоположной стороны?
Я не уверена...
Свет забрезжил
с противоположной стороны, после того,
как я прочитала страшный роман,
написанный Альфонсом в тюрьме.
Он называется... "Жюстина".
Роман о двух сестрах:
Жюльетте - старшей,
и Жюстине - младшей,
лишившихся родителей
и вынужденных скитаться.
Все в этой истории
перевернуто с ног на голову:
на младшую сестру, хранящую добродетель,
обрушиваются страшные несчастья,
а старшая, ступившая на стезю порока,
осыпана дарами судьбы.
Мало того, гнев самого Господа
обрушивается не на старшую сестру,
а на невинную Жюстину,
погибающую
самым жалким образом.
Она подвергается
унижениям и пыткам...
Ей отрезают пальцы,
выбивают зубы,
ставят позорное клеймо,
избивают, похищают,
и когда Жюстину должны казнить,
ее спасает, погрязшая в грехе, Жюльетта!
Но ее счастье длится недолго:
она погибает от удара молнии...
Альфонс писал день за днем,
ночь за ночью!
Зачем, для чего?
Мадам де Симиан...
Разве не ужасный,
смертельный грех такое творение?
Грех, да еще какой.
Не только свою душу осквернить,
но и чужие души ядом отравить.
У Альфонса в тюрьме
было много времени для раздумий.
Он посадил меня
в темницу своего романа.
Меня, живущую на воле,
он запер в мрачный плен.
Я поняла, чем он занимался
все эти годы в камере.
Бастилию захватили и разрушили извне,
а он свою тюрьму взорвал изнутри.
И по доброй воле,
предпочел оставаться в камере.
Он решил воздвигнуть
некий нетленный Храм Порока.
Не единичные злодейства,
а настоящий кодекс Зла...
Не деяния, а Догмат...
Не одна ночь
греховных наслаждений,
а бесконечная,
переходящая в вечность.
Не рабство кнута,
а Царство кнута.
Испытывая блаженство разрушая,
он пришел к созиданию.
В нем зародилась
некая неясная субстанция
и образовала
совершенный кристалл Зла.
А мы с вами живем в мире,
созданном маркизом де Садом.
Я следовала повсюду
за его душой и телом.
Я всегда была там,
где был он.
Внезапно его руки обрели
крепость стали и сокрушили меня.
У него больше нет сердца.
Тот, кто написал такое,
не может иметь человеческую душу.
Он блистателен,
стоит у моей тюрьмы.
Он - самый
свободный из людей.
Он растопырил свои руки
и достает до предела времен,
до самого края Земли.
Он сгреб целую гору из Зла
и забрался на нее...
И вот-вот
коснется самой вечности.
Альфонс построил
чердачную лестницу к спасению.
Господь разрушит
его жалкую лестницу.
Нет.
Быть может, Господь сам
поручил ему эту работу.
Вот я и хочу провести
остаток дней в монастыре,
чтобы расспросить
Бога как следует.
Так ты все-таки решила?
Да, это решено.
Даже если
Альфонс придет сюда?
Твой муж, которого ты так ждала
целых восемнадцать лет?
Это не изменит
моего решения.
Альфонс извлек сияние
из тьмы злодейства,
Сотворил возвышенное
из мерзости и грязи, окружающей его.
Его доспехи тускло мерцают
таинственным светом,
озаряя окружающий мир.
На ржавой от крови стали доспехов -
причудливые узоры,
но это не гирлянды цветов,
а кнуты.
Вместо щита,
раскаленное клеймо...
Оно цвета обожженной кожи женщин,
которых он заклеймил.
Людская боль...
Людские страдания...
Людская скорбь...
Возносятся...
Тянутся к небу,
как рога на его серебрянном шлеме.
Он прижимает к устам свой меч,
досыта напившийся крови,
и торжественно
произносит слова обета.
Золотые волосы, обрамляют бледное,
подобное лучу света лицо.
Его латы блестят,
как серебряное зеркало,
замутневшее
от дыхания умирающего.
Когда его рука
касается чьего-нибудь чела,
самый жалкий, самый обездоленный
из людей обретает мужество
и следует
за господином на поле брани,
над которым
уже занимается заря.
На широком нагруднике
его серебряного панциря
после кровавой битвы
начинается пир
миллионов павших.
Застолье в полной тишине.
А его белый конь, весь в алых пятнах,
расправив широкую грудь,
как бушприт фрегата,
взлетает в утреннее небо,
рассекаемое
вспышками молний.
В какой-то момент
небо рушится,
и неудержимым потоком
разливается по нему
божественное сияние,
от которого слепнут все,
кто его увидит.
Альфонс... Быть может, он -
дух этого лучезарного света?
Маркиз де Сад стоит у двери.
Прикажете просить?
Так просить или как?
Как маркиз выглядит, Шарлотта?
- Да он же тут, за дверью. Привести?
- Я спрашиваю, как он выглядит?
Так переменился -
я насилу узнала.
Он в черном плаще,
на локтях - заплаты.
Ворот рубахи весь засаленный.
Поначалу я его за нищего приняла.
И он так располнел -
лицо бледное, опухшее...
Одежда на нем еле сходится.
Я думала - в дверь не пройдет.
Глазки испуганно бегают,
подбородок трясется,
а чего говорит, не сразу и разберешь -
зубов-то почти не осталось.
Но назвался важно так,
представительно.
"Ты что, - говорит, -
забыла меня, Шарлотта?"
И потом,
подчеркивая каждый слог:
''Я - Донасьен Альфонс Франсуа...
Маркиз де Сад !"
Отошли его прочь.
И скажи:
"Маркиза больше не желает
его никогда видеть".