«Подросток» — шестисерийный художественный телефильм, снятый по
одноимённому роману Фёдора Михайловича Достоевского. Впервые был показан
по телевидению в ноябре 1983 года.
Все фразы и цитаты
Серия 1
ПОДРОСТОК
-Не утерпел и сел записывать историю
моих первых шагов
на жизненном поприще,
хотя мог бы обойтись и без этого.
Одно я знаю наверно, что уж
больше никогда не сяду писать
мою автобиографию,
даже если доживу до ста лет.
Нужно быть слишком подло
влюбленным в себя,
чтобы без стыда писать
о самом себе.
Если уж я вздумал записать все,
что произошло со мной
с прошлого года,
то вздумал вследствие
внутренней потребности:
слишком уж я был поражен
всем случившимся.
Фамилия моя Долгорукий,
и юридический отец мой -
Макар Иванович Долгорукий,
бывший дворовый господ Версиловых.
Таким образом, я законнорожденный,
хотя в высшей степени незаконный сын,
и происхождение мое не подлежит
ни малейшему сомнению,
настоящий отец мой - Версилов.
К 25 годам жизни он овдовел
и имел законных детей -
сына и дочь.
Но об этом потом.
Да, редко кто мог так вызлиться
на свою фамилию,
как я, в течение всей своей жизни.
Каждый раз, когда я вступал куда-либо,
все кто угодно, узнав,
что моя фамилия Долгорукий,
считали нужным спросить:
"Князь Долгорукий?"
И каждый раз я вынужден был
объяснять этим людям,
что я просто Долгорукий.
Это "просто" сводило меня
с ума, и спрашивали все,
без исключения, каждый до единого.
Обиднее всего спрашивали
товарищи-школьники.
"Как твоя фамилия?" - спрашивает
школьник новичка.
-"Долгорукий".
-"Князь Долгорукий?"
-"Нет, просто Долгорукий".
-"А, просто! Дурак."
И он прав.
Нет ничего обиднее,
как называться Долгоруким,
не будучи князем.
И эту глупость я таскаю на себе
без вины.
Но все это - в сторону, я начинаю.
(колокольный звон)
-Аркадий.
-Да, Николай Семенович.
-Андрей Петрович переслал тебе
деньги на дорогу.
Сходи завтра на Мясницкую
к 11 часам,
там, в доме князя Возжинского,
остановился сын Андрея Петровича,
камер-юнкер Версилов.
Он вчера приехал из Петербурга,
у него и получишь эти деньги.
-Хорошо, Николай Семенович.
-Аркашенька,
ну, может быть, ты останешься?
-Нет, Мария Ивановна,
я должен ехать.
(крики птиц)
-Доложи, что пришел
Аркадий Макарович Долгорукий
к камер-юнкеру Версилову
по известному ему делу.
(из комнат) -А ну-ка, ну-ка,
играйте, играйте.
(фортепьянная музыка)
(из комнат) Автор перевернется
в гробу от такой интерпретации!
-Пойди доложи еще раз.
-Доложено, не беспокойтесь.
(из комнат) -Как, разве он умер?
-Еще в прошлом веке.
-Но я вчера его видела.
-Кого же вы играете?
(смех из комнат)
-Но как похоже! Послушайте!
-Вот-с, извольте получить,
сорок рублей.
-Я велю тебе немедленно
отнести деньги назад
и скажи своему барину,
чтоб сам принес!
(из комнат) -Что вы,
это вовсе не так!
(музыка)
-Э-э-э... Извольте получить.
Вас самих принять не могут.
Разве что в другой раз как-нибудь,
когда им будет свободнее.
(смех, музыка из комнат)
-Пожалуйте-с. -Подлец!
И твой барин подлец!
Доложи это ему сейчас!
-О, этак вы так не смеете.
Ежели я бы барину
тотчас доложил,
то вас сию же минуту при записке
можно было б и в участок
препроводить.
Этак вы так не смеете.
-Может, простыней ему отложить?
-Да что ты, Маша,
ведь не в люди же едет, к своим.
-К своим!
Мать-то его, гляди, и не узнает.
Сколько лет она его не видела?
А уж об Андрее Петровиче
и говорить нечего.
-Но раз зовут,
то себе не в тягость же?
-А я не знаю, зачем зовут.
Ну потеряется там Аркаша!
-А ты его отговори попробуй.
Ишь, как лыжи навострил!
-А может, переслать ему сейчас,
Андрею Петровичу-то?
-Что переслать?
-Да вот письмо-то это.
-Ты не встревай в это дело!
Мы в Москве, они в Петербурге.
Что ты отсюда видишь?
Я тоже считаю,
что Аркаше не стоит ехать,
но останавливать его
мы не имеем права.
Не трогай там у меня ничего.
Ты что-то ищешь?
-Нет, ничего!
(бьют часы)
Аркаша, отпори у сюртука
подкладку и положи туда письмо.
-Угу. -Я потом зашью.
-А как же Николай Семенович?
-Мы ему не скажем.
А тебе оно слишком пригодится.
-Ага.
-Мы потом с тобой еще поговорим
об этом. -Угу. -Хорошо?
Татьяна Павловна пишет,
что Соня шитье берет,
Лизоньку приспособила.
Да много ли на этом заработаешь?
Андрей Петрович-то раньше
снимал квартиру для Сони,
сам жил отдельно.
Теперь вместе поселился.
-Не до приличий ему
после такого скандала.
-Ну был бы жив дядя,
Алексей Никанорыч,
я бы уж дозналась.
Он-то знал все дела
Андрея Петровича.
-Любопытство тебя гложет,
и больше ничего.
-Да свои ведь, свои,
а ничего не знаем!
Да, чуть не забыла.
Аркаша, пойди сюда на минутку!
-Да? -Послушай, Аркаша,
у моего дяди,
покойного Андронникова,
был помощником некий Крафт.
Вот ты найди его в Петербурге,
он должен тебе передать что-то.
-Что передать?
-Видно, что-то важное,
ведь дядя вел все дела
Андрея Петровича.
Только вот Крафт переехал куда-то.
-А как же его там найти? -А там
Ефимушка Зверев, товарищ твой.
Он теперь у тетки живет,
учится где-то.
Так вот он хорошо знает Крафта
и поможет тебе разыскать его.
Что это у тебя,
подкладка отпоролась?
Давай-ка я тебе ее зашью.
(музыка)
-Здравствуйте.
-Это кто же к нам?
-Аркадий.
-Сыночек мой!
Ой!
Садись.
Вот сюда садитесь.
Ах ты, Господи, Боже мой!
Лизонька, это брат твой, Аркаша.
-А-а-а! Аркадий Макарович?
А мы, признаюсь, ждали тебя
чуть позже.
Славно, славно.
Я писал, что для тебя, мой друг,
есть место на 50 рублей
у старого князя Сокольского.
Все уже оговорено,
так что ты можешь приступать
хоть сегодня.
-Это какой же Сокольский?
С которым вы ведете тяжбу
о наследстве?
-Нет, это их однофамилец.
Очень богатый человек,
хотя к тем князьям
расположен благосклонно.
А ты что же, посвящен в мои дела?
-А в чем же будет заключаться
моя служба?
-Видишь ли, старый князь
ищет общества, он одинок,
и беседы с тобой его, наверное,
очень развлекут.
-Это что же,
тешить какого-то старика?
-Нет-нет. Ему нужно вести
свои дела,
составлять кое-какие бумаги.
Это уж вы с ним оговорите.
Но я хотел сказать,
что служба у князя
не будет тебе в тягость. Мы,
правда, уж с год, как разошлись,
но не думаю,
чтоб он сильно изменился.
Да тебе и самому нужны
свои деньги,
тем более что общих денег
у нас нынче и вовсе нет.
У нас, кажется,
наверху есть комната?
Там, я надеюсь, тебе понравится.
-Могу подняться?
-Да хоть сейчас, мой милый.
Не стоять же столбом.
Устраивайся.
-Лизонька, проводи Аркашу,
пожалуйста.
-Я его не видел лет...
м-м-м... давно.
На улице при встрече и не узнал
бы, такой вымахал! А?
-Здесь никто не жил до тебя.
Ведь ты мне брат, и я буду звать
тебя на "ты". Хорошо?
-Хорошо. А ты пишешься тоже
Долгорукой или Версиловой?
-Долгорукой, конечно.
-А как же ты называешь Версилова?
-Папу? Папой, конечно.
-А тот, формальный наш отец,
Макар Иванович, ты его видела?
-Конечно.
-И что он? -Да ты его сам увидишь.
Он когда приходит,
у нас останавливается.
-Версилов сказал, что уже год,
как разошелся с князем,
а кто ж для меня устраивал место
у него? -Да тетя Таня.
Ты ее помнишь, она приезжала
к тебе и не раз. -Помню.
У меня есть кое-какие деньги,
60 рублей,
я бы хотел их передать маме
на хозяйство.
-Так ты сам ей и передашь,
ей будет приятно.
Как устроишься, спускайся вниз,
и будем завтракать. -Хорошо.
(музыка)
Добрый день. Скажите, а у кого
здесь спрашивают жалованье?
-А вы разве получаете жалованье?
-Должен получать.
-За что же это?
-Ну вам-то уж известно,
что 2 недели назад
я 4 дня просидел
над деловым письмом князя
и еще кое-что, мелочь, но...
-Ничего не знаю.
-Я вижу по твоему лицу,
что ты не одобряешь.
-Но как я могу одобрять
или не одобрять вас, князь?
А вы что, не читали Библию?
-Читал, и не раз. А ты?
-Ну просматривал,
и довольно подробно.
Но разве можно в это верить?
-Вот тебе раз!
А как же не верить, голубчик?
Ну я уверен, что это пройдет
у тебя с годами.
-А почему же пройдет,
если это мое убеждение?
Бога, как такового...
-Не говори, не говори, голубчик.
Пройдет, потому что я знаю,
ты умеешь задавать себе вопросы.
А те, кто умеет это делать,
подходят с годами
к таким вопросам,
что если без Бога, так ответа нет.
-Какие же это вопросы?
-Сам, голубчик, сам найдешь.
Я вот сожалею, что прихожу
к этому с большим опозданием.
Да ты не шутишь ли?
-У меня таких вопросов не будет.
-Ну не цени себя так низко.
Ну, давай поговорим тогда
о предмете игривом
и более понятном.
Например, о женщинах,
а женщины, голубчик...
Ты, наверно, влюблялся, и не раз.
-Нет.
Я не люблю женщин за то,
что они грубы,
за то, что они несамостоятельны
и носят неприличные костюмы.
(князь смеется)
-Ой, голубчик, пощади!
-Ну я это вовсе не для веселости
вашей говорю,
я просто высказываю собственное
убеждение.
-Ну что женщины грубы и
неприлично одеты - это ново!
-Грубы.
Ну женщина или дама,
я о дамах говорю.
Ну она же так и прет на вас,
даже не замечая,
будто я непременно должен
отскочить и уступить ей дорогу.
Нет, я готов уступить,
но почему она думает,
что я это непременно обязан.
Это оскорбительно.
-Я всегда плевался, встречаясь.
И после этого они будут говорить
о равенстве.
Какое тут равенство,
если она меня топчет
или набьет полный рот песку!
-Песку?! -Конечно!
Идет по бульвару,
а сама распустит шлейф
на полтора аршина и пыль метет.
Каково идти сзади-то?
Или отбегай, или отскакивай
в сторону!
А к тому же это шелк,
а она его треплет по мостовой
из-за одной только моды.
А муж 500 рублей в год
в Сенате получает:
вот где взятки-то сидят!
Я всегда плевался,
вслух плевался.
-И тебе сходило с рук?
-А я плюну и отойду.
Однажды только с двумя побранился
на бульваре, обе с хвостами.
Я только так мимо прошел и вслух
заметил, что хвост оскорбителен.
-Так выразился, да?
-Конечно, пылит ведь.
Я вообще не люблю женскую походку,
если сзади смотреть.
Я тоже это сказал,
правда, намеком.
-Друг мой, но ты мог попасть
в серьезную историю!
Они могли тебя стащить
к мировому.
-А не на что было жаловаться.
Идет себе человек подле
и разговаривает сам с собой.
Всякий имеет право высказывать
свое убеждение.
-Я удивляюсь... Ты краснощек,
с лица твоего прыщет здоровье.
Так как же это можно,
чтобы женщина
не производила в твои лета
определенного впечатления?
Вот мне, еще 11-летнему,
гувернер замечал,
что я слишком засматриваюсь
в Летнем саду на статуй.
-Вам ужасно хочется,
чтобы я сходил
к какой-нибудь здешней Жозефине
и пришел вам донести.
Незачем. Я и сам, еще 13 лет,
видел женскую наготу всю
и с тех пор почувствовал
омерзение.
-Но, дорогое дитя, от красивой
свежей женщины яблоком пахнет.
Какое же тут омерзение?
-Да? Вот у меня в пансионе,
еще до гимназии,
был один товарищ тремя годами
старше меня - Ламберт.
Он меня часто бил, а я боялся.
У него тогда умер отец.
А два года спустя
я встретил его на улице.
И он показал мне 500 рублей
и сказал,
что вытащил их у матери
из шкатулки.
Еще он сказал, что к нему
приходил аббат Риго
и стал его увещевать.
А он вынул нож и сказал:
"Я его зарежу".
Он так выговаривал: "Загхэжу".
-Боже мой!
-Потом мы поехали на Кузнецкий.
А дорогой он мне сказал, что его
мать в сношениях с аббатом Риго,
но что он на все плюет.
Потом мы купили ружье, патронов,
манежный хлыст
и еще канарейку в клетке.
Мы поехали загород.
А в роще он привязал канарейку
ниткой к сучку
и дал по ней залп из двух стволов,
и она разлетелась на сто перышков.
Потом мы поехали в гостиницу,
сняли номер,
стали есть, пить шампанское.
А потом пришла дама.
Я помню, он был поражен,
как пышно она одета.
Тут я и увидел то,
про что вам говорил.
Потом мы стали опять пить,
а Ламберт начал ее дразнить.
Он отнял платье, а когда она
попросила платье, чтобы одеться,
он стал изо всех сил хлестать ее
по голым плечам хлыстом.
Я встал, схватил его за волосы,
да так ловко, что с одного раза
бросил на пол.
А он схватил вилку
и ткнул меня в ногу.
Тут на крик вбежали люди,
а я успел убежать.
С тех пор мне мерзко вспоминать
о наготе.
Поверьте, была красавица.
-Мое бедное дитя,
я всегда был убежден,
что в твоем детстве
было много несчастных дней.
-Не беспокойтесь, пожалуйста.
-Эта канарейка, этот рассказ
о матери с аббатом и гостиница.
Ну нет, детский вопрос
в наше время просто страшен.
Сначала эти золотистые головки
порхают перед тобой,
а потом случается такое,
что лучше бы они
и не вырастали совсем.
-Князь! Я вас покорнейше прошу
выдать мне сейчас же
должные мне 50 рублей
за этот месяц.
-Я, правда, не помню,
да мне и...
Ах, конечно! Безусловно!
-Я вижу, что не могу теперь
принять деньги.
Видно, мне сообщили
о жалованье ошибочно.
И я слишком теперь понимаю,
что мне не за что платить,
потому что никакой службы не было.
А получать жалованье за какие-то
скандальные рассказы о том,
как я провожал два хвоста
к институтам, мне низко.
-Мой дорогой, за этот месяц
ты стал мне совсем как родной.
Возьми эти деньги, и не будем
об этом больше говорить.
Прости меня!
Катерина Николаевна, моя дочь,
часто обижает меня,
а с тобой я как с родным.
Ты литературен, ты читаешь,
ты умеешь восхищаться...
-Я ничего не читал
и совсем не литературен.
Я читал, что попадется.
А теперь и вовсе не буду.
-Почему?
-У меня другие цели.
-Очень жаль, что в конце жизни
ты можешь сказать так же,
как и я: "Я все знаю,
но я не знаю ничего хорошего".
Я не знаю, зачем я живу на свете.
Но я тебе многим обязан.
Ну а что отец?
-Сидит без денег и хандрит.
-У него сегодня в окружном суде
решается дело.
И я жду князя Сережу,
он обещался после суда
прямо ко мне.
Там судьба 60 или 80 тысяч.
Мне кажется, что Андрей Петрович
останется победителем,
а князья ни при чем.
Закон!
-Сегодня в суде? А разве князь
Сергей Петрович в Петербурге?
Ведь он же в Берлине.
-Он нарочно приехал к этому дню.
Ну как, проповедует Бога
по-прежнему?
-Кто проповедует?
-Андрей Петрович.
-Ничего этого не заметил,
вот уж месяц с ним живу.
-Это он не говорит теперь,
но поверь, что это так.
Он вериги носил.
-Вы сами видели вериги?
-Нет, сам не видел.
-Так заявляю вам, что все это -
ложь и клевета врагов.
Одного врага, потому что у него
только один враг и есть.
Это ваша дочь.
-Друг мой, я настаиваю,
отныне и впредь
никогда больше не упоминать
имя моей дочери
рядом с этой гнусной историей.
Это мерзкая история,
и я не верю в нее,
но мне все говорят: "Верь, верь".
-К вам с визитом
Анна Андреевна Версилова
и Олимпиада Алексеевна
Фанариотова.
-О! А я уж было испугался.
Думал, не дочь ли из Москвы
приехала.
У меня с ними одно предприятие:
я ищу обеим женихов.
-Когда я иду к вам, князь,
всегда веселая погода.
Вы заметили?
-А это мой юный друг -
Аркадий Андреевич Долгоруков.
-Извините, князь,
я не Аркадий Андреевич,
а Аркадий Макарович. -Да...
-А вы где учились?
-В Москве, в гимназии.
-А! Я слышала,
что там хорошо учат.
-Очень хорошо.
-Что, сегодня?
-Как, вы не знаете?
Олимпия, князь не знал,
что Катерина Николаевна
сегодня будет.
Мы только что съехались с ней
у крыльца.
Она прямо с дороги
и сказала нам пройти к вам.
А сама сейчас придет.
Да вот и она.
(музыка)
-А это мой новый секретарь -
Аркадий Макарович Долгорукий.
Я совершенно доволен.
Уже месяц как служит.
-Князь...
(переходит на французский язык)
Я с тех пор...
(продолжает по-французски)
У меня свои дела...
Я иду.
Ефим! -А, здравствуй!
Бери вторые, вон они стоят.
-Не хочу. Я получил твою записку.
Ну что Крафт, где он?
-Крафт вчера приехал, но сегодня
опять куда-то собирается.
Говорит, что ты ему очень нужен.
-И он мне тоже.
Так сведи меня к нему.
-А я час назад его видел.
Он к Дергачеву пошел.
-Покажи мне, где живет Крафт,
и я его подожду.
-Да пойдем к Дергачеву,
что ты отнекиваешься?
Трусишь, что ли?
-А где Дергачев живет?
-Рядом, три дома отсюда.
-Там, наверное, как всегда, толпа?
-Да чего ты трусишь-то?
-Да ладно, пошел ты к черту!
Пойдем. -Сюда!
Вовсе не толпа.
Приходят только знакомые,
притом все свои.
-Я ж там не свой.
-Я тебя привел - этого достаточно.
-Слушай, а там Васин будет?
-Не знаю.
(за кадром) -И тогда какое же
вы предлагаете решение?
-Только кардинальное.
-Ефим! Как войдем, ты толкни меня
и укажи на Васина.
Хорошо?
-Ладно.
Здравствуйте!
-Здрасте!
-Это Аркадий Макарович
Долгорукий.
-Добрый день.
-Садитесь. Здесь все свои.
-Вон, рядом с Крафтом Васин.
-Добрый день!
Здравствуйте, господин Крафт.
Мария Ивановна Андроникова,
у которой я жил в Москве,
просила разыскать вас...
-Да, очень рад, что вы пришли.
-У меня есть одно письмо...
-Посидим здесь,
а потом пойдем ко мне.
-Да нет, это не так надо ставить!
Про доказательства
я ничего не говорю.
-Подожди, Тихомиров!
-Но эта идея...
-Вошедшие не понимают.
Видите ли, вот господин Крафт
пришел к необыкновенному
заключению,
которым нас всех удивил.
Он вывел, что русский народ
есть народ второстепенный,
которому суждено послужить
лишь материалом
для более благородного племени,
а не иметь своей самостоятельной
роли в судьбах человечества.
Ввиду этого - может быть,
и справедливого - вывода
господин Крафт пришел
к заключению,
что всякая дальнейшая деятельность
всякого русского человека
должна быть этой идеей
парализована.
Так сказать, у всех
должны опуститься руки.
-Позволь, Дергачев,
это не так надо ставить.
Пусть Россия осуждена
на второстепенность.
Но можно ведь работать
и не для одной России.
Кроме того, как же Крафт
может быть патриотом,
если он перестал в Россию верить?
-К тому же немец!
-Я русский.
-Оставьте Россию,
если вы в ней разуверились.
Работайте для будущего
человечества.
Как же можно сказать,
что человеку нечего делать?
-Я не понимаю, как можно,
будучи под влиянием
какой-нибудь господствующей мысли,
которой подчиняются ваш ум
и сердце вполне,
жить еще чем-нибудь,
вне этой мысли.
-Вот тут, очевидно, ошибка.
У Крафта не один логический вывод,
а вывод, обратившийся,
так сказать, в сильнейшее чувство.
У многих людей так бывает.
И чтобы вылечить такого человека,
нужно изменить самое это чувство,
заменив его другим, равносильным.
Во многих случаях это невозможно.
-Это именно так, как высказали.
Нужно вместо чувства
вставить другое, чтобы заменить.
В Москве есть один генерал,
я его не знал, но...
Может быть, он, собственно...
Впрочем, у него, видите ли,
умер ребенок.
То есть, в сущности,
две девочки,
одна за другой, в скарлатине.
Он все переживал, переживал,
а кончил тем,
что через полгода сам умер.
Что он умер от этого - это факт.
А чем его можно было воскресить?
Равносильным чувством.
Можно было бы представить
ему прекрасные выводы о том,
что жизнь скоропостижна.
Представить ему статистику
о смертности детей в скарлатине.
Он был в отставке.
-Нет, это совсем не то.
-Приведенный вами факт хоть
и не однороден с данным случаем,
но все же похож. И поясняет дело.
-По-моему, всякий имеет право
иметь свои чувства. -Будто-с?
-Мое убеждение, что я никого
не смею судить.
-Зачем же так секретно?
-У всякого свои идеи.
-У вас? -Долго рассказывать.
-А вы расскажите.
-Отчасти моя идея именно в том,
чтобы оставили меня в покое.
У меня есть два рубля,
я хочу жить один,
ни от кого не зависеть
и ничего не делать.
Даже во имя великого
будущего человечества,
на которое вы приглашали работать
господина Крафта.
-Проповедуете спокойствие сытой
коровы?
-Пусть. Я плачу обществу деньги
в виде налога за то,
чтобы меня не прибили
и не обокрали.
А больше никто с меня требовать
не смеет.
Я, может, и буду служить
человечеству
в десять раз больше,
чем все проповедники.
-Но каким же образом?
-Я хочу, чтобы никто
с меня ничего требовать не смел,
как с господина Крафта.
А бегать и вешаться всем
на шею от любви к человечеству -
это только мода. Зачем мне любить
своего ближнего
или ваше будущее человечество,
которое я никогда не увижу,
которое знать обо мне не будет.
И которое истлеет без следа,
когда Земля обратится
в ледяную глыбу
и будет летать в безвоздушном
пространстве
среди таких же ледяных глыб.
Бессмысленнее и представить
себе невозможно!
Скажите, зачем, в таком случае,
я должен быть благороден?
Тем более, если все
продолжается одну минуту.
-Ба!
-Именно!
Один умный человек сказал,
что самое сложное,
это ответить на вопрос: зачем
непременно нужно быть благородным?
У меня был товарищ, Ламберт.
Он говорил мне с шестнадцати лет,
что когда он будет богат,
самым большим наслаждением его
будет кормить хлебом
и мясом собак,
когда дети бедных будут умирать
с голоду.
А когда им топить нечем будет,
он купит целый дровяной двор,
сложит его в поле и вытопит
поле, а бедным ничего не даст.
Что я должен ответить этому
подлецу на вопрос:
почему он непременно
должен быть благороден?
Тем более, в наше время,
которое вы так переделали.
Ведь вы Бога отрицаете,
подвиг отрицаете.
Что заставит меня действовать
так, если выгоднее иначе?
Что мне до будущего,
я один только раз на свете живу!
Буду жить для себя, а там хоть бы
все провалились!
-Превосходное желание!
-Впрочем, я всегда готов вместе.
-Еще лучше!
-Господа, я вас с вашей же точки
спрошу.
Потому что, я, может быть,
люблю человечество
в тысячу раз больше,
чем вы все вместе взятые. -Ба!
-Чем прельстите вы меня,
чтобы я шел за вами?
Чем докажете, что у вас будет
лучше?
Куда вы денете протест
моей личности вашей казарме?
И за эту маленькую
часть серединной выгоды,
за кусок и тепло, вы берете взамен
всю мою личность.
-Позвольте, однако, узнать вашу
фамилию.
Вы все смотрели на меня.
-Долгорукий.
-Князь Долгорукий?
-Просто Долгорукий!
Сын бывшего крепостного
Макара Долгорукого
и незаконный сын бывшего
барина Версилова.
Это я вовсе не для того сказал,
чтобы вы тотчас же бросились
за это ко мне на шею
и все мы завыли, как телята,
от умиления.
(смех)
(детский плач)
-Всего хорошего. До свидания.
-Спасибо.
-Не за что.
-Пойдемте.
До свидания.
-До свидания.
-До свидания. -Извините,
вас все обижал Курдюмов.
-Ничего.
-До свидания. -Всего хорошего.
-Скажите, Васин, вы, кажется,
изволили знать моего отца?
Я имею в виду, Версилова.
-Не знаком,
но несколько его знаю.
Встречался и слушал его.
-Скажите, а что вы о нем думаете?
Мне хотелось бы знать ваше мнение.
-Это очень гордый человек.
Если и верит в Бога,
то только из гордости, чтобы
не преклоняться перед людьми.
-Вы не презираете меня,
что я хвастался,
что я незаконнорожденный сын
Версилова?
-Вы слишком мучаете себя.
Если считаете, что сказали дурно,
не говорите в другой раз.
Приходите ко мне, если захотите.
Вы сделаете мне удовольствие.
Я знал вашу сестру, Лизавету
Макаровну прошлым летом в Луге.
Крафт остановился и, кажется,
вас ждет.
-Всего доброго.
-До свидания.
-Крафт, вы к ним еще пойдете?
Вы тоже в этом кружке?
-Простите их.
Они не глупее и не умнее других.
Они помешаны, как все.
-Разве все помешаны?
-Из людей получше,
теперь все помешаны.
Сильно кутит и пьет только
одна середина и бездарность.
Да вы раздевайтесь.
Впрочем, это все не стоит.
Нынешнее время -
это век золотой середины.
Страсти к лени, к потребности
всего готового.
Никто не задумывается.
Нынче безлесят Россию,
истощают в ней почву.
А явись человек с надеждой,
посади дерево - все засмеются:
разве ты до него доживешь?
С другой стороны, желающие
добра, толкуют о том,
что будет через тысячу лет!
Скрепляющая идея совсем пропала,
все точно на постоялом дворе.
И завтра собираются вон из России.
Все живут только,
чтобы с них достало.
-А ваше отчаяние про участь
России, разве это...
-Это самый насущный вопрос,
который только и есть!
Ах да, извините.
Я зазвал вас по делу,
а между тем...
Ради Бога, извините.
Это письмо того самого
Столбеева,
по смерти которого
из-за завещания его
возникло дело Версилова
с князьями Сокольскими.
Дело это теперь решается в суде.
И решится, наверное, в пользу
Версилова - за него закон.
Между тем в этом письме
завещатель сам излагает
свое настоящее желание, скорее,
в пользу князей, чем Версилова.
Противники Версилова
много бы дали за этот документ,
не имеющий, впрочем, решительного
юридического значения.
Марья Ивановна написала мне,
чтобы я передал документ
именно вам.
Итак, вот документ.
Я очень рад, что могу его наконец
передать.
-Послушайте, а что же я
теперь буду с этим письмом делать?
-Это уж в вашей воле.
-Версилов так ждал этого
наследства.
И, знаете, он погибнет
без этой помощи.
А вдруг существует такой
документ...
-Если вы сами не находите,
как поступить,
то что же я могу вам
присоветовать?
-Передать князю Сокольскому
я тоже не могу.
Я убью все надежды Версилова
и, кроме того, выйду перед ним
изменником.
Но, передав Версилову, я ставлю
его в безвыходное положение:
либо отказаться от наследства,
либо стать вором.
-Вы слишком преувеличиваете
значение этого дела.
Скорее всего, этот документ
представляет,
так сказать, дело совести.
-Но ведь именно поэтому Версилов
и будет в безвыходном положении.
-Он может уничтожить
этот документ.
И тогда избавит себя
уж от всякой опасности.
-Ну, хорошо.
Марья Ивановна сказала мне,
вы знаете, что произошло
1,5 года назад между Версиловым
и Катериной Николаевной Ахмаковой.
Почему общество отвернулось
от Версилова...
-Вам это необходимо?
-Да. Очень.
Поверьте, от этого зависит...
-Ну что ж...
Вам, наверное, известно,
что Катерина Николаевна
была замужем за Ахмаковым.
Генералом, еще не старым
человеком.
Вскоре после свадьбы он проиграл
все ее богатое приданое.
С ним случился удар.
Они поехали за границу, в Эмс,
поправлять его здоровье.
У генерала Ахмакова
от первого брака оставалась дочь,
болезненная девушка лет 17.
Версилов стал другом
дома Ахмаковых.
Екатерина Николаевна и муж ее,
генерал, были очарованы им.
А девушка влюбилась в него.
И Версилов делал ей предложение.
-Предложение?
-Но этому браку воспротивилась
Катерина Николаевна.
Я знаю вашу историю, вашу семью.
Однако Версилов
с вашей матерью...
То есть формально он свободен.
Версилов будто и внушил молодой
девушке,
что Катерина Николаевна
противится их браку
из-за того, что сама влюблена
в него.
Но, говорят, что Версилов был
влюблен в Катерину Николаевну.
А внушил ее мужу,
будто она неравнодушна
к молодому князю Сокольскому,
который в то время
отлучился из Эмса в Париж.
Катерина Николаевна продолжала
восставать против этого брака.
И тогда Версилов тонко намекнул
генералу,
что, дескать, истинная причина
отказа состоит в том,
что она влюблена в него сама.
И что молодой князь Сокольский
это лишь развлечение.
Но, разумеется, в доме
начался настоящий ад.
Бедная падчерица отравилась
фосфорными спичками.
Но это по слухам.
А месяца через три
умер отец девицы,
муж Катерины Николаевны.
После похорон девицы
молодой князь Сокольский
дал Версилову
пощечину публично.
И Версилов не ответил вызовом.
Тут-то все от него и отвернулись.
История на этом бы и закончилась.
Но самое главное,
тут теперь один документ,
которого чрезвычайно боится
Катерина Николаевна.
Дело в том, что старый князь,
отец Катерины Николаевны,
у которого вы, кажется,
теперь служите,
тогда был болен
и тоже был за границей.
И когда он стал выздоравливать,
в нем обнаружилась вдруг
необычайная склонность
тратить без меры.
Чуть ли не бросать
на ветер деньги.
Катерина Николаевна, овдовев,
осталась по милости игрока-мужа
без всяких средств.
И на отца только и рассчитывала.
Он же стал покупать баснословно
дорогие вещи: картины, вазы.
Раздаривать их. И наконец вдруг
начал мечтать о браке.
Катерина Николаевна, видя это,
и написала письмо Андроникову
как юристу.
Письмо, необычайно ее
компрометирующее.
"Возможно ли будет,
- писала она, -
по закону объявить старого князя
в опеке
или вроде неправоспособного?"
Андроников тогда же вразумил ее
и отсоветовал.
А потом князь и совсем
выздоровел.
И вот после смерти Андроникова
Катерина Николаевна тотчас
вспомнила про письмо.
Ведь если бы оно попало
в руки отца-князя,
он бы тотчас прогнал
ее навсегда и лишил наследства.
Мысль, что родная дочь хотела
объявить отца сумасшедшим,
обратила бы его в зверя.
Это письмо сохранилось.
Катерина Николаевна уже искала
письмо в Петербурге.
Да и в Москву сейчас ездила
только с этой целью.
И умоляла там Марью Ивановну
поискать в тех бумагах,
которые сохранились у ней.
-А вы думаете, она не нашла
у Марьи Ивановны?
-А может быть, у ней и нет ничего.
-Все это как сонный бред.
Вам очень дорог этот человек?
-Ну...
Зачем лезть к людям,
которые вас не хотят?
Не лучше ли все порвать? А?
-А потом? Куда?
-К себе.
Все порвать и уйти к себе.
Вот в чем моя идея, Крафт.
-У вас есть это место? К себе.
-Есть! Есть!
Моя идея прежде всего в том,
чтобы стать богачом.
Миллионером! И я знаю как.
Только уж если быть Ротшильдом,
то не ради же этих миллионов,
а ради великодушия.
Чтобы чувствовать свою силу,
а помочь в бескорыстии
любому незнакомому. И даже тайно.
Я не знаю, почему я вам
вдруг открылся, Крафт.
Но я вам верю.
Я не сумел всего
подробно объяснить.
-Нет, отчего же.
-Благодарю вас, Крафт.
До свидания.
-Какой вы час на дню
больше любите?
-Час? Не знаю. Я закат не люблю.
-Да?
-Вы куда-то опять уезжаете?
-Да. Уезжаю.
-Ну неужели, чтобы доехать
до Вильно, револьвер нужен?
-Это я так, по привычке.
-Если бы у меня был револьвер,
я бы прятал его куда-нибудь
под замок.
Ведь если торчит это
перед глазами,
право, есть минуты,
что и соблазнит.
-Не говорите об этом.
-Я не про себя.
Мне хоть три жизни дайте -
и тех будет мало.
-Живите больше.
-Желаю вам всяческой удачи, Крафт.
-Это пожалуй!
-До свидания.
-И это... пожалуй.
-Здравствуйте, мама. А Лиза дома?
-Здравствуйте, только что пришла,
она у себя.
-Этот неуч у вас все так же
продолжает входить невежей,
как и прежде?
-Кушать давно готово.
Вот суп бы только не простыл.
А котлетки я сейчас...
-Покорнейше благодарю, мама.
Я уж отобедал. Если не помешаю,
я здесь отдохну.
-Ах, ну что ж... Отчего же...
Посидите.
-Не беспокойтесь, мама, я грубить
Андрею Петровичу больше не стану.
-Ах, Господи! Какое с его стороны
великодушие!
Голубчик, Соня, да неужели ты
все продолжаешь говорить ему "вы".
Кто он такой, чтоб ему такие
почести, да еще от родной матери!
-Мне и самому было бы приятно,
если б вы, мама,
говорили мне "ты".
-Ах, ну хорошо! Ну и буду.
Я не всегда же...
-Так перед ним дрожать. Смешная!
Сердишь ты меня, вот что.
-Да вы сами бросаетесь на людей,
Татьяна Павловна.
Именно тогда, когда я, войдя сюда,
сказал "Здравствуйте, мама",
чего прежде никогда не делал.
-Представьте себе,
он это считает за подвиг!
На коленях перед тобой стоять,
что раз в жизни вежливость оказал?
Да это ли вежливость?
Мог бы и мне "Здравствуй" сказать.
Я тебя пеленала, я твоя крестная
мать. -А, Лиза. Здравствуй.
Я сегодня видел Васина.
Он у меня про тебя спрашивал.
Вы что, знакомы?
-Да. В Луге, прошлого года.
Я их месяца три знала.
-Ты про Васина говоришь "их"?
Нужно говорить "его", а не "их".
Извини, сестра, что я поправляю,
но мне горько,
что воспитанием твоим, кажется,
совсем пренебрегли.
-А при матери низко об этом
замечать с твоей стороны.
-Ничего я не говорю про мать!
Мне жалко, что Версилов,
услышав, что ты про Васина
говоришь "их", а не "его",
наверное, не поправил бы тебя
вовсе.
До того равнодушен и высокомерен
с нами. Вот что меня бесит!
-Не смейте, сударь, впредь
при матери говорить "Версилов".
Равно и в моем присутствии!
Не стерплю!
-Мама, я сегодня жалованье
получил, 50 рублей.
Возьмите, пожалуйста, вот.
-Не знаю, как и взять-то...
-Кстати, вы знаете,
что сегодня в суде
решается дело Андрея Петровича
с князьями Сокольскими?
-Сегодня? Да быть того не может!
Он тебе сказал?
-Про то, что сегодня, не сказал.
Да хоть бы проиграть.
Я бы помолилась, только бы с плеч
долой, да опять по-прежнему.
-Вот! Вот образец его равнодушия
и высокомерия.
Ну вот и он сам. Может, расскажет.
-Лукерья, возьми, пожалуйста.
Здравствуйте! Все в сборе.
Даже и он в том числе.
Слышал его голос еще из передней.
Меня бранил, кажется?
Победа, Татьяна Павловна!
Дело за мною.
Тотчас же нашел,
у кого занять тысячу рублей.
Софья, положи работу.
Не труди глаза.
Лиза, с работы? -Да, папа.
-Устала? -Устала.
-Оставь работу. Завтра не ходи.
И совсем брось.
-Папа, мне так лучше.
-Прошу тебя!
Я ужасно не люблю, когда женщины
работают, Татьяна Павловна!
-Да как же без работы-то?
Да чтоб женщина не работала?
-Ну а теперь довольно!
В этом кульке все гостинцы.
Я сам взял у Елисеева.
Тут конфеты, виноград, дюшесы,
клубничный пирог. Орехи тоже.
Но нет ничего прелестнее,
Татьяна Павловна,
как иногда между
детских воспоминаний
воображать себя в лесу,
когда сам рвешь орехи.
Вижу что-то симпатическое в вашем
взгляде, Аркадий Макарович.
-Первые годы моего детства
тоже прошли в деревне.
-Как? Да ведь ты в Москве
проживал? Если не ошибаюсь.
-А до этого он проживал
у вашей тетушки в деревне.
-Софья, вот деньги. Припрячь.
На днях обещали 5000 дать.
-Хоть князья мне и чужие,
а мне ей-богу их жаль.
Не сердитесь, Андрей Петрович.
-Я не намерен делиться,
Татьяна Павловна.
-Я потому, что покойник
не обошел бы их в своем завещании.
-То есть все им бы и оставил!
А обошел бы только одного меня,
если б сумел как следует завещание
написать.
Но теперь за меня закон!
И довольно.
Аркадий, я желал,
чтобы ты оделся получше, мой друг.
Ты одет недурно,
но ввиду дальнейшего
я мог бы отрекомендовать тебе
хорошего француза.
-Я вас попрошу никогда не делать
мне подобных предложений.
-Что так? -Потому что я завтра
оставляю ходить к князю,
не видя там никакой службы.
-Да в том, что ты ходишь
и сидишь с ним, служба.
-Такие мысли унизительны.
-Не понимаю.
Если ты столь щекотлив, не бери
с него денег, только ходи.
-Вы говорите: не проси денег.
А я сегодня по вашей же милости
сделал подлость.
Вы не предупредили, а я стребовал
с него жалованье за целый месяц.
-Так ты уж рассердился?
А я, признаюсь, думал,
что ты не станешь просить.
Какие же вы, однако,
все теперь ловкие.
Нынче нет молодежи,
Татьяна Павловна!
-Мне же нужно было рассчитаться
с вами за то, что я здесь живу.
Но теперь не знаю, что мне делать.
-Кстати, Софья, отдай немедленно
Аркадию его 60 рублей.
А ты не сердись
за торопливость расчета.
Я по лицу твоему угадываю,
что ты нуждаешься в оборотном
капитале или вроде того.
-Не знаю, что выражает мое лицо,
но я не ожидал от мамы,
что она расскажет вам про деньги,
которые я отдал ей в день приезда.
-Аркаша, прости ради Бога!
Не могла никак, чтоб не сказать.
-Друг мой, не сердись,
что она открыла мне твои секреты.
Просто матери захотелось
похвалиться чувствами сына.
Но я бы и без того угадал,
что ты капиталист.
Все секреты на твоем честном лице
написаны.
У него своя идея,
Татьяна Павловна, я вам говорил.
-Оставим мое честное лицо.
Я знаю, вы часто видите насквозь,
хотя в других случаях -
не дальше куриного носа.
Я удивляюсь вашей способности
проницать.
Я не боюсь признаться,
у меня есть своя идея.
И не боюсь, и не стыжусь!
-Главное, не стыдись.
-А все-таки вам никогда не открою.
То есть не удостоишь открыть?
Не надо, мой друг. Я и так знаю
сущность твоей идеи.
Во всяком случае,
это я в пустыню удалюсь.
Татьяна Павловна, моя мысль,
что он хочет стать Ротшильдом
или вроде того.
И удалиться в свое величие.
Разумеется, он нам с вами
великодушно назначит пенсион.
Мне-то, может быть, и не назначит.
Но, во всяком случае,
только мы его и видели.
-Мама, простите мне мою вспышку.
Тем более что от Андрея Петровича
и без того невозможно укрыться.
-Ха! Самое лучшее, мой милый,
это то, что ты засмеялся.
Трудно представить,
сколько этим человек выигрывает,
даже в наружности. У него,
Татьяна Павловна, такой вид,
будто у него на уме
столь уж важное,
что он сам пристыжен
этим обстоятельством.
-Я серьезно просил бы вас быть
скромнее, Андрей Петрович!
-А ты прав, мой друг. Но надо же
высказать раз и навсегда,
чтобы уж потом до всего этого
не дотрагиваться.
Ты приехал к нам из Москвы с тем,
чтобы тотчас же взбунтоваться
и, кажется, чем-то удивить -
вот что пока нам известно
о целях твоего прибытия.
Затем ты весь месяц у нас
и на нас фыркаешь.
Ты человек умный и в этом качестве
мог бы предоставить фырканье тем,
кому нечем отмстить людям
за свое ничтожество.
Ты всегда закрываешься, тогда как
честный вид твой и красные щеки
прямо свидетельствуют о том,
что ты мог бы
смотреть всем в глаза
с полною невинностью.
Он ипохондрик, Татьяна Павловна!
С чего они все теперь ипохондрики?
-Если вы не знаете,
где я даже рос,
как же вам знать,
с чего человек ипохондрик?
-Вот она разгадка!
Ты обиделся, что я мог забыть,
где ты рос.
-Совсем нет. Не приписывайте мне
глупости.
Мама, Андрей Петрович похвалил
меня за то, что я засмеялся.
Так давайте ж смеяться,
что так сидеть?
Хотите, я вам буду про себя
анекдоты рассказывать?
Ведь Андрей Петрович ничего
не знает из моих приключений.
-Это премило! Если только
в самом деле будет смешно.
-Татьяна Павловна,
вы прекрасно сделали,
что развязали наконец этот кулек.
-Я просто хочу вам рассказать
о том,
как один отец первый раз
встретился со своим милым сыном.
-Друг мой, а это будет не скучно?
-Не хмурьтесь, Андрей Петрович,
я вовсе не с тем, что вы думаете.
-Да услышит же тебя Бог,
мой милый.
Я знаю, что ты всех нас любишь и
не захочешь расстроить нам вечер.
-Вы, конечно, и тут по лицу моему
определили, что я вас люблю?
-Да, отчасти и по лицу.
-А я вот по лицу Татьяны Павловны
давно угадал,
что она в меня влюблена.
Не смотрите на меня так зверски,
Татьяна Павловна.
Давайте смеяться!
-Смотри ты!
-Андрей Петрович, неужто
и в самом деле вы не помните,
как мы встретились с вами
первый раз в жизни?
-Ей-богу забыл, мой друг.
И от души виноват.
Я помню лишь, что это было очень
давно. И происходило где-то.
-Мама, а вы не помните, как вы
были в деревне, где я рос?
-Ну как же, Аркашенька.
В первый раз, когда
тебе годочек был.
Второй - когда тебе четвертый
годок пошел.
А уж потом - когда тебе
шесть годочков минуло.
Так неужто, Аркашенька,
ты меня еще там запомнил?
-Ничего я не помню, но только
что-то от вашего лица
осталось у меня в сердце
на всю жизнь.
Лет пять спустя, в Москве, когда
я встретил вас, я тотчас признал.
Хотя мне никто не сказал тогда,
что вы моя мать.
А с Андреем Петровичем, когда
мы первый раз встретились,
взяли меня от Андрониковых.
Я у них жил лет 5 после деревни.
Я их квартиру до мелочи помню,
этих дам, девиц,
которые теперь так постарели.
Самого Андроникова помню.
Я в то время любил учить
басни Крылова наизусть
и каждый день декламировал
Андроникову по басне.
Из-за басни же мы с вами
и познакомились, помните?
-Кое-что припоминаю, милый, именно
ты что-то мне тогда рассказал.
Какая же у тебя память, однако!
-Память! Еще бы!
Я только это одно
всю свою жизнь и помнил.
Вдруг, в одно прекрасное утро,
является ко мне друг моего
детства, Татьяна Павловна.
Меня посадили в карету и повезли
в барский дом, в пустую квартиру.
Вы тогда остановились
у Фанариотовой в ее пустом доме,
который она у вас когда-то
и купила.
Сама она была в то время за
границей. Я все носил курточки...
-Да, да. Я помню.
-Как вдруг меня одели
в хорошенький синенький сюртучок
и превосходное белье.
Я все ходил по квартире и смотрел
на себя во все зеркала.
На другое утро, часов в десять,
бродя по квартире,
я вдруг случайно забрел
к вам в кабинет.
Я видел вас еще и накануне,
но лишь мельком, на лестнице,
когда приехал.
Вы куда-то спешили, чтобы сесть
в карету и ехать.
Увидев нас с Татьяной Павловной,
вы протянули только: а!
и даже не остановились.
-Он с особенною любовью
описывает.
-Как сейчас вижу вас тогдашнего,
цветущего и красивого.
Признаюсь, вы удивительно успели
постареть и подурнеть
в эти девять лет, вы уж простите
мне эту откровенность.
Лицо матово-бледное, не такое
болезненно бледное, как теперь,
а вот как у законной вашей
дочери, Анны Андреевны,
которую я имел честь сегодня
видеть у князя.
Вы стояли перед зеркалом
с тетрадкой в руке
и вырабатывали, декламируя,
последний монолог Чацкого.
И особенно последний крик его:
Карету мне, карету!
-Ах, Боже мой, он и вправду!
Я тогда взялся,
за болезнию Жилейко,
сыграть Чацкого у Витовтовой,
на домашней сцене!
-Неужто вы забыли?
-Так он мне напомнил!
Но, продолжай, мой милый:
ты очень хорошо сделал, что так
подробно напомнил...
-Я стоял, смотрел на вас и вдруг
прокричал:
"Ах, как хорошо, настоящий
Чацкий!"
Вы обернулись ко мне и сказали:
"Разве ты уж знаешь Чацкого?"
Тут я сказал вам, что
у Андроникова очень много читают,
и по-французски, а барышни знают
очень много стихов.
А что я люблю басни Крылова
и даже знаю наизусть.
Тут вы велели мне прочесть
что-нибудь наизусть,
и я прочел вам
"Разборчивую невесту".
-Именно, именно, ну теперь
я вспомнил. Но, друг мой,
я и тебя припоминаю ясно:
ты был такой милый мальчик.
И клянусь тебе, ты тоже проиграл
в эти девять лет. (смех)
-Только я начал, вы прервали
меня и позвали Татьяну Павловну.
При Татьяне Павловне я начал
снова "Невесту-девушку"
и кончил блистательно.
Вы крикнули даже "браво"
и сказали, что эту басню:
"Невеста-девушка смышляла жениха,
тут нет еще греха..."
"Вы послушайте, как он произносит:
"Тут нет еще греха"!
Одним словом, все были
в восхищении.
К вечеру Татьяна Павловна
разрядилась
и посадила меня с собой в карету.
Первый раз в жизни я попал
в театр
на любительский спектакль
у Витовтовой;
свечи, люстры, дамы, военные,
ряды стульев, занавес,
чего прежде я никогда в жизни
не видывал.
Когда появились вы, Андрей
Петрович, я был в восхищении.
А в разъезде, когда Чацкий
крикнул: "Карету мне!"
(а вы крикнули удивительно),
я вместе со всей залой
захлопал и изо всей силы
закричал "браво".
Всю ночь я был в бреду.
А наутро вы изволили уехать
в Серпухов.
Вы только что продали там
ваше тульское имение,
для расплаты с кредиторами.
Один только серпуховский грубиян
не захотел взять половину долга
вместо всего.
Тем и кончилось, что свезли меня
к Тушару, меня, в вас влюбленного.
А ведь я к вам, Андрей Петрович,
через полгода от Тушара
бежать хотел!
-Ты мне так все живо напомнил.
Но, главное, меня поражает
в рассказе твоем богатство
некоторых странных подробностей,
о долгах моих, например.
Не говоря уж о некоторой
неприличности этих подробностей,
не понимаю, как ты их мог достать?
-Повторяю же, я только и делал,
что собирал подробности о вас,
все эти девять лет.
-Странное препровождение времени!
-Так что же, продолжать о том,
как я хотел к вам бежать
от Тушара?
-Запретите ему, Андрей Петрович,
уймите его и выгоните вон!
-Нельзя, Татьяна Павловна.
Аркадий, очевидно, что-то
замыслил, и, стало быть,
надо ему непременно дать кончить.
Ну и пусть его!
-Вы уехали, Татьяна Павловна,
а через недели две Тушар
спохватился, что мало взял денег.
И он заявил вам в письме,
что в его заведении воспитываются
сенаторские дети и князья
и что он считает ниже
своего заведения
держать воспитанника с таким
низким происхождением, как я,
если ему не дадут прибавки.
Вы резко отказали ему,
Татьяна Павловна.
Все эти недели я важничал
перед товарищами,
хвастался им своим папенькой
Андреем Петровичем.
И вопрос: почему я Долгорукий,
а не Версилов, - не смущал меня,
потому что сам не знал, почему.
-Андрей Петрович!
-В тот день Тушар подошел
к нам с письмом в руках,
к большому столу, где мы вшестером
что-то зубрили,
с силой схватил меня за плечо
и поднял со стула.
"Ты не можешь сидеть
с благородными детьми!
Ты низкого происхождения!
Твое место там!"
И он указал на маленькую
комнатку налево от передней
и пребольно ударил меня по щеке.
Это ему понравилось,
он ударил во второй, в третий раз.
-Друг мой, если б я только знал...
Каков, однако, негодяй
этот Тушар!
Впрочем, я не теряю надежды,
что ты как-нибудь соберешься
с силами и все это нам простишь.
-Да я и не обвиняю,
я просто рассказываю,
как я хотел бежать от Тушара.
Я, помню, все плакал и бросался
целовать его руки.
Мне казалось,
что я где-то нашалил,
и он простит меня, и мы заживем
по-прежнему.
Товарищи смеялись
и презирали меня,
а Тушар стал использовать
меня как прислугу.
И полюбил больше пинать
меня коленкой сзади,
нежели чем бить по лицу.
А когда я ложился спать,
я все мечтал об вас.
Мне все казалось,
что вы войдете, я брошусь к вам
и вы увезете меня к себе.
Главное, что мы никогда
не расстанемся.
А утром, когда приходилось
просыпаться,
опять начинались насмешки
и презрение мальчишек.
Один из них просто начинал бить
меня, обзывая скверными словами,
особенно пытаясь объяснить
мне мое происхождение,
к утехе всех слушателей.
В душе моей начиналось
что-то невыносимое.
Я уже начинал помаленьку понимать,
чего именно мне здесь не простят
и в чем именно я провинился!
И, наконец, я положил бежать.
Денег у меня было два рубля.
Я думал так: выйду на двор,
спрошу у кого-нибудь,
где теперь Андрей Петрович.
Если не в Москве,
то в каком городе или государстве.
Наверно, скажут. Так и буду идти.
Ночевать буду под кустом,
а есть буду один только хлеб,
а хлеба мне на два рубля ох как
надолго хватит.
И вот в воскресенье в доме
остались только я да Агафья.
К вечеру, когда совсем стемнело,
я взял свой узелок
и тихонько пошел к выходу.
Я отворил дверь.
Темная ночь чернела передо мной.
Ветер рванул с головы фуражку.
С противоположной стороны тротуара
послышался пьяный рев
ругавшегося прохожего.
Я постоял, посмотрел
и вернулся.
Я тихо поднялся к себе наверх,
тихо разделся и лег ничком.
И вот с этой минуты я начал
мыслить, Андрей Петрович!
Я осознал, что сверх того,
что я лакей,
я вдобавок ко всему прочему
еще и трус!
И вот тут началось настоящее,
правильное мое развитие!
-А вот с этой самой минуты
я тебя навек раскусила!
Да ты, мало того, что тогда был
лакеем, ты и теперь лакей,
лакейская душа у тебя!
Да что стоило Андрею Петровичу
тебя в сапожники отдать?
Ремеслу бы обучил! Ты не ценишь,
что он тебя до университета довел!
Мальчишки, вишь, его дразнили,
так он поклялся отмстить
человечеству... Сволочь этакая!
-Действительно, я до такой степени
лакей, что не мог удовлетвориться
только тем, что Версилов
не отдал меня в сапожники.
Нет, подавай мне всего Версилова,
подавай мне отца!
Вот чего захотел! Ну как же
не лакей? До завтра, мама.
С вами-то, может быть,
мы еще и увидимся.
Я до такой степени лакей,
что не могу допустить,
что при живой жене можно было
жениться еще на жене!
А ведь это чуть было не произошло
с Андреем Петровичем в Эмсе!
-Ах! -Мама, если не захотите
оставаться с мужем,
который завтра женится на другой,
то вспомните, что у вас есть сын,
который обещается быть навеки
почтительным сыном.
Вспомните и пойдемте, но только
с условием "или я, или он".
Я ведь не требую ответа
сейчас же.
Я знаю, что на такие вопросы
невозможно дать ответ тотчас же.
-Аркашенька! Я... -Ах ты негодник
такой! Сукин сын!
Да кто тебе дал право!
Что ты знаешь!
Что ты болтаешь! Как ты смеешь!
Гаденыш ты эдакий, убирайся
вон отсюда!
Вон!
(музыка)
-Аркадий! Ты не спишь, я вижу?
Будь любезен, посвети,
пожалуйста.
(музыка)
Спасибо, друг.
Я сюда еще ни разу не вползал,
даже когда нанимал квартиру.
Не предполагал такой конуры.
Но это же гроб,
совершеннейший гроб!
Мать не знает, брать ли
с тебя деньги,
которые ты ей давеча предложил
за месячное твое содержание.
Напротив, вычет с нас в твою
пользу следует сделать!
Вообразить не могу.
Что, здесь можно жить?
-Я привык. А вот то, что вижу
вас у себя, после того,
что вышло внизу, - к этому никак
не могу привыкнуть.
-О да, ты был значительно
груб внизу.
Но только разъясни мне вот что,
ради Христа: там, внизу,
то, что ты рассказывал и к чему
нас так торжественно готовил,
неужто это все, что ты намерен
был сообщить?
И ничего больше у тебя не было?
-Все. То есть положим, что все.
-Маловато, друг мой.
Судя по тому, как ты нас звал
смеяться, я ждал большего.
-А вам-то не все ли равно?
-Я, собственно, из чувства меры.
И не стоило такого треску.
И нарушена была мера.
Целый месяц молчал, собирался,
и вдруг - ничего!
-Я даже высказал больше,
чем нужно.
Я потребовал всего Версилова.
Так вот, а мне Версилова
вовсе не нужно.
-Друг мой, ты, я вижу, хочешь
наверстать проигранное внизу.
Ты, очевидно, раскаялся.
А так как это значит у нас
немедленно опять на кого-нибудь
накинуться,
то ты не хочешь в другой раз
на мне промахнуться.
Я рано пришел. А ты еще не остыл.
И к тому же туго выносишь
критику.
Но садись, ради Бога.
Я пришел тебе кое-что сообщить.
Благодарю.
Из того, что ты сказал матери
внизу, уходя,
слишком ясно, что нам
лучше разъехаться.
Я пришел с тем, чтоб уговорить
сделать это,
по возможности, мягче
и без скандала.
Чтоб не испугать и не огорчить
твою мать еще больше.
Даже то, что я пришел сюда сам,
уже ее ободрило.
Она все как-то верует,
что мы еще успеем примириться.
Я думаю, если б мы с тобой здесь
раз или два погромче рассмеялись,
то поселили бы восторг
в их робких сердцах.
Они любят нас.
Искренно и простодушно.
Почему же не полелеять их
при случае?
Ну вот, это раз. Второе.
Почему бы нам непременно
расставаться с жаждой мести,
со скрежетом зубов и так далее?
Безо всякого сомнения,
нам вешаться на шею друг другу
совсем ни к чему.
Но можно расстаться,
взаимно уважая друг друга?
Не так ли?
-Все это вздор. Обещаю, что съеду
без скандала и довольно.
Для спокойствия матери
так стараетесь?
Мне кажется, спокойствие матери
вам решительно все равно.
-Ты не веришь?
-Вы говорите со мной
решительно как с ребенком!
-Друг мой, я готов за это просить
у тебя прощения.
Ну и там за все,
что ты мне насчитываешь.
Но что же из этого выйдет?
Ты так умен,
что сам не захочешь очутиться
в таком глупом положении.
И до сей поры не совсем понимаю
характер твоих упреков.
В самом деле,
в чем ты меня обвиняешь?
В том, что родился не Версиловым?
Стало быть, нет?
-Поверьте, нет.
Поверьте, не нахожу никакой
чести называться Версиловым.
-О чести оставим.
Кроме того, все твои выходки внизу
вместо того, чтобы падать на меня,
терзали и тиранили одну ее.
А между тем не тебе бы ее судить.
Да и чем она перед тобой
виновата?
Разъясни, друг мой,
для чего и с какой целью
распространял и в школе,
и в гимназии,
и во всю жизнь свою, даже первому
встречному
о своей незаконнорожденности?
А между тем все это вздор.
И гнусная клевета.
Ты законнорожденный.
Сын Макара Ивановича Долгорукого.
Человека почтенного и
замечательного умом и характером.
Если ты получил высшее
образование,
Серия 2
-Ой, здравствуй.
Хорошо, что я тебя застал.
-Что ж тебя так часто носит-то?
А?
-Ну, вот я тебе сейчас
все объясню. -Только коротко.
-Ну, у меня у самого нет времени.
Дело в том, что у меня, кроме
тебя, никого нет в Петербурге,
кого я мог бы послать
вместо секунданта.
-Ты?!
А кого ж ты хочешь вызвать?
-Гвардии поручика
князя Сокольского.
-Ты что, с ним знаком что ли?
-Нет.
-Так за что ж тогда?
-Год назад этот Сокольский дал
отцу моему, Версилову, пощечину.
Ты как старый товарищ отказаться
даже не имеешь права.
-А Версилов про это знает?
-Ну, разумеется, нет.
-Так какое ж ты имеешь право
вмешиваться в дела его?
Это во-первых. А во-вторых,
что ты этим хочешь доказать?
-Но это не так глупо,
как тебе кажется.
Во-первых, князю будет доказано,
что есть еще люди,
понимающие честь. Во-вторых,
пристыжен будет Версилов.
А в-третьих, даже если Версилов
почему-то там и прав,
не вызвав князя, решившись снести
пощечину, это будет видно,
что есть человек, который
хоть расстается с ним навеки,
а принимает его обиду как свою. И
готов пожертвовать своей жизнью!
-Постой, не кричи.
Тетка не любит.
Скажи мне лучше,
с этим князем Сокольским
Версилов тягается о наследстве?
В таком случает это совершенно
новый и абсолютно оригинальный
способ выиграть тяжбу, - убивая
противника на дуэли.
(смеется) -Напрасно ржешь
как лошадь.
Версилов тяжбу выиграл!
И вызов нужно сделать
после срока апелляции.
Хотя ее и не будет.
Кроме того, он ведет тяжбу
не с князем Сокольским,
а с двумя князьями. Если будет
убит один, то останется другой.
А к тебе я пришел на тот случай,
если ты мне откажешь,
и у меня будет время
найти другого.
-Вот тогда и приходи говорить.
А то ишь, прет десять верст
и все попусту.
-А тогда пойдешь?
-Нет, разумеется, не пойду.
-Почему?
-Да уж потому не пойду,
что все это вздор. Вот и все.
Стану я из-за тебя свою карьеру
ломать.
А вдруг меня князь спросит:
вы от кого?
Я говорю: я от Долгорукого.
А он говорит: а какое дело
Долгорукому до Версилова?
Я твою родословную буду всю
рассказывать? Он расхохочется!
-Так ты ему в рожу дай!
-Ну ладно, это сказки.
-А, боишься! А ведь был
сильнее всех в гимназии!
-Боюсь. Конечно, боюсь.
Да потому он с тобой драться
не станет - дерутся с ровней.
-А я тоже джентльмен.
По развитию ровня!
-Нет, нет. Ты маленький.
-Как маленький?
-А так, маленький. Ты маленький
и я маленький. А он большой!
-Дурак ты! Я уже год
как по закону жениться могу!
-Господи, да женись! Все равно
ты шибздик. Ты еще растешь.
-Ну, Ефим! Ефим!
Ну ладно, Ефим. Ну чего ты?
Ну ладно, Ефим. Ну...
Дурак ты!
(Ефим смеется)
-Оля! Оля! Куда же ты?
-Здравствуйте.
Мне нужен господин Васин.
Вот у меня его адрес.
-Его нет. Можете подождать.
Он скоро придет. -Угу.
-Вон там его комната. Вон.
-Спасибо. -Там.
Да-да, заходите.
-Бьюсь об заклад, что Васина
опять нет дома.
Я угадал?
-Угадали-угадали.
-У меня нюх - приходить
в его отсутствие.
Не могу застать. Рок!
-Подождите. Подождите!
(тикают часы)
(вздыхает)
(тикают часы)
-Не застаю. Не аккуратен.
С Петербургской?
-Я?
Я сейчас пришел с Петербургской.
Но только по чему вы узнали?
-По чему? (усмехается)
-Ну, как хотите.
-Нет, позвольте. Я к примеру.
Я иду по Невскому и замечаю,
что по другой стороне улицы
идет господин, которого характер
я бы желал определить.
Мы по разным сторонам доходим
вплоть до поворота в Морскую.
И именно там замечаем
третьего прохожего,
вот только что раздавленного
лошадью. Теперь вникните:
подходит четвертый господин,
который желает определить
характер всех троих
вместе с раздавленным.
Ну, в смысле практичности
и основательности. Вы следите?
-Извините, с большим трудом.
-Ну, хорошо-с. Я так и думал.
Я переменю тему.
Вы покупаете в лавке вещь.
Рядом в другой лавке другой
покупатель покупает другую вещь.
Какую бы вы думали?
Деньги у ростовщика.
Потому что деньги есть тоже
вещь. А ростовщик тоже купец.
Вы следите?
-Пожалуй, слежу.
-Проходит третий покупатель.
И, показывая на одну из лавок,
говорит: это основательно.
А показывая на другую, говорит:
это не основательно.
Что я могу заключить
о сем покупателе?
-Почем я знаю.
-Отрицаете.
-Что?
-Деньги.
-Нет, я не отрицаю деньги.
Но, по-моему, сначала идея,
а потом деньги.
-То есть, позвольте.
Вот человек, так сказать,
состоит при собственном капитале.
-Сначала высшая идея,
а потом деньги.
Без высшей идеи, но с деньгами,
общество провалится.
-А Версилов-то, а?
Присудили вчера. А?
Нет. Это вы меня спросите
про господина Версилова.
Полтора года назад он мог
дельце завершить.
А он из-за этого ребенка
шлепнулся.
-Из-за какого ребенка?
-Из-за грудного, которого теперь
на стороне выкармливают.
Только ничего не получит
через это.
-Какой ребенок? Что такое?
-Да его собственный.
От Лидии Ахмаковой.
Этой сумасшедшей девицы,
падчерицы Катерины Николаевны.
-Ну что за вздор? Что за дичь?
У него никогда не было ребенка
от Ахмаковой!
-Да я-то где был?
Я ведь и доктор, и акушер.
Моя фамилия Стебельков.
Я отчим Васина.
-Вы? Вы акушер?
Вы принимали ребенка
у Ахмаковой?!
-Нет. Ничего я у Ахмаковой
не принимал.
Там был доктор Гранц.
Я только практический совет дал.
Но Андрей Петрович двух зайцев
предпочел.
За другим зайцем,
за другой дамой погнался -
и результатов никаких.
Уж если чего схватил,
сего и держись.
Ведь Версилов - это бабий пророк.
Вот как его молодой князь
Сокольский
тогда при мне красиво обозначил.
Это если вы хотите про Версилова
много знать, вы ко мне приходите.
(Ольга) -Только узнала: Версилов
живет в Можайской улице,
дом Литвиновой номер 17.
Сама была в адресном.
-О! Мы о нем здесь, а он уже там!
-Оля, подожди!
-Я сейчас же швырну ему
эти деньги в лицо!
-Доченька моя, но ведь так
не делается.
Оля, может, он по-доброму?
-Да? Развратник он, вот кто!
-Отпустите меня! -Оля! -Пустите!
-Олюшка... -Отдайте!
Отпустите!
-Олюшка! Оля! Опомнись!
(тикают часы)
(стук)
-Кто там? -Позвольте войти
по важнейшему вопросу.
Я стал случайным свидетелем
сказанной кем-то из вас
одной фразы.
Вы сказали громко,
а я был в соседней комнате.
И вот здесь я услышал
фамилию Версилова,
которая мне слишком знакома.
Вы меня спросите.
Я могу быть вам полезен.
-Пожалуйста, заходите.
-Мое почтение.
-Здравствуйте.
-Мадемуазель, вы упомянули
Версилова.
Версилов - прелюбопытнейшая
личность, я вам доложу.
О, мадемуазель,
вы очень пикантны.
Ну, теперь мне понятно.
(смеется) У Версилова,
знаете, губа не дура!
Хотел бы я оказаться
на его месте. (смеется)
-Что такое?
-Уверяю вас, уверяю вас!
-Вон отсюда!
-Как вы говорите?
-Вон немедленно! -Вы наглец!
-Уходите немедленно отсюда!
-Сейчас же уходите!
-Что он говорит?
(кричат) Вон! Вон!
-Одну минутку... позвольте!
-Вон!
-Позвольте! Что такое!
А? Вот - сын Версилова!
Если вы не верите мне, то вот
его собственный сын. Пожалуйте!
-Да что же такое, что сын!
Если он с вами, то он негодяй!
Если вы сын Версилова, так
передайте от меня вашему отцу,
что он негодяй! Что он
недостойный бесстыдник!
И что денег его мне не надо! Вот!
Нате! Нате! Передайте сейчас ему
эти деньги! -Может, и неправда!
Может, он и не сын его, Оля.
-Вон отсюда! Вон!!!
-Оля!
-Я нахожу ваш поступок со мной
недостойным.
-Это надо исследовать.
-Как вы смели вытянуть меня?
Что это за женщина? -А, черт!
Опять лишенная невинности.
Вы следите?
-Ну, черт, ну...
-А вы ведь Гришу дождетесь?
-Нет, не дождусь.
-Ну, все едино.
-Передайте, пожалуйста, господину
Васину, что заходил Долгорукий.
Послушайте, вы не подскажете
адреса,
где здесь сдают квартиру?
-Квартиру? -Ну, комнату, конечно.
-Вон там, через два дома,
я слыхал, сдают.
-Угу. Спасибо.
-Пожалуйста.
-Нравится?
-Нет.
И так дорого.
-Это дорого? Где же вы найдете
дешевле?
Отдельные комнаты
меньше не стоят.
-Ну, мне нужно угол. Просто угол.
-В таком случае, вам надо искать
в другом месте, молодой человек.
Вам нужно идти в углы!
-Дома ли барыня Татьяна Павловна?
Чего, опять поругались что ли?
(стук в дверь)
Татьяна Павловна! Я к вам.
Вы скоро?
(женский голос) -Я только
на минутку, Татьяна Павловна.
-Да вы хоть разденьтесь, милая.
Марья, что ты рохлей-то стоишь?
Прими пальто.
С вечным гонором своим.
Надулась. Обидели ее. Хватит уже!
-Ах, Татьяна Павловна, голубчик.
На вас только одна надежда!
-Батюшки мои, да что ж такое?
Я вижу, на вас лица нет.
Милая моя, Катерина Николаевна,
да успокойтесь же!
Не к вашему это даже характеру.
Ну, в меня-то, я думаю,
вы продолжаете верить?
Ведь знаете, как я вам предана.
Уж не меньше,
как Андрей Петровичу,
коему преданности моей
не скрываю. Ну поверьте мне!
Нет у него на руках
этого документа!
Да и не способен он
на такие пронырства.
Грех вам и подозревать. Сами вы
только сочинили себе эту вражду.
-Документ-то где-то есть.
А он способен на все.
Вчера вхожу, и первая встреча:
с* р*т*т **р*о*,
которого он князю навязал.
-С* р*т*т **р*о*! Да это я!
Я настояла, чтоб его к князю
поместить.
Иначе бы он в Москве помешался
или умер с голоду.
Вот как его аттестовали оттуда.
Да и дурачок он еще совсем.
Где же ему быть шпионом?
-Хоть и дурачок, что не мешает
ему стать мерзавцем.
А что несчастное письмо цело
и находится в опасном месте,
я по лицу Марьи Ивановны
заключила. Когда в Москве была.
-Красавица моя, вы же говорите,
у ней нет ничего.
-То-то, что есть. Она лжет.
И какая, вам скажу, искусница.
Если до Москвы у меня оставалась
надежда, что нет никаких бумаг,
то тут... -Ах, милая! Напротив,
говорят, очень доброе существо.
Ее покойник-то Андроников
выше всех своих племянниц ценил.
Да вы бы ее обольстили,
моя красавица.
-Обольщала, Татьяна Павловна.
Пробовала.
Да она посоветовала обратиться
к одному здешнему, Крафту.
Авось, дескать, он что знает.
-А ведь и правда можно было бы
у него справиться. Расспросить.
-Да я сейчас у него была.
Я поэтому и пришла к вам
в такой тревоге.
У меня руки-ноги дрожат.
Я хотела вас попросить,
ангел мой, Татьяна Павловна,
всех знаете, нельзя ли
хоть в бумагах его узнать?
И к кому от него эти бумаги
пойдут?
-Про какие вы бумаги? Вы
говорите, что были у Крафта.
-Была. Сейчас была.
Да он застрелился вчера еще,
вечером.
-Ах!
-Крафт? Застрелился вчера?
На закате солнца?
-Где ты был? Откуда ты?
Ты шпионил? Ты подслушивал?
-А что я вам сейчас говорила.
-Ложь! Вздор!
Вы только сейчас назвали меня
шпионом!
Да стоит ли не только шпионить,
но и жить на свете подле таких,
как вы!
Великодушный человек кончает
жизнь самоубийством. А тут!
Живи между ваших интриг!
Валандайся около вашей лжи,
обманов, подкопов! Довольно!
-Дайте ему в щеку!
Дайте ему в щеку!
-Я не чувствую себя униженным
перед вами, Татьяна Павловна!
Я попал сюда случайно.
Во всем виновата ваша чухонка.
Почему она не ответила прямо на
мой вопрос? А привела меня сюда?
Потом, согласитесь,
выскочить из спальни женщины
мне показалось до того диким,
что я согласился
лучше молча сносить ваши плевки
и насмешки, но не показываться.
Вы опять смеетесь,
Катерина Николаевна! -Пошел вон!
Пошел вон! Иди вон!
-Клянусь всем, что есть святого
на свете.
Разговор этот и все, что я
слышал, останется между нами.
Ну чем я виноват,
что узнал ваши секреты!
Тем более, что я завтра же
заканчиваю занятия с вашим отцом.
Так что насчет документа,
который вы разыскиваете,
можете быть спокойны.
-Что это?
Про какой документ говорите вы?
(женский голос)
-Где квартира номер 13?
-Да кто его знает, барышня.
-Так где же здесь дворник!
-Вам нужна квартира номер 13?
Я вас могу проводить.
Вы меня не узнаете?
Вы, наверное, по делу
к Версилову.
Пойдемте, пойдемте.
Я тоже к нему иду по делу.
Я иду, чтобы распрощаться с ним
навеки.
-Вы его сын?
-Это не имеет значения.
Я незаконнорожденный.
У этого господина, оказывается,
бездна незаконнорожденных.
А когда требуют совесть и честь,
тогда даже родной сын
может уйти из дома!
Сюда-сюда, пожалуйста.
(стук швейной машинки)
-Я тут ни при чем. Я встретил
эту особу лишь у ворот.
Она разыскивала вас.
Никто не ей мог указать.
Я же по собственному делу.
Но это потом. -Позвольте!
Я... долго думала,
почему вам вздумалось оставить
у меня вчера деньги.
Я... Одним словом,
вот ваши деньги!
Слушайте, вы, я не знаю,
жена ли вы ему?
Но знайте, этот господин
вырезает газетные объявления,
где на последние деньги
публикуются гувернантки
и учительницы. И ходит
по этим несчастным,
отыскивая бесчестной поживы
и втягивая их в беду деньгами.
Не понимаю, как я могла взять
от него вчера деньги!
Вы негодяй, милостивый государь!
Если б вы были даже с честными
намерениями, я не хочу милостыни.
О, как я рада, что обличила вас
теперь перед вашими женщинами.
Вы, говорят, наследство получили?
-Ты ее совсем не знаешь?
-Случайно давеча видел, она
бесновалась в коридоре у Васина.
А теперь встретил у ворот.
-Раз в жизни сделал
доброе дело и...
А впрочем, что у тебя?
-Вот письмо. Оно идет к вам
от Крафта.
Никто в целом мире не знает
о его существовании, кроме меня.
Крафт вчера, передав мне его,
как только я ушел,
застрелился.
(шелест бумаги)
-Вот.
Мама посылает тебе
твои 60 рублей.
И еще 20 из тех 50-ти, которые
ты отдал вчера на содержание.
Она считает, что больше 30-ти
на тебя не вышло.
-Спасибо.
Если только она говорит правду.
(музыка)
Прощай, сестра. Еду.
-Куда ты теперь?
-Передай маме,
что я ее очень люблю.
-Она это знает. Она также знает,
что Андрея Петровича
ты тоже любишь.
Как тебе не стыдно,
что ты эту несчастную привел?
-Клянусь тебе, это не я.
Я ее встретил у ворот.
-Нет. Это ты! -Ну, уверяю тебя!
-Подумай, посмотри в себя!
И увидишь, что ты
тоже был причиною.
-Я только рад тому,
что посрамили Версилова.
Вообрази, у него грудной ребенок
от Лидии Ахмаковой.
Впрочем, что я тебе говорю.
-У него? Грудной ребенок?
Но это не его ребенок.
Откуда ты слышал такую неправду?
-Ну, где тебе знать?
-Мне-то не знать?
Да я же нянчила этого ребенка
в Луге.
Слушай, брат.
Я давно вижу,
что ты ничего не знаешь.
А между тем оскорбляешь
Андрея Петровича и маму тоже.
-А чего ты так покраснела,
сестра?
Если он прав, то я буду неправ.
Вот и все.
А этого князька я все-таки
вызову на дуэль!
За пощечину Версилову в Эмсе.
-Брат, опомнись. Что ты!
Да князь и не пойдет с тобой.
-В таком случае я публично
осрамлю его.
Что с тобой, Лиза?
(женский голос) -Лиза!
-Брат, оставь эти пустяки.
Или пережди до времени,
когда многое узнаешь.
Ты ужасно как мало знаешь.
(музыка)
-Куда прикажете, барин?
-Фонтанка. К Семеновскому мосту.
-Но!
-Милый Васин, я хотел бы
попросить у вас гостеприимства.
Только на одну ночь! Если это
невозможно, скажите мне.
-Но почему же?
Сделайте одолжение.
Я живу один, как видите. Так что
одну ночь вы меня не стесните.
Располагайтесь, пожалуйста.
Я в это время пью чай
и сейчас прикажу.
Поставь здесь. Спасибо!
-Я поссорился с Версиловым.
И ушел из дому совсем.
Ваша соседка еще ускорила
мой уход.
Вернее, не она,
а ваш отчим Стебельков.
Мы сегодня утром вместе
вас ожидали.
И он рассказал, что у Версилова
грудной ребенок
от Лидии Ахмаковой.
Это уж, знаете... -Стебельков
в этом случае ошибается.
Ребенок не от Версилова.
-Но он же точно и определенно
сказал.
-Однако ребенок не от Версилова.
-А от кого же?
-От князя Сергея Сокольского.
Девушка была не совсем здорова.
Не всегда в совершенном рассудке.
Она увлеклась князем
еще до Версилова.
Связь их продолжалась мгновение.
Они поссорились.
И Лидия прогнала от себя князя,
который вскоре уехал из Эмса
в Париж.
Много спустя Версилов предложил
ей брак с собой.
Влюбленная девушка
была в восторге.
Ребенок, девочка, был помещен
Версиловым где-то в Германии,
теперь, кажется, в Петербурге.
-А фосфорные спички?
-Про это я ничего не знаю.
Лидия Ахмакова умерла недели две
спустя после своего разрешения.
Князь, только вернувшись
из Парижа,
узнал, что ребенок от него.
И даже сначала не поверил.
-Мне вчера говорил Крафт...
Но вы слышали эту ужасную
историю с Крафтом? -Да.
Сегодня я весь день занимался
этим.
Даже отложил срочное дело.
-Послушайте, Васин, если вам
что-нибудь надо делать,
пожалуйста, не церемоньтесь.
-Хорошо. Я взял работу на дом.
Но прежде я постелю вам.
В этой истории, кроме интриг,
которые я не берусь разбирать,
роль Версилова не имела в себе
ничего предосудительного.
-Спасибо.
Я сам постелю. Занимайтесь.
(тикают часы)
(женский крик) -Нет!
Олечка... ну что, ну что же ты?
(истерика) Ну нет! Нет! Нет! Нет!
Не хочу, Оля! Олечка!
(визг) А-а-а!
Оля, нет! А! Люди!
(визг) А! А-а-а! Оля, нет! Нет!
-Что такое, что случилось, Васин?
(женский крик) -Я не хочу!
-Васин!
-Оля! Оля! А-а-а!
-Пренеприятное прехлопотное дело.
Эта молодая соседка,
о которой вы упоминали,
у себя в комнате повесилась.
-Олечка, нет.
Нет! Нет! Нет! Я не хочу!
Я не хочу. Нет! Нет! Нет!
Олечка, деточка моя!
Нет! Нет же! Нет! Нет!
Уйдите вы все, уйдите! Не хочу!
Я не хочу! А-а-а!
-Нельзя это так терпеть.
-Не хочу, Оля! Оля!
Я не хочу!
(рыдает) Ну нет же! Ну пустите!
Не хочу. Оля! Оля!
Я не могу!!!
(рыдает)
Деточка моя.
Оставьте нас!
-Ведите-ведите, не пускайте ее
назад. -Что с тобой сделали!!!
-Вы возьмите ее к себе.
(кричит) -Уйдите все!
-Пускай она у вас побудет.
-Я не хочу жить! Я не хочу жить!
Я не хочу!
(тихо плачет) Сколько раз
я на этот гвоздь присматривалась.
И не думала, и не гадала.
Ночью проснулась, гляжу, она
в углу на табурете стоит.
Думаю, почему она стоит?
И руки такие...
-Ой. Мама. Здравствуй.
-Аркашенька!
-Всего больше жалею, что не успел
устроить это вчера же вечером.
Тотчас же положил было
идти следом.
Переубедить ее.
А сойдется ж ведь этак.
Непредвиденное и досадное дело
всему помешало и все испортило.
Может быть, и не успели бы
убедить.
По-моему, тут и без вашего
слишком, кажется,
нагорело и накипело.
-Нет, успел бы.
Успел бы, наверное.
И ведь была мысль послать
вместо себя Софью Андреевну.
Она бы одна победила ее.
Несчастная осталась бы в живых.
Нет, никогда больше не сунусь
с добрыми делами.
И всего-то раз в жизни высунулся.
-Тут вышло недоразумение.
Мать ее говорит,
что после объявления ее в газете
приходила еще до вас
какая-то дама.
Богато одетая, расположила ее
к себе, оставила адрес.
Потом оказалось,
что это был публичный дом,
куда ее завлекли обманом.
Там произошла дикая сцена.
После чего она как бы...
потеряла рассудок.
Прибавьте обстановку,
появившуюся подозрительность
и склонность видеть дурное
в любом поступке.
-Скажите, а что здесь наговорил
господин Стебельков?
-Господин Стебельков - причиной
всему.
Не было бы его,
ничего бы не вышло.
Он подлил масла в огонь!
-Упрекаю себя тоже в том, что,
кажется, позволил себе с нею
некоторого рода веселость.
Одним словом, дал повод
принять меня
за странствующего селадона.
-Совершенно напротив.
Мать особенно утверждает,
что вы произвели
великолепное впечатление.
Именно серьезностью,
строгостью даже.
Ее собственные слова.
-Да?
-Я тоже выхожу вместе с вами.
До свидания.
-Васин!
Я все уладил. Квартиру нашел,
сейчас переезжаю.
Я только на одну минуту.
Очень рад, что увидел вас.
Вчера Версилову досталось письмо
по поводу выигранного им
наследства.
В этом письме завещатель
разъясняет свою волю
в смысле обратном вчерашнему
решению суда.
-Я знаю. Я получил письмо от
Крафта и вчера передал Версилову.
-Да? Я так и подумал.
Версилов прямо вчера же вечером
отправился к адвокату
князя Сокольского.
Передал ему письмо и отказался
от выигранного наследства.
Версилов не дарит. Но в акте
признает полное право князей.
-Отказался?
Каков человек!
Кто бы это сделал, а?
-Я с вами согласен, что очень
многие этого не сделали бы.
И что, безусловно, поступок
чрезвычайно бескорыстен.
-Но! Договаривайте, Васин.
У вас есть "но"?
-Да. Поступок Версилова,
по-моему, не так прямодушен.
-Не прямодушен?
Тут есть некоторый
как бы пьедестал.
Можно было бы сделать то же
самое, не обижая себя.
Часть наследства и теперь могла
бы следовать Версилову.
Даже при самом щекотливом
взгляде на дело.
-Знаете что, Васин, я не могу
не согласиться с вами.
Но я так люблю лучше.
Ну, мне так нравится лучше.
-И прекрасно!
-Благодарю вас, Васин.
До свидания.
(музыка)
-Версилов-то, слышали!
-Да! Друг мой,
это до того возвышенно,
до того благородно!
Одним словом, даже на Кильяна,
чиновника внизу, ты знаешь его,
произвело потрясающее
впечатление!
Правда, это немножечко
неблагоразумно.
Но ведь это блеск! Это подвиг!
-Не правда ли?
Не правда ли? -Где ты был?
А я ждал тебя.
Мне кажется, что Версилов этим
и женщин побеждал.
-Вы знаете, я специально для вас
берег.
-Вчера один шут гороховый
мне в глаза ругал Версилова.
И сказал про него,
что он бабий пророк.
-Бабий пророк! С **т сна*ма*т!
Это так идет к нему.
Тьфу, нет, не идет.
Но это так метко найдено.
Нет. Нет.
-Ну, ладно-ладно, не конфузьтесь,
князь. Идея верна.
Слушай, а что это случилось
с тобой при Катерине Николаевне?
Ты задрожал. Думал, ты упадешь.
Хотел броситься, поддержать тебя.
-Я просто сконфузился
по одной причине. -Да.
Ты вот и сейчас покраснел.
-А вам надо сразу же и размазать!
Ну ладно, оставим это.
-Оставим-оставим. Да.
Я виноват перед ней.
Помнишь, я еще роптал при тебе.
На нее.
Мо* сн**, забудь это.
И она изменит мнение о тебе. А!
Князь Сережа!
А это мой юный друг.
Долгорукий. Аркадий Андреевич.
Он родственник Андрея Петровича.
-А, я так давно слышал.
И имел чрезвычайное удовольствие
познакомиться
прошлого года в Луге с сестрицей
вашей, Лизаветой Макаровной.
Она мне тоже про вас говорила.
-Позвольте, князь.
Я должен сказать вам,
и очень рад, что говорю это
при нашем милом князе,
что я еще вчера желал
с вами увидеться,
но уже с совсем другими целями.
Я хотел вызвать вас
за оскорбление,
которое вы сделали полтора года
назад Версилову.
И признаюсь,
я теперь с теми же целями.
-Вы мне не дали договорить.
Я уверяю вас честью, собираясь
в Петербург, я решил дать
всевозможное удовлетворение
Андрей Петровичу в любой форме,
в какой он сам пожелает.
Но три часа назад ко мне явился
уполномоченный Андрея Петровича
и передал мне от него вызов.
-Он вас вызвал?
-Да. Я тотчас же принял вызов.
Но решил еще раньше, до встречи,
послать ему письмо,
в котором излагаю свое раскаяние
по поводу этой ужасной ошибки.
За такое письмо перед встречей
я подвергал себя общественному
мнению.
Вы понимаете?
Ну а час спустя я получил
от него опять записку,
в которой он просит забыть
о вызове.
И прибавляет,
что раскаивается в этом,
как он пишет,
минутном порыве малодушия.
Таким образом он совершенно уже
облегчает мне мой шаг с письмом.
Теперь я его пошлю,
и поверьте, я выстрадал
от упреков моей совести.
Гораздо больше, чем кто-нибудь.
Одну минуту.
(говорит шепотом)
-Ну, конечно!
Вы бы мне доставили огромное
удовольствие,
если сейчас поехали со мной.
Я вам покажу письмо, которое
я сейчас посылаю Андрею Петровичу.
А вместе и его письмо ко мне.
-Благодарю вас, князь.
-Аркадий, у меня есть к тебе
одно поручение.
Вот тут в портфеле два письма.
Одно нужно доставить
и дать объяснение.
А другое - в банк. То же самое.
-Клянусь, что все это вздор!
И вы нарочно выдумали эти два
поручения, чтобы уверить меня,
что я служу и деньги получаю
недаром.
-Я клянусь, что это очень
ответственные поручения.
Мо* сн**, друг ты мой милый,
юноша!
Благословляю тебя и твой жребий!
-Вообразите, князь, я по поводу
одной самоубийцы
всю ночь проспал одевшись.
-Как?
Где это?
(тикают часы)
-А вы, однако, как смотрите
на этот отказ?
Не считаете ли вы,
что он струсил?
-Конечно, нет.
-Скажите, князь,
а вам не кажется смешным,
что я, такой еще молокосос,
хотел вызвать вас на дуэль
да еще за чужую обиду?
-За обиду отца
очень можно обидеться.
Но, если хотите, тут одно может
быть только серьезное возражение.
Если вы делаете вызов без ведома
обиженного,
то тем самым вы выказываете
некоторое неуважение ваше к нему.
Не правда ли?
Ознакомьтесь с моим письмом,
пожалуйста.
Извините меня.
Я через минуту буду.
(бой часов)
(тикают часы)
(за кадром) -Вы уж, пожалуйста,
не забудьте, Сергей Петрович!
-Что вы, что вы, Анна Федоровна.
Конечно, я сегодня там буду!
Извините меня, пожалуйста.
Вы спешите?
-Да, нужно выполнить поручение
князя Николая Ивановича.
-А мы разговаривали
с Анной Федоровной.
Дело спешное. Я ей не мог
сказать, что вы меня дожидаетесь.
Ну? Мы теперь с вами знакомы
и я надеюсь вас видеть у себя
запросто. -Благодарю вас.
(музыка)
-Ой, как я рада, что ты в эту
сторону пошел!
-Как ты задохлась.
-За тобой бежала, тебя догоняла.
-Лиза, это я тебя сейчас
встретил?
-Где? -У князя,
у князя Сокольского.
-Нет не меня. Нет.
Меня ты не встретил.
Послушай, ведь ты же прямо
мне глядел в глаза!
Как же ты спрашиваешь,
меня ли ты встретил?
-Да как же ты там очутилась?
-У Анны Федоровны.
-У какой Анны Федоровны?
-У Столбеевой.
Когда мы в Луге жили,
я у нее по целым дням сиживала.
Андрею Петровичу она дальняя
родственница.
А князю - какая-то бабушка.
-А она у князя живет?
-Нет. Это князь у нее живет.
Он только что приехал и у нее
остановился. -Угу.
Лиза! Ты ведь знаешь, Версилов
отказался от наследства?
-Ну, как не знать! Мы с мамой
уже целовались.
-Лиза, ты не подозреваешь,
что значит для меня этот человек.
-Все знаю.
-Лиза, давай будем друзьями.
+Ты понимаешь, что я хочу
сказать? -Очень понимаю.
-И без уговоров,
просто будем друзьями.
-Да-да, просто-просто.
Только вот один уговор.
Если мы когда-нибудь
обвиним друг друга,
ну, если сделаемся злы, дурны,
то давай всегда будем помнить
этот день и этот час. -Ну, давай.
-А где ты теперь живешь?
-Я тебе напишу адрес, но прежде
провожу тебя домой.
-"Да вот, - говорят, - десять
тысяч будет стоить.
- Как - десять тысяч?
Почему? Что за дичь?"
-А, вот и ты! Присядь-ка к нам.
Хозяин твой, Петр Ипполитович,
рассказывает преинтереснейшую
историю
об этом камне
близ Павловских казарм
или тут где-то.
Да. Я знаю камень.
-Ну, вы уж начните сначала,
Петр Ипполитович.
-То есть это при покойном
государе еще вышло-с.
Ведь вы знаете этот камень,
глупый камень на улице стоит,
только вид портит.
Государь много раз ездил,
и каждый раз этот камень.
Наконец государю не понравилось.
"Чтоб не было камня!"
Все голову сломали -
что делать с камнем?
"Да он, - говорят, - пятнадцать
тысяч будет стоить.
- То есть, как пятнадцать тысяч?
Что за дичь!"
А англичане уж рельсы
начали подводить,
чтобы поставить на рельсы
и отвезти паром.
-Ну, вот! Распилить можно было!
-Именно.
Именно на эту идею и напали.
И именно Монферран.
Он тогда Исаакиевский собор
строил.
"Но распилить такую гору - десять
тысяч, - говорят, -
менее не обойдется".
-Послушайте, Петр Ипполитович,
это - вздор, это не так было!
-Вот-вот. Только подходит
один мещанин,
еще молодой, в кафтане,
с бородкой клинышком.
И смотрит, как англичане
с Монферраном сговариваются.
И смотрит этак не фальшиво,
а как бы это...
-Насмешливо.
-Вот-вот, насмешливо.
-В это время и карета подъезжает
с вельможей,
на которого и было возложено
предприятие.
"Ты что, - говорит, - борода,
дожидаешься?
- Да вот на камушек смотрю,
ваша светлость.
- Что ж, ты, что ль,
свезешь камень?
Что ухмыляешься?
- Да больше на англичан,
ваша светлость.
Уж слишком несоразмерную цену
назначают,
потому как русский кошель толст,
а им самим дома есть нечего.
Определите сто рубликов -
к вечеру свезем камушек".
Ну, англичане скисли.
Монферран смеется.
Тут светлейший говорит:
"Дайте ему сто рублей!
Да как ты это сделаешь?
- А это уж, ваша светлость,
если вам не обидно, наш секрет".
Понравилось.
"Дать ему все, что пожелает!"
Как бы вы думали, он сделал?
-Не знаю.
А вот как: нанял он мужиков
с заступами.
Всю ночь у камня копали яму.
Вырыли в рост камня.
Потом подрыли под камень.
Камушку-то удержаться не на чем.
Равновесие-то и потерялось.
Они зашли с другой стороны,
толкнули ручками.
Камушек - бух в яму!
Засыпали лопатками, замостили
камушками - исчез камушек!
-Представьте себе!
-Вельможа тот только ахнул:
"Да откуда ты такой взялся?
- А из Ярославской губернии,
ваша светлость.
Мы - портные,
а летом приходим в столицу
фруктами торговать".
Дошло до начальства.
-Петр Ипполитович!
Помоги-ка мне!
-Виноват! Жена!
-Он меня целый час перед тобой
веселил.
А как его перебить?
Да и, кроме того, этот камень,
кажется, и теперь стоит,
и вовсе не зарыт в яму.
-Ох, Боже мой! И вправду,
как же он смел?
-Что ты! Он смешал.
Я слышал о другом камне
еще в детстве.
Но рассказывая эту дребедень,
он удовлетворяет своей любви
к ближнему.
Желание соврать с целью
осчастливить своего ближнего,
ты встретишь даже в самом
порядочном нашем обществе.
Только у нас в другом роде
рассказывают.
Что у нас об одной Америке
рассказывают, так это страсть!
И государственные даже люди.
Я и сам, признаюсь, принадлежу
к этому непорядочному типу.
И всю жизнь страдал от этого.
-Тут есть кроме меня еще жилец -
чиновник.
И чуть только Петр Ипполитович
заговорит,
тотчас начнет сбивать
и противоречит.
И до того довел,
что Петр Ипполитович, как раб,
угождает и прислуживает,
только чтобы тот слушал.
-А это уж другой тип
непорядочного.
Первый - весь восторг.
Да ты дай соврать!
Посмотри, как хорошо выйдет!
Второй - весь хандра и проза.
Не дам соврать! Где, когда? -
одним словом, человек без сердца.
Друг мой, дай всегда немного
соврать человеку - это невинно.
Во-первых, это покажет
твою деликатность,
а во-вторых, за это тебе тоже
дадут соврать -
две огромных выгоды разом.
Надо любить своего ближнего!
Ну, мне пора!
Ты премило устроился.
Расскажу Софье Андреевне
и сестре твоей,
что заходил и застал тебя
в добром здравии.
-Теперь все говорят о вашем
отказе от наследства.
И все в восхищении. Да чем же вы
теперь жить-то будете?
-Как-нибудь, друг мой!
-А как мама? Ведь ей тяжело
приходится?
-Друг мой, я часто говорил
Софье Андреевне
в начале соединения нашего,
а, в прочем, и в середине,
и в конце:
милая, я тебя мучаю и замучаю!
И мне не жалко,
пока ты передо мной.
А ведь умри ты,
я знаю, что уморю себя казнью.
-Третьего дня познакомился
с князем Сережей.
И вчера он сказал, что очень
хотел бы вас видеть.
-А где же он хотел меня видеть?
У себя?
-Было бы прекрасно.
А для вас удобно ли?
-Что ж, я облегчу ему
его тяжелую задачу.
Эти лестницы. Не беспокойся,
мой милый. Еще простудишься.
-Я вас ждал все эти три дня.
-Спасибо мой милый!
-Я знал, что вы непременно
придете.
-А я знал, что ты знаешь,
что я непременно приду.
Спасибо, мой милый!
(музыка)
-Милый мой мальчик!
Да за что же ты меня так любишь?
(музыка)
-Андрей Петрович!
Всякие формальности займут,
как мне говорят, какое-то время.
Но я решил твердо,
одна треть, что приблизительно
составляет двадцать тысяч,
принадлежит вам по праву.
Мне приятно это говорить вам.
Но более всего я счастлив,
что та давнишняя история,
виновником которой я себя
полностью считаю,
наконец-то закончилась.
И я снова могу пользоваться
вашим расположением
и вашей дружбой, которую всегда
так ценил и которой гордился.
-Ну-с!
А этот костюмчик
куда же прикажете?
-Конечно, выбросить. Куда же еще?
Благодарю.
Запишите за мной!
-Да-да, конечно.
-Матвей!
К парикмахеру на Невский.
-Но!
-Я тебе не помешаю?
Если ты торопишься, я уйду.
-Нет, отчего же! Я очень рад!
-Ну, здравствуй, мой милый!
-Добрый день!
Ну, что твой хозяин, не донимает
тебя своими рассказами?
-А! Черт с ним, с хозяином!
Что он такое, чтобы мне с ним
лясы точить?
-Ах, мой милый! Да ты, кажется,
собираешься со двора,
а я тебе помешал.
Прости, пожалуйста.
-Нет, вовсе нет.
-Я тебя понимаю.
Любить людей так, как они есть,
невозможно, и, однако же, должно.
Не сердись на них,
по возможности.
Памятуя, что ты - человек.
-Так ли уж безмятежно было
вашей душе все время,
когда вы жили во всеобщем
презрении?
(ухмыляется) -О презрении
ты сильно сказал!
О себе я так думаю.
Хоть бы я был слабохарактерной
ничтожностью
и страдал этим сознанием.
Так ведь нет!
Я знаю, что я силен.
И чем, как ты думаешь?
А вот именно этою силою
уживчивости с чем бы то ни было,
столь свойственною
всем умным русским людям.
Меня ничем не разрушишь,
ничем не истребишь
и ничем не удивишь.
Я живуч, как дворовая собака.
Я вот дожил почти
до пятидесяти лет
и до сих пор не ведаю:
хорошо это или дурно.
Конечно, я люблю жить,
но любить жизнь такому, как я -
подло.
В последнее время началось
что-то новое,
и Крафты застреливаются.
Но ведь ясно, что Крафты глупы.
И неужели земля только
для таких, как мы, стоит?
Эта идея слишком уж безотрадная.
-Ну, а такие, как Дергачев?
Там ведь есть попытка увидеть
направление хотя бы.
-Такие, как Дергачев,
ниже всякой критики.
Хотя я оставляю за собой право
не придавать своему мнению
никакого значения.
-Но ведь мир и государство
куда-то движутся.
Должно происходить
какое-то обновление.
-Это у нас, у русских,
врожденное.
Мы любим задавать себе
глобальные вопросы
и мучиться их неразрешимостью.
-Ну, а все-таки, как же по-вашему
жить и что делать?
-Да ты не торопись.
Вообще же, ничего не делать -
всего лучше.
По крайней мере,
спокоен совестью,
что ни в чем не участвовал.
-Полноте. Говорите дело!
Я хочу знать, что мне делать
и как мне жить!
-Что тебе делать?
Будь честен.
Никогда не лги.
Не пожелай жену ближнего своего.
-Но все это так старо и притом,
одни слова! А нужно дело! Дело!
-Ну, если уж очень одолеет скука,
постарайся полюбить кого-нибудь.
Или что-нибудь.
Займись постройками
или адвокатством.
И тогда, занявшись настоящим
и серьезным делом,
забудешь о пустяках.
-Слушайте! Я всегда подозревал,
что вы говорите это только так,
а втайне, про себя, вы есть
фанатик какой-то высшей идеи,
но только просто стыдитесь
признаться.
-Спасибо тебе, мой милый.
-Так в чем же великая мысль?
-Обратить камни в хлебы.
Накормить всех людей.
Вот великая мысль.
-Самая великая?
-Очень великая,
но второстепенная.
А только в данный момент великая.
Наестся человек и не вспомнит,
напротив, тотчас скажет:
"Ну, вот я наелся,
а теперь что делать?"
Вопрос остается вековечно
открытым.
-А что такое, вы раз говорили
про "женевские идеи"?
-"Женевские идеи" - это
добродетель без Христа, друг мой.
Лучше, если мы с тобой поговорим
о другом,
а еще лучше, если помолчим
о другом.
-Вам бы все молчать!
-Друг мой, молчать хорошо!
Безопасно и красиво.
-Красиво?
-Конечно.
-Молчаливый всегда красивее
говорящего!
Ты торопишься?
-Угу.
Мы сговорились с князем Сережей.
Знаю, он вам не очень нравится,
но я знаком с ним больше месяца
и нахожу в нем много достоинств.
-Да? -Да.
Мы с ним очень сошлись
в последнее время.
Он очень искренен и прямодушен.
Вот вы смеетесь и напрасно.
Если в нем есть какие-либо
недостатки,
то, по крайней мере,
столько же и достоинств.
-Как ты ему льстишь!
-Чем льщу?
-Столько же достоинств?
Так ведь его мощи явятся,
если столько достоинств,
сколько и недостатков.
Я тебя задержал.
Прости меня, мой милый.
-Мне, правда, надо быть
на Фонтанке, и на Невском тоже.
Матвей!
Давайте я вас подвезу?
-Э, нет! Спасибо, мой милый.
-Да почему?
-Ты очень любезен.
Но благодарю тебя.
Поезжай! До свидания.
-Т-п-р-р! -Поехали, Матвей!
-Но!
-Не замыкаясь в отдельную касту,
что было бы смертью идеи.
Таким образом, сословие само
собою обращается в собрание
лучших людей, а не в прежнем
смысле привилегированной касты.
-Вы любите употреблять слова
"высшая мысль",
"скрепляющая идея" и прочее.
Я бы желал знать,
что вы подразумеваете
под словами "великая мысль"?
-Право не знаю, как вам ответить
на это, мой милый князь.
Великая мысль?
Знаю только, что это всегда было
то, из чего истекала живая жизнь.
То есть не умственная
и не сочиненная,
а, напротив, нескучная и веселая.
Так что высшая идея,
из которой она истекает,
решительно необходима.
К всеобщей досаде, разумеется.
-Почему - к досаде?
-Потому что жить с идеями скучно,
а без идеи всегда весело.
-А что же это такое, живая жизнь,
по-вашему?
-Тоже не знаю, князь.
Знаю только, что это должно быть
нечто обыденное
и в глаза бросающееся.
Ежедневное и ежеминутное.
И до того простое,
что мы никак не можем поверить
чтобы это было так просто.
-Все это ужасно темно и неясно.
Если говорить, то, по-моему,
надо развить.
-Развить?!
Нет уж, лучше не развивать.
К тому же, страсть моя - говорить
без развития. Право, так.
До свидания, дорогой князь! Я
у вас непростительно разболтался.
До свидания!
(звон часов)
-Чего вы-то нахохлились?
-Я... я потому нахохлился,
что находя в вас
такую странную перемену тона ко
мне, и даже к Версилову, я...
-Я просто не хочу,
чтобы меня выскакивали учить
и считали за мальчишку!
-Князь, такие слова. -Пожалуйста,
без театральных жестов!
Я знаю, что я мот, игрок,
и, может быть, вор.
Да, вор, потому что я проигрываю
деньги семейства.
Но вот вовсе не хочу надо мной
судей!
И к чему двусмысленность?
Если он хотел высказать,
то и говори прямо,
а не пророчь сумбур туманный.
Но, чтобы сказать мне это,
надо самому быть честным!
-Во-первых, я не слышал начала
и потому не знаю,
о чем вы говорили.
А, во-вторых, чем же бесчестен
Версилов? Позвольте вас спросить!
-Довольно, прошу вас, довольно!
Вы вчера просили триста рублей,
вот они.
-Я не знаю, князь,
я хоть и просил,
так как теперь мне нужны деньги,
но ввиду такого тона...
-Оставьте тон! Если я сказал
что-нибудь резкое, извините меня.
Уверяю вас, мне не до того.
Я вчера получил письмо из Москвы.
Брат Саша, совсем еще ребенок,
умер четыре дня назад.
Отец, вы знаете, в параличе
уже два года, а теперь ему хуже.
Говорят, и двух недель
не проживет.
Вы знаете, я обещал Андрею
Петровичу минимум двадцать тысяч.
А до сих пор я, вернее отец, еще
не введен во владение имением.
Между тем, за последние три
недели я потерял столько денег,
и этот Стебельков дерет
такие проценты.
Я вам отдал теперь
почти последнее.
-О, если так, князь, то...
-Я не к тому, не к тому.
Я умолял Стебелькова, чтобы
он мне достал десять тысяч,
чтобы я хоть десять тысяч
отдал бы Андрею Петровичу.
Мое обещание выделить ему
одну треть мучает меня.
Эта тяготеющая на мне связь.
Я не могу видеть
Андрея Петровича,
потому что не могу глядеть ему
прямо в глаза.
Так зачем же он злоупотребляет?
-Но чем же он злоупотребляет,
князь? Разве он когда намекал?
-О нет!
Я все больше втягиваюсь.
А этот Стебельков.
-Ну, успокойтесь, князь.
Я и сам затянулся непростительно
подло.
Мне бы только отыграть
известную сумму.
Я вам должен вместе с тремястами
до двух тысяч пятисот. Так?
-Я с вас, кажется, не спрашиваю.
Но вы говорите, Версилову -
десять тысяч.
Если я у вас беру теперь деньги,
то, конечно, они пойдут в зачет
версиловских двадцати тысяч.
Иначе не допускаю, наверное,
и сам отдам.
Потом вы говорите о тяготеющей
связи.
Если это со мной и с Версиловым,
то, ей-богу, обидно.
И, наконец, вы говорите "пророк".
Скажите, это вы его назвали
бабьим пророком в Германии?
-Нет, не я. -А мне Стебельков
сказал, что вы.
-Он солгал. Я не мастер давать
насмешливые прозвища.
Но если кто проповедует честь,
то будь и сам честен!
Вот моя логика. И довольно!
А, наконец!
Сейчас!
-Ох!
У! Белинский, вторая часть.
Просветиться желаете?
-Я вас прошу, оставьте эту книгу
в покое!
-Не беспокойтесь, князь.
Уступаю вас самому главному
человеку.
-Это я-то - главный человек?!
(хохочет)
-Пойдемте-пойдемте.
(шепчутся за дверью)
-Э, нет князь, у вас гораздо
больше.
-Да вы что же это?!
-А записочку помните?
Это уголовное...
(князь громко) -Что, что значит?
Что вы себе позволяете?!
Граф! Очень рад видеть вас!
-Я, собственно, пришел выразить
вам свое соболезнование
по поводу смерти вашего братца.
-Вы знаете?
-Да. Мне написали из Москвы.
Видели вашу матушку в трауре.
-Благодарю вас, граф.
-Я знал вашу матушку, она ведь
идет по младшей линии Билибиных.
Не правда ли?
-Совершенно верно, граф.
-Алексей Владимирович Дарзан.
-Князь! Последняя ставка
мне до сих пор не дает покоя.
Надо же так ошибиться!
Простите, вы, кажется, тоже были?
Ах, да, я вас принял
за вчерашнего.
-Алексей Владимирович Дарзан.
Ипполит Александрович Нащокин.
-Я в прошлом году часто вас
у графини Веригиной встречал.
-Я вас помню. Но вы были тогда,
кажется, в военном.
-Да, в военном. Но, благодаря...
А! Стебельков уже здесь!
Каким образом он тут?
Да, вот благодаря вот этим
господчикам я и не в военном!
(зло смеется) Ну что?
-Вам, кажется, очень знакома была
за границей
Екатерина Николаевна Ахмакова?
-О... да, я знал.
-Кажется, здесь скоро будет
одна новость.
Говорят, она выходит замуж
за барона Бьоринга. -Это верно!
-Вы... наверно это знаете?
-О, наверно! Мне вчера
Дубасов говорил.
Он всегда такие новости
первый знает.
Да и князю бы следовало знать.
-Она редко стала бывать в свете.
-Последний месяц отец ее
был болен.
-А с похождениями, кажется,
барыня!
-Я имею удовольствие лично знать
Катерину Николаевну
и беру на себя долг заверить
вас, что все скандальные слухи -
одна ложь и срам!
И выдуманы теми, которые
кружились, да не успели.
(похохатывает)
-Аркадий Макарович Долгорукий.
-Ах, поверьте, князь,
я не от себя говорю.
Если уж были толки,
то не я их распустил.
-О! Я не вам!
(Стебельков хохочет)
-Ах, да! Какую сейчас я
хорошенькую встретил на лестнице.
Востренькая, светленькая!
-Право, не знаю, какую.
-Ну, кому же знать, князь.
-Впрочем это... это могла быть...
-Это именно их сестрица была,
Елизавета Макаровна.
Потому я их давеча тоже встретил.
-Ах, в самом деле! Это, должно
быть, Лизавета Макаровна,
короткая знакомая Анны Федоровны
Столбеевой,
у которой теперь я живу.
Она, верно, заходила
к Дарье Онисимовне,
тоже близкой знакомой
Анны Федоровны,
на которую та оставила дом.
-Три недели. Десять.
Любую. Да?
-Да?! Согласен.
-Что завтра?
-Да... Только после пяти.
-Князь, я тоже ухожу.
До свидания!
-Этот барчонок следующую штучку
на прошлой неделе отколол.
Дал вексель.
А бланк подписал фальшивый
на Аверьянова. Это уголовное!
Восемь тысяч.
-И, наверное, этот вексель у вас?
-У меня банк, у меня ломбард,
ссудная касса.
А не вексель!
-Вы чего тут? Зачем вы тут были?
-А то? Разве не то?
-Нет!
Не то! Я сказал!
-Но если так!
Только это - не так.
-И знайте, сударь! Что я вас
нисколько не боюсь!
-Послушайте, князь!
-Мне, право, некогда,
Аркадий Макарович.
Я сейчас еду. -Одну минуту,
князь! Очень важно!
И, во-первых, возьмите назад
ваши триста.
-Это еще что такое?!
-Что такое? После того, что было,
и то, что вы наговорили
про Версилова, что он бесчестен.
И, наконец, ваш тон
во все остальное время.
Одним словом, я не могу принять.
-Но, однако же, принимали
целый месяц.
-Были другие чувства. Эта игра.
Одним словом, я не могу.
-Вы просто ничем не ознаменовали
себя, а потому и беситесь.
Я бы попросил вас оставить
эту книгу в покое.
-Что это значит:
ничем не ознаменовали?
И вы при ваших гостях почти
сравняли меня со Стебельковым!
-А, вот разгадка!
К тому же вы сконфузились,
что Дарзан назвал вас князем.
Как вы смешно закричали
в защиту Ахмаковой.
-Оставьте книгу!
-Что это значит?
-Оставьте книгу!
-Ну, это уже сверх всяких границ!
-Аркадий Макарович! Воротитесь!
Воротитесь! Воротитесь сейчас!
Берите непременно!
Иначе мы!
Непременно!
-Князь, ну как я могу взять?
-Ну, я прошу у вас прощения!
Хотите?
Ну, простите меня!
-Князь!
Я вас всегда любил...
Но если вы меня тоже.
-Я - тоже!
Возьмите!
-Я понимаю, что вы взбешены
этим мерзавцем.
Деньги-то он вам,
по крайней мере, принес?
-Э... все равно.
-Я для вас же.
-Принес. Принес.
-Князь,
мы всегда были друзьями.
Ну, наконец, Версилов...
-Да-да! Хорошо.
-И, наконец, я право окончательно
не знаю, эти триста...
Берите!
-А! Вы здесь?
Послушайте, батюшка, что значит,
во-первых, ваша записка?
Я не допускаю возможности
переписки между мною и вами.
Если вы хотели у меня
что-нибудь спросить,
почему вы не сделали это давеча
у князя?
-А вы давеча зачем тоже молчали
и не спросили?
-Потому что не я имею к вам
надобность, а вы ко мне.
-Дело важное! Сами увидите.
Желаете что-нибудь отведать?
-Что такое?
-Понимаю, понимаю.
-Так в чем же дело?
-Вы сегодня у князя брали деньги.
Триста рублей.
У меня есть деньги!
Мои деньги лучше!
-Откуда вы знаете, что я брал?
-Князь сказал. Не беспокойтесь,
он не нарочно. Так.
А можно было у него и не брать.
Так? Или не так?
-Но вы, я слышал, проценты дерете
невыносимые.
-У меня - ссудная касса.
Я не деру.
А приятелям большие суммы даю.
-Что ж, князь вам разве приятель?
-Приятель.
Только он задает турусы.
А он не смеет задавать турусы!
-Что ж, он у вас в руках?
Много должен? -Он?
Много должен.
-Но он отдаст. У него наследство.
-Это не его наследство.
Он деньги должен,
еще и другое должен.
-Мало наследства?!
-Я вам дам без процентов.
-А чем же я заслужил?
-Вы заслужите!
-Стебельков, без пальцев!
-Слушайте.
Он может жениться
на Анне Андреевне.
-Послушайте, Стебельков!
Разговор принимает до того
скандальный характер.
Ну, как вы смеете упоминать
имя Анны Андреевны?
-Да не сердитесь, а выслушайте.
Про то, что князь хочет жениться
на Анне Андреевне, ведь знаете.
-Ну, я знаю, что эта идея
родилась
в уме старого князя Сокольского,
который болен.
Позвольте, во-первых, зачем
вы со мной об этом заговорили.
Во-вторых, князь с вами
о таких вещах говорит?
-Не со мной говорит, а я с ним.
А он меня слушать не хочет.
-Я одобряю его.
-Старичок, князь Сокольский,
за Анной Андреевной много даст,
она угодила.
Вот тогда молодой князь Сергей
Петрович мне все деньги отдаст.
И неденежный долг тоже отдаст!
А теперь ему нечем отдать.
-Я-то, я-то зачем вам нужен?
-Для главного вопроса.
Вы везде там бываете,
все можете узнать.
-Ах, черт! Что узнать?
Хочет ли князь, хочет ли Анна
Андреевна, хочет ли старый князь.
Узнать наверно!
-И вы смеете предлагать мне
быть вашим шпионом!
И это - за деньги!
-Не гордитесь, не гордитесь.
Мне надо скоро узнать.
Потому что скоро может быть
и поздно.
Видели, как он пилюлю проглотил,
когда офицер про барона
с Катериной Николаевной
заговорил? А?
-Послушайте, как вы смеете
говорить о таких лицах?
Если говорю с вами, то потому,
что вижу какую-то подлость.
И какие надежды может иметь
князь на Катерину Николаевну?
-Никаких, но он бесится.
-Это неправда! -Бесится.
Теперь, стало быть,
Катерина Николаевна - пас.
Тут он плиэ проиграл.
Остается одна Анна Андреевна!
-Послушайте!
-Я вам дам две тысячи!
Без процентов и векселя.
Просто дам.
-Да за что, черт возьми?
-Чтобы вы не мешали.
-Я и без того не касаюсь.
Я очень желаю этого и сам
с моей стороны.
Но считаю это не моим делом.
И что мне даже неприлично.
-Вот видите, видите. Неприлично!
-Что - вот видите?
-Вам - неприлично.
Анна Андреевна вам тоже сестра!
Слушайте.
Он деньги получит и всех
обеспечит. Всех! Вы следите?
-Так вы что, думаете,
что я возьму у него деньги?
-Теперь берете же.
-Я беру свои!
-Какие - свои?
-Это деньги - версиловские.
Он должен Версилову
двадцать тысяч.
-Так Версилову, а не вам!
-Версилов - мой отец!
-Нет, вы - Долгорукий,
а не Версилов.
-Но это все равно. Довольно!
Как вы смели призывать меня
за такими пустяками?
-Неужто и вправду не понимаете?
Вы нарочно или нет?
-Божусь - не понимаю!
-Он всех обеспечит. Всех!
Только не мешайте.
-Вы, должно быть, с ума сошли?
Что вы выехали с этим - всех?
Версилова, она, что ли обеспечит?
-Да не вы один, и не Версилов.
Тут еще есть.
Анна Андреевна вам такая же
сестра, как Лизавета Макаровна.
Не понимаете?
Так лучше.
-Да убирайтесь вы
с вашими пустяками!
-Это не пустяки! Так идет?
А, знаете, вы...
опять придете. -Нет!
-Придете! И тогда!
Другой разговор.
Серия 3
-А если к тому же вот здесь
еще пропустить шнуровочку,
то будет совсем другое платье,
уверяю вас, Анна Андреевна. -Да?
-Времени у меня
не больше получаса.
И я счастлив,
что смог заехать к вам
хотя бы на одну минуту,
Анна Андреевна.
Добрый день.
-Добрый день.
-Здравствуй.
-Вы сегодня веселы,
это очень приятно.
Вы еще не решили поступить
в университет?
-Я вам благодарен,
Анна Андреевна,
что вы не забываете
наших с вами разговоров.
Что же касается университета,
то у меня свои цели.
-То есть у него свой секрет.
-Вот ты и улыбнулась, Лиза.
Видите ли, Анна Андреевна,
в последние дни
она меня встречает
каким-то странным взглядом,
точно с вопросом: "Что, не узнал
ли чего? Все ли благополучно?"
Что наш больной?
-Ой, ему гораздо легче.
А вы и сегодня не заходили
к нему.
Николай Иванович вас очень ждет.
-Я виноват перед князем.
Я был давеча у князя
Сергея Петровича.
Кстати, Лиза, ты заходила давеча
к Дарье Онисимовне?
-Да, я была, но ведь ты, кажется,
каждый день бываешь
у больного князя.
-Я вхожу, но не захожу.
Я вхожу и заворачиваю
сразу налево.
-Даже князь заметил,
что вы очень часто
заходите к Катерине Николаевне.
А ведь недавно еще вы выражались
о ней совсем враждебно.
-Если я выражался
как-нибудь дурно,
то виной тому клевета на нее,
что она враг Андрею Петровичу.
Есть и другая клевета: что она
обещала князю Сергею Петровичу,
еще при жизни мужа, выйти за него,
овдовев, но не сдержала слово.
Но я знаю, что все это не так,
из первых рук.
Я знаю из первых рук.
Да и у князя Сергея Петровича
совсем другие идеи.
Давеча Нащокин у него говорил,
что Катерина Николаевна
будто бы собирается замуж
за барона Бьоринга.
И князь перенес это известие
как нельзя лучше.
-У него был Нащокин?
-Да.
-И он говорил с ним
об этой свадьбе с Бьорингом?
-Не о свадьбе,
а как о возможности, как слух.
Боже мой, который час?
-Без десяти минут три.
Вы куда-то опоздали?
-Да... Нет.
Впрочем, опоздал.
Но еще одно слово,
Анна Андреевна.
Я уже много раз благословлял
вашу деликатность,
с которой вы приглашали меня
бывать у вас.
Но особенно приятно мне было
сегодня здесь встретить
сестру мою Лизу.
Это свидетельствует
о таком вашем благородстве...
-Поверьте, что я сумею
оценить ваши чувства.
Я их и без слов поняла.
-До свидания.
До свидания!
-Аркадий!
-Лиза, ты?
-Она скверная, она хитрая!
Она тебя держит,
чтобы от тебя же и выведать.
-Лиза, Бог с тобой.
-Ну так я скверная.
И довольно, оставь.
Послушай, мама тебя просит...
Голубчик Аркадий,
перестань играть, молю тебя.
-Лиза, я и сам знаю. Я хочу
выиграть, только чтобы отдать.
Раньше я играл как дурак -
без расчета.
А теперь буду дрожать
за каждый рубль.
Уверяю тебя, я не втянулся.
-А те триста рублей давеча
что тебе стоили?
-Почему ты знаешь?
-Дарья Онисимовна
давеча все слышала.
-Князь Сережа. -Он.
-А почему ты испугалась?
-Я ни за что не хочу,
чтобы он меня здесь видел.
-Уж не волочится ли он за тобой?
Если так, я бы ему тогда задал.
-Выйдем. Я с тобой.
-Ты разве уже простилась?
-Да, простилась.
Моя шубка в передней.
-Ты знаешь, Лиза, мне кажется,
что он приехал
сделать ей предложение.
-Нет, он не сделает предложение.
-Но ты не знаешь, Лиза.
Мы хоть давеча и поссорились,
но, ей-богу, я ему желаю удачи.
Мы с ним давеча помирились. У него
много прекрасных наклонностей,
зачатки, по крайней мере.
А в руках у такой умной девушки,
как Анна Андреевна,
он бы выровнялся
и стал бы счастлив.
Ну проедем со мной вместе
хоть немного?
-Нет, поезжай, мне не туда.
Обедать придешь?
-Приду, приду.
Ты знаешь, один поганец,
одним словом - Стебельков,
имеет на его дела
страшное влияние: векселя...
Одним словом, так его припер,
а тот так унизился,
что он не видит другого выхода,
как в предложении Анне Андреевне.
Как думаешь, откажет она ему?
-Прощай. Некогда. -Лиза!
К Татьяне Павловне.
Дома ли Татьяна Павловна?
-Татьяны Павловны дома нет.
-Хорошо, я подожду ее.
-Ее нет?
-Кого нет?
-Татьяны Павловны.
Ведь я просила вас вчера передать,
что буду у нее в три часа.
-Я... я не видел ее вовсе.
-Вы забыли.
-Да я и не помнил,
что вы просили передать.
Вы и не просили.
Вы просто сказали,
что будете в три часа.
-Так если вы забыли сказать,
а сами знали, что я буду здесь,
так вы-то сюда зачем приехали?
Вы теперь от папа?
-Я теперь от Анны Андреевны.
А у князя Николая Ивановича
и вовсе не был. И вы это знаете.
-С вами ничего не случилось
у Анны Андреевны? -Нет.
Я и до Анны Андреевны
имел сумасшедший вид.
-И у нее не поумнели?
-Нет, не поумнел.
Я там слышал, что вы выходите
замуж за барона Бьоринга.
-Это она вам сказала?
-Нет, это я ей передал.
Я слышал давеча, как Нащокин
говорил князю Сергею Петровичу.
Вот как теперь Татьяны Павловны
нет и вы знаете, что не будет,
почему же вы не уезжаете?
-Я хотела подождать,
но теперь... в самом деле...
-Нет-нет, сядьте.
-Вы в бреду?
-В бреду.
-Я боюсь.
-Чего?
-Что вы стены ломать начнете.
-Я не могу выносить вашу улыбку.
Зачем я представлял вас
грозной, великолепной,
с ехидными светскими словами
еще в Москве?
Когда я ехал сюда,
вы всю ночь снились мне в вагоне.
А здесь до вашего приезда
я целый месяц смотрел
на ваш портрет в кабинете
вашего отца, но ничего не отгадал.
А как увидел вас, так и ослеп.
У вас лицо деревенской красавицы:
застенчивое и целомудренное.
Клянусь.
Я раньше думал,
что вы простоваты.
А еще я люблю, что с вашего лица
не сходит улыбка.
Это мой рай.
А еще люблю ваше спокойствие
и вашу тихость.
И то, что слова вы произносите
плавно, почти лениво.
Кажется, подломись под вами мост,
вы и тут что-нибудь
плавно скажете.
Я раньше воображал вас
верхом гордости.
А вы целые два месяца говорили
со мной как студент со студентом.
У вас грудь высокая,
походка легкая.
Вы красоты необычайной,
а гордости нет никакой.
-Этак нельзя говорить.
Вы так прежде никогда
не позволяли себе говорить.
-Я робел прежде.
Я и теперь робею.
Два месяца назад, когда я
стоял здесь за портьерой,
а вы с Татьяной Павловной
говорили про письмо,
я выскочил и - вне себя -
проговорился...
Катерина Николаевна,
да, это письмо существует.
-Вы видели это письмо?
Где вы его видели?
-Я видел... я видел его у Крафта.
-Вы сами видели?
И что же с ним сталось?
-Крафт разорвал его.
-При вас? Вы видели?
-При мне. Он разорвал.
Я ведь не знал тогда,
что он застрелится.
-Так оно уничтожено...
Слава Богу!
-Катерина Николаевна, скажите,
для того ли вы привлекали меня,
принимали,
чтобы выведать это письмо?
Катерина Николаевна?
-Для того.
Простите меня, я была виновата.
-И вы мне говорите "виновата"?
-Я действительно вас вначале
только для того привлекала,
как вы выразились.
Но потом мне очень скоро
стало противно,
да и надоело все это притворство,
уверяю вас.
И все эти хлопоты тоже.
А уж потом и вовсе не из этого
только принимала вас у себя.
-Катерина Николаевна,
правда, что вы выходите замуж?
-Это еще совсем не решено.
-А хороший он человек?
Простите мне этот вопрос.
-Да, очень хороший.
-Я вам вот что скажу:
дай вам Бог всякого счастья.
Потому что и вы мне дали
столько счастья в один этот час.
Я приобрел сокровище -
мысль о вашем совершенстве.
Версилов раз говорил мне,
что Отелло убил Дездемону
не потому, что ревновал,
а потому, что у него
отняли его идеал.
Я это понял, потому что и вы
мне вернули сегодня мой идеал.
-Вы меня слишком хвалите.
Я не стою того.
-Как, вы уходите?
-Нет, я подожду, пока вы выйдете,
а потом выйду сама.
Я напишу два слова
Татьяне Павловне.
А теперь нам уже больше нельзя
видеться как прежде.
Верно, вы это понимаете?
-Нельзя?
-Долго нельзя.
Я вижу, это теперь совсем
невозможно.
Скажите, вы видели,
что то письмо разорвано.
Тогда почему вы решили, что это
было то самое письмо
к Андроникову?
-Крафт мне рассказывал его
содержание и даже показал его.
Прощайте.
Когда я бывал у вас в кабинете,
то робел при вас,
а когда вы уходили,
я готов был броситься
и целовать то место на полу,
где стояла ваша нога.
Матвей!
Поехали.
-Но!
-Здравствуйте, мама.
Андрей Петрович, здравствуйте.
-А мы тебя заждались, ведь ты
сказал, что будешь к обеду.
-Прошу меня простить.
Я тоже проголодался ужасно.
-Стоит только предупредить,
что желудок мой такого-то кушанья
не выносит, чтоб оно на другой же
день и явилось.
-Да ведь что же, Андрей Петрович,
придумать-то?
Никак не придумаешь
нового кушанья никакого.
-Твоя мать совершеннейшая
противоположность
иным нашим газетам, у которых
что ново, то и хорошо.
-Здрасте. Приятного аппетита.
-Спасибо.
-Садитесь с нами,
Татьяна Павловна.
-Нет, я только что отобедала,
спасибо. Но с вами я посижу.
-В кои-то веки, Лиза,
я здесь обедаю,
и ты, как нарочно, такая скучная.
-У меня голова болит.
-Ах, Боже мой, ну что ж,
что больна?
Аркадий Макарович изволили
приехать обедать,
должна плясать и веселиться.
-Татьяна Павловна, вы решительное
несчастье моей жизни.
Никогда больше при вас
не буду сюда ездить.
Извините меня, Татьяна Павловна,
беру свои слова о несчастье назад.
-Нет-нет, мне гораздо лестнее
быть твоим несчастьем,
чем наоборот, будь уверен.
-Милый мой, надо уметь переносить
маленькие несчастья жизни.
Без несчастий и жить не стоит.
-Знаете, вы страшный иногда
ретроград.
-Друг мой, это наплевать.
-Почему "наплевать"?
Зачем же вы ослу не говорите
прямо, когда он осел?
-Уж ты не про себя ли?
Я, во-первых, никого судить
не хочу и не могу.
-А почему не хотите и не можете?
-И лень, и претит.
Одна умная женщина сказала мне
однажды,
что я никого судить не могу,
потому что страдать не умею.
А чтобы стать судьей других,
надо выстрадать себе право на суд.
Немного высокопарно,
но в применении ко мне,
может, и правда.
-Да неужто это вам
Татьяна Павловна сказала?
-А ты почему узнал?
-Я по ее лицу догадался.
Вы ужасно любите отвлеченно
говорить,
а это эгоистическая черта.
Отвлеченно говорить любят
только эгоисты.
-Неглупо сказано,
но ты не приставай.
-Что значит "выстрадать право
на суд"? Кто честен, тот и судья -
вот моя мысль. -Немного ты
в таком случае наберешь судей.
-А одного уж знаю.
-Это кто же?
-Он теперь сидит и говорит
со мной. -Он тебе все лжет.
-Ну и слава Богу.
Ты, Аркаша, на нас не сердись.
Умные люди и без нас с тобой
будут.
А вот кто тебя любить-то станет,
когда нас друг у дружки не будет?
-Тем-то и безнравственна
родственная любовь, мама,
что она незаслуженная.
Любовь надо заслужить.
-Так это пока еще заслужишь,
а тут тебя ни за что любят.
-Мама, может, вы не хотели
выстрелить, но птицу убили.
-Ты уж и в самом деле вообразил,
что тебя есть за что любить.
Мало того, что даром тебя
любят,
они тебя сквозь отвращение любят!
-А вот нет! Знаете ли кто,
может быть, сказал мне сегодня,
что меня любит?
-Хохоча над тобой, сказал.
Да деликатный человек,
особенно женщина,
от одной только душевной грязи
твоей в омерзение придет.
На тебе белье тонкое,
платье у француза сшито,
а ведь все это грязь.
Тебя кто обшил? Тебя кто кормит?
Тебе кто деньги, чтоб
на рулетках играть, дает?
Ты вспомни, у кого ты брать
не стыдишься!
-Если я трачу,
то трачу свои деньги
и отчетом никому не обязан.
-Чьи свои? Какие свои?!
-Ну не свои, так Андрея Петровича.
Он мне не откажет.
Я брал у князя в зачет его долга
Андрею Петровичу...
-Друг мой, там моих денег
ни копейки нет.
-Вы, сударыня, кажется,
часто посещаете
на квартире князя
Дарью Онисимовну?
Не угодно ли будет передать вам
самой ему вот эти триста рублей,
за которые вы меня сегодня уж
так пилили!
-Не смей. Не смей!
-Да неужто ты в самом деле
что-нибудь хотел сморозить?
-Я полагаю, что ты вовсе
не так глуп, а только невинен.
Если придут, скажи, чтобы
меня не ждали к пирожному:
я немножко пройдусь.
-Я, мама, виноват.
-Ничего, ничего.
Вот любите только друг дружку
и никогда не ссорьтесь,
то и Бог счастье пошлет.
-Он, мама, никогда меня
не обидит, это я вам говорю.
-Если бы не эта Татьяна Павловна,
ничего бы и не вышло.
-Вот видите, мама, слышите?
-Аркаша, не рассердись, милый,
а кабы ты в самом деле перестал...
-Это играть? Перестану, мама.
Я сегодня последний раз еду.
-По своему обычаю, дошел, гуляя,
до твоей квартиры,
даже подождал тебя
у Петра Ипполитовича.
Если хочешь, пройдемся.
Славный вечер.
-Если бы вместо отвлеченных
рассуждений
вы бы поговорили со мной
по-человечески,
например, хоть намекнули
об этой проклятой игре,
я, может быть, и не втянулся бы,
как дурак.
-Ты раскаиваешься?
Это хорошо. Ты прав, мой друг.
Игра - свинство,
и к тому же можно проиграться.
-И чужие деньги проигрывать.
-А ты проиграл и чужие?
-Я проиграл ваши.
Я брал у князя за ваш счет.
Конечно, страшная глупость,
но я все хотел отыграться.
-Предупреждаю тебя еще раз,
мой друг, что там моих денег нет.
Я знаю, этот молодой человек
сам в тисках,
и я на нем ничего не считаю,
несмотря на его обещания.
-В таком случае я в вдвое
худшем... В комическом положении.
И с какой стати ему мне давать,
а мне у него брать после этого?
Кроме товарищества...
-А кроме товарищества? -Как?
-Ну действительно,
нет ли чего такого,
из-за чего ты находил возможным
брать у него, а?
Ну, там по каким бы то ни было
соображениям?
-По каким соображениям?
Я не понимаю.
-И тем лучше, что не понимаешь.
И признаюсь, мой друг,
я был в этом уверен.
Оставим это. И постарайся
как-нибудь не играть.
-Если бы вы мне это раньше
сказали,
а то вы и сейчас говорите,
точно мямлите.
-Ну если бы я тебе это
раньше сказал,
то мы бы с тобой только
рассорились.
Все эти спасительные
заранее советы -
только вторжение в чужую
совесть.
Я достаточно вскакивал
в совесть других
и в конце концов вынес
одни щелчки и насмешки.
Но главное, что никто тебя
не послушается
и все тебя разлюбят.
А ты, мой милый, я замечаю,
в последнее время много приобрел.
Неужто в обществе этого князька?
-Не хвалите меня,
я этого не люблю.
Я очень хорошо принят у Анны
Андреевны. Давеча Лизу застал там.
-А ты когда же был у Анны
Андреевны, в котором именно часу?
-От двух до трех. А когда я
выходил, приезжал князь Сережа.
А Анну Андреевну я успел
удивить сегодня,
сообщив ей самую свежую новость
о том,
что Катерина Николаевна Ахмакова
выходит замуж за барона Бьоринга.
-Да?
Представь же себе,
что она мне эту самую "новость"
сообщила еще раньше полудня,
гораздо раньше, чем ты успел
удивить ее.
-Да что вы! А выслушала от меня
как совершеннейшую новость.
Ну и пусть, тем не менее она -
превосходнейший характер.
-О, без сомнения.
Вообрази, Анна Андреевна
вдруг огорошивает меня сегодня
вопросом,
люблю ли я Катерину Николаевну
Ахмакову или нет?
-Какой дикий и невероятный вопрос!
-Заметь, мой друг, я как отец
никогда не допускал
даже возможности подобных со мной
разговоров.
Это был даже не вопрос,
а почти запрос,
и, очевидно, для самых
чрезвычайных причин.
Для чего бы это? -Ну, она
смеялась. Уверяю вас, смеялась!
-Но я замечаю, что ты и сам
слишком горячо говоришь об этом.
Не состоит ли и "эта женщина"
в списке недавних друзей твоих?
-Эта женщина... Эта женщина -
идеал.
Вот что: случай, а вы мне его
разъясните. -Угу.
-Вдруг женщина, прощаясь с вами,
говорит, эдак нечаянно,
а сама смотрит в сторону:
"Я завтра в 3 часа буду там-то".
Скажем, у Татьяны Павловны.
И вот завтра я в 3 часа
у Татьяны Павловны.
Вхожу, рассуждаю так:
"Отворит кухарка, а я спрошу:
"Дома Татьяна Павловна?"
Если кухарка скажет, что ее дома
нет
и сидит какая-то гостья,
ее дожидается,
скажите, что я должен
предположить?
Если вы... если вы...
-Просто-запросто: что тебе
назначено было свидание.
Стало быть, это было.
И было сегодня, да?
-Нет-нет, ничего.
Это было, но было не то
свидание, не для того.
Это я прежде всего заявляю.
Ну, было, но...
-Друг мой, это начинает
становиться до того любопытным...
Я предложил бы тебе...
Тут есть одна харчевня.
Там можно выпить чаю.
Пойдем же.
(голоса)
Ты твердо помнишь, мой милый,
об этом письме,
что Крафт сжег его на свечке?
Ты не ошибаешься?
-Нет, не ошибаюсь.
-Дело в том, что эта грамотка
слишком важна для нее.
И будь только она у тебя
сегодня...
А что, у тебя нет ее теперь
в руках?
-Как "нет в руках"?
Теперь в руках?
Да ведь если Крафт ее тогда
сжег...
-Да?
Удивительное дело.
Ты говоришь, что был там
от трех до четырех,
что Татьяны Павловны не было дома?
-От трех до половины пятого.
-Представь же себе, я заходил
к Татьяне Павловне
в половину четвертого,
и она встретила меня в кухне.
Я ведь почти всегда к ней хожу
через черный ход.
-Как, она встретила вас в кухне?
-Да. И объявила, что не может
принять меня.
Я пробыл у ней минуты две.
А заходил лишь позвать ее обедать.
-Может быть, она только что
откуда-нибудь воротилась?
-Не знаю. Впрочем, конечно, нет.
Она была в своей распашной кофте.
Это было ровно в половине
четвертого.
-А Татьяна Павловна не сказала
вам, что я тут?
-Нет, не сказала. Иначе я бы знал
и тебя об этом не спрашивал.
Ты даже побледнел, мой милый.
-В таком случае, меня просто
осмеяли, как ребенка.
Какая это была проделка
с ее стороны!
Послушайте, она дала мне все это
высказать при третьем лице,
при Татьяне Павловне.
Та, стало быть, слышала все,
что я давеча говорил.
Боже мой, это ужасно даже
вообразить!
-Это зависит от обстоятельств,
мой милый.
-Ну и пусть.
Все-таки я верю...
Верю и не теряю моего идеала.
Если это была шутка с ее стороны,
я прощаю, пусть.
Как вы думаете, поехать мне
к ней сейчас,
чтобы узнать всю правду, или нет?
-Что ж, съезди, мой друг,
если хочешь.
-Нет, пусть так и останется.
-Тпру!
Когда прикажете подать,
Аркадий Макарович?
-На сегодня все, Матвей.
Езжай домой.
-Но!
-Двадцать семь.
-Послушайте, вы не играете.
Отойдите, вы мне мешаете.
-Извините.
-Тридцать два.
-А, вот вы где.
-Четыре.
-Разменяйте, пожалуйста.
-Да, пожалуйста.
-Спасибо.
-Восемнадцать, господа.
Чьи сорок?
-Мои.
-Прошу вас.
-Будьте любезны.
-Куда?
-На зеро.
-Ставки сделаны, господа.
-Зеро уже два часа не выходило.
-Делайте ваши ставки, господа.
-Тройка, господа.
-Получите ваши шестьдесят.
-Ставка.
-Еще на зеро, пожалуйста.
-Двадцать семь.
-Ставки сделаны.
-Двадцать два.
-Ваш выигрыш, прошу.
-Благодарю вас.
-На черное.
-Ставки сделаны?
-Зеро.
-Вам, может быть, кредитками?
-Да все равно.
Нет-нет-нет, еще на зеро.
Идите сюда! Переходите сюда.
Переходите сюда, здесь счастье.
-Это вы мне?
-Вам, вам. Там дотла проиграетесь.
-Не ваше это дело.
И прошу мне не мешать.
-Странно. Зеро.
Нет, я на зеро не решусь.
-Решайтесь, полковник.
-Прошу оставить меня в покое,
без ваших советов.
Вы очень здесь кричите.
-Я вам добрый совет подаю.
Хотите пари, что сейчас выйдет
зеро опять?
Десять золотых. Хотите?
-Десять золотых пари?
Это я могу.
Ставлю против вас,
что не выйдет зеро.
-Десять луидоров, полковник.
-Каких же десять луидоров?
-Ну, десять полуимпериалов,
а в высоком стиле - луидоров.
-Так вы так и говорите,
что десять полуимпериалов,
а не извольте шутить со мной.
-Зеро.
-А может, опять кредитками?
-Все равно, какая разница, можно.
-И прекрасно.
-А, Дарзан! Вот где счастье.
Ставьте на зеро.
-Проигрался, нет денег.
-Вот деньги. Возьмите,
сколько надо.
-Черт возьми! Я, кажется,
не просил у вас денег.
-Милостивый государь...
Милостивый государь...
-Вас зовут.
-Милостивый государь,
извольте принять.
Я не обязан стоять над вами.
А то после скажете,
что не получили. Сосчитайте.
-Верю, верю, полковник,
верю без счету.
Только не надо кричать
на меня и сердиться.
-Слушайте, милостивый государь,
я прошу,
суйтесь с вашими советами
к кому другому, а не ко мне.
Я с вами свиней не пас!
-Странно пускать таких.
Кто такой?
-Юноша какой-то.
-Ну хорошо, хорошо, хорошо.
На красное, пожалуйста.
-Шесть.
-Прошу вас.
-Едем, Дарзан.
-Домой?
Подождите меня, поедем вместе.
Я шабаш.
-Двадцать четыре.
-Ваша ставка.
-Баста.
-Позвольте-с, это не ваша.
-Чрезвычайно жаль,
что я не помню наверное.
Но мне ужасно кажется,
что это мое.
-Чтобы говорить такие вещи,
то надо наверное помнить.
А вы сами изволили провозгласить,
что помните не наверное.
-Да кто такой?
-Да как позволять это?
-Ну довольно, довольно, господа,
я не протестую.
Пожалуйста, берите. Князь! А где
князь с Дарзаном? -Право, не знаю.
-Господа, вы не видели, куда
пошли князь с Дарзаном?
Князь! Дарзан! Князь!
Подождите меня, князь.
Я с вами, князь, и к вам.
Черт возьми!
-Едем домой. Домой!
-Стой! Стой!
(смех)
-Вы опять! -А чтобы с вами
покончить, сударь.
Как вы смели так поступить?
Если вы ехали с Дарзаном,
то могли так и сказать,
что едете с Дарзаном.
А вы дернули лошадь, и я...
-Ах да, вы, кажется, упали в снег.
-На это отвечают вызовом.
А потому сначала покончим счеты.
Одну минуту.
-Ах да, вы, кажется, выиграли.
То-то и заметно по вашему тону.
-Тут я не знаю, сколько,
надо бы сосчитать.
Я вам должен до трех тысяч.
Или сколько? Больше или меньше?
-Я вас, кажется, не вынуждаю
платить.
-Нет, я сам хочу заплатить.
И вы должны знать, почему.
Вот в этой пачке тысяча рублей.
Но я все равно знаю, что тысяча.
Так вот, эту тысячу я оставляю
себе, а все остальное,
вот эти вот кучи, можете взять
за долг или за часть долга.
Тут, я думаю, до двух тысяч
рублей или, пожалуй, больше.
-А тысячу-то все-таки себе
оставляете.
-А вам надо? В таком случае...
Я думал, было, вы не захотите.
Но если надо, то вот.
-Нет, не надо.
Черт знает, что вам вздумалось
отдавать.
-Я отдаю, чтобы потребовать
у вас отчета!
-Да убирайтесь вы прочь с вашими
вечными словами и жестами.
Я давно вас обоих хотел выгнать -
вас и Версилова.
-Вы с ума сошли!
-Вы меня измучили оба
трескучими вашими фразами
и все фразами, фразами, фразами.
Об чести, например.
Я давно хотел порвать.
Я рад, рад, что пришла минута.
Я считал себя связанным
и краснел,
что принужден принимать вас обоих.
А теперь не считаю себя
связанным ничем. Знайте это!
Ваш Версилов подбивал меня напасть
на Катерину Николаевну Ахмакову
и осрамить ее.
Так не смейте же после того
говорить у меня о чести,
потому что вы люди бесчестные,
оба.
Оба!
А вы разве не стыдились
брать у меня мои деньги?
-Я брал у вас как товарищ.
Вы предлагали сами,
и я поверил вашему расположению.
-Вы мне не товарищ!
И я давал вам не для того,
а вы сами знаете для чего.
-Я брал в зачет версиловских.
Конечно, это глупо, но я...
-Вы не могли брать в зачет
версиловских без его позволения,
и я не мог вам давать его деньги
без его позволения.
Я вам свои давал,
и вы знали, знали и брали,
а я терпел эту ненавистную
комедию в своем доме.
-Что такое я знал?
Какая комедия?
А за что же вы мне давали?
-За ваши прекрасные глаза,
мой кузен.
-К черту! Вот вам все,
вот вам и эта тысяча!
И теперь квиты!
-Посмеете ли вы сказать,
что, брав мои деньги весь месяц,
вы не знали, что ваша сестра
от меня беременна?
-Что?
Как?
Лиза...
Лиза, Лиза... Бедная, несчастная.
(плачет)
-Боже...
Боже, как я виноват перед вами.
О, как я гнусно думал об вас.
Простите меня, Аркадий Макарович.
Аркадий Макарович,
ну, простите меня!
-Что такое? Кто там?
-Завтракать пора,
Аркадий Макарович.
-Не надо, я сплю.
-Уж 10 часов, Аркадий Макарович.
Печку топить нужно,
а не то замерзните.
-Не надо. Ничего не надо, потом.
-Что такое? Не запирался никогда.
-Аркаша, открой.
У тебя кофе простынет.
-Ладно, Фекла, после, потом.
Лиза!..
Мог ли я подумать,
что ты так обманешь меня?
Все намеки сошлись только вчера
в одну кучу,
а до тех пор откуда я мог узнать?
Из того, что ты ходила
к Столбеевой
или к этой, Дарье Онисимовне?
Два месяца назад я тебя встретил
у него на квартире.
Мы тогда с тобой шли, радовались,
и тогда уже было? Было?!
Лиза!
Я всегда был уверен,
что вы бесконечно выше меня.
Я не знаю, как в таких
случаях поступают братья.
Заставляют жениться
с пистолетом в руках!
Гадость!
-Ты торопишься и сам себя мучаешь.
-"Торопишься"?!
Да неужели же я недостаточно
опоздал, по-твоему?
Сколько же я вынес позора,
и как князь должен был
меня презирать.
За сестру, за позор сестры,
беру деньги!
А Стебельков-то: "Анна Андреевна
вам такая же сестрица,
как Елизавета Макаровна.
Мои деньги лучше".
А я-то нахально разваливался
у него на диванах,
лез как ровня к его знакомым.
Черт бы их драл!
Дарзан знает, и все знают,
кроме меня!
-Никто не знает. Никому
он не говорил и не мог сказать.
-По крайней мере,
я хоть с ним вчера расплатился.
Знает Версилов?
-Мама ему ничего не говорила,
он не спрашивает,
видно, не хочет спрашивать.
-Лиза, неужели ты не подумала,
что это маме в укор?
Первая мысль мамы - это потому,
что я тоже была виновата,
а какова мать, такова и дочь!
-О, как ты это злобно и жестоко
сказал!
-Лиза... Лиза, стой!
-Да! Да, виновата я, виновата!
Легче тебе?!
Только вас с мамой
мне гораздо больше жаль, чем себя.
-Лиза, не надо.
Я тебе не судья.
А мама давно знает?
-Я думаю, что давно,
но я ей сказала недавно,
когда это случилось.
-Что же она?
-Она сказала: "Носи".
Ах да, Лиза, не сделай чего
над собой,
упаси тебя Боже.
-Нет, будь спокоен.
Тут совсем не то.
-Лиза, милая,
я только сейчас узнал,
как я тебя люблю.
Одного только не понимаю,
за что ты его полюбила.
Я его изучил, он мрачный.
Он беспрестанно раскаивается,
но зато никогда не исправляется.
Прости меня, Лиза.
Я дурак?
Я, наверное, и сам такой.
-Если он меня оставит,
то сойдет с ума или застрелится.
Это он понял и знает.
Он только и видел одну меня
с самой Луги.
Не я за ним хожу,
а он за мной ходит.
Мама плачет, говорит:
"Если за него выйдешь,
несчастна будешь".
Я этому не верю.
Аркаша, знаешь,
он вчера сказал прямо Анне
Андреевне, что не может ее любить.
Вот я ему вчера и сказала
за это:
"Да, выйду за тебя".
Ты его полюби хоть немножко, а?
-Что же, молодой князь
и правда решил жениться на Лизе?
-Да-да. И сегодня утром
Лиза дала ему согласие.
-Бедное дитя, но вероятно
не состоится, хотя он способен.
-А почему вы сомневаетесь,
что он женится?
Он вчера был у Анны Андреевны
и положительно отказался.
-Да? Стало быть, он за этим
приходил к ней вчера? Интересно.
Но если бы твой князь
и сделал вчера предложение
Анне Андреевне,
чего я, подозревая о Лизе,
всеми бы силами моими не допустил,
то Анна Андреевна наверно
ему тотчас бы отказала.
Она, мой друг, выходит замуж
и, судя по ее характеру, выйдет,
наверно.
А я? Я уж, конечно, благословлю.
-Замуж выходит? -За кого же?
-А угадай.
Мучить не буду:
за князя Николая Ивановича,
твоего милого старичка.
Должно быть, она давно эту идею
питала
и уж, конечно, обработала ее
со всех сторон.
И, я полагаю, это произошло
ровно час спустя
после посещения князя Сережи.
Она просто пришла к князю
Николаю Ивановичу
и сделала ему предложение.
-Как "сделала предложение"?
То есть он сделал предложение?
-Ну где ему.
Она, она сама.
То-то и есть,
что он в полном восторге.
Он, говорят, теперь удивляется,
как это ему самому
не пришло в голову.
-Как же она могла предложить?
Что она сказала?
-Конечно, предложила она,
должно быть, великолепно и изящно.
Впрочем, ясно, что она захотела
положения в свете,
но она ведь и стоит того.
Мне обо всем этом сообщил
сегодня утром мой сын, ее брат,
Андрей Андреевич,
с которым ты, кажется, не знаком
и с которым я вижусь аккуратно
раз в полгода.
А какова, однако, Анна Андреевна?
Как раз справилась перед тем
у меня вчера утром,
люблю я или нет
Екатерину Николаевну.
-Боже мой.
-Понимаешь теперь?
Нельзя же ей было выйти за отца,
если бы я женился на дочери.
-Ах, в самом деле.
Неужто же Анна Андреевна
могла предположить,
что вы могли бы желать жениться
на Катерине Николаевне?
-Видно, что так, мой друг.
А впрочем...
А впрочем, тебе, кажется,
пора туда, куда ты идешь.
Я люблю тебя, мой милый,
но прощай.
Когда у меня голова болит и зубы,
я всегда жажду уединения.
-До завтра.
-И что будет завтра?
-Приду к вам или вы ко мне.
-Нет, я к тебе не приду,
а ты ко мне прибежишь.
-Здравствуйте, князь.
-Я очень ждал вас,
Аркадий Макарович.
И простите ли вы меня,
я ужасно мнителен и недоверчив.
-Полноте, князь, оставим это.
-Да-да, оставим.
Лиза сказала вам, я намерен
жениться, и как можно скорее.
Конечно, мое семейство питало
насчет меня своего рода надежды,
но им придется уступить.
Я не знаю, за что меня полюбила
ваша сестра,
но уж, конечно, я без нее
теперь бы не жил на свете.
Аркадий Макарович,
теперь вы должны знать все.
Началось это
с моей душевной тайны,
которую она одна только и узнала
и которую не знает до сих пор
никто.
Я только тогда оставил службу
в Новгородском драгунском полку
и в Лугу попал с отчаянием в душе.
У меня были тогда деньги.
В полку я мотал, жил открыто,
но офицеры-товарищи
меня не любили.
Меня никто никогда не любил!
Был у меня как-то в полку
однажды в гостях корнет Степанов.
Я ему и рассказал анекдот о том,
что дочка полковника
ко мне неравнодушна.
Я много прихвастнул, рассказывая.
Этот анекдот очень
компрометировал молодую особу.
Из этого вышла гнусная сплетня.
И не от Степанова,
а от моего денщика,
который подслушал, он все
и рассказал на допросе у офицеров.
Степанов был поставлен
в такое положение,
что никак не мог отречься,
что слышал, и показал правду.
Что же сделал я?
Я отрекся и в глаза Степанову
сказал, что он солгал.
Степанов подал в отставку,
но все офицеры до единого
сделали ему визит и уговорили
не подавать.
Через две недели я вышел
из полка,
выставив семейный предлог
для отставки.
И уже в Луге, месяц спустя,
я все чаще стал поглядывать
на мой револьвер.
Я смотрю на каждое дело мрачно,
Аркадий Макарович.
Я решил послать письмо в полк
и сказал об этом
Лизавете Макаровне.
И вот тогда-то она и подала мне
руку.
-Как же она решила вопрос?
-Если я пошлю письмо, убеждала
она, то будущность моя погибла,
а Степанову я не помогу,
потому что он и без того оправдан
обществом офицеров.
И я не послал письма.
И тогда я поклялся Лизе,
решив возродиться.
И чем у нас все кончилось?
Тем, что мы с вами здесь
ездили на рулетки?
Я обрадовался карьере, рысакам.
Я любил Лизу
и в то же время думал
об Ахмаковой Катерине Николаевне.
-Неужели? Кстати, князь, что вы
говорили мне вчера про Версилова?
Что он вас подбивал
на какую-то подлость
против Катерины Николаевны.
-Я, вероятно, так же виноват
в моей мнительности перед ним,
как и перед вами.
Но оставим это.
Мой идеал - сельский дом, семья,
сам пахарь или вроде того,
Лиза, дети, работа.
О, как мы мечтали обо всем
этом с ней - и что же?
Я постоянно думал об Ахмаковой,
о возможности светского
богатого брака.
И только после известия о Бьоринге
я решил поехать к Анне Андреевне.
-Вы ездили отказаться.
Ведь вот уже честный поступок.
-Вы думаете? Я ездил
к Анне Андреевне,
для того чтобы сделать
ей предложение.
-Но Лиза говорила...
-Я обманул Лизу.
Впрочем, предложение
я не сделал совсем,
но потому, что не успел.
Анна Андреевна дала мне понять,
что эта идея теперь невозможна.
Но это еще не все.
Аркадий Макарович,
я уголовный преступник,
и я пойду на каторгу
за участие в подделке фальшивых
акций Ярославской железной дороги.
-Что такое? Как в каторгу?
-Сядьте.
Когда я был в Париже, мне
недостало там, разумеется, денег.
Тут подвернулся Стебельков,
ему нужен был рисовальщик,
литограф, химик, ну, артист
с известными целями.
Меня это только рассмешило,
и я ему порекомендовал
одного моего знакомого еще со
школьной скамьи, теперь эмигранта.
Чтобы обратиться к нему, я дал
ему две рекомендательные строки.
В Париже я получил от Стебелькова
до трех тысяч.
Здесь я все время брал у него
под векселя и залоги.
И вдруг вчера я впервые
от него узнаю,
что я уголовный преступник.
-Вчера? Но ведь это вздор.
-Нет, акции эти кое-где уже
начали попадаться.
Конечно, я в стороне.
Но ведь вы, однако же, изволили
дать тогда это письмецо-с.
Вот что сказал мне сегодня
Стебельков.
-Так ведь вы же не знали,
для чего? Или знали?
-Знал. Тогда мне было весело.
Но ведь я не маленький.
Я помогал подлецам за деньги.
-Вы преувеличиваете. Вы виноваты,
но вы преувеличиваете.
-Тут, главное, есть некто
Жибельский.
Он ездил потом от того моего
знакомого ко мне,
он в Гамбурге, с пустяками.
Разумеется, об акциях и помину
не было, но, однако же,
у него уцелели моей руки
две записки.
И уж, конечно, они тоже
свидетельствуют.
Это я хорошо понял.
И чтобы вернуть мне эти записки,
они требуют отказаться
от моей части в наследстве
и еще десять тысяч.
Это их последнее слово.
Они сообщают ясно.
-Но явная нелепость.
Если они донесут на вас,
то тем самым предадут себя.
-Они совсем и не грозят донести.
Они говорят,
если дело откроется, то...
Вот, что они говорят.
-А Лиза знает?
-Нет.
Она не перенесла бы
в своем положении.
-Слушайте, тут нечего
больше разговаривать.
Идите к князю Николаю Ивановичу,
попросите у него десять тысяч
и выкупите назад ваши записки,
и дело с концом.
И все дело с концом.
И идите пахать.
-Я об этом думал.
Я никогда не брал ни копейки
у князя Николая Ивановича,
но теперь я решился.
-Князь Николай Иванович
ни за что не откажет,
тем более теперь, на радостях.
Я слышал дикую новость,
что он женится.
Это секрет, но, разумеется,
не от вас.
-На ком же?
-На Анне Андреевне.
-То есть когда же?
-Вчера вечером.
-Это наверно?
-Это пока негласно, но наверное.
-Неужели вы могли подумать,
что я способен теперь ехать
к князю и просить у него денег?
У него, жениха невесты, которая
мне только что отказала!
Какое лакейство!
Ой, пусть гибнет и эта последняя
надежда.
-Успокойтесь, князь.
Лягте спать, выспитесь, и назавтра
идея будет светлее.
Сами увидите.
До свидания, князь. Завтра вечером
я непременно буду у вас.
-Доброе утро,
барин Аркадий Макарович.
-Доброе утро, Матвей.
-Приятного аппетита. -Спасибо.
Ты сегодня не нужен совсем.
-Ну да? Хорошо.
До свидания.
-До свидания.
-Вот ты как! Ах, ты, пащенок!
Ты что наделал? Кофе пьет!
Мельница-болтушка, любовник
из бумажки!
Таких розгами секут, розгами!
-Татьяна Павловна, что случилось?
-Ну знаешь!
-Ну что теперь у вас?
-Какова Анна Андреевна-то, а?
Здравствуйте, Аркадий Макарович.
Вот это особа!
-Стебельков, мне некогда,
или говорите дело, или я ухожу.
-Все-то вы торопитесь,
Аркадий Макарович.
На секундочку-то присядьте.
-Итак, сразу дело, я жду.
-Аркадий Макарович, обдумайте
мою просьбу склонить князя
поехать и попросить помощи
у князя Николая Иванович,
а то ведь ему очень плохо
может быть. Так или не так?
-Я и так уж... Хорошо,
я постараюсь.
-Обещаю вам, Аркадий Макарович,
со своей стороны, как и обещал,
и даже больше, и значительно.
-Хорошо, хорошо, ведь
я сказал уже.
-Уважьте мою просьбу,
Аркадий Макарович.
Вам это не трудно,
так как там вы бываете.
-Где я бываю? Что такое?
-Познакомьте меня с господином
Дергачевым.
-Я не знаком с ним вовсе,
то есть был один раз случайно.
-Но если были допущены раз,
то уж потом придти-то можно.
Так или не так?
-У вас так просто не бывает.
Говорите прямо, зачем
вам это нужно.
-Все-то вы спешите,
Аркадий Макарович.
-Нет, отчего же. Я жду.
-Ах, Аркадий Макарович,
очень уж вы молоды.
-При чем здесь это?
-Ну хорошо.
У господина Дергачева, по моим
подозрениям,
наверное, что-нибудь есть
из запрещенного,
из запрещенного даже строго,
и потому, исследовав,
я мог бы составить там
для себя некоторую выгоду.
-Я, право, не знаю.
У меня нет времени.
-Так я буду надеяться,
Аркадий Макарович?
К Васину я не обращаюсь,
там свои дела, а вам это просто.
-Я подумаю.
-Может быть, вы не так поняли?
-Нет уж, понял верно,
смысл совершенно прямой.
-Во всяком случае,
я вам чрезвычайно благодарен.
Он, видимо полагал,
что вы не сможете устоять
против известной суммы.
-К тому же, ему слишком известно
мое положение.
Я все играл, я вел себя дурно.
-Я об этом слышал.
-Он знает, что вы там тоже
бываете.
-Он слишком знает,
что я там ни при чем.
Да и вся эта молодежь - болтуны
и ничего больше.
Во всяком случае,
я вам чрезвычайно благодарен.
Как здоровье Лизаветы Макаровны?
-Она здорова. Сестра моя всегда
вас уважала.
-У меня был сейчас Андрей
Петрович Версилов и...
Вы ничего не знаете?
-Что именно у вас-то
с ним произошло?
-Вообразите, он приходил ко мне
с вопросом, если на случай,
на днях ему потребовалось бы
драться на дуэли,
то не согласился бы я взять
роль его секунданта?
Я, разумеется, вполне
отказал ему.
-Как? С кем? Но почему?
-Больше я ничего не знаю,
но я думаю,
что я хорошо сделал,
что вас предупредил.
-Здравствуйте, князь.
Я вас прошу простить меня за то,
что я так долго не был у вас.
-О, мон шер, иди, садись
вот здесь.
Да?
-Как вы себя чувствуете?
-Спасибо, мон ами, хорошо.
Только неспокойно немного.
-Вам быть неспокойным теперь?
Я все знаю и очень рад
поздравить вас, князь.
-О, я благодарю вас, мон шер ами.
Я так и знал.
Я вчера подумал о тебе:
"Кто обрадуется? Он обрадуется,
больше некому".
Это возвышенно. Это прелестно.
Этот строгий английский профиль.
Эти прелестные английские
гравюры.
Третьего года у меня была
коллекция таких гравюр.
У меня всегда были намерения.
Я удивляюсь, как я никогда
не думал об этом.
-Вы, насколько я помню, всегда так
любили и отличали Анну Андреевну.
-Друг мой, жить вместе с родными
и милыми сердцу людьми -
это рай, но где ты был?
Так долго не было тебя.
Я ждал тебя.
Сейчас я немножечко неспокоен.
Когда я один, я неспокоен.
Мне нельзя оставаться одному.
Я это понял с первых ее слов.
Друг мой, любая вещь может быть
величественна
и в то же самое время смешна.
Катерина Николаевна улыбается...
Я сказал, мы не помешаем,
пусть это будет мечта,
но не отымайте у нас эту мечту.
-То есть как же мечта, князь?
-Пусть это будет мечта, но дайте
нам умереть с этой мечтой.
-О, князь, вам теперь только
и жить. -О чем вы?
Я решительно не понимаю, зачем
жизнь человеческая так коротка.
Чтоб не наскучить, конечно,
ибо жизнь - художественное
произведение самого Творца.
А краткость - это условие
художественности.
Но если кому-то не скучно,
так тем бы и дать жить подольше.
-Скажите, князь, а это уже гласно?
-Нет. Мы условились, что это
семейно, семейно и семейно.
Я открылся полностью только
Катерине Николаевне,
потому что чувствую себя виноватым
перед ней.
Она ангел, ангел.
-Да. Да!
-Да? А считал, что ты ее
первый враг.
Кстати, она просила не принимать
тебя больше.
А вот ты вошел,
и я забыл об этом.
-Да что вы говорите?
За что? Когда?
-Вчера. Я даже не знаю,
как ты вошел. Там приняты меры.
Как ты прошел?
-Я просто вошел.
-Вероятнее всего, потому что
если б ты вошел с хитростью,
тебя бы изловили.
Но так как ты просто вошел,
тебя пропустили.
Да, простота -
это величайшая хитрость.
-Я ничего не понимаю. Стало быть,
и вы решили не принимать меня?
-Нет, я сказал, что я тебя люблю
и что я в стороне...
То есть дал полное согласие.
Катерина Николаевна слишком
настойчиво потребовала.
А, да вот!
-Но это недоразумение!
Это какая-то одна минута...
Я... я сейчас к вам, князь.
Катерина Николаевна у себя?
-Никак нет. Они вышли
и садятся в карету.
-Катерина Николаевна!
-Барон, просите задержать его.
-Поднимитесь сейчас и остановите
его. Здесь не хотят его видеть.
Катерина Николаевна!..
-Что я сказал?!
Не допускать его больше!
(музыка)
-Что, вытолкали?
И поделом. Поделом!
Ну что с тобой?
На, выпей воды. Выпей, выпей.
Ну, говори, что ты там еще
накуролесил?
-Меня выгнали, а Бьоринг...
-Можешь ты хоть что-нибудь
понимать, али еще нет?
На вот, почитай, полюбуйся.
(голос Версилова): "Милостивая
государыня, Катерина Николаевна.
Как вы ни развратны
по природе вашей,
но все же я думал,
что вы сдержите ваши страсти
и не посягнете, по крайней мере,
на детей.
Но вы и этого не устыдились.
Уведомляю вас, что известный вам
документ
наверно не сожжен на свечке
и никогда не был у Крафта,
так что вы ничего тут
не выиграете.
А потому и не развращайте
напрасно юношу.
Пощадите его, он почти мальчик,
не развит умственно,
что ж вам в нем проку?
Я беру в нем участие,
а потому и рискнул написать вам,
хоть и не надеюсь на успех.
Честь имею предупредить,
что копию с сего
одновременно посылаю
барону Бьорингу". А. Версилов.
-Так ведь это он про меня?
Про то, что я ему
третьего дня открыл!
-То-то и есть, что открыл!
-Но... я же не то,
я же совсем не то говорил.
Что же она теперь обо мне
подумает?
Это писал не он.
Это писал сумасшедший.
А когда письмо было послано?
-Вчера послано, вечером пришло,
а сегодня она мне лично передала.
-Но я его вчера видел.
Версилов не мог этого написать.
Это писал сумасшедший. -Такие
сумасшедшие в ярости и пишут,
когда от злобы да от ревности
ослепнут и оглохнут.
А ты еще не знал про него,
каков он есть?
Его теперь и прихлопнут.
Сам под пули лезет.
Тебя-то что дернуло говорить ему!
Похвалиться задумал?
-Но какая же ненависть! И за что?
Что же она ему такое сделала?
-Ненависть!
Убирайся ты от меня!
Довольно я с вами возилась!
Хоть сквозь землю
вы все провалитесь!
Мать только одну твою еще и жалко.
-Оставайтесь здесь пока.
Я думаю, это только
на сегодняшний день.
Вы уж не обессудьте.
-Господи! Господи... Господи!..
-Здравствуйте. -Здравствуй.
Здравствуй, мой милый.
Барон, это вот и есть тот самый
очень молодой человек,
о котором было упомянуто
в записке,
и поверьте, он не помешает,
а даже может понадобиться.
Милый мой, посиди в углу,
прошу тебя,
пока мы кончим с бароном.
Не беспокойтесь, барон,
он только посидит в углу.
Еще раз вам повторяю, барон,
что Катерину Николаевну Ахмакову,
которой я написал это
недостойное
и болезненное письмо,
я считаю не только
наиблагороднейшим существом,
но и верхом всех совершенств!
-Такое опровержение своих же слов
похоже на подтверждение их вновь.
Ваши слова решительно
непочтительны. -И, однако,
всего будет вернее, если вы
примите их в точном смысле.
Я, видите ли, страдаю припадками
и... разными расстройствами
и даже лечусь,
а потому и случилось,
что в одну из подобных минут...
-Вы упорно продолжаете ошибаться.
Может, хотите нарочно ошибаться?
Я уже предупредил вас,
что весь вопрос
относительно
Ахмаковой Катерины Николаевны
и вашем письме к этой даме
должен быть устранен окончательно;
вы же все возвращаетесь.
Барон Бьоринг просил меня особенно
привести в ясность лишь то,
что тут до одного лишь его
касается, то есть вашу приписку,
что вы "готовы отвечать за это
чем и как угодно".
-Но, кажется, последнее
уже ясно без разъяснений.
-Понимаю, слышал.
Вы даже не просите извинения.
Но это слишком будет дешево.
А потому я уже теперь пришел
к решению,
что барону Бьорингу
никаким образом
нельзя иметь с вами дела
на равных основаниях.
-Такое решение, конечно,
одно из самых выгодных
для друга вашего, барона Бьоринга,
и, признаюсь, вы меня нисколько
не удивили: я ожидал этого.
-Я слышал, что вы можете быть
остроумным,
но остроумие еще не ум.
-Чрезвычайно глубокое замечание,
полковник.
-Я не спрашивал похвал ваших!
И не переливать из пустого
приехал! Извольте выслушать.
Барон Бьоринг был
в большом смятении,
так как письмо свидетельствовало
о сумасшедшем доме.
И конечно, могли быть тотчас же
найдены средства,
чтобы вас успокоить.
Об вас были наведены справки:
оказалось, что хоть вы
и принадлежали к хорошему обществу
и когда-то служили в гвардии,
но из общества исключены
и репутация ваша более чем
сомнительна.
Однако, несмотря и на это,
вы позволяете себе играть словами
и сами засвидетельствовали
о себе,
что вы подвержены припадкам.
Довольно!
Я уполномочен заявить вам, что
если за сим последует повторение
или хоть что-нибудь похожее
на прежний поступок,
то найдены будут немедленно
средства, чтобы вас усмирить,
весьма верные и скоро,
могу вас уверить.
Мы живем не в лесу,
а в благоустроенном государстве.
-Вы так в этом уверены,
мой добрый барон?
-Черт возьми, вы меня
слишком испытываете,
чтобы доказать вам сейчас,
что я не очень-то
"ваш добрый барон"!
-Ах, еще раз вас предупреждаю.
Здесь недалеко моя жена и дочь,
а потому я просил бы вас
говорить не столь громко,
ваши крики до них долетают.
-Ваша жена... черт...
Если я сидел и говорил теперь
с вами, то единственно с целью,
чтобы разъяснить это
гнусное дело. Довольно!
Вы не только исключены из круга
порядочных людей, но вы - маньяк,
настоящий помешанный маньяк,
так вас и аттестовали!
Я объявляю вам, что сегодня же
насчет вас будут приняты меры
и вас позовут в одно такое место,
где вам сумеют возвратить
рассудок... и вывезут из города!
-Ах да, и ты тут.
Ты слышал?
-Как?.. Как вы могли это сделать?
Как вы могли так исказить,
так опозорить?..
Ведь меня же опозорили,
осмеяли в ее глазах,
а он так просто толкнул меня.
-Неужели? Ах, бедный мальчик,
как мне тебя жаль!
Так тебя там осмеяли?
(смеется)
-И вы смеетесь... Вы смеетесь
надо мной? Вам смешно!
(грустная музыка)
-Ушел?
-Мама!
Мама... Мама, родная,
неужто вам можно здесь
оставаться? Пойдемте.
Пойдемте, я буду работать для вас
как каторжный. Для вас и для Лизы.
Это он во всем виноват.
Никогда нас не любил!
-Нет, любил.
-Пойдемте, мама.
-Да куда же я от него пойду?
Что он, счастлив, что ли?
Ой, боюсь я. Что они с ним теперь
сделают? Куда он пошел?
Что этот офицер тут ему грозил?
-Ничего ему не будет.
Никогда с ним ничего не бывает.
Ничего с ним не случится
и случиться не может.
Вот Татьяна Павловна, ее спросите.
Прощайте, мама! Я скоро вернусь.
Серия 4
-Что? А?
-Это я.
Я к вам уж раза три входил,
да вы, кажется, спали.
Выпейте чаю. -Большое спасибо,
Петр Ипполитович.
-Вы здесь, а я заезжал к вам
за вами.
Видел сегодня Жибельского,
это человек невозможный.
Видите: сначала надо иметь деньги,
а потом мы увидим.
Я решил сегодня об этом
не думать.
Весь ваш выигрыш,
цел еще до копейки.
Здесь без трех рублей три тысячи.
За вычетом вашего долга
вам остается триста сорок рублей.
Возьмите их и еще семьсот рублей.
Возьмите.
Я возьму остальные две.
Сядем у Зерщикова на разных
концах,
попробуем выиграть десять тысяч.
-Да, да! Едем, едем!
Я только вас и ждал.
-А подлость?
А низость поступка?
-Это вы про рулетку-то?
Да это все. Деньги - это все.
Бьоринг продал же себя,
Анна Андреевна продала же себя.
А Версилов - вы слышали,
что Версилов маньяк? Маньяк!
-Вы здоровы, Аркадий Макарович?
У вас какие-то странные глаза.
-Это вы, чтоб без меня уехать?
Да я от вас теперь не отстану.
-Ну так едем,
хоть вы и в лихорадке, а там...
Знаете ли, что есть и еще один
выход из беды, кроме игры?
-Какой?
-Княжеский.
-Что же? Что же?
-Потом узнаете что.
Знайте только, что я уже его
недостоин, потому что опоздал.
Едем.
Попробуем выход лакейский.
-Делайте ваши ставки, господа.
-Тридцать один.
-Четырнадцать.
-Сто сорок.
-Двенадцать первых.
-Двенадцать.
-На черную сорок пять.
Прошу получить девяносто.
-Ставки сделаны.
Восемь.
Двадцать четыре.
Черные, прошу, пятьдесят.
-Девять.
Спасибо, я сам.
-Семнадцать.
-Ваши двадцать? -Да, да.
-Получите восемьдесят пять.
-Тридцать пять. Прошу.
Делайте ваши ставки, господа.
Девять!
-На девятнадцать, пожалуйста.
-Двадцать шесть.
-Девятнадцать.
-Делайте ваши ставки, господа.
-Это вор! Он украл у меня сейчас
сторублевую!
-Да что же этот молодой человек
кричит все время?
Его, видно, не научили держать
себя...
-И однако же, денег нет,
а они здесь лежали! 400 рублей!
Сейчас только лежали.
-Вор здесь! Это он опять украл!
Обыщите его!
-А все потому, что входят всякие.
-Покажите карманы.
-Пускают нерекомендованных.
Кто его ввел? Кто он такой?
-Долгорукий какой-то.
-Что, князь Долгорукий?
-Это его князь Сокольский ввел.
-Слышите, князь, они меня же вором
считают, тогда как меня же
здесь сейчас обокрали.
Скажите им обо мне.
-Я ни за кого не отвечаю.
И прошу оставить меня в покое.
-Господа! Господа! Я категорически
настаиваю обыскать меня.
-Нет, нет, господа. Вор известен.
-Я не дам себя обыскивать.
Я не дам себя обыскивать,
не позволю!
-Сбросил, должно быть,
на полу надо искать.
-Да как можно на полу искать?
-Ну, пустите меня, пустите.
Вы не смеете. Ну не смеете.
Ну хорошо, нате, смотрите,
обыскивайте.
(музыка)
(шум ветра)
(удар колокола)
-Зачем же хлеб? Нам каждый день
к чаю дают по целой булке.
-Голубчик, я ведь так подумала:
"А может, их в этой школе
худо кормят".
Не взыщи, родной.
-Товарищи будут надо мной
смеяться.
-Не примешь, что ли?
-Пожалуй, оставьте.
-Ну как, мадам, довольны ли вы
успехами своего сына?
-Спасибо. Вечно за вас буду Бога
молить.
Вы уж не оставьте сиротку.
Все равно он, что сирота теперь,
окажите ваше благодеяние.
(говорит по-французски)
-Иди же, проводи мать.
(музыка, удары колокола)
(плачет)
-Маменька, стыдно.
Ведь они из окошка теперь
смотрят.
-Господи.
Ну, Господь с тобой.
Храни тебя ангелы небесные,
Пречестная Мать, Николай Угодник.
Господи, Господи.
Милый ты мой, голубчик ты мой.
Погоди, голубчик.
Ну все равно.
Возьми с платочком,
пригодится может.
Четыре двугривенных тут,
может, понадобятся.
Большего как раз и сама не имею,
голубчик.
Прости.
-Господа, произошла ошибка:
деньги, 400 рублей, отыскались,
и все счеты банка сходятся.
-Господин Зерщиков, в таком случае
прошу заявить об этом публично.
-Да, да, князь, вы правы.
Господа! Господа!
Публично при всех заявляю,
что молодой господин...
-Долгорукий Аркадий Макарыч
совершенно не виновен
в пропаже денег, 400 рублей,
так как сейчас обнаружилось,
что эти 400 рублей находятся
в банке и никуда не пропадали.
С вашего разрешения
я пересчитаю деньги,
оставленные господином Долгоруким.
Господа, здесь 1328 рублей.
Князь, вам нетрудно будет передать
их господину Долгорукому?
-Нет, господин Зерщиков, я требую,
чтобы вы отослали их ему сами
и принесли бы ему письменные
извинения.
-Требование справедливо,
и я завтра же отошлю ему письмо.
Пожалуйста, князь, сообщите мне
его адрес.
-Мамочка, помнишь ли ты своего
бедного мальчика,
к которому приходила?
(плачет)
А я говорил тебе: "Стыдно.
Смотрят".
Мама, я совсем не стыжусь тебя.
Я и тогда любил тебя.
Я только сидел как лакей.
Мамочка...
-Ах, черт! Чего он?
Постой, я тебе.
Спать не даешь, хнычешь.
Чего ты хнычешь? Дурак!
-Ну, замерзла, пьяная харя?
Дурак! Ну, вставай, вставай,
вставай!
Замерзнешь как собака.
Вставай!
-Ламберт?
-Кто такой?
-Долгорукий.
-Какой такой черт Долгорукий?
-Просто Долгорукий.
У Тушара. Вот тот.
Помнишь?
-Так это ты?
А, ты!
-Ламберт, я не хочу.
Я никуда не хочу.
-Ладно, ладно, поехали.
Как ты тут оказался?
Ладно, потом расскажешь.
(говорят на французском)
-Странно.
Странно, как ты не замерз.
Впрочем, ты был накрыт шубой
с головой. -Ага.
А, вино, хорошо.
Пей.
Так что же с тобой произошло?
-Что это все значит?
-Господин полковник,
заявляю гласно, при всех,
что я - уголовный преступник,
участник в подделке акций
Ярославской железной дороги,
отдаюсь в руки правосудия
и прошу над собой суда.
-Арестовать его.
-Больше я ничего не помню.
-Интересно, у кого же этот
документ?
-Ну это все равно.
Его не должно быть.
Его все равно что нет.
-Не понимаю. Ведь он есть,
существует.
Ну ладно.
А этот? Тот, что сидел от тебя
справа?
Ну тот, что взял у тебя, как ты
говоришь, сто рублей, а он?
-Афердов?
Это вор, вор! Мошенник!
(говорит на французском)
-Что спросит - все исполнять...
(говорит на французском)
Я приду, а ты лучше выспись.
(говорит на французском)
Что есть женщина в наше время?
Убей ее.
Вот, последнее слово...
(говорит на французском)
Может, непристойно мадемуазель
говорить так откровенно перед
месье...
(опять говорит на французском)
Если бы мне было дозволено иметь
какие-нибудь желаний,
я бы вонзила в его сердце
всю свою...
(опять говорит на французском)
чтобы не видеть его глаза...
(опять говорит на французском)
чтобы не ослабело мое мужество...
Он убил того русского попа.
(опять говорит на французском)
И продал этот рыжий бороду
на парик,
(опять говорит на французском)
около лавки месье Дейе,
где парижские новинки от...
(опять говорит на французском)
О, месье...
Когда дружба собирает за столом
отец, мать, дети...
Когда живая радость...
(опять говорит на французском)
Но он смеется...
(опять говорит на французском)
Если бы не месье...
(опять говорит на французском)
(говорит на французском)
-Ламберт. Это же я у Ламберта.
-Месье.
-Я хочу прочь.
Пустите меня!
Не держите меня, я хочу выйти...
в сортир.
(говорит на французском)
-Это здесь. Не надо...
Месье. Это здесь.
Месье...
(кричит на французском)
(музыка)
-Извозчик! Извозчик!
Стой! Можайская, 17,
дом Литвиновой.
"Бесценный Аркадий Макарыч,
испробовав "выход" лакейский,
я потерял тем самым право
утешить хоть сколько-нибудь
мою душу мыслью,
что смог и я наконец решиться
на подвиг справедливый.
Я виновен перед отечеством
и перед родом моим.
Не понимаю, как я мог схватиться
за низкую мысль о самосохранении
и мечтать откупиться от них
деньгами?
Все же сам, перед своею
совестью,
я оставался бы навеки
преступником.
Люди же эти, если бы и возвратили
мне компрометирующие меня записки,
не оставили бы меня
ни за что во всю жизнь.
И я нашел в себе наконец
достаточно твердости.
Я написал письмо в прежний полк
и оправдал Степанова.
Простите меня, что я отвернулся
от вас в игорном доме.
Это потому, что в ту минуту
я был в вас не уверен.
Теперь, когда я уже человек
мертвый,
я могу делать даже такие
признания.
Аркадий Макарыч.
Вчера, когда Лиза приходила
ко мне в последний раз,
я открыл ей мой обман
и признался,
что ездил к Анне Андреевне
с намерением
сделать ей предложение.
Я не мог оставить это на моей
совести.
Она все простила.
Я бы не мог простить и потому
я не поверил ей.
Попомните меня.
Ваш несчастный князь Сокольский.
(музыка)
-Спасибо, спасибо.
-Аркашенька, что тебе
еще принести?
Что ты хочешь?
-Спасибо, ничего.
А что Лиза? Почему она так редко
бывает?
-А ей, Аркаша, сейчас некогда.
Она и дома-то не всегда бывает.
У нее свои дела.
-Вы, Татьяна Павловна,
когда не ругаетесь, прескучная.
-Ну, так и не приду к тебе больше.
-Ну что, доктор, как?
-Все идет хорошо.
Кризис уже миновал,
вы же сами видите.
Теперь надо взять в аптеке
вот эту микстуру, сегодня же,
и давать по столовой ложке
три раза в день до еды.
-Послушайте, доктор.
Я выздоровлю совсем и без вас.
Вы напрасно таскаетесь.
Неужели вы не понимаете,
что медицина еще никого никогда
не вылечивала.
И, наконец, вы грубо
необразованны,
как, впрочем, и все техники
и специалисты,
которые так подняли нос
в последнее время.
-Ну что же...
М-да. Ну что же...
(разговаривают вполголоса)
До свидания.
-До свидания.
Если он не перестанет ходить,
то я наговорю ему что-нибудь
в десять раз более неприятное.
-Я думаю, что и вдвое неприятнее
нельзя было сказать,
а не то что в десять раз.
Вот письмо от князя Сережи,
как ты его называешь.
А это от Зерщикова,
с извинениями.
И деньги, которые ты там оставил.
Письма пришли сразу же,
на следующий день.
Так ведь ты девять дней был
без сознания.
-Где же вы теперь помещаетесь?
-Переехал на другую квартиру,
там и ночую.
-А мама и Лиза?
-Пока наверху.
Ну-с, ты, я вижу, устал от нас
сегодня.
Отдыхай и поправляйся.
(голос) -Господи, Иисусе Христе,
Боже наш, помилуй нас.
Садись, присядь, ноги-то небось
не стоят еще.
-А я вас знаю, вы Макар Иваныч?
-Так, голубчик. Вот и прекрасно,
что встал.
Ты юноша, прекрасно тебе.
Старцу к могиле, а юноше жить.
-А вы больны?
-Болен, друг, ногами пуще.
До порога еще донесли ноженьки,
а как вот тут сел и распухли.
Да и грудь тоже заложило.
А со вчерашнего дня и спина,
ажно собаки едят.
По ночам-то и не сплю.
-А как это вас совсем не слышно?
-Ты только мать не буди.
Она тут всю ночь подле
суетилась,
а теперь, я знаю, прилегла.
Ох, худо!
За что, кажись, только душа
зацепилась,
а все держится, а все свету рада.
И кажись, если б всю-то жизнь
опять сызнова начинать,
и того бы, пожалуй, не убоялась
душа.
Хотя, может, и греховна такая
мысль.
-Почему греховна?
-Мечта она, эта мысль.
Опять ежели с недовольством
встречаешь смерть,
тоже есть великий грех.
Хотя трудно человеку знать,
что грешно, а что нет:
тайна тут, превосходящая
ум человеческий.
Старец же должен умирать,
радуясь,
отходя, как колос к снопу,
и восполнивши тайну свою.
-Вы все говорите "тайну".
А что значит - "восполнивши тайну
свою"?
-Во всем, друг, есть тайна Божия.
В каждом дереве, в каждой
былинке, птица ли малая поет,
или звезды на небе блещут -
все одна эта тайна, одинаковая.
А всех бОльшая тайна в том,
что душу человека
на том свете ожидает.
-Я не знаю, в каком вы смысле.
Я, конечно, не для того,
чтоб вас дразнить.
И поверьте, что я в Бога верую,
но все эти тайны давно открыты
умом,
а что еще не открыто,
то будет открыто, наверное,
в самый ближайший срок.
Ну вот ботаник, например.
Он совершенно знает, как растет
дерево,
а физиолог или анатом знают даже,
почему поет птица.
А что до звезд, то они не только
все сосчитаны,
но их движение вычислено
с минутной точностью.
Вот вы возьмите микроскопы,
посмотрите на капли воды,
и вы увидите там целый мир,
жизнь живых существ,
а между тем это тоже было
когда-то тайной, а вот открыли же.
-Слышал я про это, голубчик.
Что говорить, дело великое,
славное.
Я хоть сам в науках и не смыслю,
но на то не ропщу.
Не мне, так другому досталось.
Оно, может, и верно.
Всякому свое. Не всякому
и наука впрок.
А микроскоп этот я еще и не так
давно видел.
Есть, друг, в Геннадиевой
пустыни
один великого ума человек.
Роду он благородного,
а заключился же от свету
вот уже десятый год.
И книг у него столько, что я и
не видел еще столько ни у кого.
Петром Валерьянычем звать.
Вот прошлого лету зашел я опять
в ту пустынь, привел Господь,
и вижу, в кельи его стоит
эта самая вещь - микроскоп.
"Постой, - говорит старик, -
покажу я тебе дело удивительное.
Видишь каплю воды, как слеза
чиста?
Так посмотри, что в ней есть,
и увидишь, что механики
скоро все тайны Божии разыщут
и ни одной нам с тобой
не останется".
Ну, дал он мне срок
и спрашивает:
"Ну что, старик, теперь скажешь?"
Я восклонился и говорю:
"Рече Господь:
"Да будет свет, и бысть свет".
А он мне вдруг на то:
"А не бысть ли тьма?"
Да так странно сие сказал,
даже не усмехнулся.
Видать, в ем ума гущина,
а сердце неспокойное.
Таковых людей много теперь пошло
из ученого-то звания.
-Да зачем этот Петр Валерьяныч
в пустыне-то живет?
Ведь книжки читать,
да в микроскоп смотреть
можно и не в пустыне.
Я вообще не понимаю,
зачем это некоторые в пустыню
уходят.
Я думаю, что толкает на это
их эгоизм.
Просто они бросают мир и пользу,
которую они могли бы
принести человечеству.
-В пустыне, милый друг,
человек душою светел становится.
Поначалу-то жалко себя, конечно.
А потом каждый день радуешься.
-Да зачем ученому или медику,
который может спасти человека
или хотя бы помочь ему,
в пустыню уходить? Делать для
людей - разве это не благо?
Помогать им - разве это
не Божеское дело?
-Так, милый, так.
Так-то оно так.
Да много ли таких, что выстоят
и не развлекутся?
Деньги хоть и не Бог,
а все-таки великое искушение.
А там и женский пол,
а там и самомнение и зависть,
вот дело-то великое, и забудут,
и займутся маленьким.
Тут, я тебе скажу,
летом поспешали мы
в Богородский монастырь
к празднику.
Народу сошлось чуть не два ста
человек.
Заночевали мы в поле, и
проснулся я заутра рано,
еще все спали, и даже солнышко
из-за леса не выглянуло.
Обвел я вокруг взор и вздохнул:
красота везде неизреченная.
Тихо все, воздух легкий.
И вот тогда в первый раз в самой
жизни моей
я все сие в себе заключил.
Склонился я опять и заснул
таково легко.
Хорошо на свете, милый!
А что тайна, оно тем даже
и лучше,
страшно оно сердцу и дивно,
и тем еще прекраснее,
что тайна.
-Тем еще прекрасней оно,
что тайна.
Это я запомню, эти слова.
Вы ужасно неточно выражаетесь,
но я вас понимаю.
Я вам рад. Я вас, может быть,
давно ждал.
А их я никого не люблю.
У них благообразия нет.
Я за вами пойду.
-Так я и знала! Хинное-то
лекарство я опоздала дать вовремя,
весь в лихорадке.
Проспала я, Макар Иваныч,
голубчик.
(музыка)
-Мама, а что же вы мне ничего
не сказали
про нашего дорогого гостя?
-Лизу тоже не забудь.
Лизу.
Ты Лизу забыл?
Ну, Христос с тобой.
Выздоравливай.
Зачту это тебе.
Болен он, очень болен.
Тут к тебе Дарья Онисимовна
приходила,
справлялась о твоем здоровье.
Она после смерти Оли своей
присматривает за домом Столбеевой.
Ей Андрей Петрович помог.
Помнишь ее?
-Помню.
-Ну, отдыхай.
-Вам, должно быть, скучно после
князя одной-то на квартире?
-Нет, я теперь не на той квартире.
-Я теперь через Анну Андреевну
за ребеночком ихним надзираю.
-За чьим ребеночком?
-За Андреем Петровичевым.
-Так там же Татьяна Павловна.
-Татьяна Павловна
и Анна Андреевна,
Елизавета Макаровна - все-с.
-Очень оживились после последнего
раза, как я вас видел.
-Очень я их полюбила, очень.
-Кого?
-Да Анну Андреевну.
Такая благородная девица
и при таком рассудке.
-Вот как? Ну и что же она?
Как она теперь?
-Они очень спокойны.
-Так она и всегда была спокойна.
-Всегда.
-Если вы со своими сплетнями,
то знайте,
что я ни во что не мешаюсь,
я решил бросить все, всех.
Вы куда это?
Ну, это вы хорошо.
-Вы вашу-то квартиру,
у чиновников,
за собой оставляете?
-Квартиру?
Не знаю. Может, и съеду.
Почем я знаю?
-А хозяева так очень вас ждут.
Андрей Петрович их удостоверил,
что вы наверно воротитесь.
И Анна Андреевна желали узнать.
И господин Ламберт им то же самое
подтвердил. -Что?
-Господин Ламберт удостоверили
Анну Андреевну, что вы вернетесь.
-А что князь Николай Иванович?
-Они в Царском Селе.
Захворали немного,
все и посоветовали им
переехать в Царское, в собственный
ихний тамошний дом,
для хорошего воздуху.
-А Катерина Николаевна опять в
свет "ударилась", совсем блистает.
А с господином Бьорингом
не бывать свадьбе,
все про то утверждают,
с того самого будто бы разу.
Анна Андреевна уж как сожалеет
про князя Сергея Петровича
и Катерина Николаевна тоже.
Анна Андреевна особенно просили
узнать про ваше здоровье.
И очень приказали просить
побывать к ней,
только что вы выходить начнете.
Прощайте. А я так и скажу.
-До свидания.
Пришел о здоровье вашем узнать.
-Спасибо, милый, ждал тебя:
знал, что придешь.
-А в самом деле,
Александр Семенович,
как сегодня наш дорогой больной?
-Да вот мы все ссоримся.
-С Макаром-то Ивановичем?
Не поверю: с ним нельзя ссориться.
-Да не слушается, не спит
по ночам, не хочет лечь в постель.
А так, сидя, только себя изнуряет.
-Да и прыткий. Ух, какой!
А по-нашему, это вот что.
Коли ляжешь, так, пожалуй,
уж больше и не встанешь.
Вот что, друг, у меня
за хребтом-то стоит.
-Да ведь вас, Макар Иваныч,
просто тоска берет,
тоска по воле, по большой дорожке.
Ведь вы - так называемый странник.
А странник - это все равно что
бродяга,
религиозный, набожный.
В хорошем, почтенном смысле,
все-таки бродяга.
-Уверяю вас, что бродяги скорее
мы с вами, а не этот старик,
у которого нам с вами
еще поучиться,
потому что у него есть твердое
в жизни, а у нас,
сколько нас здесь ни есть,
ничего твердого в жизни.
-Ты чего? Что?
Как ты его нашел, Макар Иванович?
-Благослови его Бог, востер!
(смех)
-А доктора-то нашего, может,
и не всегда нужно слушать.
Он ведь безбожник.
Все вы, докторишки, безбожники.
А коли вам, Макар Иванович,
хочется посидеть, так и сидите.
-Макар Иванович, безбожник я
или нет?
-Ты-то безбожник?
Нет, ты не безбожник.
Нет, слава Богу.
Ты - человек веселый.
-А кто веселый,
тот уж не безбожник?
-Это в своем роде - мысль.
-Это очень сильная мысль.
-Безбожника человека я, может,
и теперь побоюсь.
Только вот что,
друг Александр Семенович,
безбожника я и не встречал
ни разу,
а встречал заместо его суетливого,
вот как следует его объявить.
Всякие это люди;
и большие, и малые,
и глупые, и ученые, и даже
из самого простого звания бывают,
и все суета. Ибо читают,
и толкуют весь свой век,
насытившись сладости книжной,
а сами ничего разрешить не могут.
Иной весь раскидался на всех,
самого себя перестал замечать,
иной пуще камня ожесточен,
а другой бесчувствен и легкомыслен
и лишь бы ему насмешку свою
обсмеять.
Вот что скажу опять, скуки много.
Малый человек и нуждается,
хлебца нет,
детишек сохранить нечем.
На вострой соломке спит, а все
сердце в нем веселое, легкое;
и грешит и грубит,
а все сердце легкое.
А большой человек опивается,
объедается,
на золотой куче сидит,
а все в сердце у него одна тоска.
Иной все науки прошел -
и все тоска.
И мыслю так, чем больше ума
прибывает, тем больше и скуки.
Да и то взять: учат с тех пор,
как мир стоит,
а чему же они научили доброму,
чтобы мир был самое прекрасное
и веселое
и всякой радости преисполненное
жилище?
И еще скажу: благообразия
не имеют,
даже не хотят его иметь.
И выходит, что чем освещаемся,
то самое и проклинаем,
а того сами не ведаем.
Да и что толку: невозможно
и быть человеку,
чтобы не преклониться.
И Бога отвергает, так идолу
поклонится -
али златому, али мысленному.
Идолопоклонники это все,
а не безбожники,
вот как объявить их следует.
-Да приподымитесь хоть немножко.
Видите, как трудно маме?
-Не могу, голубчик.
-Рассказывать по целой книге
можете,
а пошевелиться не в силах?
-Лиза!
-Возьмите костыль, подле стоит,
с костылем приподымитесь.
-А и впрямь.
-Просто надо приподнять его.
-А и поднялся!
Вот и спасибо, милая, научила уму.
А я-то думал, что совсем уж
не служат ноженьки!
Нет, милая, знать, и впрямь
не стоят ноженьки!
-Довольно! Все от разговоров.
Пора по местам!
Чему быть доброму,
когда сам доктор болтовню завел?
-Именно. Виноват,
Татьяна Павловна. Ему надо покой.
-Подойди сюда, Лиза, и поцелуй
меня, старую дуру,
если только хочешь.
-Макар Иванович, вы сейчас опять
употребили слово "благообразие".
Я вчера и все эти дни этим
словом мучился.
Только прежде не знал, о чем.
Это совпадение я считаю роковым
и почти чудесным.
Объявляю это в вашем присутствии.
-Унять! Унять его!
-Аркадий, полно!
-Для меня видеть вас всех подле
этого младенца есть безобразие!
Здесь одна только святая -
это мама, но и она...
-Вы его испугаете.
-Аркадий, полно!
-Я знаю, я знаю, что я враг всему
миру.
-Аркадий! Такая же точно сцена
была уже однажды здесь между нами.
Умоляю тебя, воздержись теперь.
-Да! Да, такая же точно сцена уже
была, когда я хоронил Версилова
и вырывал его из сердца!
Но затем последовало воскресение
из мертвых, но теперь...
теперь уже без рассвета!
(музыка)
Нате, берите.
Мне от вас ничего не надо.
-Дурак.
Ты дурак.
(музыка)
Аркадий Макарович ищет
"благообразия".
(смех)
-Выкуп, барыня! Выкуп.
(смех)
(музыка)
-Макар Иванович при совершенном
невежестве
вдруг способен изумить неожиданным
знакомством с такими понятиями,
которых бы в нем и не предполагал.
Хвалит пустыню с восторгом,
но ни в пустыню, ни в монастырь
ни за что не пойдет, потому что
в высшей степени "бродяга",
как мило назвал его
Александр Семенович,
на которого ты напрасно,
мимоходом сказать, сердишься.
Ну что ж еще?
Подчас очень отвлеченен,
с порывами того самого
общенародного умиления,
которое так широко вносит народ
наш в свое религиозное чувство.
Про чистосердечие и незлобивость
его опускаю:
не нам с тобой судить на эту тему.
Я хотел бы заметить тебе, мой
друг, будь, пожалуйста, осторожен.
Макар Иванович хоть и выглядит
бодро,
но за здоровье его доктор
положительно не отвечает.
Я, со своей стороны, думаю, что
жить ему осталось несколько дней.
Поправляйся, мой друг, и не забудь
на будущее мою просьбу.
-Я всегда вам доверялась,
Григорий Никандрович.
И вот теперь опять пришла к вам
за советом,
раз уж вы принимаете во мне такое
участие.
Аркадий Макарович тоже
так хорошо говорит о вас.
Я благодарна вам за то, что вы,
при вашем уме, говорите с ним
и общаетесь как с ровней.
-Это не так и не оттого.
Я просто не вижу в нем разницы
с другими, я ко всем одинаков,
потому что в моих глазах все
одинаковы.
-Как, неужели вы не видите
различий?
-Ну конечно, все чем-нибудь друг
от друга разнятся,
но в моих глазах различий
не существует.
Для меня все равны и все равно,
а потому я со всеми одинаково
добр.
-И вам так не скучно?
-Нет, я всегда доволен собой.
-И вы ничего не желаете?
-Как не желать? Но не очень.
Я в золотом платье и как я есть -
это все равно;
золотое платье ничего
не прибавит Васину.
Могут ли места или почести стоить
того места, которого я стою?
Но вернемся, однако, к вашему
делу.
Я о нем думал несколько с другой
стороны.
Сейчас пока оставим это.
Я понимаю теперешнее состояние
князя Сергея Петровича.
Вот эта его шутка, я говорю
сейчас о фальшивых акциях.
Я вполне верю, что это была
шутка с его стороны,
за которую, однако, он получил
три тысячи рублей.
Или история с Версиловым,
когда князь публично оскорбил его
и после этого его раскаяние.
Я вполне верю, что это было
искренне.
И опять же факт, его ребенок,
за которым теперь присматривает
тот же Версилов.
История с корнетом Степановым.
Ответственен ли он за свои
поступки?
Вот моя мысль:
за каждым поступком его следует
искреннее раскаяние.
Я бы даже сказал, чем серьезней
поступок,
хотя следовало бы сказать -
проступок,
тем глубже и серьезнее раскаяние.
Я знаю ваше положение вполне.
Вы любите, Елизавета Макаровна,
не соразмеряясь с фактами,
и эта любовь представляется мне
неразумной.
Мне виден, если хотите,
ваш характер.
Видна, так сказать, упрямая
насильственность этой любви.
Вы в своих чувствах заблудились.
А заблуждения, раз осознанные,
должны быть непременно исправлены.
Елизавета Макаровна,
этот человек не стоит вас.
Я предлагаю вам свою руку,
эта рука верная.
Во мне вы найдете преданного
защитника и опору.
Располагайте мной,
Елизавета Макаровна.
Вы...
Вы дурак!
Мама, я не могу!
Я больше не выдержу.
-Доченька моя любимая,
что с тобой?
-Я, наверное, дура совсем.
-Да что такое, Лизонька моя?
Господи!
-Раньше, как стала я хлопотать,
да ведь об нем же, я сказала,
наверное, по глупости, я теперь
вижу, что я к Васину хожу,
советуюсь с ним,
что Васин хорошие советы дает.
Так с ним тогда чуть припадок
от ревности не сделался.
А сегодня...
Сегодня я рассказала все, как у
Васина была, мама, что он кричал!
Это зверь, это зверь!
Он помешался совсем.
Я не хочу, я ничего не хочу.
-Лизонька, голубчик мой, расскажи
все Макару Ивановичу,
откройся ему.
-Здравствуй, мой милый.
Как твое здоровье?
Спасибо, я здоров.
-Да, ты слышал, вся эта молодежь
с Петербургской вчера арестована?
Как? Дергачев?
-Да. И Васин тоже.
-Да разве он там в чем-нибудь
замешан?
Боже мой, как нарочно,
когда Лиза так обвинила Васина.
Тут Стебельков. Клянусь вам,
тут Стебельков!
-Оставим. Я не про то.
Я слышал, ты завтра хотел бы
выйти? -Да.
-Не зайдешь ли к князю
Сергею Петровичу?
Да... хоть, признаюсь, мне это
тяжело.
Но ведь как же я пойду,
он же уже в тюрьме.
-Об этом не беспокойся.
Попроси Татьяну Павловну.
-А вам не надо ли передать чего?
Нет, ничего. Мне жаль Лизу.
Князь настоял на своем и положил
обвенчаться с Лизой
при первой возможности,
еще до решения суда.
Да и Макар Иванович приказывал
жениться.
Но что может посоветовать ей
Макар Иванович?
Он сам ничего не понимает
ни в людях, ни в жизни.
Вот что еще, мой милый.
Тут еще есть некоторые молодые
люди,
из которых один бывший товарищ
твой, Ламберт.
Мне кажется, все это большие
мерзавцы.
Нет, я только так,
чтоб предупредить.
Впрочем, конечно, все это твое
дело,
и я понимаю, что я не имею
права...
-Андрей Петрович, все я
молчал,
я все молчал для того,
чтобы избегнуть ваших тайн.
Я прямо положил их не знать
никогда.
Я - трус, Андрей Петрович,
потому что я боялся,
что ваши тайны вырвут вас
из моего сердца навсегда,
а я не хочу этого.
А коли так, тогда зачем
и вам знать мои секреты?
Пусть бы и вам все равно,
куда бы я ни пошел! Не так ли?
-Ты прав, мой друг, но ни слова
более, умоляю тебя!
-Я когда-то, двадцать с лишком
лет,
стребовал с Андрея Петровича
деньги, три тысячи.
Они в бумагах лежат на твое имя,
Сонюшка.
Получишь их, когда захочешь.
Думаю, они тебе сейчас нужнее,
чем когда-то.
-Макар Иванович, голубчик!
-У тебя ведь день рождения скоро.
А Андрею Петровичу я хотел бы
завещать икону мою старинную.
А что, Андрея Петровича нет?
-Он у Аркадия в комнате.
Я сейчас его позову.
Папа, тебя Макар Иванович зовет.
-Что? Что там?
-У меня с рук не сходила.
Бывало, и ходить учу, поставлю
в уголок шага за три да зову ее.
Она-то ко мне колышется через
комнату и не боится, смеется.
А добежит до меня, бросится
и за шею обымет.
В избе-то дивятся:
"Ишь, как к Макару привязалась!"
А то раз в лесу волка испугалась.
Бросилась ко мне, вся трепещет.
А никакого волка и не было.
-Это я помню.
-Неужто помнишь?
-Многое помню.
Как только себя в жизни запомнила,
с тех пор любовь и милость вашу
над собой увидела.
-Простите, детки, отхожу.
Ныне срок жизни моей пришел.
Спасибо вам, милые.
-Полноте, Макар Иванович,
голубчик.
Мне давеча доктор говорил,
что вам несравненно легче.
-А что он знает,
твой Александр Семенович?
Милый он человек и не более.
Было у меня сегодня утром после
молитвы такое в сердце чувство,
что уж боле не выйду отсюда,
сказано было.
Ну что же, да будет
благословенно имя Господне.
Положил я, детки, словечко вам
сказать одно небольшое.
Ты, милый, что благое делать
замыслишь, не мешкай
и делай для Бога,
а не зависти ради,
делай постепенно, не бросаясь
и не кидаясь.
Ну вот и все, что тебе надо.
Хотел, было, я и вам,
Андрей Петрович,
сударь, кое-что сказать.
Да Бог и без меня ваше сердце
найдет,
да и давно уж мы с вами о сем
прекратили.
Ныне же, отходя, хочу лишь
напомнить, о чем тогда пообещали.
-Макар Иванович!
-Не смущайтесь, сударь.
Это я только так напомнил.
А виновен в сем деле Богу
всех больше я,
ибо, хоть и господин мой были,
но не должен был я
слабости сей попустить.
И ты, Софья, не терзай свою душу
слишком, ибо весь твой грех мой,
а в тебе и разумение тогда
вряд ли было.
Да и в вас тоже, сударь,
вкупе с ней.
И хоть мог бы я тебя
поучить тогда, супруга моя,
да и должен бы,
да жалко стало, как упала
в слезах и ничего не потаила.
Не в укор тебе вспомнил се я,
а лишь в напоминание
Андрею Петровичу,
ибо сами помните дворянское
обещание ваше обвенчаться.
А венцом все прикрывается.
При детках говорю,
сударь-батюшка.
-Благословите меня, Макар
Иванович, на большую муку.
Завтра решится вся судьба моя,
а вы сегодня обо мне помолитесь.
-Аркадий Макарович, передайте
Татьяне Павловне мой низкий поклон
и благодарность за то,
что она вспомнила обо мне.
Ну-с, если вы согласны
воспользоваться
для свидания с князем
этой комнатой,
я вам с удовольствием ее
предоставлю в ваше распоряжение.
-Благодарю вас. А это не стеснит,
не обременит вас?
-Нет-нет, нисколько.
Я уже послал за князем.
А вот и князь. Оставляю вас.
-Как вы изменились, князь.
-Это ничего! Садитесь, голубчик.
Перейдем к главному:
видите, мой милый
Алексей Макарович...
-Аркадий.
-Ах да! Извините, голубчик,
перейдем к главному...
Если я вас, Аркадий Макарович,
потревожил
и так настоятельно позвал вчера
через Лизу, то хоть это и пожар...
-Позвольте, князь, вы звали меня
вчера?
А мне Лиза ничего не передавала.
-Как!
-Она вечером вчера пришла
такая расстроенная,
что не успела сказать со мной
даже слова.
-Неужели вы и вправду, Аркадий
Макарович?
В таком случае это...
-Да что ж тут такого? Просто
забыла или что-нибудь...
-Постойте! Если я не ошибусь,
это...
это - штуки-с!.. и значит, что...
-Это ровным счетом ничего
не значит!
Я не понимаю, почему такое пустое
обстоятельство вас так мучит...
Князь, с тех самых пор,
с той самой ночи, - помните...
-С какой ночи и что?
-У Зерщикова, где мы с вами
виделись в последний раз.
Вы тогда тоже были в ужасном
волнении,
но тогда и теперь - это такая
разница, что я даже...
-Ах да! Тот вечер...
Я слышал...
Но, однако, перейдем к главному.
Я думаю, что меня после суда
по лишению прав
сошлют куда-нибудь
в северную полосу России.
Если я пожелал вашего мнения,
Аркадий Макарович,
если б вы знали, что значит
для меня Лиза!
-Я бы вам советовал, князь, лечь
и сейчас же потребовать доктора.
-Мне все пауки снятся.
Но позвольте об этом потом.
Венчание, вы знаете, назначено
здесь же, в церкви, я уже говорил.
На все это дано согласие.
Что же до Лизы, то...
-Князь, помилуйте Лизу,
не мучьте ее,
по крайней мере хоть теперь,
не ревнуйте!
-Как!
-Извините, я нечаянно.
Вы знаете, князь, я недавно
узнал одного старика,
моего названного отца...
Если б вы его видели,
вы бы спокойнее...
-Ваш отец или, пардон, (говорит
по-французски) что-то такое...
Я тоже знал одного старичка.
Но оставим это.
Главное, чтоб уяснить суть
момента, надо...
Я не понимаю!
-Мне больно смотреть на вас.
-Аркадий Макарович,
одно слово, еще одно слово.
Вы ничего не слышали про этих...
ну понимаете?
-А, Дергачев.
Но тут, наверное, Стебельков!
-Да, Стебельков и... вы не знаете?
-Неужели?
-Видите, Аркадий Макарович,
я затем вас звал,
чтоб объяснить... я хотел...
-Это вы донесли на Васина?
-Нет.
Видите ли, там была рукопись.
Васин перед последним днем
передал ее Лизе... сохранить.
А та оставила мне здесь
проглядеть,
а потом случилось, что они
поссорились на другой день...
-И вы передали по начальству
рукопись?
Аркадий Макарович!
Аркадий Макарович!
-Значит, вы без всякого иного
побуждения,
единственно только из ревности,
передали вверенную Лизе рукопись
кому? Прокурору?
-Ты здесь!
Так ты знаешь?
Да разве можно с ним говорить
теперь?
Зачем ты здесь?
Посмотри на него. Разве можно
судить его?
-Был господин Ламберт, комнаты
смотрел.
Сказал, может быть, еще зайдет.
Барышня бывала.
-Какая барышня?
-Анна Андреевна, два раза была.
Такое знакомство слишком даже
можно оценить, Аркадий Макарович.
-Неужели два раза?
-Второй раз вместе с братцем
ихним,
действительным молодым господином
Версиловым,
камер-юнкер ведь, кажется.
Ах, вот кто еще заходил -
француженка,
мамзель Альфонсина де Вердень.
Потихоньку к князю Николаю
Ивановичу приезжала, в Царское,
собачку, говорит, ему продать
редкую, черненькую,
вся в кулачок...
-Петр Ипполитович, у меня что-то
голова болит.
-Да-да. Отдыхайте.
-К вам с визитом Аркадий
Макарович Долгорукий.
-Здравствуйте, Анна Андреевна.
-Прошу.
-Вы присылали ко мне
Дарью Онисимовну?
-Я все слышала, я все знаю.
Эта ужасная ночь...
Правда ли, что вас нашли
уже без чувств, на морозе?
-Это вам... Ламберт...
-Я тогда же от него все узнала,
но я ждала вас.
Он говорил, что, едва очнувшись,
упоминали ему обо мне и...
о вашей преданности ко мне.
Я была тронута до слез,
Аркадий Макарович, и даже не знаю,
чем заслужила такое горячее
участие с вашей стороны,
да еще в таком положении,
в каком вы были сами!
Скажите, господин Ламберт -
ваш товарищ с детства?
-Да, но я, признаюсь,
был слишком неосторожен
и, кажется, наговорил ему слишком
много...
-О, об этой черной, ужасной
интриге я узнала бы и без него!
Я всегда предчувствовала,
что они доведут вас до этого.
Правда ли, что Бьоринг осмелился
поднять на вас руку?
-Если бы он поднял на меня руку,
то не ушел бы ненаказанный.
Я бы не сидел перед вами,
не отомстив.
Если вы говорите,
что предполагали,
что меня доведут до этого,
то со стороны Катерины Николаевны
было одно лишь недоумение...
Правда и то, что она слишком уж
скоро сменяла
свои добрые чувства ко мне
на это недоумение.
-То-то и есть, что слишком скоро!
Если б вы знали, какая там
теперь интрига!
Конечно, Аркадий Макарович,
вам сложно теперь понять
всю щекотливость моего положения.
С тех пор, как мы с вами
последний раз виделись,
я сделала тот шаг, который не
всякий способен понять и оценить.
Я оставлена отцом с детства.
И я ем чужой хлеб из милости.
Не естественно ли было мне
обратиться к тому,
кто еще с детства
заменил мне отца,
чьи милости я видела на себе
столько лет?
Мои чувства к нему видит и судит
один только Бог,
и я не допускаю светского суда
над собою в сделанном мною шаге!
Когда же тут, сверх того,
великодушного, доверчивого отца
сговорилась погубить его же
собственная дочь,
то разве можно это снести?
Я готова жить у него в няньках,
быть его сторожем, сиделкой,
но не дам торжествовать холодному,
мерзкому, светскому расчету!
-Анна Андреевна, а чего вы именно
от меня ждете?
-Как? Что значит ваш вопрос,
Аркадий Макарович?
-Мне кажется по всему...
что присылая за мной,
вы чего-то от меня ожидали.
Так чего же именно?
-Но я не могу вступать
в объяснения и сделки
с неизвестными мне людьми,
как господин Ламберт. Я ждала вас.
Мое положение - крайнее, ужасное,
Аркадий Макарович.
Я обязана хитрить, окруженная
происками этой женщины, -
это мне нестерпимо. Я унижаюсь
почти до интриги.
И я ждала вас как спасителя.
Тот, кто даже в ту ночь, почти
замерзая, вспомнил обо мне
и повторял одно лишь мое имя,
то уж, конечно, мне предан.
За меня заступится брат мой.
-Мне говорили, что вы с ним были
у меня на квартире.
-Да ведь несчастному князю
Николаю Ивановичу
теперь и некуда спастись
от всей этой интриги
или, вернее сказать,
от родной своей дочери,
кроме как на вашу квартиру,
то есть на квартиру друга.
Ведь вправе же он вас считать
по крайней мере хоть другом!
И тогда, если вы только захотите
что-нибудь сделать в его пользу,
то сделайте это -
если только вы и вправду
что-то можете сделать.
О, это не для меня,
а для несчастного старика,
который один только любил вас
искренне, как сына,
и тоскует о вас до сих пор!
Себе же я ничего не жду,
даже от вас, -
если уж родной отец сыграл
со мной такую злобную выходку!
-Мне кажется, что
Андрей Петрович...
-Андрей Петрович? Андрей Петрович
на мой прямой вопрос
ответил мне тогда честным словом,
что никогда не имел
ни малейших намерений
на Катерину Николаевну,
чему я вполне поверила,
делая мой шаг.
А оказалось, что он спокоен
лишь до первого известия
о каком-нибудь господине Бьоринге.
-Тут не то!
Я и сам, было, поначалу поверил
в его любовь к этой женщине,
но тут не то.
А даже если б и то, то теперь бы
он мог быть
абсолютно спокоен за отставкой
этого господина.
-Какого господина?
-Бьоринга.
-Кто же вам сказал об отставке?
Может быть, никогда еще этот
господин не был в такой силе.
-А мне Дарья Онисимовна...
-Дарья Онисимовна не имеет
никаких средств знать о том,
что до нее не касается.
-Как честный человек, я...
я вынужден предупредить вас,
Анна Андреевна,
что ожидания ваши на мой счет
могут оказаться в высшей степени
напрасными.
-Я ожидаю, что вы за меня
заступитесь.
За меня, всеми оставленную...
за вашу сестру, если хотите того,
Аркадий Макарович!
-Ну, так лучше не ожидайте,
потому что,
может быть, ничего и не будет.
-Как понимать мне ваши слова?
-Так, что вы все принимаете меня
за мальчишку,
с которым можно сделать все. Так
вот я уйду от вас всех, и - баста!
А документ - разорву. Прощайте!
Серия 5
-Атанде!
-Подождите, пожалуйста.
Вот мы закончим и тогда позвоним
все вместе. Хорошо?
Не умею. А вы не сумеете?
-Чего? -Повязать ему галстук.
Надо как-нибудь так, чтоб
не видно было грязной рубашки.
А то пропадет весь эффект.
Я нарочно ему галстук
у Филиппа-парикмахера
за рубль купил.
-Это ты - тот рубль?..
-Да, у меня сейчас ни копейки.
Так не сумеете? -Не-а.
-В таком случае, придется
попросить Альфонсинку.
-К Ламберту? -К Ламберту.
-Долгоровкий?
-Я? Я не Коровкин.
-Долгоровкий?!
-Он говорит Долгорукий,
а не Коровкин.
Извините, вы господин Долгорукий?
-Я Долгорукий. А почему вы узнали?
-Мон пранс...
(говорит по-французски)
-Вы думаете, он не умеет
по-французски?
Он как парижанин говорит.
-(говорит по-французски)
-Ах, какой ты скверный!
(стук) Опять ты подерешься
с Ламбертом.
Позвоните вы лучше.
(стук, звонок)
(говорит по-французски)
-Мон ами, вуаля, Долгоровкий!
-Аркадий, это ты?
Так ты здоров? Здоров, наконец?
Я рад, что ты здоров.
Альфонсина! Альфонсина!
-О!
(говорят по-французски)
-Видишь ли, Аркадий, мы сегодня
сговорились пообедать у татар.
Я уж тебя не выпущу!
Пообедаем, я вот этих в шею,
и уж тогда наболтаемся.
Подожди минуту,
я сейчас переоденусь.
-Мадемуазель Альфонсина...
(говорит по-французски)
Мадемуазель Альфонсина!
(говорят по французски)
-Сделай, что тебя просят!
(говорит по-французски)
-Вуаля!
(говорит по-французски)
-Как, опять нет часов?
-Проели.
-Я их продал за восемь рублей.
-Этому надо положить конец!
Я вам не для того покупаю платья
и дарю прекрасные вещи,
чтобы вы их тратили
на своего длинного друга.
Какой галстук вы еще купили?
-У него совсем не было галстука,
а еще ему надо купит шляпу.
-Вздор! Я ему дал деньги и на
шляпу, а он тотчас шампанского!
От него пахнет,
его нельзя брать никуда.
Как я его повезу обедать?
-На извозчике.
У нас есть рубль, который мы
одолжили у нашего нового друга.
-Не давай им, Аркадий, ничего!
-Позвольте, Ламберт!
Я прямо требую сейчас же от вас
десять рублей!
Никогда не говорите глупостей.
Рубль мы отдадим Долгорукому,
а на остальное я куплю Андрееву
шляпу.
-Вот вам три рубля и больше
ничего до самого вторника!
И не сметь, не то...
-Долгоровкий, вот вам рубль,
возвращаем...
Петя, ехать!
Эй, Ламберт! Эй, Ламберт!
(говорит по-французски)
-Не сметь!
Это он так кричит всегда,
чтоб я денег дал.
Да еще в хорошем обществе.
И я даю!
А этот Тришатов, тот, маленький,
однажды в ресторане при офицерах:
"Хочу бекасов".
Я дал бекасов! Но я отомщу.
Я их прогоню в шею.
Больше стоят, чем дают.
Я опоздал,
а меня ждет тоже один
нужный человек, скотина тоже.
Все скоты!
Шушера! Шушера!
Я рад, что хоть ты, наконец.
пришел.
Альфонсина!
(говорит по-французски)
Этот Тришатов - генеральский сын,
я его из суда вытянул,
а он вот как платит.
-Они знают мое имя.
Ты им обо мне говорил?
-Имел глупость. Они ничего
не могут, ты не обращай внимания.
Что ты любишь кушать? Я плачу,
ты не беспокойся, я люблю тебя.
Тот, что придет туда, рябой -
хитрейшая каналья!
Ты не отвечай ему, если заговорит,
ничего не отвечай.
Поехали!
-Но!
-Попробуйте этого.
-Большое спасибо.
-За твое здоровье! Чокнемся?
-Угу.
-А вы мне позволите
с вами чокнуться?
-Конечно, с удовольствием.
-А я за ваше здоровье
пить не буду.
И не потому, что желаю вам смерти,
а просто я не хочу, чтоб вы здесь
сегодня больше пили.
С вас довольно трех бокалов.
Вы, я вижу, смотрите
на мой немытый кулак?
А я его не мою.
И так, немытым,
и отдаю внаем Ламберту
для раздробления чужих голов
в щекотливых для Ламберта случаях.
-Он опять начинает.
Я вас, кажется, просил,
Николай Семенович, вести себя...
-Я не хочу, чтоб мой новый друг
пил здесь сегодня много вина!
-Это он, чтоб только получить
деньги.
Вы получите еще сегодня
семь рублей, слышите, после обеда.
Но только ж дайте дообедать,
не срамите. -Ага!
-Выходите, пожалуйста.
Выходите! Пойдемте!
-Ах, как скверно!
-Скверно очень.
-Кофе, кофе, кофе.
-Я его очень люблю.
Вы не поверите,
как Андреев несчастен.
Он проел и пропил приданое сестры,
да и все у них проел и пропил
в тот год, как служил...
Я теперь вижу, как он мучается.
А что он не моется -
это он с отчаяния.
Я его хочу спасти.
А я сам такой скверный,
вы не поверите!
Пустите ли вы меня к себе,
Долгорукий,
если я к вам когда-нибудь приду?
-Конечно, приходите,
я вас даже люблю.
-За что же?
Ну спасибо... Выпьемте еще бокал.
Впрочем, вы лучше не пейте.
Это он вам правду сказал,
вам не нужно больше пить.
А я все-таки выпью.
Ах, Долгорукий, у каждого есть
свои воспоминания.
(крик с улицы) -О, Ламберт!
-А, так ведь он не ушел!
Он ведь здесь.
(крик) -Ламберт!
-Счет.
-Мне отдельно.
-Почему? Я ведь вас приглашал.
-Нет уж, позвольте.
-Вы меня обижаете,
Семен Сидорович.
-Так уж я хочу.
-Тришатов, 25 рублей.
-Негодяй! -Но-но!
-За что ты содрал с него
25 рублей?
С него же только семь следовало.
-За что содрал?
Он обещал обедать отдельно,
с афинскими женщинами,
а вместо этого подал рябого.
Кроме того, я не доел
и промерз на морозе
непременно на 18 рублей,
а семь за ним еще оставалось.
-Убирайтесь к черту оба!
Я вас прогоняю!
Я вас в бараний рог!..
-Ламберт!
-Это я вас прогоняю,
и я вас в бараний рог.
Петя, ехать! Адье, мон пранс!
Не пейте больше вина.
-Так я приду к вам, можно?
-Конечно.
-Эй, Ламберт! Где Ламберт?
Видел ли ты Ламберта?
-Ну, пойдем?
-Никуда я с тобой не пойду.
-Как не пойдешь?
Я только и ждал,
что мы одни останемся.
-Ну куда идти-то?
-Вот сюда. Видишь?
-Да, тут свежие устрицы.
Видишь, написано.
Тут так скверно пахнет!
-Это потому что ты после обеда.
А это милютинская лавка.
Устриц мы есть не будем.
А я тебе дам шампанского!
-Не хочу. Ты меня опоить хочешь?
-Это они тебе сказали?
И ты веришь этим мерзавцам?
-Тришатов не мерзавец,
а я и сам умею быть осторожным.
-У тебя есть свой характер.
-Да, у меня есть свой характер.
Побольше, чем у тебя.
-Но нам же надо говорить, дурак.
Друг ты мне или нет?
-Я тебе не друг, а ты мошенник.
И знаешь, почему я к тебе пришел?
Чтоб доказать тебе,
что я тебя не боюсь. Пошли?
Чтоб только доказать тебе,
что я тебя не боюсь.
Ой, как скверно пахнет!
Это сыром пахнет. Экая гадость!
(музыка)
Ты знаешь, Ламберт,
мне, главное, обидно,
что ты думаешь, что и теперь можно
мною повелевать, как у Тушара.
-Дурак! Эй, чокнемся!
-Ты даже и притворяться
не удостаиваешь передо мной,
хоть бы скрывал,
что хочешь меня опоить.
-Надо еще пить, и будешь веселее.
Ну бери же бокал!
-Ну что за бери же?
Я сейчас уйду, вот и кончено.
-Это тебе Тришатов
нашептал на меня:
я видел - вы там шептались.
Ты дурак после этого.
Альфонсина так даже гнушается,
если он подходит к ней близко...
Он мерзкий.
-Ты это уж говорил.
У тебя все одна Альфонсина на уме,
ты ужасно узок, Ламберт.
-Узок?
Они теперь перешли к рябому,
вот что!
Вот почему я их прогнал.
Они бесчестные!
-Это ты их боишься!
Ты знаешь, Ламберт, мне кажется,
что я теперь у тебя только один
остался.
Все твои надежды только во мне
одном и заключаются.
-Да, Аркаша, это так,
вот это хорошо ты сказал!
Ты бы мог меня избавить
от худых вещей,
если б был добрый товарищ,
Аркадий.
-Чем бы я мог тебя избавить?
-Сам знаешь, чем.
Ты без меня как дурак
и наверное будешь глуп,
а я бы тебе дал тридцать тысяч,
и мы бы взяли напополам,
и ты сам знаешь, как.
Ну кто ты такой, посмотри:
у тебя нет ни имени, ни фамилии...
А тут сразу куш!
А имея такие деньги, можешь
знаешь как начать карьеру!
-Ламберт, я соглашаюсь тебя
слушать, потому что я широк.
-Вот что, Аркадий.
Если бы мне такой, как Бьоринг,
осмелился наговорить ругательств
и ударить при даме,
которую я обожаю,
я не знаю, что бы я сделал!
А ты стерпел, и я гнушаюсь тобой:
ты тряпка!
-Как ты смеешь сказать,
что меня ударил Бьоринг!
Это я его скорее ударил,
а не он меня.
-Нет, это он тебя ударил,
а не ты его!
-Врешь, еще я ему ногу отдавил!
-А он тебя отбил рукой
и велел лакеям тащить...
А она ждала, глядела из кареты
и смеялась на тебя...
-Слушай, Ламберт, между нами
мальчишеский разговор,
которого я стыжусь.
Ты это нарочно,
чтоб раздразнить меня,
причем так грубо и открыто,
как с 16-летним каким-то.
Сговорился с Анной Андреевной!
-Анна Андреевна - шельма!
Она надует и тебя, и меня,
и весь свет!
Я ждал тебя только потому, что
ты лучше можешь докончить с той.
-С какой "той"?
-С мадам Ахмаковой
Екатериной Николаевной.
Я все знаю.
Ты мне сам сказал, что она того
письма, которое у тебя, боится.
-Какое письмо? Врешь ты...
Ты ее видел?
-Я ее видел. Она хороша собой.
Она очень хороша собой.
У тебя хороший вкус.
-Ты ее видел, но ты не смел
с нею говорить,
и я хочу, чтобы и об ней
ты не смел говорить.
-Ты еще маленький, а она
над тобою смеется - вот что!
У нас была одна такая добродетель
в Москве: ух как нос подымала!
А затрепетала, когда пригрозили,
что все расскажем,
и тотчас послушалась.
А мы взяли и то и другое:
и деньги, и то...
Понимаешь что?
Теперь она опять в свете
недоступная.
Фу ты, черт, как высоко летает,
и карета какая.
А коли б ты видел,
в каком чулане это было!
Ты еще не жил.
Если б ты знал, каких чуланов
они не побоятся...
-Я это думал.
-Они развращены до конца ногтей.
Ты не знаешь, на что они способны!
Альфонсина жила в одном таком
доме, так она гнушалась.
-Я об этом думал.
-А тебя бьют, а ты жалеешь.
-Ламберт, ты проклятый,
ты мерзавец!
Я видел все это во сне:
ты стоял и Анна Андреевна...
Ты проклятый! Неужели ты думаешь,
что я такой подлец?
Я ведь и видел все это во сне,
потому что так и знал,
что ты все это скажешь.
-Ишь ты, рассердился!
Те-те-те!
Ну, брат Аркаша, я теперь
все узнал, что мне надо было.
Для того и ждал тебя.
Слушай, ты, стало быть, ее любишь,
а Бьорингу отмстить хочешь -
вот что мне узнать надо было.
Раз так, то это меняет дело.
И тем лучше, потому что она
тебя любит.
Так ты и женись, нимало не медля,
иначе нельзя тебе,
ты на самом верном остановился.
А затем знай, Аркадий,
что у тебя есть друг, это я.
Вот этот друг тебе
и поможет, и женит тебя:
из-под земли все достану, Аркаша!
А ты уж подари потом старому
товарищу 30 тысяч за труды, а?
А я помогу, ты не сомневайся.
Тебе все приданое дадут,
и ты богач с карьерой!
-Да разве это возможно?
-А зачем нет?
Ты покажешь документ,
она струсит
и пойдет за тебя,
чтоб не потерять деньги.
-Я ни за что не захочу силой...
Как ты можешь быть так подл,
чтоб предположить во мне это?
-Да она сама пойдет.
Испугается и пойдет.
А потом, пойдет еще потому,
что любит тебя.
-Это ты врешь.
(официанту) -Еще одну.
-Почему ты решил,
что она меня любит?
-Непременно.
Я знаю, и Анна Андреевна
это полагает.
И потом я расскажу тебе, когда
ты придешь ко мне, одну вещь,
и ты поймешь, что любит.
Альфонсина была в Царском Селе,
она там тоже узнавала.
-А что же она могла там узнать?
-А вот пойдем ко мне,
и она тебе сама расскажет,
и тебе будет приятно.
Да чем ты хуже кого?
Ты красив, ты воспитан.
-Да, я воспитан.
-Ты красив, ты одет хорошо.
-Да, я одет хорошо.
-И ты добрый.
-Да, я добрый.
-А Бьоринг все-таки не возьмет
без денег,
а ты можешь лишить ее денег,
и она испугается.
Ты женишься
и тем отмстишь Бьорингу.
-Я вовсе на так глуп,
чтобы этому поверить.
Во-первых, разница в летах,
а во-вторых, у меня нет
никакой фамилии.
-Пойдет, пойдет, нельзя не пойти,
когда столько денег пропадает.
Это я устрою. Тяпнешь деньги
и пойдешь, пойдешь.
Через десять лет
таким миллионером будешь,
что вся Россия затрещит.
Никакое тогда тебе
не нужно будет имя.
А как женишься, в руки возьми.
Надо их хорошенько...
Женщина любит, чтоб ее
в кулаке держали.
А ты как испугаешь ее письмом,
вот с того часа и покажешь ей
свой характер.
-Нет, Ламберт, как хочешь,
а тут много вздору.
Почему ты так решил,
что она меня любит?
Это ты хорошо сказал про капитал.
Но ты не знаешь высшего света.
Не скрою от тебя, Ламберт,
тут есть один пункт,
который может подать надежду.
Она может выйти за меня
из благодарности,
потому что я избавлю ее
от ненависти одного человека.
А она его боится, этого человека.
-Ах, ты это про своего отца?
А что, он ее очень любит?
-Нет.
Ламберт, ну до чего же ты
страшен и глуп!
Мог ли я хотеть тут жениться,
если бы он ее любил?
Ведь это все-таки отец и сын.
Это уж стыдно будет.
Он любит маму, я видел.
Может, он когда-то и любил
Катерину Николаевну,
но теперь ненавидит
и хочет мстить.
И она боится его,
потому что он ужасно страшен,
когда начинает мстить.
Он почти что сумасшедшим
становится.
Это вражда в старом роде
из-за возвышенных принципов.
В наше время наплевать
на общие принципы.
В наше время не общие принципы,
а одни только частные случаи.
Ах, Ламберт,
ты ничего не понимаешь.
Ты глуп, как палец.
Помнишь, ты меня бил?
Я теперь сильнее тебя.
Знаешь ты это?
-Хорошо.
Пойдем ко мне, просидим вечер,
выпьем еще бутылку,
Альфонсина споет с гитарой.
-Нет, не пойду.
Знаешь, Ламберт,
у меня есть идея.
Если не удастся и не женюсь,
я уйду в идею.
А у тебя нет идеи.
-Хорошо, хорошо.
Ты расскажешь. Пойдем.
-Нет, не пойду.
Не хочу и не пойду.
Я к тебе приду, но ты подлец.
Я дам тебе 30 тысяч.
Ведь я вижу, что ты обмануть
меня во всем хочешь.
Об ней я тебе запрещаю даже
думать, потому что она выше всех.
А твой план - это такая низость,
что я даже удивляюсь тебе,
Ламберт.
Я жениться хочу, это дело другое.
Мне не надобен капитал,
я презираю капитал.
Я сам его не возьму, даже если бы
она давала мне его на коленях!
А жениться - это дело другое.
И знаешь, ты это хорошо сказал,
чтоб в кулаке держать.
Любить, страстно любить,
но и деспотировать -
это хорошо,
женщины любят деспотизм.
А ты знаешь, Ламберт, женщин.
И, знаешь, ты совсем не такой
мерзкий, как кажешься.
Ты простой. Я тебя люблю.
-Ну, пойдем, пойдем.
-Ах, Ламберт, зачем ты такой плут?
Тогда бы мы так весело
стали жить.
Ты знаешь, Тришатов милый.
Ни за что к тебе не приду.
-Ну полно, я велю Альфонсине чаю.
Полно, полно!
-Не пойду, пусти!
Не смей за мной!
Не догоняй! Пошел!
-Все равно придешь!
-Приду, коль захочу, - моя воля.
Стой! Стой.
Я дальше пешком пойду.
-Хорошо.
-Держи.
-Спасибо, барин.
-Ах ты, мой милый!
Площадь какая...
Красивая!
(музыка)
(Лиза) -Мама!
-Аркадий, мигом беги
к Татьяне Павловне!
Она непременно должна быть дома.
Проси немедленно.
Возьми извозчика.
Скорее, умоляю тебя!
-Нет дома!
-Ну как нет дома?
-Ну нет.
-Быть этого не может!
Макар Иванович умер! -Что?!
-Макар Иванович умер.
Андрей Петрович просит вас быть
сию же минуту!
-Да ты врешь!
Что такое, рассказывай!
-Я не знаю. Когда я пришел,
он был уже мертв,
а Андрей Петрович сказал,
что разрыв сердца.
-Сейчас, сию минуту.
Беги и скажи, что я сейчас буду.
Ступай же! Ступай!
Ну чего еще встал?
-Аркадий Макарович,
неужели правда, что он умер?
-Ой, коли так...
коли так, так и улаживайте,
как хотите, сами.
Сами захотели!
-Аркадий Макарович...
Аркадий Макарович...
Аркадий Макарович, отчего же он...
Когда же это случилось?
-Когда я подходил к дому,
услышал крик Лизы, она звала маму.
А когда вошел,
он был уже мертвый.
Он, как обычно, сидел
на своей скамеечке подле кровати,
а Лиза только поддерживала его,
чтоб он не упал.
А Андрей Петрович
держал в объятиях маму,
она была почти без памяти.
Да вы разве знали
Макара Ивановича?
-Давно.
Я его никогда не видала, но
в жизни моей он тоже играл роль.
Мне много передавал о нем
один человек, которого я боюсь.
Вы знаете, какой человек.
-Я знаю только теперь,
что тот человек
гораздо ближе к душе вашей,
чем вы мне прежде открыли.
-Вы говорили, он целовал
вашу мать?
Обнимал ее?
Вы видели это сами?
-Да, я видел.
Поверьте, это было в высшей
степени искренне, великодушно.
-Ох, дай ему Бог!
Этот прекрасный старик
только связывал его.
Теперь он развязан, теперь он
успокоит сердце вашей матери,
которую любит
больше всего на свете,
и успокоится наконец сам.
-Он вам очень дорог?
-Да, очень дорог.
Только не в том смысле,
в каком бы он это желал.
-Да вы теперь за него
или за себя боитесь?
Это мудреные вопросы.
Оставим их.
-Оставим, конечно.
Тем более что если теперь
кто воскрес, так я первый.
Я низок мыслями перед вами,
Катерина Николаевна.
И, может быть, не более
часу назад
затевал против вас низость
и делом,
а теперь вот стою перед вами
и не чувствую никаких угрызений.
-Очнитесь. Вы как будто
немножко в бреду.
-Да разве можно судить себя
подле вас?
Вы, как солнце, недосягаемы!
Скажите, как вы могли выйти
ко мне после всего, что было?
Если бы вы знали, что было
только час назад, только час!
Какой сон сбылся...
-Все, должно быть, знаю.
Вы только что хотели мне
в чем-нибудь отмстить,
поклялись погубить и, наверное,
убили бы тут же всякого,
который осмелился сказать обо мне
при вас хоть одно худое слово.
-Нет! Нет, я не убил того,
который говорил об вас худо,
а наоборот,
я же его и поддерживал.
-О, ради Бога, не надо, не нужно!
Не рассказывайте ничего,
никаких подробностей.
Все ваши преступления
я знаю сама.
Бьюсь об заклад, вы хотели
на мне жениться или вроде того
и только что сговаривались об этом
с каким-нибудь из ваших
помощников,
ваших прежних
школьных товарищей.
Ах, да ведь я, кажется, угадала!
-Как? Как вы могли угадать?
-Ну вот еще!
Довольно, довольно.
Я вам прощаю, только перестаньте
об этом.
Довольно, вы меня все сбиваете.
Я очень рада,
что Татьяна Павловна ушла.
Я очень хотела вас видеть,
а при ней нельзя было бы
так говорить, как теперь.
Мне кажется, я перед вами
виновата в том, что случилось.
Да? Ведь да?
-Вы виноваты?
Да ведь это я предал вас
Андрею Петровичу!
Что вы обо мне могли подумать?
Я не забывал об этом
все эти дни, каждую минуту!
-Напрасно так себя мучили.
Я слишком скоро поняла,
как все вышло.
Просто вы проговорились ему
в радости, что в меня влюблены.
Ну и что, я вас слушаю?
На то вам и двадцать лет.
Ведь вы любите его больше
всего мира, ищете в нем идеал.
Я скоро это поняла.
Тогда мне стало досадно, я
попросила не принимать вас в дом,
вот и вышла та сцена у подъезда.
И знаете, все это время,
как и вы,
я мечтала с вами увидеться
потихоньку.
Только я не знала,
как бы все это устроить.
И знаете, чего я больше всего
боялась?
То, что вы поверите
его наговорам обо мне.
-Никогда.
-Я ценю наши бывшие встречи.
Мне в вас дорог юноша,
и даже эта самая искренность.
Но довольно, мы еще наговоримся.
А теперь мне немного не по себе.
Наконец-то даст он
и мне жить на свете!
Он знает, что я простила ему.
-Неужели вы могли простить ему
то письмо?
Да и как он узнал,
что вы ему простили?
-Он знает.
Он теперь очнулся.
Да и как ему не знать,
что я простила,
коли он знает наизусть
всю мою душу?
Ведь знает же он,
что я немножко в его роде.
-Вы?
-Да.
Я не страстная, я спокойная,
но я так же, как и он, хотела бы,
чтобы все были хороши.
Ведь полюбил же он меня
за что-нибудь.
-А как же он говорил,
что в вас все пороки?
-Это он только говорил.
Не правда ли, что письмо свое
он ужасно смешно написал?
-Смешно?
-Да, смешно.
Как бы я смеялась, если б...
От этого письма
я всю ночь не спала,
оно написано как бы
какою-то больною кровью.
Я жизнь люблю
и за жизнь свою ужасно боюсь,
в этом я ужасно малодушна.
Послушайте!
Ступайте к нему скорее,
отыщите его.
Он не может быть все еще там, он,
наверное, ушел куда-нибудь один.
Бегите к нему, покажите ему,
что вы любящий его сын,
бедный мальчик!
Мой студент, которого я...
Дай Бог вам счастья...
Я никого не люблю,
да это и лучше.
Но я желаю всем счастья.
Всем, и ему первому!
Пусть он узнает про это.
Даже теперь же,
мне было бы очень приятно!
(музыка)
Катерина Николаевна!
-Барыня давным-давно оделась
и вышла через черный ход.
(музыка)
-Аркадий?!
Вообрази, я был у тебя, искал,
спрашивал тебя, ты мне нужен один.
И что же? Вот ты мне первый
и встречаешься! Идем ко мне.
Ты никогда не бывал у меня.
Это совсем рядом.
-А что ж мама? Как она?
-Я оставил ее
с Татьяной Павловной.
-Не правда ли?
Не правда ли?
-Я не знал, что вы так любите
маму.
-Заметь, фотографические снимки
чрезвычайно редко
выходят похожими.
И это понятно:
в редкие только мгновения
человеческое лицо выражает
главную свою черту,
свою самую характерную мысль.
Фотография застает человека
как есть.
И весьма возможно, что Наполеон
в иную минуту вышел бы глупым,
а Бисмарк нежным.
Здесь же, в этом портрете,
солнце, как нарочно,
застало Соню в ее главное
мгновение -
стыдливой и кроткой любви
и несколько дикого,
пугливого ее целомудрия.
Этот снимок сделан не так давно,
но, веришь ли,
я почти и представить ее теперь
не могу с другим лицом,
а ведь была же и она когда-то
молода и прелестна.
Русские женщины дурнеют быстро -
красота их только мелькнет.
И это оттого, что они умеют
любить беззаветно.
Русская женщина все разом отдает,
коль полюбит, -
и мгновенье, и судьбу,
и настоящее, и будущее:
экономничать не умеют,
про запас не прячут,
и красота их быстро уходит
в того, кого любят.
Вот эти впалые щеки -
это тоже в меня,
в меня ушедшая красота,
в мою коротенькую потеху.
Ты рад, что я любил твою маму?
-Угу.
-Да, мой друг, я ее очень любил,
но кроме зла, ей ничего не сделал.
Вот тут есть еще и другой портрет,
посмотри и на него.
-Это та девушка,
на которой вы хотели жениться,
она умерла в чахотке,
падчерица Екатерины Николаевны.
-Да, хотел жениться,
умерла в чахотке, ее падчерица.
Я знал, что ты знаешь
все эти сплетни.
Оставь портрет, мой друг,
это бедная сумасшедшая
и ничего больше.
-Как, совсем сумасшедшая?
-Или идиотка.
Впрочем, думаю, что и сумасшедшая.
У нее был ребенок
от князя Сергея Петровича,
по сумасшествию, а не по любви.
Это один из подлейших поступков
князя!
Ребенок теперь здесь,
в той комнате,
я давно тебе хотел показать его.
Прости, пожалуйста.
Князь Сергей не смел сюда
приходить и смотреть на ребенка,
это был мой с ним уговор
еще за границей.
Я взял его сюда
с позволения твоей мамы.
С ее позволения решил тогда
и жениться на этой несчастной.
-Неужто такое позволение
возможно? -О да! Она позволила.
Ревнуют к женщинам,
а это была не женщина.
-Не женщина для всех, кроме мамы.
В жизни не поверю,
чтоб она не ревновала. -И ты прав.
Я догадался,
когда уже все было кончено,
то есть тогда,
когда она дала позволение.
Но оставь об этом.
Милый мой, я давно тебя ждал сюда.
Посмотри на нее.
Я люблю ее
и велел теперь нарочно принести
сюда,
чтобы ты тоже посмотрел на нее.
Ну и унесите ее опять,
Дарья Онисимовна.
-Моя маленькая.
-Садись к самовару.
Я буду воображать, что мы вечно
с тобой так жили, не разлучаясь.
-Но неужели только смерть
этого старика вам развязала язык?
Это странно.
-Не только.
Есть и другое,
что попало теперь в одну точку.
Да благословит Бог это мгновение
и нашу жизнь,
впредь и надолго!
Я давно влюблен в тебя, мальчик.
-Как это странно...
Как это странно слышать.
-Аркадий, если б я и позвал тебя
раньше,
то что бы сказал тебе?
-Вы хотите сказать, что вы теперь
мамин муж и мой отец, а тогда...
Насчет социального положения
вы не знали бы,
что сказать мне, так ли?
-Не об этом, милый,
не знал бы, что сказать.
Тут о многом пришлось бы молчать.
Тут даже многое смешно
и похоже на фокус,
на самый балаганный фокус.
Я и сам себя понял самого лишь
сегодня, в пять часов пополудни,
за два часа до смерти
Макара Ивановича.
Не правда ли, странно?
Вся жизнь в недоумениях,
и вдруг разрешение их такого-то
числа в пять часов пополудни.
-Боже мой!
Вы получили что-нибудь от нее
в пять часов сегодня?
-Все узнаешь. И уж, конечно,
я что надо не потаю от тебя,
за тем тебя и привел.
Я даже вчера еще не мог поверить,
что буду когда-нибудь,
как сегодня,
говорить с моим мальчиком.
-Мне теперь не нужно мечтать
и грезить,
мне теперь довольно и вас.
Я пойду за вами.
-За мной?
А мои странствия
как раз кончились,
и как раз сегодня.
Ты опоздал, мой милый.
Сегодня финал последнего акта.
Этот последний акт долго длился.
Начался он очень давно - тогда,
когда я в последний раз
побежал за границу.
Я тогда бросил все,
и знай, мой милый,
что я тогда разженился
с твоей мамой
и сам ей заявил про это.
Я объяснил ей, что уезжаю навек,
что она меня больше никогда
не увидит.
Всего хуже, что я забыл
ей даже оставить тогда денег,
об тебе тоже не подумал
ни минуты.
-Я уехал с тем, чтоб остаться
в Европе, мой милый.
-К Герцену! Участвовать
в заграничной пропаганде?!
Наверно, всю жизнь вы участвовали
в каком-нибудь заговоре?
-Я люблю твои восклицания,
мой милый.
Нет-нет, я ни в каком заговоре
не участвовал,
я просто уехал в Европу.
Русскому Европа так же
драгоценна, как Россия:
каждый камень в ней мил и дорог.
Нельзя более любить Россию,
чем я,
но я никогда не упрекал себя,
что Венеция, Рим, Париж,
сокровища их наук и искусств,
вся история их
мне милей, чем Россия.
Русским дороги эти старые
чужие камни,
эти чудеса старого Божьего мира,
эти осколки святых чудес.
И даже это нам дороже,
чем им самим.
-Я слышал, вы проповедовали там
Бога, носили вериги?
-О веригах моих оставь,
это совсем другое.
Они объявили тогда атеизм,
одна кучка из них,
лишь первые "скакуны".
Но это был первый исполнительный
шаг - вот что важно.
Эти свистки и комки грязи,
летевшие в старую идею,
которая питала их раньше, -
тут опять их логика.
Но ведь в логике и всегда тоска.
Сапожность процесса пугала меня.
Впрочем, действительность
и всегда отзывается сапогом,
даже при самом ярком стремлении
к идеалу.
Я не мог не представлять себе,
как будет человек жить без Бога.
И возможно ли это когда-нибудь?
Сердце мое решало всегда,
что невозможно,
но некоторый период, пожалуй,
возможен.
-Как же? Каким образом?
-Я представляю себе, мой милый,
что после битв, проклятий,
свистков и комьев грязи
настало затишье,
и люди остались одни, как желали.
Великая прежняя идея
оставила их,
источник сил, до сих пор питавший
их, отходил,
и люди разом почувствовали
свое сиротство.
Осиротевшие люди
тотчас же стали бы прижиматься
друг к другу теснее и любовнее.
Исчезла бы великая идея
бессмертия,
и приходилось бы заменять ее.
И весь великий избыток
прежней любви к тому,
который и есть бессмертие,
обратился бы у всех на природу,
на мир, на людей.
Они возлюбили бы землю
и жизнь неудержимо.
Они стали бы замечать и открыли
в природе такие явления и тайны,
о которых бы и не предполагали
прежде.
Они просыпались бы и спешили бы
целовать друг друга,
торопясь любить, сознавая,
что дни коротки,
что это все, что у них остается.
-Мне кажется, вы должны были быть
тогда чрезвычайно счастливы.
-Ты сегодня особенно меток
на замечания.
Да, я был счастлив
и от счастья полюбил твою маму
в первый раз в жизни.
-Как "в первый раз в жизни"?!
-Именно так. Я полюбил ее
как никогда прежде
и тотчас же послал за нею.
Я вдруг осознал,
что мое служение идее
вовсе не освобождает меня
от обязанности
сделать хоть одного человека
счастливым практически.
-Неужели такая книжная мысль
была всему причиной?
-Почему? Это не книжная мысль.
Осчастливить хоть одно существо
в своей жизни,
но только практически,
в самом деле, -
я бы поставил заповедью
для всякого развитого человека!
Подобно тому, как я поставил бы
в закон каждому мужику
посадить хоть одно дерево
в своей жизни
ввиду обезлесения России.
Впрочем, одного-то дерева
мало будет,
надо бы сажать и каждый год
по дереву.
Так вот. До тех пор я совсем
не понимал, что люблю Соню.
Пока я жил с нею,
я только тешился ею,
пока она была хороша,
а потом капризничал.
А тут я стал припоминать тысячи
подробностей моей жизни с Соней.
Пуще всего меня мучило
воспоминание
о ее вечной приниженности
передо мной.
А как она была несчастна,
когда я требовал от нее вначале,
чтобы она рядилась.
Тут было и самолюбие,
и еще какое-то другое
оскорблявшееся чувство.
Она понимала, что в чужом
костюме она будет только смешна.
Она как женщина не хотела быть
смешною
и поняла, что каждая женщина
должна иметь свой костюм,
чего тысячи и сотни тысяч женщин
никогда не поймут,
лишь бы одеться по моде.
Незадолго до отъезда моего
за границу,
то есть почти накануне того,
как я с ней разженился,
я вошел в ее комнату
и вдруг застал ее одну,
без всякой работы,
облокотившуюся на столик рукой
и в глубокой задумчивости.
С ней никогда почти не случалось,
чтоб она так сидела, без работы.
В то время я давно уже
перестал ласкать ее.
Мне удалось подойти очень тихо
и вдруг обнять и поцеловать ее.
Она вскочила...
Я никогда не забуду
этого восторга,
этого счастья на лице ее.
И вдруг все сменилось быстрой
краской, глаза ее сверкнули.
И знаешь ли, что я прочел
в этом сверкнувшем взгляде?
"Милостыню ты мне подал" -
вот что.
Она истерически зарыдала
под предлогом, что я испугал ее,
но я даже тогда задумался.
И вообще все эти воспоминания -
претяжелая вещь, мой друг.
-Ну что ж, как вы встретились
тогда с мамой?
-Тогда? Да я тогда с ней вовсе
и не встретился.
Она едва до Кенигсберга доехала,
да там и осталась,
а я был на Рейне.
Я не поехал к ней, а велел
ей оставаться и ждать.
Мы свиделись долго спустя,
когда я приехал к ней просить
позволения жениться.
-Вы встретились там с ней,
с Катериной Николаевной?
-Да. Да, я встретился там
с Катериной Николаевной,
у которой тогда на руках
был умирающий муж
и полусумасшедшая падчерица.
Это было какое-то колдовство,
рок, фатум.
И все, что было во мне, все
высокое, гуманное, все идеи -
все разом уничтожалось
перед этой встречей.
И я вдруг навеки приковывался
к женщине,
которой совсем до меня
не было дела.
Катерина Николаевна - редкий
тип светской женщины.
Тип, которого в этом кругу,
может, и не бывает.
Это тип простой и прямодушной
женщины.
И именно этим она и неотразима
была в свете,
когда в нем редко появлялась.
Я ничуть этому не поверил,
но вообразил обратное.
То есть, что она притворщица,
иезуитка.
Моя высшая гуманная любовь
к Соне
разлетелась об эту простую
земную любовь,
и все во мне взбунтовалось.
Соню тогда спасла
Татьяна Павловна.
Я же, чтобы освободиться
от этого рока,
там же, на Рейне, решил
себя мучить дисциплиной,
чтобы одолеть свою волю,
стать свободным.
Мне показалось, что я не только
освободился вполне
от этого рока,
но я даже и возненавидел ее.
Вот, пожалуйста, я могу даже
влюбиться в ее падчерицу.
Даже жениться на ней.
-Вам все развитие ваше досталось
страданием и боем,
а ей все ее совершенство
досталось даром.
Женщины этим возмутительны.
-Совершенство?
Ее совершенство?
Да в ней нет никаких совершенств.
Это самая ординарная женщина,
это даже дрянная женщина.
Но она обязана иметь
все совершенства.
-Почему же обязана?
-Потому что, имея такую власть,
она обязана иметь
все совершенства.
-Грустнее всего то,
что вы и теперь так измучены.
-Теперь? Измучен?
На, читай.
И зачем ты так дал мне много
перерыть в этой старой дребедени?
Я только осквернил
и озлобил сердце.
(женский голос) -"Милостивый
государь Андрей Петрович.
Я не могу, да и не хочу
скрывать, что боюсь вас.
Все эти два года я живу
в постоянном страхе
и не могу его побороть.
Умоляю вас, если это в ваших
силах, оставить меня в покое,
которого я так тщетно жажду.
Я выхожу теперь непременно
за барона Бьоринга
и надеюсь, что покой наконец
войдет в мою душу.
С уважением, Ахмакова".
-Это было единственное письмо,
которое я получил от нее
за все эти два года.
И странное дело: в первый раз
я не почувствовал
ни малейшей к ней ненависти,
ни малейшего сотрясения.
Напротив, я послал
ей благословение от всего сердца.
Словно движением какой-то
волшебной руки
все, что было во мне, исчезло
разом, как сон,
как двухлетнее наваждение.
Получив письмо, я побежал к Соне.
И что же?
Я вошел именно в ту минуту,
когда она стала свободной,
когда завещавший
ее мне старик умер.
Вот я и бросился искать тебя.
Я велю сейчас принести
шампанского,
и мы выпьем за маму
и за будущее.
-Скажите, а вы ей уже послали
ответ?
-Нет, еще нет.
И это все равно.
Приходи завтра, приходи раньше.
Да, вот что еще:
брось Ламберта совсем,
а документ разорви, и скорей.
Прощай.
(музыка)
-Доброе утро, Аркадий Макарович.
-Здрасте, Дарья Анисимовна.
Уж вы не от него ли?
-Нет, я от Анны Андреевны.
А сама-то я чуть свет
как с квартиры ушла.
-С какой же квартиры?
-Так с той самой, с вчерашней.
Та квартира-то, что при младенце
на мое имя теперь взята,
а платит Татьяна Павловна.
-Ну, это мне все равно.
Он-то, по крайней мере, дома?
Застану я его?
-Так Андрей Петрович еще раньше
меня со двора ушел.
-Ну так теперь воротился?
-Нет-с, наверное, не воротился,
да и не воротится, видно, вовсе.
-А почему вы сказали:
"наверное не воротится"?
Что вы подразумеваете?
Он к маме пошел, вот и все.
(тихо посмеивается)
-Не знаю.
-Вы-то сами зачем пожаловали?
-Анна Андреевна очень зовет
вас и непременно ждет сейчас же,
а не то поздно будет.
-Почему поздно?
Не хочу я идти и не пойду.
Не дам я собой овладеть.
И плевать на Ламберта,
так и скажите.
Если она пришлет
ко мне своего Ламберта,
я его выгоню в толчки,
так и передайте ей.
-Ах, нет-с, вы уж повремените
так спешить.
Тут дело важное, для вас самих
очень важное.
И для них тоже,
и для Андрея Петровича,
и для маменьки вашей, для всех.
Вы уж посетите Анну Андреевну
тотчас же,
потому что они никак не могут
более вас дожидаться.
Это я вас честью уверяю.
А там решение примете.
-Все это вздор, ничего
не будет, и не приду.
Теперь все по-новому.
Прощайте, Дарья Анисимовна.
Нарочно не приду. И нарочно
не буду вас выспрашивать.
Не хочу я проникать
в ваши загадки.
-Аркадий Макарович.
Аркадий Макарович!
-Вам что еще?
-А вы ничего не прикажете, уходя?
-Ничего.
-Насчет квартиры, например?
-Что такое насчет квартиры?
Ведь я вам в срок прислал деньги?
-Да нет, я не про деньги.
-Да что с вами со всеми?
Вам-то еще чего?
-Значит, после прикажете.
Коли уж стих не таков.
Ступайте, а я и сам в должность.
-Барин Андрей Петрович ушли
из дома чуть свет.
Я сама еще только вставала.
-А он не к маме пошел?
-Не знаю. Он ничего не сказал.
(священник читает псалом)
-Здравствуйте. Здравствуйте.
Здравствуйте, мама.
А где Андрей Петрович?
Мы с ним вчера просидели весь
вечер, до самой ночи.
А сегодня с рассвета его уже нет,
хотя он сам мне вчера сказал,
чтоб я зашел к нему сегодня
как можно раньше.
Я ничего не понимаю.
-Прощай, брат.
Я так и думала,
что ты догадаешься зайти.
-А что тут такое?
-Я и сама не знаю. Наверное,
развязка вечной истории.
Он не приходил, а они имеют
о нем какие-то сведения.
Тебе не расскажут,
не беспокойся,
а ты не спрашивай, коли умен.
Но мама убита. Я тоже ни о чем
не спрашивала. Прощай.
-Лиза, а у тебя самой
нет ли чего?
-Врачи говорят, воспаление
в мозгу.
Кабы умер, так и слава бы Богу.
(читает) -Молитвы моя Господеви
воздам пред всеми людьми Его...
-Я уж не помню, о чем мы говорили
весь вечер, но главное -
это его восторг, и любовь к маме,
и какая-то просветленность.
Верно, он теперь воротился
и сидит меня где-нибудь ждет.
-Внизу-то был?
-Был, поклонился
ему и помолился о нем.
У него такой спокойный,
благообразный вид.
-Завтра в церковь-то придешь?
-Приду, мама.
И вообще приду,
и на панихиду приду.
Тем более, завтра день
вашего рожденья.
Всего только трех дней не дожил.
-Господи!
-Татьяна Павловна, значит,
вы Андрея Петровича ни сегодня,
ни завтра не ждете?
Я испуган. -Молчи. Много
важности: ты испуган!
Говори, что ты там не договорил,
когда про вчерашнюю ахинею
рассказывал?
-Ну, вчера он получил письмо
от Катерины Николаевны,
где просит оставить ее в покое.
Он сам мне сказал,
что дает ей благословение
на брак с Бьорингом.
Теперь он абсолютно развязан,
почувствовал воскресение
в новую жизнь.
-Да ты врешь. -Нет, не вру.
-Ишь ты, воскрес!
Станется с него и это.
А правда, что он портрет целовал?
-Правда, Татьяна Павловна.
-С чувством целовал,
не притворялся?
-"Притворялся"! Разве он когда
притворяется?
Не стыдно вам, Татьяна Павловна?
Грубая у вас душа, женская.
-Поручила бы я тебе одно дело,
да жаль, глуп ты очень.
Слушай, ступай к Анне Андреевне,
посмотри,
что у ней там делается.
Да нет, не ходи. Ну что?
Олух - он и есть олух.
Ступай, марш!
Что стал верстой?
-А вот и не пойду
к Анне Андреевне.
Анна Андреевна и сама присылала
меня звать.
-Сама?
Дарью Анисимовну?
-Ни за что не пойду
к Анне Андреевне.
Во-первых, не пойду, потому что
сейчас назвали меня олухом,
хотя я никогда не был так
проницателен, как теперь.
Все ваши дела насквозь вижу.
А к Анне Андреевне не пойду.
-Так я и знала. Оплетут теперь
ее всю и мертвой петлей затянут.
-Кого? Анну Андреевну?
-Дурак!
-Так про кого же вы? Уж не про
Катерину Николаевну, ли?
Какой мертвой петлей?
-Ты это чего там? Ты-то там
в чем участвуешь?
Слышала я что-то про тебя.
Ой, смотри!
-Слушайте, Татьяна Павловна.
Я вам открою одну тайну,
но только не сейчас,
теперь нет времени,
а завтра наедине,
но только скажите мне теперь,
что это за мертвая петля?
Потому что я... я весь дрожу.
-А наплевать мне на твою дрожь.
Какую еще хочешь рассказать
завтра тайну?
Да ты и впрямь не знаешь ли чего?
Ведь сам же тогда поклялся ей,
что письмо Крафта сжег.
-Татьяна Павловна,
не мучьте меня.
Смотрите, Татьяна Павловна,
через то,
что вы от меня скрываете,
может выйти чего-нибудь хуже.
Ведь он вчера был в полном,
в полнейшем воскресении.
-Убирайся, шут. Сам-то небось
влюблен, как воробей.
Отец с сыном в один предмет.
Безобразники.
-Ну что?
-Не было Андрея Петровича и вовсе.
-И совсем не придет?
-А Бог их ведает.
-Я к тебе в третий раз,
наконец-то. Пойдем завтракать.
-Стой. Ты у меня был?
Там нет Андрея Петровича?
-Нет там никого.
Оставь их всех.
Ты, дурак, вчера рассердился.
Ты был пьян, а я имею
тебе говорить важное.
Я сегодня слышал прелестные вещи
про то, что мы вчера говорили.
-Ламберт, если я остановился
с тобою,
то единственно для того,
чтобы навсегда с тобою покончить.
Я уже говорил тебе вчера,
но ты не понимаешь, Ламберт.
Ты все думаешь, что ты как
у Тушара, и что я так же глуп,
как у Тушара, а я не так же глуп,
как у Тушара.
Я тогда был пьян и поэтому
поддакивал тебе.
Но я хитрил, чтобы выведать
у тебя твои мысли.
Знай, что жениться на ней -
это такой вздор,
которому гимназист
приготовительного класса
не поверит, а ты поверил.
Ведь у них это так просто
не делается, это невозможно,
чтобы женщина вот так просто взяла
и вышла замуж.
Теперь скажу тебе ясно,
чего ты от меня хочешь:
ты хочешь заманить меня, опоить,
чтоб я выдал тебе документ
и пошел на какое-то мошенничество
против Катерины Николаевны.
Так врешь же!
Не приду я к тебе никогда.
А документ завтра же будет
в ее собственных руках,
потому что принадлежит ей,
потому что ею написан.
И сам ей передам лично.
Хочешь знать где?
У Татьяна Павловны, ее знакомой.
Через Татьяну Павловну,
в квартире Татьяне Павловны,
при Татьяне Павловне передам и за
документ с нее не возьму ничего.
А теперь, Ламберт,
марш от меня навсегда, не то...
Не то я обойдусь не столь учтиво.
-Послушай, Альфонсина споет...
Альфонсина была у нее.
Послушай, у меня имеется письмо,
почти письмо,
где Ахмакова говорит про тебя.
Мне рябой достал. Помнишь рябого?
Ну вот увидишь, вот увидишь.
Пойдем.
-Лжешь! Покажи письмо.
-Оно дома у Альфонсины, пойдем.
-До свидания, господин Версилов.
Заходите. До свидания.
-До свидания. Бонжур.
-Что он тут делал?
Он в моей комнате был?
-Совсем не в вашей комнате.
Он приходил ко мне.
-Нет, этак нельзя. Извольте
отвечать: зачем же приходил?
-Ах, Боже мой! Так вам все
и рассказывай, зачем люди ходят.
Молодой человек, может, деньги
у меня хотел занять,
у меня адрес хотел узнать. Может,
я ему пообещала с прошлого раза...
-Когда с прошлого раза?
-Ах, Боже мой! Да ведь
не впервой же он приходит.
(музыка)
-А Анна Андреевна дома?
-Анна Андреевна уехали
в Царское Село.
Завтра разве только около
этого времени будут. -Спасибо.
-Ну что?
-Нет. И вовсе не приходил.
Аркадий Макарович,
как увидите Дарью Онисимовну,
пришлите ее ко мне.
-Угу.
(музыка)
-А что, Андрей Петрович
не приходил?
-Нет. И Лизы тоже нет дома.
(говорит по-французски)
-Что?! Ну-ка вон!
(отвечает по-французски)
-Что ж ты... Ну-ка вон иди!
Как вы смели ввести эту шельму
в мою комнату?
-Позвольте вам заметить,
Аркадий Макарович,
вы слишком разгорячились.
И как ни уважаем мы вас,
а мамзель Альфонсина не шельма,
а совсем даже напротив,
находится в гостях,
и не у вас, а у моей жены.
-Как вы смели ввести ее
в мою комнату?!
-А случайно-с.
Я закрывал форточку.
Я же ее отворил
для свежего воздуха.
А так как мы с Альфонсиной
Карловной продолжали разговор,
она и вошла в комнату,
единственно сопровождая меня.
-Неправда, неправда! Альфонсина -
шпион, Ламберт - шпион.
Может быть, вы тоже шпион?
Альфонсина пришла ко мне
что-нибудь украсть.
-Это уж как вам будет угодно-с.
А только я мою квартиру
сдал на время,
а сам переберусь в каморку
с женой.
Так что Альфонсина Карловна
теперь
почти такая же здесь жилица,
как и вы-с.
-Вы что? Вы Ламберту сдали
квартиру? -Нет, не Ламберту.
Полагаю, вы знаете, кому,
а только не хотите признаться,
единственно... единственно
из красы, и поэтому рассержены.
Покойной ночи.
-Да. Оставьте меня в покое.
-Дома есть ли кто?
Доброе утро, Аркадий Макарович.
-Доброе утро, Фекла.
Который час? -Да уж одиннадцатый.
-Ах ты Господи!..
-Приятного аппетита,
Аркадий Макарович. -Спасибо.
(стук в дверь) -Да, входите.
Заходите, Тришатов.
-Я только два слова с порога.
Или уж войти?
Потому что здесь, мне кажется,
надо говорить шепотом.
Только я у вас не сяду.
Вы смотрите на мое
скверное пальто?
Это Ламберт отобрал шубу.
-Да что же вы стоите?
Мне, право, неудобно.
-Я не сяду. Я не сяду.
Слушайте, Долгорукий,
я не знаю ничего подробно,
но знаю, что Ламберт
готовит против вас
какое-то предательство,
так что берегитесь.
Больше я ничего сказать не могу.
Прощайте.
-Сядьте же, Тришатов, милый.
Я хоть и спешу, но так рад вам.
-Что вы рады мне, буду помнить.
Э, Долгорукий, зачем других
обманывать:
я сам согласился на эту скверность
и низость,
что и стыдно произнести у вас.
Мы теперь у рябого. Прощайте.
Я не стою, чтоб сесть у вас.
-Да полноте, Тришатов, милый!
-Нет. Видите, Долгорукий,
мне скоро сошьют шубу еще лучше.
Я буду на рысаках ездить,
но я буду знать про себя,
что все-таки не сел у вас,
потому что низок перед вами.
Это мне будет приятно вспомнить.
Прощайте.
И, пожалуйста, не догоняйте меня
и ко мне не ходите;
у нас контракт.
-Рассказчик он был удивительный.
Сейчас-то уж был болен,
а раньше-то сколько он смешных
историй приносил. Помнишь, Сонь?
-Помню.
-Всегда рассказы его были чистые,
словно родниковой водой умыты.
А уж какие жуткие иногда приносил!
Про купца Скотобойникова, про
мальчика, который сам утопился.
Помнишь?
-Помню.
-Упокой, Господи, душу
новопреставленного Макария.
-Царство ему Небесное.
-Вечная ему память.
-Что ж ты так поздно пришел?
-Я не мог. Я опоздал.
Что, Андрея Петровича и в церкви,
и на похоронах тоже не было?
-Слушай, брат, они его ждут.
-Я угадываю. Я вижу, Лиза.
-Он, наверное, придет.
-Поздравляю вас с днем рождения,
мама. -Спасибо.
-Поздравляю вас, мамочка.
-Спасибо.
-Поздравляю тебя, моя милая.
-Спасибо.
-Это Макара Ивановича икона.
Он ее папе завещал.
И мама хочет именно сегодня ее
передать ему.
-Аркашенька, почитай что-нибудь
из Евангелия.
-Слушай, Соня, чем иконе лежать -
не поставить ли ее на столе же
и не зажечь ли пред ней лампаду?
-Нет, уж лучше так, как теперь.
-А и впрямь. А то много торжества
покажется...
-Я вам прочту Первое послание
Иоанна.
"Если мы говорим, что мы имеем
общение с Ним,
а сами ходим во тьме, то мы лжем
и не поступаем по истине.
А что мы познали Его,
узнаем из того,
что соблюдаем Его заповеди.
Кто говорит: "Я познал Его",
но заповеди Его не исполняет,
тот лжец, и нет в нем истины".
-Я так и знал, что ты так примешь,
Соня. Здравствуйте все.
Соня, я непременно хотел тебе
принести сегодня этот букет
в день твоего рождения,
а потому и не явился
на погребение,
чтобы не прийти к мертвому
с букетом.
Старик, верно, не посердится
за эти цветы,
потому что сам же завещал нам
радость, не правда ли?
Я думаю, он здесь, где-нибудь
в комнате.
-Кто это здесь, в комнате?
-Покойник. Оставим.
Вы знаете, что не вполне верующий
человек во все эти чудеса
всегда наиболее склонен
к предрассудкам.
Но я лучше про букет:
как я его донес - не понимаю.
Мне раза три дорогой хотелось
бросить его на снег
и растоптать ногой.
Ужасно хотелось.
Пожалей меня, Соня,
и мою бедную голову.
А хотелось потому,
что слишком красив.
Что красивее цветка на свете
из предметов?
Я его несу, а тут снег и мороз.
Я, впрочем, не про то:
просто хотелось измять его,
потому что хорош.
Соня, я хоть и исчезну теперь
опять,
но я очень скоро возвращусь,
потому что, кажется, забоюсь.
Забоюсь - так кто же будет лечить
меня от испуга,
где же взять ангела, как Соню?..
Что это у вас за образ?
А, покойников, помню.
Он у него родовой, дедовский;
он весь век с ним не расставался.
Знаю, помню, он мне завещал,
очень припоминаю.
Дайте-ка взглянуть.
-Да что с вами, голубчик,
Андрей Петрович?
-Право, не знаю, милая
Татьяна Павловна, что со мной.
Не беспокойтесь, я еще помню,
что вы - Татьяна Павловна
и что вы - милая. Я, однако,
зашел лишь на минутку;
я хотел бы сказать Соне
что-нибудь хорошее
и ищу такого слова, хотя сердце
полно все каких-то странных слов.
Знаете, мне кажется, что я весь
точно раздваиваюсь,
мысленно раздваиваюсь.
Точно подле вас стоит ваш двойник:
вы сами разумны, а тот непременно
хочет сделать подле вас
какую-нибудь бессмыслицу,
и иногда превеселую вещь.
И вдруг вы замечаете,
что это вы сами этого хотите,
и Бог знает, зачем.
Я знал одного доктора, который
на похоронах своего отца,
в церкви, вдруг засвистал.
Право, я боялся прийти
на похороны, потому подумал:
а вдруг я засвищу,
как этот несчастный доктор,
который довольно нехорошо
кончил...
И, право, не знаю, что мне
все припоминается
сегодня этот доктор.
Знаешь, Соня,
вот я взял опять образ,
мне ужасно хочется теперь,
вот сию секунду, ударить об печку,
об этот самый угол.
Я уверен, что он разом расколется
на две половины -
ни больше, ни меньше.
-Андрей Петрович!
-Оставь, оставь образ!
Андрей Петрович, положи,
разденься, ляг.
Аркадий, за доктором! -Однако...
однако как вы засуетились!
Я вас пугаю? Ну вот что,
друзья мои, сядьте.
Я пришел сообщить,
но совсем другое.
Прощай, Соня, я опять
отправляюсь странствовать,
как уже несколько раз
от тебя отправлялся...
Но, конечно, когда-нибудь
приду к тебе опять -
в этом смысле ты неминуема.
К кому же мне прийти,
когда все кончится?
Верь, Соня, что я пришел к тебе
теперь как к ангелу.
Не подумай, что с тем,
чтоб разбить этот образ,
потому что, ведь знаешь что, Соня,
мне ведь все-таки хочется
разбить.
-Ах!
-Не прими за аллегорию, Соня,
я не наследство Макара разбил,
а только так, чтоб разбить...
А впрочем, прими хоть
и за аллегорию,;
ведь это непременно было так..
-Андрей Петрович, воротись
хоть проститься-то, милый.
-Придет, Софья, придет,
не беспокойся.
Ведь слышала, сам обещал
воротиться.
Дай ему последний раз
погулять-то.
Состарится - кто ж его,
кроме тебя, старой няньки,
нянчить-то будет? Так ведь прямо
сам и объявляет, не стыдится..
-Мама! Мама!..
(Софья плачет)
-Однако... однако догони-ка его!
Ступай, догони!
Не отходи от него ни шагу.
Ой, да побегу я сама!..
-Аркаша, ах, побеги...
Побеги за ним скорее!
Серия 6
-После того, как разбил икону,
он убежал. Где он, вы не знаете?
Татьяна Павловна меня еще вчера
к вам посылала.
-Я вас призывала еще вчера.
Вчера же он был в Царском Селе,
был и у меня.
А теперь 7 часов.
Значит, наверное, у себя дома.
-Вы, я вижу, все знаете.
Так говорите, говорите.
-Всего я не знаю.
Конечно, Аркадий Макарович,
от вас скрывать нечего.
Вчера утром он сделал
Катерине Николаевне,
в ответ на ее письмо,
формальное предложение
выйти за него замуж.
-Ну это неправда.
-Письмо прошло через мои руки,
и я сама его отвезла,
незапечатанное.
На этот раз он поступил
по-рыцарски
и от меня ничего не потаил.
-Анна Андреевна,
я ничего не понимаю.
-Конечно, сложно понять.
Это вроде игрока, который бросает
на стол последний червонец,
а сам держит в кармане
уже приготовленный револьвер.
Девять из десяти шансов,
что она его предложение не примет,
но на одну десятую шанса
он все-таки рассчитывал.
-И вы смеетесь?
Разве я могу поверить, что письмо
это было передано через вас?
Ведь вы же - невеста отца ее.
-Он просил меня пожертвовать
своей судьбой его счастью,
а впрочем, не просил
по-настоящему:
все это довольно молчаливо
обделалось,
я только в глазах его
все прочитала.
Чего же более?
Ведь ездил он в Кенигсберг
к вашей матушке проситься у нее
жениться на этой полусумасшедшей
падчерице Катерины Николаевны.
Ведь это очень схоже с тем,
что он меня избрал своим
уполномоченным и конфидентом.
-Знаете ли, вы передали письмо
потому, что для вас не было
никакого риска, потому что браку
не бывать.
Но тогда он может...
Анна Андреевна, где он теперь?
Тут каждую минуту
может быть беда.
-Он у себя дома, я вам сказала.
В своем вчерашнем письме
Катерине Николаевне,
которое я передала, он просил
у нее, по крайней мере,
свидания у него на квартире,
сегодня, в семь часов вечера.
Та дала обещание.
-Она к нему на квартиру?
Но как это можно?
-Почему же? Квартира эта
принадлежит Дарье Анисимовне,
они оба могли у нее встретиться
как ее гости.
-Он может убить ее.
Ведь он же с ума сошел.
-Катерина Николаевна, вероятно,
не предполагала возможность
такого случая.
-Да вам, может быть, того и надо,
чтоб он убил ее!
Вызовите ко мне Дарью Анисимовну.
Дарья Анисимовна, пустите меня
к ним. -Их нет дома.
-Я все знаю от Анны Андреевны,
я только что от нее.
Где они?
-Они в зале.
-Пустите меня туда.
-Да как это возможно?
-Ну не туда, а в комнату рядом.
Они меня не услышат.
Анна Андреевна, может,
и сама того хочет.
Кабы не хотела, не сказала бы,
что они здесь. -А коли не хочет?
-Дарья Анисимовна, я Олю вашу
помню. Пустите, а?
-Голубчик мой, разве что за Олю,
за чувство твое.
Дай же мне слово, что не вбежишь
к ним и не закричишь,
коли я тебя там оставлю.
-Честью моей клянусь,
Дарья Анисимовна!
-И я была причиною?
-Нет, это я был причиною,
а вы только без вины виноваты.
Это самые непростительные вины
и всегда почти несут наказание.
А я и впрямь думал минуту,
что вас совсем забыл
и над глупой страстью моей
смеюсь... Но вы это знаете.
Однако же, что мне до того
человека,
за которого вы выходите?
Я вам сделал вчера предложение,
простите за это,
это нелепость, а между тем
заменить ее совсем нечем.
Что ж я мог сделать, кроме этой
нелепости? Я не знаю.
Скажите, зачем вы согласились
прийти сюда?
Мое приглашение и мое все письмо -
нелепость...
Я еще могу угадать, каким
образом вы согласились прийти,
но зачем вы пришли - вот вопрос?
Неужто вы из одного только
страху пришли?
-Я чтоб видеть вас пришла.
-Я вас ужасно давно не видал,
Катерина Николаевна, так давно,
что уж и возможным не считал
когда-нибудь сидеть, как теперь,
подле вас, вглядываться в ваше
лицо, слушать ваш голос...
Два года мы не встречались,
два года не говорили.
Говорить-то я с вами уж никогда
не думал.
Ну, пусть, что прошло -
то прошло,
а что есть - то завтра исчезнет
как дым, - пусть это!
Я согласен, потому что опять-таки
этого заменить нечем,
но не уходите теперь даром,
если уж подали милостыню - пришли,
то не уходите даром:
ответьте мне на один вопрос!
-На какой вопрос?
-Ведь мы никогда не увидимся
и что вам?
Скажите мне правду раз навек,
на вопрос,
который никогда не задают
умные люди:
любили вы меня хоть когда-нибудь,
или я ошибся?
-Любила.
-А теперь?
-Теперь не люблю.
-И смеетесь?
-Нет, я потому сейчас
усмехнулась, нечаянно,
потому что я так и знала,
что вы спросите: "А теперь?"
Потому улыбнулась...
Потому что, когда что угадываешь,
всегда усмехнешься...
-Я знаю, что вы меня не любите...
И совсем не любите?
-Может быть, совсем не люблю.
Я вас не люблю.
Да, я любила вас, но недолго.
Я очень скоро вас тогда
разлюбила...
-Я знаю, знаю, вы увидали,
что тут не то, что вам надо.
Но что же вам надо?
Объясните мне это еще раз...
-А разве я вам это когда-нибудь
объясняла?
Что мне надо?
Да я - самая обыкновенная женщина,
я - спокойная женщина,
Я люблю... я люблю веселых людей.
-Веселых?
-Видите, как я даже не умею
говорить с вами.
Мне кажется, если б вы меня
могли меньше любить,
то я бы вас тогда полюбила.
-Бьоринг - человек веселый?
-Он не должен вас беспокоить
совсем.
-Я выхожу за него, потому что
за ним мне будет всего спокойнее.
Вся душа моя останется при мне.
-Вы, говорят, опять полюбили
общество, свет?
-Не общество.
В нашем обществе такой же
беспорядок, как и везде,
но формы снаружи еще красивы,
так что, если жить,
чтоб только проходить мимо,
то уж лучше тут, чем где-нибудь.
-Вы тогда тоже испугались
моего беспорядка, вериг,
идей, глупостей?
-Нет, это было не совсем то...
-Что же?
Ради Бога, говорите все прямо.
-Я вам скажу это прямо, потому что
считаю вас за величайший ум...
Мне всегда казалось в вас
что-то смешное.
Простите. -Вот за то,
что вы мне это сказали,
я вам много могу простить.
-Я недоговорила, это я смешна уж
тем, что с вами говорю как дура.
-Нет, вы не смешны, а вы - только
развратная, светская женщина.
Я давеча тоже недоговорил, когда
вас спрашивал, зачем вы пришли.
Хотите, договорю?
Тут существует одно письмо,
один документ,
и вы его ужасно боитесь,
потому что отец ваш
с этим письмом в руках
может вас проклясть при жизни
и законно лишить наследства
в завещании.
Вы боитесь этого письма,
и вы пришли за этим письмом.
-Я знаю, что вы можете мне
сделать множество неприятностей,
но я пришла не столько затем,
чтобы уговорить вас
меня не преследовать,
сколько вас самого увидеть.
Я даже очень давно желала вас
встретить сама.
Но я вас встретила такого же,
как и прежде.
-А вы надеялись увидеть другого?
Это после письма-то моего
о вашем разврате?
Скажите, вы шли сюда без всякого
страху?
-Я пришла потому, что вас прежде
любила.
Но, знаете, прошу вас, не
угрожайте мне, пожалуйста, ничем,
пока мы теперь вместе,
не напоминайте мне дурных
моих мыслей и чувств.
Если б вы со мной могли
заговорить о чем-нибудь другом,
я была бы очень рада.
Пусть угрозы - потом,
а теперь бы другое.
Я, право, пришла, чтобы вас
минуту видеть и слышать.
Ну а если не можете,
то убейте меня прямо,
только не угрожайте
и не терзайтесь передо мною сами!
-Вы уйдете отсюда без малейшего
оскорбления.
-Ах да, ваше честное слово!
-Нет, потому, что я хочу и буду
думать о вас всю ночь...
-Мучить себя?
-Я воображаю вас, когда я один,
всегда.
Я только и делаю,
что разговариваю с вами.
Но вы всегда смеетесь надо мною,
как и теперь.
-Никогда, никогда не смеялась я
над вами!
Если я пришла, то я из всех сил
старалась это сделать так,
чтоб вам ни за что не было обидно.
Я пришла сюда, чтоб сказать вам,
что я почти люблю вас!
Простите, я, может,
не так сказала.
-Зачем вы не умеете притворяться?
Зачем вы такая простушка,
зачем вы не такая, как все?
Ну как сказать человеку, которого
прогоняешь: "почти люблю вас"?
-Я только не умела выразиться,
это потому, что при вас
я всегда стыдилась
и не умела говорить
с первой нашей встречи.
Я так сказала, потому что люблю
вас такою общею любовью,
которою всех любишь и в которой
всегда не стыдно признаться...
-Я вас, конечно, обижаю.
Это в самом деле, должно быть,
то, что называют страстью.
Я одно знаю: при вас я кончен,
без вас тоже.
Знаю тоже, что я могу вас очень
ненавидеть, больше, чем любить.
Впрочем, я давно уже ни об чем
не думаю - мне все равно.
Мне жаль только, что я полюбил
такую, как вы...
Что вам?
Вам дико, что я так говорю?
Я думаю, что если б это только
могло вас прельстить,
то я бы простоял где-нибудь 30 лет
столпником на одной ноге...
Я вижу: вам меня жаль,
ваше лицо говорит: "Я бы полюбила
тебя, если б могла, но я не могу".
Да? Ничего, у меня нет гордости.
Я готов, как нищий, принять
от вас всякую милостыню -
слышите, всякую...
У нищего какая же гордость?
-Друг мой!
Я буду помнить о вас всю мою жизнь
как о драгоценнейшем человеке,
величайшем сердце, как о чем-то
священном из всего того,
что можно уважать и любить.
Андрей Петрович,
поймите мои слова:
ведь за чем-нибудь
я пришла же теперь,
милый прежде и теперь милый
человек!
Я никогда не забуду,
как вы потрясли мой ум
при первых наших встречах.
Расстанемтесь же как друзья,
вы останетесь самою серьезнейшею
и самою милою моею мыслью
на всю мою жизнь!
-"Расстанемтесь,
и тогда буду любить вас",
буду любить - только
расстанемтесь.
Слушайте, подайте мне еще
милостыню: не любите меня,
не живите со мной, будем никогда
не видаться.
Я буду ваш раб - если позволите,
и тотчас исчезну -
если вы не захотите ни видеть,
ни слышать меня, только...
Только не выходите ни за кого
замуж!
Я вас истреблю!
-Подай я вам милостыню,
и вы отмстите мне за нее еще пуще,
чем теперь грозите,
потому что никогда не забудете,
как стояли предо мною
таким нищим...
Я не могу слышать от вас угроз!
-"От вас угроз",
то есть от такого нищего?
Я пошутил.
Я вам ничего не сделаю,
не бойтесь. Уходите...
И тот документ из всех сил
постараюсь прислать -
только идите, идите!
Я вам написал глупое письмо,
а вы на глупое письмо отозвались
и пришли - мы сквитались.
Вам сюда.
-Простите меня, если можете.
-Ну что, если мы встретимся
когда-нибудь совсем друзьями
и будем вспоминать и об этой сцене
с светлым смехом?
-О, дай Бог!
-Ступайте. Много в нас ума-то
в обоих...
Я вам написал сумасшедшее письмо,
а вы согласились прийти,
чтоб сказать, что
"почти меня любите".
Мы одного безумия люди!
Будьте всегда такая безумная,
не меняйтесь,
и мы встретимся друзьями -
это я вам пророчу, клянусь вам!
-И вот тогда я вас полюблю
непременно,
потому что и теперь это чувствую!
(музыка)
-Ламберт, вина! Давай пить,
давай буянить!
-Так! Это ты мне нравишься.
-Альфонсина, где ваша гитара?
-Альфонсина!
(говорит по-французски)
(песня на французском языке)
-Ну, Ламберт...
(поет на французском языке)
Я предлагаю тебе заговор, пожар.
Во-первых, мы должны зазвать
Катерину Николаевну к нам письмом.
-Это можно.
-Во-вторых, для убедительности
нужно послать в письме
копию с ее "документа",
так чтобы она могла прямо видеть,
что ее не обманывают.
-Так и должно, так и надо!
-В-третьих, зазвать ее должен ты
от себя,
вроде как бы неизвестный,
приехавший из Москвы.
А я приведу Версилова.
-И Версилова можно.
-Должно, а не можно! Необходимо!
Для него же все и делается.
Мы с Версиловым будем сидеть
в другой комнате.
Ламберт, надо достать
другую комнату.
А когда она согласится на выкуп
деньгами и... на другой выкуп,
потому что все они - подлые,
мы с Версиловым выйдем и уличим
ее в том, какая она подлая.
А Версилов, увидев,
какая она мерзкая,
разом вылечится и выгонит ее
пинками.
Тут надо бы еще и Бьоринга,
чтоб он посмотрел на нее.
-Нет, Бьоринга не надо.
-Надо, надо! Ламберт, ты ничего
не понимаешь.
Пусть пойдет скандал
в высшем свете.
Этим мы отомстим и высшему свету
и ей. Пусть она будет наказана.
Ламберт, она даст тебе вексель...
Мне денег не надо - я на деньги
плюю,
а ты нагнешься и подберешь их
к себе в карман.
Но зато я ее сокрушу!
-Да-да, это ты так.
-Она страшно благоговеет перед
Версиловым. Я сейчас убедился.
-Это хорошо, что ты
все подсмотрел.
Я никогда не подозревал,
что ты такой шпион
и что в тебе столько ума.
-Врешь, француз, я не шпион!
Но во мне много ума.
Ты знаешь, а ведь она его любит,
но за него не выйдет,
потому что Бьоринг - гвардеец,
а Версилов всего-навсего
великодушный человек,
друг человечества, по-ихнему,
лицо комическое и ничего больше.
Она понимает эту страсть,
наслаждается ею,
кокетничает, завлекает,
но не выйдет.
Эта женщина-змея! Всякая женщина -
змея и всякая змея - женщина.
Знаешь, его надо излечить.
С него надо сорвать эту пелену,
чтобы он увидел, какова она,
и излечился.
Я приведу его к тебе, Ламберт.
-Так и надо.
Я сейчас еще принесу.
Альфонсина!
(поет на французском языке)
-Ламберт, этого человека
надо спасти,
потому что кругом него...
колдовство.
Если бы она за него и вышла,
он бы все равно наутро прогнал ее,
потому что так бывает.
Эта любовь, как болезнь,
чуть только достиг удовлетворения,
тотчас же спадает пелена и
является противоположное чувство -
отвращение, ненависть, желание
истребить, раздавить.
Ламберт, ты знаешь ли историю
Ависаги, читал ее?
-Нет, не помню. Роман?
-Ты ничего не знаешь. Ты страшно,
страшно необразован. Но я плюю.
Все равно он любит маму,
он целовал ее портрет.
А ту он прогонит на другое утро.
Но будет уже поздно,
потому что...
надо спасти... теперь...
(поет на французском языке)
(говорит по-французски)
-Мадемуазель Альфонсина!
Доброе утро.
(говорит по-французски)
Я вчера бредил. Оклеветал женщину.
(говорит по-французски)
Чтоб больше никогда ко мне...
(говорят по-французски)
-Анна Андреевна, прикажите подать
чаю, милая.
-Он сейчас будет готов, князь.
-Разве что не так?
Я ждал вас спросить, не прикажете
ли растворить вот эту самую дверь
для прямого сообщения с княжескими
покоями, чем через коридор?
-Петр Ипполитович,
прошу вас покорнейше пойти
и пригласить сейчас сюда ко мне
Анну Андреевну для переговоров.
Давно они здесь?
-Да уж с час будут.
-Ну так сходите.
-Анна Андреевна
и князь Николай Иванович
с нетерпением ожидают вас у себя.
-Ангел мой, вы только послушайте.
(читает по-французски)
-Князь! Милый князь!
-Я же говорил,
что он великодушный юноша.
-Вы удивительно поздоровели,
князь! У вас прекрасный вид.
-Я удивительно поправился
здоровьем.
-Однако кушайте ваш чай.
Если вы мне дадите чашку,
я выпью с вами.
-Прекрасно! Чудесно!
Дайте нам чаю, милая.
-Аркадий Макарович,
я и князь Николай Иванович
приютились у вас.
Мы приехали к вам, к вам одному,
и просим у вас убежища.
Вспомните, что почти вся судьба
этого обиженного человека
в руках ваших.
Мы ждем решения от вашего
правдивого сердца.
-Потом, потом.
(говорит по-французски)
С сахаром лучше.
-Вам мой хозяин,
Петр Ипполитович,
не рассказывал о камне,
как его сдвигали англичане?
-Когда-то я слышал что-то такое,
смешное, кажется.
Ты был нездоров, мой мальчик.
Ах, извини!
Я слышал, ты все время занимаешься
спиритизмом. -Не думал.
-Это вам Петр Ипполитович
давеча говорил.
Он очень веселый человек
и знает множество анекдотов.
Хотите, я позову?
-Да-да, только потом.
Вот давеча накрывают на стол,
и он говорит:
"Не беспокойтесь, он не улетит,
мы не спириты".
Что, в самом деле у спиритов
столы летают?
-Право, не знаю. Говорят,
поднимаются на ножках.
Но вы не волнуйтесь, это вздор.
-Я тоже говорю, что вздор.
Представь себе, в министерстве
столы стоят
и там восемь пар чиновничьих рук
лежат, пишут бумаги.
От этого же там столы не пляшут.
Но представьте себе,
вдруг запляшут.
Это же будет бунт столов
в министерстве финансов -
этого еще не хватало!
-Какие вы по-прежнему милые вещи
говорите, князь.
-Я говорю не так много, но хорошо.
-Я, пожалуй, позову
Петра Ипполитовича.
-Друг мой, если б я их мог видеть
обеих здесь вместе!
-Князь, успокойтесь.
-Мы бы их помирили.
Ведь это мелкая, пустая ссора
двух достойнейших женщин.
Я очень на тебя надеюсь.
У этой квартиры какой-то
странный хозяин. Он не опасен?
-Хозяин? Да чем же он может быть
опасен?
-Ради Христа, только не говори
Анне Андреевне,
что я здесь всего боюсь.
Я здесь поначалу все похваливал
по первому шагу
и хозяина похваливал.
Как ты думаешь, здесь со мной
ничего не случится?
-Уверяю вас, голубчик, помилуйте!
-Если у тебя в самом деле
есть документ,
если есть что сказать, не говори,
Бога ради, не говори.
Лучше не говори совсем!
-Аркадий Макарович, позвольте вас
представить.
-Я слишком знаком уже
с вашим братцем.
-Ах, тут ужасная ошибка.
Я так виноват, милый
Андрей Макарович!
Во всем виноват мой Степан.
Он так глупо доложил, что я принял
вас за другого - это в Москве.
Потом я стремился к вам
изо всех сил,
чтобы разыскать и разъяснить,
но заболел.
Ну спросите у нее.
Дорогой князь,
мы должны быть друзьями
хотя бы по праву рождения.
-Я вам сказала все,
Аркадий Макарович.
Наша судьба в ваших руках.
-Но ведь и я вас предупреждал,
что не могу.
-И это ваш ответ?
Ну пусть я погибну. А старик?
Ведь он к вечеру сойдет с ума.
-Сойдет с ума, если я покажу
письмо дочери,
в котором та советуется
с адвокатом,
как объявить отца сумасшедшим.
Этого он не вынесет!
Он не верит письму этому.
Он мне уже говорил.
-Говорил уже? Я так и знала.
В таком случае я погибла.
-Сообщите мне, в чем, собственно,
заключается ваш план.
-С этим письмом его дочери в руках
мы оправданы в глазах света.
Я тотчас же пошлю князю Важинскому
и Борису Михайловичу Пелищеву,
его друзьям с детства,
оба влиятельные в свете лица.
Они, конечно, помирят его
с дочерью,
но по моей просьбе.
Я сама на том настою.
Таким образом, положение дел
сразу же и совершенно изменится,
вы понимаете.
Но для меня прежде всего
его счастье.
Пусть он поймет и оценит,
кто действительно ему предан.
Без сомнения, я более всего
рассчитываю
на ваше влияние,
Аркадий Макарыч.
Само собою, что всю жизнь потом
благодарность моя не будет иметь
границ.
-Я вам отвечу такой же
искренностью.
Я передам письмо
Катерине Николаевне в руки,
но с тем, чтоб из всего,
теперь случившегося,
не делать скандала
и чтоб она дала заранее слово,
что не будет мешать вашему
счастью.
Вот все, что я могу сделать.
-Это невозможно!
Я не переменю решения,
Анна Андреевна.
-Может быть, перемените.
-Обратитесь к Ламберту!
-Аркадий Макарыч, вы не знаете,
какие могут выйти несчастья
через ваше упрямство.
-Несчастья выйдут - это наверно.
У меня кружится голова.
Довольно мне с вами: я решился -
и кончено.
Только не надо присылать ко мне
вашего брата.
-Но он именно желает загладить...
Не надо ничего заглаживать.
Не нуждаюсь, не хочу, не хочу!
Скажите, где сегодня будет
ночевать князь? Неужели здесь?
-Он будет ночевать здесь,
у вас и с вами.
-Сегодня же к вечеру съеду
на другую квартиру!
Дома ли Татьяна Павловна?
-Дома нет. Нет дома.
-Лиза, у вас нет Татьяны Павловны?
-Только что ушла, минут десять
назад. -Куда?
-Не знаю, она не сказала.
-А что мама?
-Мама заболела, всю ночь не спала.
Слава Богу, хоть теперь заснула.
Ты не входи к ней, не буди ее.
-Да я и вовсе не пойду.
Лиза, я сегодня принял огромное
решение и последнее.
И сегодня же исполню,
только мне обязательно нужна
Татьяна Павловна. Поцелуй маму!
-Не приходила.
(музыка)
-Я уже не для себя, а для князя
умоляю вас: не уходите из дому.
Мне необходимо отлучиться,
может быть, даже на два часа.
Я князя оставляю на вас одного.
-Даю вам слово, Анна Андреевна,
что я никуда не уйду до вашего
прихода.
-А я исполню долг свой.
(князь стонет)
-А!
-Это я... я, князь.
Я с вами.
-А мне сказали, что ты куда-то
уехал.
На другую квартиру, что ли.
Напугался и убежал.
-Кто же вам мог сказать это?
-Не знаю, кто-то. А может,
сам придумал. А может, кто-то.
Представь, мне сейчас сон
приснился:
входит старик с бородой
и расколотым надвое образом
и говорит мне:
"Вот так твоя жизнь расколется".
-Боже мой, вы, наверное,
слышали от кого-нибудь,
что вчера Версилов разбил образ.
-Да.
-Вот и приснилось.
-Неважно.
Представляешь, он мне еще
пальцем грозил.
А где Анна Андреевна?
-Она сейчас воротится.
-Она уехала, что ли?
-Нет. Она сейчас тут будет,
и просила меня посидеть с вами.
-Хорошо. Ну вот, представь себе,
давеча приходил хозяин
и приносил фотографии женские
гадкие,
все какие-то голые женщины
в восточном виде.
Я, представь себе, хвалил,
скрепя сердце.
-Хозяин дурак и ничего больше.
-Дурак и ничего больше, правильно.
Скажи, ты можешь меня спасти
отсюда?
-Все, что только смогу.
Милый князь, подождите,
я, может быть, все улажу.
-Хорошо.
Возьмем с тобой и убежим,
а чемодан оставим так, для виду.
-Куда убежим? А Анна Андреевна?
-С Анной Андреевной. Подожди-ка.
Постой, друг. Там, в саке, лежит
фотография, портрет Катин.
Достань-ка. Я сунул его вчера.
И поосторожней. Смотри, чтобы нас
не застали.
Это же ангел небесный.
Всю жизнь я перед ней был
виноват.
Я не верю ничему. Ничему не верю!
Но можешь себе представить,
что меня хотят засадить
в сумасшедший дом.
-Никогда! Никогда этого не было.
Это ошибка.
Я... я знаю ее чувства.
-Ты знаешь ее чувства?
Ты меня воскресил.
Приведи ее сюда и пусть они обе
поцелуются,
и я повезу их домой,
а хозяина прогоним.
Друг мой, скажи мне всю правду.
Скажи, куда теперь меня денут?
-Боже мой, вы и мне,
наконец, не верите.
Да я вас здесь никому тронуть
пальцем не дам.
-Ты не давай. Никому не давай.
Скажи, а этот хозяин, Ипполит,
или как там его, он... не доктор?
-Какой доктор?
-А здесь, в этой комнате,
это не сумасшедший дом?
-Князь!
-А-а-а!
-Князь!
Вот плоды вашего дела.
-Нет, это плоды вашего дела!
В последний раз обращаюсь к вам,
Аркадий Макарыч.
Хотите ли вы обнаружить адскую
интригу
против беззащитного старика
и пожертвовать безумными
и детскими любовными мечтами
вашими,
чтоб спасти родную вашу
сестру?
-Я спасу всех, но только так,
как сказал давеча!
Может быть, через час здесь
будет сама Катерина Николаевна,
и всех примирю.
-Привезите ее, привези.
Поведите меня к ней.
Я хочу Катю, я хочу видеть Катю
и благословить ее!
-Видите, слышите, что он говорит?
Теперь во всяком случае
никакой документ вам не поможет.
-Вижу, но он еще помог бы
оправдать мой поступок во мнении
света, а теперь я опозорена!
Довольно, совесть моя чиста.
Я оставлена всеми, даже родной
брат мой испугался неуспеха.
Но я исполню долг свой
и останусь подле этого
несчастного его нянькой, сиделкой!
-Я... я возвращусь через час.
И возвращусь не один.
-Это все?
-Да.
-Пащенок!
Письмо это и в самом деле было
у тебя зашито,
и зашивала его дура
Марья Ивановна?
-Да.
-Мерзавцы, безобразники.
Так ты с тем сюда ехал,
чтоб высший свет победить,
отомстить за то, что ты побочный
сын, захотел?
Татьяна Павловна,
перестаньте браниться.
Да, я побочный сын,
но я же отверг союз с мерзавцами,
я победил свои страсти.
Я молча положу перед нею
документ и уйду,
даже не дождавшись от нее слова.
Вы сами будете свидетельницей.
-Давай, давай письмо сейчас,
клади его на стол.
Да ты лжешь, может быть?
Оно в моем кармане было зашито.
Сама Марья Ивановна зашивала.
А здесь, как сшили новый сюртук,
я вынул из старого и сам перешил
в этот.
Вот оно здесь, можете пощупать.
-Давай его, вынимай его!
-Ни за что. Я сам положу документ
перед нею и уйду.
Но надобно, чтоб она сама,
собственными глазами видела,
что это я... я сам отдаю,
без принуждения и награды.
-Опять красоваться?
Влюблен, пащенок?
-Говорите пакости сколько вам
угодно. Пусть...
пусть я заслужил, пусть я
покажусь ей мальчишкой,
который поначалу стерег ее
и замышлял заговор,
но зато я превзошел самого себя,
а счастье ее поставил выше всего
на свете.
Ну и что, что я ее люблю.
Я не стыжусь этого.
Мама - ангел небесный,
а она - царица земная!
Версилов вернется к маме,
а перед ней мне стыдиться нечего.
Да, люблю. А вы? Хотите скажу?
Вы всю жизнь были влюблены
в Андрея Петровича,
а может быть, и сейчас
продолжаете. -Не смей!
Пащенок.
И не смей, не смей мне больше
про это говорить.
Дурак.
Поди сюда, поцелуй меня, дуру.
И не смей, не смей мне больше
это повторить.
А тебя я люблю, и во всю жизнь
мою любила, дурака.
Да. Что это я?
Так старый князь у вас
на квартире?
Да правда ли?
-Уверяю вас.
-Боже мой, и они там им
распоряжаются.
Ай да Анна Андреевна,
ай да монашенка.
А ведь та-то, Милитриса-то так
ведь ничего и не ведает.
-Какая Милитриса?
-Да царица-то земная, идеал-то.
-Татьяна Павловна, я прибежал
за Катериной Николаевной,
меня все опять там ждут.
Я отдам ей документ,
но лишь с тем, что она даст слово
немедленно примириться
с Анной Андреевной
и даже согласится на брак ее.
-И прекрасно.
И я тоже самое ей сто раз
повторяла.
Он умрет до брака -
все равно на ней не женится,
а если оставит ей деньги
в завещании,
они и без того туда вписаны
и оставлены.
-Неужели Катерине Николаевне
только денег жаль?
-Нет, она боялась, что документ
у ней, у Анны-то, и я тоже.
Вот мы ее и сторожили. Дочери
не хотелось старика-то потрясти,
а немчурке, Бьорингу, правда,
и денег было жалко.
-И после этого она может выходить
за Бьоринга?
-А что с дурой поделаешь?
Сказано - дура, так дура и будет
вовек.
Спокойствие, видишь, он ей
какое-то доставит.
Надо же за кого-нибудь выходить,
так за него ей способнее будет.
Увидим, как ей будет способнее.
Хватится потом, поздно будет.
-Вы чего допускаете? Сами в глаза
ей говорили, что влюблены в нее.
-Влюблена и больше вас всех люблю
вместе взятых,
а все-таки она дура бессмысленная!
-Так сбегайте за ней теперь,
и мы сами повезем ее к отцу.
-Нельзя.
Кабы ты раньше четырьмя часами
пришел, а теперь восьмой,
а она давеча к Пелищевым отобедать
уехала, а потом с ними в оперу.
-Господи, так в оперу нельзя ли
сбегать? Нет, нельзя!
-Побегу-ка я к ней и оставлю
ей записку,
что документ тут и чтоб она завтра
ровно в десять часов утра
была у меня.
Не беспокойся, явится, меня
послушается.
А ты беги туда, финти перед
стариком что есть мочи,
уложи его в постель, авось вытянет
до утра-то!
Анну тоже не пугай.
Люблю я и ее, дуру. Все, ступай.
Нет, постой. Отдай мне это письмо
хоть на ночь-то.
За ночь, пожалуй, переменишь
мнение.
-Ни за что. Смотрите, щупайте,
а вам ни за что не оставлю.
-Я вижу, что бумажка.
Хорошо, ступай.
А я сейчас к ней потом в оперу.
Это ты хорошо сказал, беги.
-Вы интриганка. Вам нужны его
деньги.
С этой минуты вы опозорили себя
перед обществом,
и будете отвечать перед судом!
-Нет, это вы эксплуатируете
несчастного больного
и довели его до безумия, а на меня
кричите потому,
что я женщина и меня некому
защитить.
-Да, вы невеста его, невеста!
-Барон, барон. Дитя мое, я люблю
вас.
-Идите, князь, идите.
Против вас был заговор и,
может быть, даже на жизнь вашу!
-Да, я понял. Я сразу понял.
-Князь, вы меня оскорбляете
и допускаете меня оскорблять!
-Прочь! -Мерзавец!
Анна Андреевна, я ваш защитник!
-Боже! Боже мой!
-Господа, господа. Князь,
позвольте, я...
Аркадий Макарыч.
-Городовой!
-Аркадий Макарыч.
-Отвезти его в участок.
-Вы тоже должны идти в участок!
Вместе идти в участок,
чтобы составить акт.
А вы мне не смеете врать,
почти что с моей квартиры.
Извольте пройти в участок!
Скажите ему. Что вы?
-Задержал на Казначейской.
-Имя, отчество?
-Анна Петровна.
-Где проживаете?
-Это самоуправство, это произвол,
вы так не смеете!
Я требую составление акта
в присутствии барона.
Барон должен быть здесь.
-Молчать!
Как фамилия?
-Долгорукий.
Князь Долгорукий?
-Да иди ты со своим князем!
Что такое?
(музыка)
Доброе утро.
-Здравствуйте. С кем вы вчера
изволили повздорить?
-С бароном Бьорингом.
-А ваше имя?
Аркадий Макарович Долгорукий.
Вы можете идти, Аркадий Макарыч.
-Аркадий!
-Татьяна Павловна?
А я не понимаю, как это меня
сразу выпустили?
-Сегодня утром думала застать
у тебя князя.
Прилетела туда и там все узнала.
Тогда полетела
к Катерине Николаевне, разбудила,
испугала ее и с ее запиской
помчалась прямо...
прямо к Бьорингу.
А уж у него, будь покоен,
тотчас получила другую записку
с просьбой его самого...
поехали...
тебя, дурака, освободить.
Ну, что самовар?
-Да он уж готов.
-Сегодня в половине двенадцатого
тут будет Екатерина Николаевна,
для свидания с тобой.
Тут ей и передашь.
Я с ней об этом сговорилась,
когда сегодня утром была у нее.
-Спасибо.
-Марья, подай варенья.
Марья!
Что ж ты!
Марья!
Что за манера уходить без спросу?
-ПапА уже встал?
-Нет, они еще почивают.
-Хорошо. Велите подавать карету.
-Слушаюсь.
-Что ж мы сидим-то?
Сколько времени-то?
Подавай карман, нужно вынуть
письмо - не при ней же взрезывать.
-Ага.
-Господи, что это у тебя тут так
напутано?
Кто зашивал?
-Сам, сам, Татьяна Павловна.
-Оно и видно, что сам.
Так.
Это что ж?!
Что с тобой?
Да что тут еще?
Где ж твоя записка?
-Так это же Ламберт!
Значит, украл Ламберт!
Ну, я не знаю! Ну!
-Марья, Марья. Нету Марьи.
Марья!
-Что, барыня? -Ты здесь?
-Так, что делать?
Поеду-ка я к ней. Ты рохля, рохля!
-Я сейчас бегом, бегом к нему.
Я задушу его, если надо!
-Барыня, тут вас какая-то очень...
спрашивает.
(говорит по-французски)
Это я тогда взрезала это письмо...
Ламберт - этот монстр... Они два!
(далее опять на французском)
хотят убивать ее скоро... (далее
на французском)
Я бежала к вам...
Надо спасать, спасать...
-Черный человек.
Какой он монстр?
-Версилов? Да быть этого не может!
-Да нет, может!
Матушка, говори, не прыгай,
руками-то не маши.
Чего они там хотят, растолкуй
мне толком!
Ну не поверю же я, что они
стрелять в нее хотят.
(говорит возмущенно по-французски)
Ламберт показать ей письмо.
Версилов бежать за дверь.
... Он мстит, он мстит!
Она придет, она получил копию
письма...
-Ой, тошно мне, тошно мне!
(кричит в истерике)
-Версилов зарежет ее.
Версилов ее зарежет. Если он
дошел до Ламберта, он зарежет!
Тут двойник!
-Да нечего тут!
-Вези нас прямо к ним.
Нет, далеко.
Марья, если придет Катерина
Николаевна,
скажи, что скоро буду, чтоб села
и ждала меня.
Закрой дверь и не выпускай.
Скажи, что я так велела.
Сто рублей тебе, Марья,
если службу сослужишь.
Извозчик! Извозчик!
Ступай с ней! Там умри,
если надо, слышишь?
Я сейчас за тобой, а прежде
махну-ка я к ней, авось застану.
Потому что, как хочешь,
а мне вот это подозрительно.
-Подождите, подождите.
(говорит по-французски...)
Извозчик, извозчик!
Стой, стой! Садитесь.
Сильвупле.
Пошел, пошел!
Ну, скорее! -Витви.
-Да-да, витви.
Когда должна быть у Ламберта
Катерина Николаевна?
-О! Это что, Версилов пришел
с пистолетом?
Ну, говорите же!
(говорит по французски...)
(крик) -Аркадий Макарыч!
Аркадий Макарыч!
-Куда? И с ней, с Альфонсинкой!
-Тришатов, правду вы сказали:
беда!
Еду к подлецу Ламберту.
Едемте вместе, все больше людей.
Воротитесь сейчас.
Ламберт обманывает.
И Альфонсинка обманывает.
Меня Рябой послал.
Их дома нет! Я сейчас встретил
Версилова и Ламберта.
Они проехали к Татьяне Павловне.
Они сейчас там.
-Стой! Стой, остановись.
(говорит по-французски)
-Одну минуту!
Разворачивай назад, разворачивай!
(говорит по-французски)
Он меня убьет!
(говорит по-французски)
-Ну, Марья, спасибо.
Это тебе за труды, пока.
И обещанные двести еще получишь.
-Боже! Это зачем?
-Молчи!
Стереги нас, и никого, кроме нее
не впускай.
-Она уже здесь.
-Куда?
-Через черный ход, Тришатов.
-Генеральша пришла, а у них
пистолет.
Я так не хотела, не хотела.
-Тришатов, оставайтесь здесь
в кухне,
я чуть крикну - изо всех сил
бегите ко мне на помощь.
(голос) -Вы называете такие
деньги. И за что?
Нелепость какая-то. Я даже
не понимаю, о чем вы говорите.
-Не понимаете?
Это письмо стоит тридцать тысяч,
а вы удивляетесь!
Оно сто тысяч стоит, а я ведь
только тридцать прошу.
-Я вижу, что здесь устроена
какая-то западня.
Я ничего не понимаю.
Но если письмо и в самом деле
у вас...
-Да вот оно, сами видите.
Разве не то?
30 тысяч вексель, и ни копейки
меньше!
-Но у меня нет денег.
-Напишите вексель. Вот бумага.
Затем пойдете, достанете денег,
а я буду ждать, но неделю -
не больше.
Деньги принесете - отдам вексель
и письмо отдам.
-Вы говорите со мной таким
странным тоном.
У вас сегодня же отберут этот
документ,
если я поеду и пожалуюсь.
-Кому? Ха-ха-ха!
-А скандал, а письмо покажем
князю?!
Где отберут? Я не держу
документов в квартире.
Я покажу князю через третье лицо.
Не упрямьтесь, барыня,
благодарите,
что я еще немного прошу.
Другой бы, кроме того, попросил
еще услуг.
Знаете каких? В которых ни одна
хорошенькая женщина не отказывает,
при стеснительных обстоятельствах,
вот каких...
Вы же красивая женщина.
Ни с места!
-Ах!
-Положите ее.
Умоляю вас, положите ее на диван.
(кричит) -Тришатов!
(выстрел)
-Теперь этой сцене минуло почти
полгода,
и многое изменилось с тех пор.
А для меня давно уже наступила
новая жизнь.
Но для меня и тогда, и еще долго
спустя было:
как мог Версилов соединиться
с таким, как Ламберт,
и какую цель он имел тогда в виду?
Мне кажется, что твердой цели
он не имел,
а был под влиянием какого-то
вихря чувств.
Правда, несмотря на обожание
Катерины Николаевны,
в нем всегда коренилось
глубочайшее неверие
в ее нравственные достоинства.
Я, наверно, думаю, что он
так и ждал тогда за дверью
ее унижений перед Ламбертом.
Он ничего не знал из того,
что случится. Револьвер был
Ламбертов, а он был безоружный.
Рана его зажила, но пролежал он
довольно долго -
у мамы, разумеется.
С нами он теперь простодушен
и искренен.
И я никогда столько не любил
его, как теперь.
Жаль, что у меня нет времени,
чтоб поболее поговорить о нем.
К Великому посту он уже
выздоровел
и на шестой неделе объявил,
что будет говеть.
Не говел он лет тридцать.
Мама была рада: стали готовить
постное кушанье.
Поговел он дня два, а в среду
говенье вдруг прекратилось,
и он сказал нам с тихой улыбкой:
"Друзья мои, я очень люблю Бога,
но я к этому не способен".
И в тот же день за обедом
уже подали ростбиф.
От мамы он не отходит
и уж никогда более не отойдет.
Мы живем пока на средства
Татьяны Павловны.
Одно прибавлю: мне страшно
грустно,
что в течение этих записок
я часто позволял себе
относиться об этом человеке
непочтительно и свысока.
Но я писал, слишком воображая
себя таким именно,
каким был тогда.
Кончив же записки,
я вдруг почувствовал,
что перевоспитал самого себя
именно процессом
припоминания и записывания.
Катерина Николаевна теперь
за границей.
Я виделся с нею перед
ее отъездом
и был у нее несколько раз.
Из-за границы я уже получил от
нее два письма и отвечал на них.
Но это уже другая история,
совсем новая история
и даже, может быть, вся она еще
в будущем.
Катерина Николаевна не замужем
и путешествует с Пелищевыми.
Отец ее скончался месяц спустя
и она - богатейшая из вдов.
В настоящую минуту
Катерина Николаевна в Париже.
Разрыв ее с Бьорингом произошел
быстро и как бы сам собой.
Бьоринг не успел тогда вовремя.
Он прибыл через час после
выстрела,
когда квартира Татьяны Павловны
представляла уже совсем другой
вид.
Ламберт, которого все считали
убитым,
очнулся, встал вдруг,
быстро сообразил
и вышел в кухню, там оделся
и исчез навсегда.
Документ остался на столе.
Тришатов убежал за доктором.
Татьяна Павловна, приведя
в чувство Катерину Николаевну,
увезла ее домой.
Потом очнулся Версилов.
И когда вбежал к нам Бьоринг,
то в квартире находились
лишь я, доктор и больной Версилов,
и мама, еще больная, но прибывшая
к нему вне себя,
и за которой сбегал
все тот же Тришатов.
Увидев, что Катерина Николаевны
нет, Бьоринг тут же уехал.
Скрыть выстрела не удалось,
однако, большого скандала
не произошло, а вышли лишь слухи.
И тут вдруг Бьоринг узнал
о свидании
Катерины Николаевны с Версиловым
еще за два дня до катастрофы.
Это его взорвало, и он позволил
себе
заметить Катерине Николаевне,
что после этого
его уже не удивляет, что с ней
могут происходить
такие фантастические истории.
Катерина Николаевна тут же
и отказала ему.
Все мнение ее о каком-то
благоразумии брака
с этим человеком исчезло, как дым.
Горькое слово предстоит сказать
о сестре моей, Лизе.
Вот тут-то, к несчастью,
началось с того,
что князь Сергей Петрович
не выздоровел
и, не дождавшись суда,
умер в больнице.
А Лиза... Лиза четыре
месяца назад
упала с нашей лестницы -
невысоко, всего с трех ступенек,
но она выкинула, и болезнь
ее продолжалась всю зиму.
Она стала молчалива с нами
и задумчива.
Васина вскоре освободили,
и Лиза встретила это сообщение
с удовлетворением.
-Может быть, кто-нибудь спросит,
куда же девалась моя идея?
А идея та же самая, но, правда,
уже несколько в ином виде,
так что ее и даже узнать нельзя.
Татьяна Павловна пристает ко мне
со своими увещаниями,
чтоб я поступал в университет:
"Как кончишь учение,
тогда и выдумывай".
Я еще не знаю, чем решу,
но одно я знаю наверное -
я должен трудиться,
чтобы содержать маму и Лизу.
Татьяна Павловна, правда,
предлагает мне свои деньги
и говорит, что их хватит на все
время моего университета.
Тут я решил посоветоваться
с одним человеком.
Этот человек муж Марии Ивановны,
Николай Семенович.
Не то чтобы я нуждался
в чьем-нибудь совете,
просто мне захотелось услышать
мнение постороннего,
даже несколько холодного эгоиста,
но бесспорно умного человека.
Я отослал ему рукопись,
прося секрета,
так как никому ее не показывал,
в особенности Татьяне Павловне,
и через неделю получил рукопись
назад при довольно длинном письме.
Вот это письмо.
Из него я сделаю лишь несколько
выдержек.
В них есть некоторый общий
взгляд
и как бы нечто разъяснительное.
Вот эти выдержки.
-"И никогда не могли вы, Аркадий
Макарыч,
употребить с большею пользою
ваш временный досуг,
как теперь, написав эти ваши
"Записки"!
Верю, что этим изложением вы,
действительно,
могли во многом "перевоспитать
себя", как выразились сами.
Собственно, критических заметок
не позволю себе ни малейших,
хотя каждая страница наводит
на размышления.
Например, то обстоятельство,
что вы так долго и так упорно
держали у себя документ - в
высшей степени характеристично.
Но это лишь одна заметка
из сотен, которую я разрешил себе.
Действительно, за вас
и за уединенную юность вашу
можно было опасаться.
И таких, как вы, юношей немало,
и способности их всегда угрожают
развиться к худшему -
или в подобострастие,
ведь многие молодые люди
набрасываются на идеи,
предварительно данные,
или в затаенное желание
беспорядка.
У юноши, который видит в жизни
всю случайность и беспорядочность,
отсутствие родового предания
и красивых законченных форм -
это желание беспорядка
и даже чаще всего происходит,
может быть,
от затаенной жажды порядка
и "благообразия"
(употребляю ваше слово).
Юность чиста уже потому,
что она - юность.
Для меня, как человека
спокойного
и жаждущего спокойствия,
важнее именно законченность
форм
и хоть какой-нибудь да порядок,
и уже не предписанный,
а самими наконец-то выжитый.
Боже, да у нас именно важнее
всего хоть какой-нибудь,
да свой, наконец, семейный
порядок.
Взгляните, например, на оба
семейства господина Версилова.
Сам Версилов все же из
родоначальников,
он истинный поэт и любит Россию,
но зато и отрицает ее вполне.
Он без всякой религии, но готов
умереть за что-то неопределенное,
чего и назвать не умеет,
но во что страстно верует.
Про законного сына его
и говорить не стоит.
Те, у кого есть глаза, знают,
до чего дойдут у нас подобные
сорванцы.
Его дочь, Анна Андреевна, -
и чем же не с характером девица?
...разумеется, не предрекая ничего
уголовного,
что было бы несправедливым
с моей стороны.
Скажите мне теперь,
Аркадий Макарыч,
что семейство это - явление
случайное,
и я возрадуюсь духом.
Но, напротив, не будет ли
справедливее вывод,
что уже много таких семейств
русских с неудержимою силою
переходят в семейства случайные.
Да и вы, Аркадий Макарыч, член
случайного семейства.
Признаюсь, не желал бы я быть
романистом героя
из случайного семейства.
Работа неблагодарная и без
красивых форм.
Но что делать, чтоб угадать, что
таится в душе иного подростка?
Дознание это не совсем
ничтожное,
ибо из подростков созидаются
поколения".