Приют комедиантов. Кушать подано! (2020 год). Цитаты и фразы из передачи

Все фразы и цитаты

ТВЦ
- Добрый вечер,
дорогие гости "Приюта комедиантов".
Здравствуйте,
наши любимые телезрители.
Тема нашей сегодняшней передачи -
"Кушать подано!"
Очень многие артисты мечтают
сыграть, скажем, Гамлета,
а им предлагают произнести
два слова: "Кушать подано!"
На этом всe.
Но, как известно,
маленьких ролей не бывает,
потому что артисты сделают даже
самую маленькую роль очень большой.
- Катя всe-таки интеллигентная
девушка, сказала: "Кушать подано!"
У меня был дебют
в музыкальном театре,
на самом деле,
с чего вообще всe началось,
в 1972 году.
После долгих перипетий я
окончательно приземлился наконец
на службу в Театр Советской армии,
и там был спектакль
"Ринальдо идeт в бой".
Это был мюзикл Доменико Модуньо.
Ты помнишь его, Валер? - Конечно.
Там главный герой был Ринальдо,
естественно.
Его играли поочерeдно либо
Даниил Сагал, либо Владимир Зельдин.
И мы играли разбойников,
разбойники были тогда бравые.
Петь я не мог, естественно.
Всe это под музыку,
Доменико Модуньо, то-сe...
Но самое страшное было то,
что разбойники были по пояс голые.
А раздевать меня, в общем, не надо,
потому что это малоприятное зрелище.
Я не буду показывать,
в чeм дело, но Зельдин сказал:
"Уберите этого с первого плана,
а то меня не видят".
- Ой, извините, сейчас
про Театр армии сразу.
Это совершенно
замечательная история.
Спектакль "Учитель танцев",
который прошeл...
Он вышел, когда я родился.
А потом я в нeм успел отыграть
около 200 спектаклей.
Этот спектакль игрался,
после войны вышел.
И там всегда в массовке
тоже бегали ребята из команды.
И каждый раз,
когда собиралась труппа,
все вызывали Двойникова
и Зельдин говорил:
"Толя, что они у тебя
так неопрятно одеты?
Надо же загримироваться".
Они все сидят - молодые артисты
Москвы, в команде служат.
И он говорит: "Вот когда
Николай Исаакович Пастухов
играл этого слугу, он мазал лицо,
выходил негром,
негром, понимаете?
И следующий спектакль:
этих слуг играет Дима Певцов,
Коростелeв Борька
и, по-моему, Кознов Димка,
третьего сейчас плохо помню.
А я играл Вандолино,
и они все выскакивают меня ловить.
Ничего они артистам не сказали.
Они выскакивают
по пояс голые и негры.
Все негры, причeм у всех
такие тела накаченные, выскакивают.
Ни одни артист не сказал
ни одной реплики, ни одной.
- На самом деле, действительно,
это такой трюизм,
что нет маленьких ролей,
есть просто маленькие артисты.
Но это и не трюизм, когда понимаешь,
что мастера всe равно выше.
Когда-то я ставил
в Театре Вахтангова...
Был бенефис
Юрия Васильевича Яковлева,
был его юбилей,
назывался "Весeлые парни".
Он играл уже забытого бродвейского
актeра, не очень здорового.
Он путал текст, что, кстати,
очень хорошо ложилось
на индивидуальность
Юрия Васильевича, но дело не в этом.
Второй акт начинался драматически:
он попал в больницу.
Я придумал, что он лежит
на кроватке, спит - дневной сон.
И там была очень маленькая роль -
медсестра.
Думаю: "Ну что делать?
Надо так, чтобы был кто-то очень
достойный для Юрия Васильевича".
Я подошeл к грандиозной актрисе -
Маша Аронова.
Честно ей сказал:
"Маш, там текста почти нет,
но это очень яркая медсестра,
сексуальная медсестра,
и она всe время ест его конфеты".
Ей это так понравилось.
Она говорит: "Да". -
"Поставим тебе телевизор, он спит".
Она говорит: "А какой фильм
идeт по телевизору?"
Я говорю:
"Маш, как ты глубоко копаешь.
Какая разница, какой фильм?
Юрий Васильевич спит,
он с закрытыми глазами". -
"Нет, это важно. Я придумала".
Знаете, какую она сделала
фонограмму? "Дастиш фантастиш".
То есть она сказала:
"Я смотрю порнуху".
Я говорю: "Маш, это не очень остро
в больнице, даже бродвейской?"
Она говорит: "Нет, Юрию Васильевичу
тоже тогда будет интересно,
потому что, вот увидишь,
я его переиграю".
Переиграла, потому что
она нашла внутренний сюжет.
Она ела конфеты, пожирала,
вдруг застывала, когда было
что-то очень интересное внутри.
Потом она думала, что у них всe
хорошо кончится, - не получалось.
Она с досадой опять ела конфеты.
Что вы думаете?
Вы думаете, Юрий Васильевич
успокоился?
Как только он понял, что идeт
порнуха, на радость зрителям,
он тут же просыпался...
Маша-то его не видит, он за спиной.
Юрий Васильевич -
это гений импровизации,
потому что он выглядывал...
Вы знаете, как он может?
То с одной стороны за Машей,
то с другой.
Маша думает: "Какой приeм!"
Хохот страшный.
А Юрию Васильевичу
то не нравился этот сюжет,
то вдруг что-то очень крупное.
Вы знаете глаза Юрия Васильевича.
Он делал какие-то странные глаза.
Маша счастливая,
что она играет гениально.
Ничего, по сути, не было,
но всегда аплодисменты.
И Аронову печатали так же крупно
на афише, как Яковлева.
Конечно, все билеты проданы.
- А я вам расскажу историю,
которую вы точно не знаете.
Я, будучи студентом
Щукинского училища на тот момент,
очень любил смотреть этот спектакль.
И там была, по-моему,
такая сцена: затемнение,
когда Юрий Васильевич должен был
из одной части сцены
перейти в другую часть сцены.
И он пошeл
не на свою мизансцену,
а перепутал и пошeл
в зрительный зал.
- А там нет границы между сценой
и залом, ну, как здесь.
И он нащупал
в первом ряду зрительницу
и сел ей на коленки.
Я, зная спектакль, сидел рядышком,
там были боковые места,
думаю: "Надо как-то спасать
Юрия Васильевича и спектакль".
Я тихонько в темноте к нему
подползаю и говорю:
"Юрий Васильевич, вам не сюда".
А он в темноте говорит:
"По-моему, здесь
гораздо интереснее".
- Кто ещe из вас играл
"Кушать подано!"?
- Я.
(смех)
Мне как-то звонят и говорят:
"Мы приглашаем вас на спектакль
на роль слуги".
Я говорю: "Какой слуга?
Что это такое?
Я создан для...
А тут какой-то слуга".
Но режиссeр Роберт Стуруа.
Я говорю: "Конечно, да, всe, слуга".
Хотя до этого я спрашивал:
"А название спектакля?" -
"Ромео и Джульетта". Думаю:
"Наконец-то они поняли, кто Ромео".
Нет, слуга. Ладно, слуга.
Мы репетируем.
Батоно Роберт потрясающий:
"Что вы ходите, как палочки?
Ходите, как люди".
В общем, у меня слуга,
у которого две-три реплики.
Я подхожу за два дня до спектакля
к Стуруа и говорю:
"Батоно Роберт, простите,
можно я уберу текст
у своего персонажа?"
Он говорит: "Слушай,
ты первый человек в мире,
который хочет убрать текст,
а не добавить его. Убирай".
Я убрал текст. Прогон.
Я подхожу к нему и говорю:
"Батоно Роберт,
а можно у него будет паралич?"
Он говорит: "Какой паралич?" -
"Он будет всe время..." -
"А это интересно, давай,
пускай у него будет паралич".
У меня нет слов,
у меня уже паралич.
Прошeл прогон, и я понимаю,
что я понял, чего мне не хватает.
Я к нему подхожу перед премьерой,
уже на следующий день и говорю:
"Умоляю, можно я
полностью побреюсь налысо?
И даже брови замажу,
чтобы я был такой".
Он говорит: "Слушай, ну давай,
если тебе не жалко".
Я говорю: "Мне не жалко".
Короче, я побрился наголо,
я замазал брови, я замазал ресницы,
у меня нет текста, у меня паралич.
Прошла премьера,
на следующий день выходит газета,
по-моему, "Известия",
где крупными буквами написано:
"В Москве состоялась премьера
"Ромео и Джульетта".
Слуга переиграл Ромео".
Я был счастлив.
Предлагаю, чтобы мы сейчас увидели,
быть может, новое поколение
театральных артистов, киноартистов,
телевизионных артистов.
И скажем вместе с Детским
музыкальным театром "Домисолька"
всем тем, кто любит театр,
кто живeт театром,
кто играет в театре:
"Да здравствует театр!"
Независимо от того, какие играют
роли - маленькие или большие.
(звучит музыка)
(поют): "Да здравствует театр!
Да здравствует театр!
Прекрасный и сказочный мир.
- Коль предан ты сцене,
Ты будешь ей верен
Всю жизнь, как в единственный миг.
(хором):
Не ради оваций мы будем стараться,
А чтоб загорались сердца.
- Злодеи, герои -
Важны нам все роли,
Всe надо пройти до конца.
(хором):
Да здравствует театр!
- Да здравствует театр!
(хором):
Да здравствует театр!
И в жизни нет прекраснее момента,
Когда наш верный друг
И строгий критик
Дарует нам свои аплодисменты,
Наш самый благодарный
в мире зритель.
- И будет признанье
В ответ на старанье
Без праздной, пустой мишуры.
И вера в искусство,
И искренность чувства,
И сила актeрской игры.
(хором): Мы верим, мы знаем,
Что не помешает
Никто нам, стремленья пусты.
Пока мы едины, мы непобедимы,
Дух театра живeт в нас самих.
И в жизни нет прекраснее момента,
Когда наш верный друг
И строгий критик
Дарует нам свои аплодисменты,
Наш самый благодарный
в мире зритель.
Дарует нам свои аплодисменты
Наш самый благодарный
в мире зритель.
Да здравствует театр!
Да здравствует театр!"
(крики "Браво!")
- Детский музыкальный театр
"Домисолька".
- Я хочу вспомнить тот момент,
когда "Кушать подано!" -
это самое великое счастье,
потому что я учился при театре,
у нас был студийный курс, театр
"Свободное пространство" в Орле.
И когда мы заканчивали
первый курс, я хорошо помню,
что в театре восстанавливали
спектакль "Вестсайдская история".
Как помните, там была
банда пуэрториканцев,
банда американцев.
И я хорошо помню,
что к нам уже попало тогда,
что будут брать пятерых студентов.
Я попал в банду пуэрториканцев,
и у меня как раз было всего
два слова в начале второго акта.
Я в состоянии инфаркта
пребывал весь первый акт,
чтобы в начале второго акта сказать
всего лишь: "Куда торопиться?"
Я не буду вам рассказывать,
как я это репетировал,
как мог на тот момент.
Но всe равно это было правда
самое великое счастье,
потому что, наверное, сейчас
ни одна роль в кино, в театре
ни в каком проекте не несeт уже
того ощущения, что было тогда,
уже 19 лет назад.
И самое главное, я хорошо помню,
как мы гримировались к этому
"Кушать подано!", к этой массовке.
Боже, кто меня там мог видеть?
Один из сорока на сцене.
Я приходил в три часа в театр.
У нас была маленькая гримeрка
на всех студентов,
где были мальчики и девочки.
Спектакль начинался в семь,
и грим пуэрториканца Индио
я рисовал с трeх дня до семи.
Я медленно накладывал тон,
чтобы подходил,
как у настоящего пуэрториканца,
даже бровь себе выбривал.
И хорошо помню, что две
девочки-блондинки с нашего курса,
чтобы соответствовать спектаклю,
перекрасились без спроса у мастеров
в чeрный цвет.
Это у меня такая лирическая история
про "Кушать подано!"
Я хочу спеть песню, которую как раз
мне много лет назад написали,
когда я был ещe студентом,
замечательные люди.
Я бы хотел их упомянуть.
Это Заслуженный артист России
Валера Лагоша
и блистательный композитор
Ирина Кирилловна Хрисаниди.
Сейчас буду петь.
(звучит музыка)
(поeт): "Ботинки, бабочка,
Перчатки, с набалдашником трость.
Я от макушки и до пятки
Элегантен, как гвоздь.
На 32 моя улыбка,
Я всегда нарасхват.
И, между прочим,
До сих пор не женат.
Я мачо, ведь я так хочу.
Я мачо, мне всe по плечу.
Удачу кручу и верчу.
Я трачу, но нигде не плачу.
Я мачо.
Я мачо.
Я мастер по любовной части,
Я любитель интриг.
Но надо мной никто не властен,
Я так жить не привык.
Неистребим, непотопляем,
Непорочен и чист
И, между прочим,
Прирождeнный артист.
Я мачо, ведь я так хочу.
Я мачо, мне всe по плечу.
Удачу кручу и верчу,
Я трачу, но нигде не плачу.
Я мачо.
Я мачо.
Я в жизни очень редко плачу,
В основном хохочу,
Решаю быстро все задачи,
Зло и резко шучу,
Свиданье женщине назначу,
В тот же день улечу.
Да, я такой и быть другим не хочу.
Ах...
Я мачо, ведь я так хочу.
Я мачо, мне всe по плечу.
Удачу кручу и верчу.
Я трачу, но нигде не плачу.
Я мачо.
Я мачо.
Я мачо.
Я мачо".
Спасибо.
- Есть такой анекдот, когда мужик
просыпается с похмелья утром,
идeт в ванну,
смотрит на себя в зеркало...
"Ведь чмо".
Это из серии мачо.
Нет, он просто забыл с похмелья.
А вы мачо, о чeм вы говорите.
Я затаила дыхание, когда вы пели.
Вспоминая советские времена,
раньше киноэкспедиции длились долго.
И вот однажды,
я была студенткой института,
я сама напросилась
к Серeже Никоненко
в Краснодарский край,
снимался фильм "Трын-трава".
И меня взяли не в массовку,
а это называлось окружение.
У меня была роль невесты,
она заключалась в том,
что свадьба, невеста танцует
и жених вокруг неe пританцовывает,
больше ничего.
Но три месяца я сижу,
нужно какие-то слова сказать.
И Никоненко придумал, что он
приезжает из города злой, идeт,
и плохо скошенная трава,
скирды стоят,
как-то плохо уложенные.
И тут его компаньон-комбайнер,
с которым он на комбайне,
спускается со скирды
и за ним спускается невеста.
И мне дают слова.
Он говорит: "Вы что здесь делаете?"
Невеста должна сказать слова:
"А мы здесь до вичера
дожидались вас коло комбайна".
Я спускаюсь, делаю вот так и говорю:
"Ой, а мы до вечера
дожидались вас коло комбайна".
И всe, решили, что никакой бабой
с вилами я не могу быть.
И моя судьба на дальнейшую
мою кинематографическую жизнь
была решена,
что я не социальная героиня.
Вот это были мои слова
"Кушать подано!",
но я их исполнила так, что...
Ну, мне нравится,
как я их исполнила.
Подождите, а вот у нас в Одессе,
Наташ, была Одесская студия
киноактeра, ты помнишь?
Она была как настоящее
театральное училище.
И нужно было поступать:
читать басню, стихотворение, прозу.
Всем давали одно и то же задание:
нужно было выйти на сцену
и сказать, что на Венере
произошло что-то невероятное.
И я помню, что от ужаса
я выскочила и сказала:
"Товарищи, на Венере пожар!"
И меня взяли за эти слова.
И потом был спектакль
у старшего курса -
"Марсианские хроники", что-то тоже
связанное с фантастикой, с космосом.
И решили выпустить меня
с этими словами: "На Венере пожар!"
И я работала над ролью, потому что
я каждый раз говорила иначе.
То я говорила радостно:
"На Венере пожар!"
То я говорила трагически:
"Товарищи, на Венере пожар!"
Со слезами в глазах.
И вот на одном из спектаклей,
где я говорила трагически, -
Одесса, весна, каштаны цветут,
вино в этих бочках, как квас,
но было вино "Перлина степу" -
"Жемчужина степи", вкусное.
Все с этим вином сидят,
смотрят бесплатный спектакль.
Мы играем, я выскакиваю и говорю:
И сидит дядька в первом ряду
и говорит:
"Ну и что? Что ж ты так страдаешь?"
- Есть замечательная история,
когда в одном из спектаклей
заболел человек,
который должен был выйти.
Он говорил ту самую фразу,
но не "Кушать подано!"
Он должен был выйти и сказать:
"Чу! Я слышу пушек гром".
И какому-то монтировщику,
который работал на этом спектакле,
говорят: "Ты можешь сказать
эту фраза: "Чу! Я слышу..."?
Он говорит: "Ну да". -
"Всe, завтра будешь играть".
С утра этот человек готовится.
Обязательно нужно в костюмерную,
чтобы подобрать костюм.
Он приходит и говорит:
"Добрый вечер".
Ему костюмеры, которые
не всегда добрые, говорят:
"Что? Почему вы здесь?"
Он говорит: "Ну как, я сегодня:
"Чу! Я слышу пушек гром". -
"А, ну да, сейчас".
Ему подобрали из подбора
какой-то костюм и говорят:
"Вы не забудьте на грим". -
"Какой грим?" -
"Ну как, артист же". -
"А, ну да, конечно".
Он идeт к гримeрам, приходит и
говорит: "Здравствуйте, я на грим".
Они говорят: "Какой грим? Что вы?" -
"Ну, я же это..." -
"А, ну да, "Чу! Я слышу
пушек гром". - "Да, я "Чу!"
Ему накладывают тон, всe.
Спектакль начался.
Он подходит на сцену, за кулисы,
он стоит у ассистента режиссeра,
ведущего спектакль.
Она говорит: "Сейчас,
буквально через пять-шесть минут".
Он подходит к двери, она говорит:
"Всe, открывайте двери".
Он открывает двери -
и там ба-бах какой-то.
И он вместо
"Чу! Я слышу пушек гром" говорит:
"Да вы что, обалдели,
что ли, совсем?"
Естественно, я заменил сейчас слово,
чтобы вы не тратили деньги
на запикивание.
На этом можно было
этот спектакль заканчивать.
- После школы я поступил...
В Волгограде при Театре кукол
был одноразовый трeхгодичный набор,
готовили для Театра кукол
и для Театра юного зрителя.
Через полгода я стал подрабатывать
монтировщиком в Театре юного зрителя
и смотрел заворожeнно на спектакль,
который шeл, - "Тристан и Изольда".
И там была сцена, когда
прокажeнных пытаются как-то...
Они одеты были,
как ку-клукс-клан, в капюшонах.
Я один раз так сказал,
а монтировщик рядом стоял:
"Вот хоть бы таким
выйти мне на сцену".
На что он говорит: "Да в лeгкую.
Надевай мой балахон и выходи.
Только делай лицо страшное,
ты прокажeнный".
А я же забыл, что я под маской.
И я там ползаю на сцене
и пытаюсь что-то изображать,
этого не видно.
Потом вышел весь мокрый,
отошeл, счастливый.
А монтировщики между собой говорят:
"Слушай, как же тебе повезло,
как ты соскочил с этого".
А тот отвечает,
который мне доверил эту роль:
"А ты найди такого придурка -
и тебе повезeт".
- Ребят, извините, я должна просто
сейчас рассказать про "Современник".
В ту же тему.
Там был спектакль,
где была маленькая роль,
практически, почти бессловесная,
у Кости Райкина.
У него какие-то очень важные дела,
и он решает на спектакль не идти,
но попросил своего друга,
тоже артиста, говорит:
"Там совсем несложно,
приди и за меня сыграй.
Ты выйдешь из левой кулисы,
пройдeшь в правую,
что-то скажешь, и всe".
Всe замечательно прошло.
На следующий день его вызывает
Олег Павлович Табаков,
директор в этот момент
театра "Современник", и говорит:
"Костя, как это возможно?
Ты не пришeл на спектакль!"
Костя говорит: "А что такого?
Я же человека прислал".
- Когда я была юная актриса
ещe в Театре Маяковского,
работала где-то второй
или третий год,
мне посчастливилось попасть
в один спектакль
с Натальей Георгиевной Гундаревой.
Это спектакль "Любовный напиток"
прекрасного режиссeра
Татьяны Ахрамковой.
И вот там у меня была
совершенно маленькая роль
и буквально два слова,
но Татьяна Ахрамкова сделала так,
что меня без реплик всe-таки
провела по всему спектаклю,
и я в этом спектакле присутствовала
все два акта на сцене.
У меня было две реплики,
но не в этом дело.
Меня всe время Таня Ахрамкова
сажала по мизансцене
где-то к Наталье Георгиевне.
Я говорила: "Наталья Георгиевна,
я так сейчас не перекрываю вас?"
Она говорит: "Олечка, не волнуйся,
когда я на сцене,
всe равно смотрят на меня,
ты не волнуйся".
Мудро шутила
Наталья Георгиевна Гундарева.
И я действительно думаю: "Господи,
что я волнуюсь, как я сижу,
не перекрываю ли я,
что-то я тут делаю".
Действительно, Гундарева на сцене,
будут смотреть только,
естественно, на неe.
Но тогда, конечно,
бегая по спектаклям Москвы,
меня посетило потрясение,
когда я посмотрела спектакль
во МХАТе "Амадей", где Сальери
играл Олег Павлович Табаков.
И вот тот артист, который
выносил ему письма на подносике,
переигрывал Олега Павловича.
Я смотрела только на него.
Это было несколько раз в спектакле.
Олег Павлович что-то говорил,
я не могла оторвать глаз от этого
артиста, как он входил и выходил.
Сашенька, можно я быстро покажу?
Подыграешь мне Олега Павловича?
- Ого! Представляете, как поднялся.
Возьми микрофон.
- Слов нет, микрофон не нужен.
Всe очень просто:
я сейчас вынесу письмо,
а ты иди мне навстречу,
просто возьми письмо
и уйди туда, в свой кабинет.
Всe. Хорошо, готов?
- Моя первая роль на профессиональной
театральной сцене
случилась ещe до того, как я
поступила в театральный институт.
Я занималась в музыкальной школе,
в джазовой студии.
И в этой эстрадно-джазовой студии
у нас были педагоги по речи, танцу.
И как-то плавно перетекая,
заканчивая эту студию,
я оказалась среди девочек
и мальчиков,
которые ходили
на подготовительные курсы
театрального института.
Эти подготовительные курсы
вeл сам заведующий кафедрой
нашего театрального института
в Екатеринбурге
Владимир Иванович Марченко,
передаю вам привет большой.
И я оказалась среди этих курсантов.
И, видимо, как-то
завоевала его симпатию,
потому что он, -
я училась в десятом классе тогда, -
пригласил меня играть в спектакле
с его студентами.
На тот момент это был третий курс,
дипломный спектакль
"Валентин и Валентина" Рощина.
Я играла там маленькую роль -
сестру Валентина.
И у меня был отдельный выход
из зрительного зала.
Я поднималась на сцену.
А сцена была,
когда герой и героиня у него дома...
Его мать проводница,
они очень скромно, небогато живут.
У них случается
какая-то интимная сцена.
И моя сестра, моя героиня,
должна была пройти
через зрительный зал,
подняться на сцену,
как бы идти в свою комнату, увидеть,
что они что-то делают, отвернуться.
Вот, собственно, и всe.
И однажды я делаю своe дело,
делаю его хорошо, ответственно,
и, поднимаясь на сцену, вижу,
что у меня шнурок
на кроссовке мешает.
И я всe время боюсь,
я всю свою проходку
всe время думаю про этот шнурок:
"Только бы не наступить,
только бы сейчас не упасть,
не испортить спектакль".
И я вижу, как будто они
что-то делают, отворачиваюсь.
Ну что рисковать, надо сейчас
быстренько срочно завязать шнурок.
И это вызвало
такую реакцию у зрителей.
То есть, видимо, они считали,
что это какая-то моя оценка,
что я не просто отвернулась,
а я шла, увидела и нашла себе дело.
И меня так хвалил
заведующий кафедрой.
Я поняла, что это был мой бенефис.
- Тебя взяли в театральный?
- Я поступила в театральный институт.
- Ты петь будешь, Наташенька?
- Буду, с удовольствием.
Хочу пригласить к инструменту
моего аккомпаниатора - Юрий Погиба.
(песня "Три вальса",
муз. А.Цфасмана,
сл. Л.Давидовича, В.Драгунского):
(поeт):
"Помню первый студенческий бал,
Светлый праздничный актовый зал.
Помню голос такой молодой:
"Первый вальс, я прошу вас,
со мной".
Что? Нет.
Что? Да.
В Сокольниках... Как для кого...
В театр? Иногда, с подругой.
Нет, ничего.
Что? Да.
Что? Нет.
Мама, два брата - студенты.
Угадайте... Не секрет...
Не люблю комплименты.
Не говорите такие слова,
Я ведь могу рассердиться.
Ах, как кружится голова,
Как голова кружится.
А вчера мы позвали друзей
На серебряный наш юбилей.
Тот же голос сказал мне:
"Друг мой, первый вальс
Ты танцуешь со мной".
Что? Да.
Что? Нет.
Спасибо, родной, хорошо.
Ах, как всегда,
Правда, поверь, всей душой.
Что? Да.
Что? Нет.
У Зины красивые руки?
Тридцать пять ей?
Это бред - у неe уже внуки.
Как это, как это я не права?
Я и не думаю злиться.
Ах, как кружится голова,
Как голова кружится!
Тот, кто любит, ревнует всегда,
Но я знаю, промчатся года -
И в день свадьбы моей золотой
Он шепнeт мне: "Тряхнeм стариной".
Что? Нет.
А? Да.
Ну что ты, какие года?
Печень? А, ерунда.
Мне вальс был полезен всегда.
Что? Да.
А? Нет.
Профессор, ты вовсе не старый.
Ты молод в 70 лет.
А я... Ну чем мы не пара?
Помнишь ли юности нашей года?
Им никогда не забыться.
Ах, как кружится голова,
Как голова кружится!"
- Я помню, был такой фильм,
назывался он "Город под землeй" -
про метростроителей.
Это ещe до войны начинали строить.
Боря Невзоров
там играл главную роль.
Он был такой герой,
который прошeл всe.
Я, естественно, играл подлеца.
Где-то до войны я на него настучал,
у него были неприятности.
И после войны мы встречаемся
совершенно случайно в парке,
я без ноги, дальше мы с ним идeм,
пивной ларeк, там стоят такие столы,
и за кружкой пива
я признаюсь ему,
что это я на него настучал,
что я подлец и негодяй,
вот жизнь так со мной поступила.
Это было достаточно давно,
тогда ещe мою ногу
можно было привязать,
то есть она так сгибалась, что еe
можно было привязать к ноге,
и я был одноногий.
Стали мы снимать, там мы должны были
пить с ним пиво и есть раков.
С раками тогда в стране
было тяжело.
Я помню, раков директор привeз,
купил где-то в кремлeвской столовой.
Привeз этих раков
в своeм портфеле и говорил:
"Я дам только на первый дубль,
я дам только на первый дубль".
Должен вам сказать, что когда он
достал этих раков, мне показалось,
что они бутафорские: так давно
мы не видели хороших раков.
Режиссeр был Серeжа Сатыренко,
я говорю:
"Давай так, я весь свой монолог
ему сказал и жду,
и он мне отвечает,
а я в это время пью пиво.
Пока он говорит свой монолог,
я пью пиво,
пью, пью, пью и допиваю его".
Серeжка говорит: "Потрясающе,
старик, вот так сейчас снимем.
Сначала твои глаза из-за кружки,
потом с восьмeркой будем снимать,
как он тебе говорит,
а тут опять кружка,
и ты еe допиваешь.
Ты должен допить бокал,
пока он скажет весь свой монолог,
что он тебя прощает и приглашает".
Я говорю: "Отлично".
Так понравилось. Принесли
две трeхлитровых банки пива.
Идиот, сам придумал, главное.
И нога привязана.
И мне наливают,
на его монологе я одну кружку выпил.
Потом надо снять средний план.
Я вторую кружку выпил.
Потом надо снять через мои глаза.
Я опять кружку выпил.
Потом через его затылок.
Я опять кружку выпил.
Я смотрю, уже из второй бутылки
наливают, это всe во мне.
И потом, когда кончилась эта съeмка,
режиссeр Серeжа говорит:
"Ребята, молодцы, гениально снято.
Валера, как ты?"
Я кричу: "Развяжите ногу!"
Катя-костюмерша говорит:
"Валерий Александрович, затекло?"
Я говорю: "Нет, сейчас потечeт".
Вот так вот.
Ещe одна сразу история.
Снимался я в Киеве,
снимали картину "След оборотня",
замечательный артист Лeшка Горбунов.
Мы с ним сцену играем.
И сказали, сцена такая:
я старый следователь-важняк,
а он молодой.
Сцена снимается в пельменной.
Я говорю: "Отлично".
Сели в пельменной,
и опять началась эта хренотень:
общий план, крупный план, а я всe
время ем пельмени, разговариваю.
Общий план, крупный план,
средний план,
его кадр, мой кадр,
всe из-за меня, всe из-за плеча.
Я съел 14 порций пельменей.
- Ужас.
- Ужас был в том, что когда сказали:
"Спасибо, группа, обедать", -
я пошeл со всеми обедать.
- Валерка, какая богатая
творческая жизнь.
- Вот так вот.
- Тебе всe время "Кушать подано!"
- Валера рассказал про пельмени,
и я вспомнила такую историю.
На "Беларусьфильме" мы снимали фильм
"Потому что люблю",
где одну из главных ролей играл
Николай Николаевич Рыбников.
Там играл и Юра Кузьменков, и
Корольков, и много разных артистов.
Действие происходит
в доме главного героя
Рыбникова Николая Николаевича,
и мы там лепили пельмени.
Естественно, вы все знаете,
что такое павильон.
Что-то там лепим, и вдруг
Корольков говорит Рыбникову:
"Николай Николаевич,
что-то у вас изюминки нет никакой.
Вам что-то надо такое придумать".
Он говорит: "А что придумать?
Я потом сяду, спою песню".
Он говорит: "До песни ещe далеко,
надо что-то другое.
А почему бы вам не попробовать фарш?
Может быть, там не хватает
соли или перца?"
Короче говоря, всю смену
Рыбников пробовал фарш.
В конце ему стало просто дурно,
на что Корольков решил его спасти.
И он говорит: "Николай Николаевич,
сейчас закончится смена,
мы с вами выйдем на улицу,
и здесь буквально через три квартала
будет пивной бар,
мы с вами выпьем пивка,
у вас осядет этот фарш,
и всe будет хорошо".
Что мы узнаeм на следующий день?
Они выходят со съeмки, идут,
и Корольков говорит:
"Николай Николаевич,
ещe осталось два квартала".
Проходят два квартала -
никакого бара нет.
Проходят ещe квартал -
никакого бара нет.
Ещe.. Рыбников уже зелeного цвета,
ему надо вызывать скорую помощь.
И вдруг Корольков говорит:
"Прости, Николай Николаевич,
я забыл, этот же пивной бар
в Ленинграде".
И ещe одну коротенькую историю.
Лариска, наверное,
у вас на курсе тоже это было:
Тамара Фeдоровна Макарова
нас учила этикету,
потому что люди были
из разных семей,
кто-то очень простой, кто-то
из аристократизма и так далее.
И вот она на каждом курсе
делала так:
"Ребята, завтра вы приносите еду.
У кого нет - поможем.
Вилку, ложку, все столовые приборы.
И будет разыгрывать
приeм в посольстве".
И мы спрашивали: "Тамара Фeдоровна,
а зачем это нужно?"
Она говорит: "Ну мало ли что?
Потому что в моей жизни
случился такой случай.
Действительно, на каком-то приeме
принесли горячие круглые салфетки,
тряпочные.
А молодая артистка подумала,
что это блины.
Взяла себе эту салфеточку
и стала пилить ножом
этот кусок салфетки".
- Мы, конечно, знаем, что отличается
еда на киносъeмочной площадке,
она действительно настоящая,
артисты едят, переедают.
В театре, конечно же,
если какие-то столы или что-то,
в основном это, конечно,
сделано искусно бутафорами.
Какая-то колбаска сделана
из пенопласта или чего-то ещe,
или огурчик нарезанный.
И вот был спектакль,
когда стол был накрыт
этими красивыми пенопластами,
раскрашенными под огурчики,
грибочки и так далее.
И у нас один артист
в одном классическом спектакле
всe время выходил и говорил реплику:
"А что это у вас, водочка?
Я рюмочку выпью?"
И всe время пил,
и как-то так сморщился,
и всем стало интересно,
как на самом деле он бы выпил эту
водочку, если бы это была водочка.
И вот решили подшутить
над этим артистом,
а он был у нас и в профсоюзе,
и, по-моему, даже ещe тогда
в партийной организации.
Он блюл вообще всe,
что происходит в театре,
поэтому решили
именно с ним это сотворить.
Коллеги поставили графинчик
с настоящей водкой.
И, конечно же, он хватает
эту рюмку водку, он еe выпивает,
и у него жуткий шок, жуткий спазм,
и он как-то красиво всe время,
немножечко искусственно
это отыгрывал,
а тут надо по-настоящему,
и вдруг...
Он хватает этот
пластмассовый огурец,
отдирает его от тарелки,
запихивает, жуeт.
Потом понимает, что это не то.
Селeдку какую-то хватает.
И тут шок у всех артистов.
В общем, скандал был большой.
- Был у нас такой спектакль,
в Малом театре я тогда ещe работал.
Спектакль назывался "Корсиканка",
я играл Наполеона.
Жозефину играла моя потрясающая
партнeрша Женя Глушенко.
И там в конце они пили коньяк.
И я каждый раз ругался,
мне давали такой серебряный бокал,
и наливали туда воды, даже не чай.
Не видно, что там налито.
Я так пью и говорю:
"Ну, ребят, хотя бы чай налейте,
ну что я, не могу".
И однажды я подхожу,
мне подносят эти два бокала.
Я беру и понимаю,
что там налит настоящий коньяк.
Уже финал спектакля,
и Женька смотрит на меня: "Ну?"
Я так выпил,
и у меня потом шeл монолог,
такой сильный, эмоциональный.
И он так пошeл здорово.
Ну, естественно, после коньяка.
Я сказал:
"Всe, теперь каждый раз - коньяк".
Женя говорит: "Но не я".
Я говорю: "Я сам буду покупать".
- Когда мы начали восемь лет назад
создавать Театр мюзикла
я с ужасом смотрел на то,
как артисты играют там
по шесть-восемь ролей
в одном спектакле,
потому что маленькие роли
в музыкальном театре -
это когда ты за один спектакль
играешь пять-семь персонажей.
Он был сейчас грузчиком,
а в следующем эпизоде он принц.
И сейчас мы выпустили спектакль,
который называется "Прайм-тайм".
Это спектакль про телевидение.
Там приблизительно 70 артистов,
которые всe время
играют разные роли,
и эта маленькая роль вдруг
становится по-настоящему образом.
Но, конечно, как в каждом
музыкальном спектакле,
там есть герои.
И я хотел Асю Будрину представить.
Она в этом новом мюзикле
поeт партию Ани, главной героини,
девочки из провинциального городка,
которая едет
делать карьеру в Москву.
(напевает мелодию)
(поeт):
- "Маленький старенький наш городок
Где-то в глухомани затерялся.
Две церквушки, да речушка наискосок,
Да в небе стайка голубей.
Старенький маленький
Большим не стал.
Честно говоря, и не старался.
Ехал Грека через реку
Да тут застрял
И навсегда остался.
А вот и ладно, так нам и надо.
Живeм не тужим, всех других не хуже.
Девчонки наши - не сыщешь краше.
Хоть не царевны, но уж так душевны.
Скверики, ставенки и тополя
Да со степи весeлый ветерок.
Здесь родина наша,
Здесь наша земля,
Наш милый сердцу городок.
Здесь я росла весела и смела,
Только годы водой унесла речушка.
Здесь я своя, здесь родня и друзья,
Но послушай, что думаю я.
Мой дом родной,
Ты мне дал всe, что мог.
Но бывает важно нам всем однажды
Родной покинуть городок.
Маленький старенький наш городок
Где-то в глухомани затерялся.
Две церквушки, да речушка наискосок,
Да в небе стайка голубей.
Старенький маленький
Большим не стал.
Честно говоря, и не старался.
Ехал Грека через реку
Да тут застрял
И навсегда остался.
А вот и ладно, так нам и надо.
Мы живeм не тужим,
Всех других не хуже.
Девчонки наши - не сыщешь краше.
Только вот беда -
Уезжают навсегда.
Да.
(хор): Что грустить, ей-богу?
Ангела в дорогу!
- И поехали, айда!
Мы покидаем
навек любимые из детства города,
Но обещаем, что не забудем
Мы о них никогда.
Их не забудем никогда".
- Играла я как-то в Театре Вахтангова
такой замечательный спектакль
"Принцесса Ивонна" у режиссeра
Владимира Владимировича Мирзоева.
И я была в полном восторге от роли,
от материала, от работы,
потому что главная роль,
я играю принцессу Ивонну,
два с половиной часа на сцене.
Все события разворачиваются
вокруг моего персонажа.
На сцене со мной
потрясающие партнeры,
о которых можно только мечтать,
просто выходить и балдеть,
восхищаться и любоваться.
И за все эти два с половиной часа
у меня было только две фразы,
потрясающие по своей значимости.
Первая фраза: "Я боюсь".
А вторая фраза: "Согласна".
И всe, за два с половиной часа.
Но потом мы репетируем,
и где-то ближе к премьере
Владимир Владимирович говорит:
"В финале будешь
небольшую песенку петь".
Я говорю: "Ну, песню, так песню,
хорошо, понятно".
Мы репетируем, дело до песни
не доходит - много материала.
Буквально два дня до премьеры,
мы вспоминаем про песню.
И вдруг мне показывают материал,
который нужно петь.
Она компенсировала
всe это отсутствие текста.
Понятно, что не по значимости,
а по количеству текста
это была роль на "Кушать подано!",
но песня компенсировала всe.
Звучала она примерно так...
(поeт на непонятном языке)
То есть эта песня...
И так до бесконечности,
то есть очень-очень долго.
К слову сказать,
это была шаманская песня,
призывающая дождь,
поэтому она могла длиться...
- Ты еe сама написала, что ли?
- Нет.
Там был текст, который нужно было
выучить, и она стала моим кошмаром.
- Я только не понял,
а чего ты мучилась-то?
Сейчас каждый может призвать дождь.
Смотри.
(поeт на непонятном языке)
- Нет, не так.
- Никто же не понимает.
Чего ты мучилась-то?
- Нет, режиссeр требовал
достоверности.
Я вообще понять не могла,
зачем эта песня,
потому что в этой сцене меня
убивают, но теперь я понимаю,
за что убивали - за эту песню.
- Я как раз в связи с темой
про педагогов вспомнила историю.
Мы только поступили
в школу-студию МХАТ,
буквально только перешагнули порог,
и наш курс решили ввести
в спектакль МХТ имени Чехова,
сейчас помню название -
"Максимилиан Столпник".
А главные роли играли наши мастера -
Дмитрий Владимирович Брусникин
и Марина Станиславовна, так что
по блату наш курс туда и ввели.
Это была абсолютная массовка,
даже не просто массовка,
а мы в ЗТМ выходили
три раза по сцене
туда, обратно, туда, обратно.
Но мы были невероятно счастливы,
потому что это были
серьeзные репетиции,
световые точки,
нам выдали костюмы.
И вдруг на одной из репетиций актeр,
который вводил наш курс, говорит:
"Вы знаете, мне нужно три человека,
которые будут петь частушки".
И тут у всех загорелись глаза:
звeздный час у кого-то сейчас может
настать, кто-то будет петь частушку.
Он говорит:
"Мне главный критерий,
чтобы это было громко,
звонко, чeтко".
Был кастинг, я прошла этот кастинг.
Мне дали спеть частушку.
Я помню этот день,
когда была премьера спектакля
и мы должны были
выходить в ЗТМ, туда-сюда ходить
и я в какой-то момент петь частушку.
Волновалась весь день,
я репетировала в душе,
я артикулировала,
я потом берегла голос,
я сосредоточенно ходила
за кулисами во МХАТе.
Я так зазернилась,
что, по-моему, дальше некуда.
И в момент,
когда этот звeздный час,
микро-час,
микро-секунда моя настала,
я, видно, так старалась,
что у меня пережалось всe.
Я, конечно, прокричала еe,
и у меня сразу пропал голос
просто моментально,
на последней фразе он пропал.
И на следующий день
я пришла в институт,
у нас как раз было занятие по речи
с Мариной Станиславовной
Брусникиной,
а я не могу вообще говорить.
Она говорит: "Ну, с дебютом тебя". -
"Спасибо".
- По поводу того, как ты говоришь,
пропал голос,
есть замечательный анекдот,
когда Юрий Левитан охрип,
пришeл в магазин
перед Новым годом и говорит:
(шeпотом):
"Будьте добры, пожалуйста,
мне, пожалуйста, мандаринов,
мне, пожалуйста, колбаски, сыра,
что там ещe для "Оливье",
пожалуйста.
Водички газированной, ну и,
конечно же, вот эту вот бутылочку...
(громко): Советского...
(шeпотом): Шампанского".
- По поводу еды:
в кино принято вроде как есть
настоящую еду, это нормально.
А в театре принята
в основном бутафорская еда.
Но у меня спектакль,
где мы едим яичницу,
мы едим мороженое, бананы,
пирожки, какие-то колбасы.
И сначала, когда мы только
ставили этот спектакль,
мне это так нравилось,
всe вкусное такое.
Но когда с годами мы играем
и играем этот спектакль,
если мы вначале всe время думали,
как бы побольше съесть,
то сейчас мы с партнeром
договариваемся,
как бы нам ничего не попробовать,
друг другу подсказываем,
где можно подворовать,
чтобы это всe не есть,
потому что в этом же спектакле
мы ещe прыгаем на батуте.
И хочется ещe закончить
тему частушек.
Я с вологодского севера,
и есть мой любимый
лирический частушечный напев,
который я попробую сейчас вспомнить.
Например,
бабоньки вечером собираются
и под балалайку они начинают
петь что-то из этого...
(поeт):
"Хорошо, милeнок, пляшешь.
Где так научился?
У нас телeнок подыхал -
Точно так же бился. Ой..."
- Браво!
- Я сейчас надеюсь,
что я нахожусь ещe в середине
своего творческого
и актeрского пути.
Но мне тоже как-то везло.
С одной стороны я редко,
правда, играла в массовках
и в кино, и в театре.
С другой стороны,
меня всегда это преследовало.
И я подозреваю, что скоро
меня это нагонит и накроет.
Мы снимались
больше десяти лет назад в картине
с Валерием Александровичем
Бариновым,
но мы с вами
не пересекались ни разу.
Снимал режиссeр
Сергей Валентинович Русаков.
По-моему, называлось
"Одинокое небо" -
такая лирическая комедия.
- Да, да, да.
- Два молодых героя,
центральные роли -
я и Андрюша Мерзликин.
И, естественно, все знают,
что когда снимаются,
как сейчас принято называть,
артисты массовых сцен,
тогда ещe называли массовкой,
сейчас уже это с уважением.
Есть бригадир массовки.
И надо сказать,
что на моeм опыте бригадиры
всегда были, особенно мужчины,
очень харизматичные люди.
Этот бригадир был, я помню,
высокий и худой.
Раз пять-шесть приезжала массовка.
Последний съeмочный день,
мы снимаем,
стоим целый день в кадре,
и вдруг часа через два я чувствую,
что на меня кто-то смотрит.
А он всe время так на меня...
так как-то поглядывает.
А текста много,
мы из сцены в сцену с Андрюшей.
Я повторяю текст,
репетирую следующую сцену.
Он своим артистам массовых сцен
говорит: "Уйди, уйди, уйди".
И что-то мне всe время помогает:
мол, да или нет, нехорошо.
И я так кошу на него взглядом,
думаю: "Ну, ладно, хорошо".
Конец съeмочного дня,
сняли сцену: "Большое спасибо".
У нас принято артистов в последний
день поздравлять цветами.
Мне вручают букет:
"Большое спасибо за съeмки".
Я иду переодеваться, и вдруг этот
человек подбегает ко мне и говорит:
"Мария, можно вас на секундочку?"
Я говорю: "Да, конечно". -
"Телефончик ваш можно?"
Я думаю: "А, понятно, всe ясно.
Он так за мной целый день наблюдал,
всe ясно".
Я говорю: "Вы, ради бога,
извините, я не это самое..."
Он говорит:
"Нет-нет, я совсем не потому,
что вы сейчас подумали обо мне.
Я по рабочему вопросу к вам".
Я говорю: "Да? В смысле?"
Он говорит: "Ну, вы,
наверное, поняли, кто я?"
Я говорю: "Да, вы бригадир
артистов массовых сцен".
Он говорит:
"Да, я уважаемый человек,
я уже работал на "Мосфильме"
с великими режиссeрами, мастерами.
Знаете, я наблюдал сегодня
за вами целый день.
Вы неплохо работаете.
То есть я вам могу сказать, что я
профессионал, вы же понимаете".
Я говорю: "Ну, конечно, понимаю". -
"Очень неплохо.
И я бы вам даже сказал, что,
в общем, у вас есть потенциал,
вы человек перспективный".
Я думаю: "Боже мой,
наверное, есть потенциал всe-таки
какой-то, есть перспектива".
Он говорит: "Я хочу вам предложить
сотрудничество, дайте свой телефон".
Тут я немножко удивилась, говорю:
"Вы знаете, я не даю телефон". -
"Вы не понимаете, о чeм я говорю.
Вы понимаете, что это
стабильная работа, это заработок?
Я скажу вам честно, сразу, конечно,
в первый ряд вас не поставят.
Но это надо немножко поработать,
заслужить.
Но, судя по вашему потенциалу,
я понимаю,
что на вторую-третью картину
у вас будет даже фраза какая-то,
и даже с главными героями, а среди
них звeзды, вы же понимаете".
Я говорю: "Я понимаю,
но, вы знаете, у меня театр..." -
"Ой, я знаю ваш этот театр,
знаю, вы в театре все так загружены,
это всe, работаете.
Что вы там? Сыграли и ждeте
по пять лет следующую роль?
А здесь понимаете,
что 15 картин в месяц?"
Я говорю: "Вы понимаете,
ну, да, я понимаю, картины,
загруженность, театр,
но мне агент...
Я же работаю с агентом, и мне агент
запрещает давать телефон". -
"Ой, знаю я вот это "с агентами".
Вы давайте заканчивайте
с агентами работать.
Вы понимаете, что они всю карьеру
вам просто ломают.
Вы же нигде сниматься-то
больше не будете,
а я вам даю, - вы услышьте меня,
Мария, вы меня просто не слышите, -
стабильный заработок,
15 картин в месяц.
И дальше просто вы выйдете
на какой-то уровень, я же не вру".
- Маш, могла иметь
стабильный заработок, Маша.
- Я идиотка, понимаете, отказалась.
- Пятнадцать картин в месяц.
- Друзья мои, мне бы очень хотелось
спеть одну коротенькую песенку
и посвятить еe всем нам.
(песня "Всe как прежде",
муз.И.Дунаевского, сл.В.Шкваркина):
(поeт): "Всe как прежде,
Всe та же гитара
Шаг за шагом ведeт за собой.
В такт аккордам мелодии старой
Чуть колышется бант голубой.
В такт аккордам мелодии старой
Чуть колышется бант голубой.
Все как прежде,
Вот только седеет,
Серебрится моя голова,
Да вот голос дрожащий не смеет
Нанизать на аккорды слова.
Да вот голос дрожащий не смеет
Нанизать на аккорды слова.
С этой жалостной старой гитарой
Я смеялся, и плакал, и пел.
И за шумною струнной забавой
Оглянуться на жизнь не успел.
А теперь даже песен не стало.
Жизнь прошла, обошла стороной.
И осталась вот эта гитара
Тeмным вечером плакать со мной.
И осталась вот эта гитара
Тeмным вечером плакать со мной".
- Браво!
- Спасибо.
- Я снимался у Джаника Файзиева
в крошечном эпизоде,
знаете, как в рекламе:
"Вот, это я".
В "Старых песнях о главном"
я играл солдата,
мной руководил Сергей Никоненко,
и у меня должна была быть одна
фраза: "Служу Советскому Союзу!"
Но перед этим там такая сцена
долгая: там раненые...
И он говорит: "Что-то он стоит.
Дайте ему что-то, чтобы он ел".
И мне дают тушeнку.
И я так хотел не то чтобы
понравиться, а продемонстрировать:
ну вот, я готов для любой роли,
я готов, что хотите, делать.
"Камера! Мотор!"
Я ем холодную тушeнку.
Это, хочу вам сказать,
удовольствие то ещe.
Съел, всe, камера мимо меня
проезжает, я ем тушeнку.
"Так, стоп, ещe раз.
А что, тушeнка закончилась?
Дайте ещe одну. Пожалуйста".
Камера проезжает, я...
Короче говоря, сразу вам
рассказываю, что до фразы
"Служу Советскому Союзу!" не дошло,
потому что было
семь или восемь дублей.
Попробуйте съесть хотя бы две
банки тушeнки, и вы поймeте.
Я банок пять тушeнки съел,
мне по-настоящему стало плохо.
И в какой-то момент
Никоненко говорит:
"Солдатик, по-моему, зелeный".
Я говорю: "Да, как-то..."
Короче, меня унесли.
Роль не состоялась,
но этот кусочек...
Я до сих пор когда смотрю:
проезжает камера,
я с удовольствием ем эту тушeнку.
Самое обидное, что я недавно видел
вступление Джаника Файзиева.
У него есть свой взгляд
на эту историю.
Он рассказывает: "Саша,
который у меня потом снимался..."
Я у него снимался, потому что он
моe усердие оценил и запомнил.
Он говорит:
"Он с таким удовольствием
всю ночь у меня на съeмках кашу ел".
- Удивительная история
тоже была во время съeмок.
Съeмки были в Бухаре,
снимали "Золотого телeнка".
Всe было настоящее, всe:
оружие было настоящее,
еда была, - то, что вы, Оля,
рассказываете, - настоящая.
Приходит кто-то из лиц,
приближeнных к государству,
и говорит: "Артистам,
смотрите, как красиво за столом,
москвичам для съeмок.
Икры нет. Давайте икру".
Чeрная икра на столах
появилась действительно,
не какими-нибудь там маленькими
розеточками, как в "Метрополе",
а огромные красивые тарелки с икрой.
Естественно, ждeм команды,
ждeм пять минут, десять...
Говорит: "Буквально
через пять минут начинаем".
Ветерок небольшой
вдруг начинается.
Все понимают: "Ну как это?
Может быть, уже пора?"
И вдруг - то, что бывает
действительно в Азии, в пустыне, -
за секунду - ветер, буря,
и всe покрывается слоем песка.
- Ужас.
Бедные реквизиторы
берут отмывают эти куски мяса,
в ведре моют, кладут обратно.
Но настроения у артистов
уже совершенно нет.
С дынь снимают ножом,
пытаются соскоблить песок,
потому что слой буквально сантиметр.
И надо что-то говорить.
Миша Багдасаров встаeт и говорит:
"Ну, за щедрость".
- А у меня был мой первый дебют
коммерческий.
Я после армии поступал.
И вот я приехал поступать,
экзамены, я говорю:
"Ребят, жить-то на что-то надо,
как-то подработать..."
Они говорят: "Можно в мимансах
в Театре оперы и балета".
Я говорю:
"То есть? Что такое мимансы?" -
"Массовка такая".
"Сколько платят?" - "Столько". -
"О, пойдeмте".
Я прихожу в Театр оперы и балета.
Нам рассказывают: вот здесь
вы выходите, такой постамент,
вас шестеро человек, вы берeте..."
Я после армии, накачанный.
"Берeте этот постамент,
на нeм стоит певица,
вы его поднимаете,
выносите на авансцену,
и она поeт свою арию,
всe замечательно, опускаете,
она уходит с постамента,
и вы тоже".
Мы порепетировали, всe нормально.
Я думаю: "Нормально вроде как,
и деньги неплохие платят".
Пришли мы вечером, меня одевают,
какие-то шаровары мне дали, одели.
Мы выходим, а меня поставили первым,
говорят: "Ты такой не росленький,
но крепенький.
Если что, поддержишь".
Я на авансцене прям почти,
и я понимаю...
Мы держим вот так.
И я понимаю, что у меня
начинают сползать шаровары.
А я их подхватить не могу.
Она поeт, а шаровары ползут.
Я стою, и это мой дебют,
представляете,
я стою и думаю:
"Погранвойска, весь в орденах,
и я вот это сейчас буду...
Что, каждый раз у меня так будет?"
А штаны, эти шаровары, сползают,
я вам честно говорю.
Это моя премьера, представляете,
вспомнил, и я стою, а штаны ползут.
И я стою, такого стыда
я не испытал в жизни.
Ну, слава богу,
я всe-таки пересилил себя.
Кстати, штаны упали,
когда нам надо было уносить.
Я переступил их и ушeл.
- Я пришeл после института
в театр "Модерн" сразу.
Ну, конечно, вводился
во всe, что мог.
Но пределом мечтаний
в театре "Модерн" в то время
был, конечно,
легендарный спектакль "Петля" -
визитная карточка Ибрагимбекова,
история в постановке Враговой.
Ну, правда, хороший спектакль,
очень красивый, пронзительный.
И когда мне сказали,
что я буду вводиться туда,
конечно, я мечтал о роли Распутина.
Но Распутин там появлялся
в воображении,
в воспоминаниях, как призрак.
И когда он появлялся,
вместе с ним появлялось пять солдат,
но где-то очень далеко, там,
там, на заднике,
там была такая ниша.
Мало того, ещe перед ними
висела тeмная тюль.
И премьера у меня, ввод.
Как всегда, конечно же, срочный.
Я отыграл три сцены.
Но так как невозможно было
находиться где-то в коридоре,
я лез просто на стены,
было очень тяжело.
Я думаю, я по традиции всe-таки
как-то спокойнее себя чувствую,
когда я смотрю.
Я сижу и смотрю сцену за сценой.
Прекрасный спектакль,
я его очень любил,
я его на тот момент, может быть,
раз восьмой или десятый уже смотрел.
Смотрю.
Сцена следующая,
Распутин появляется.
Появляется Распутин,
и там, где-то далеко за тюлем,
появляются четверо солдат.
И где-то так некрасиво,
не посередине,
а где-то между первым и третьим
такая дыра.
Я ещe сижу и думаю: "Ну, идиоты!
Вот так вот всю визуальную часть,
режиссeрский замысел испортить.
Ну как так можно?
Я-то знаю спектакль наизусть.
Ну как можно? А-а-а!"
Тут до меня доходит,
что эта дыра связана со мной.
Я, конечно, зеленею и чернею.
Просто я подползаю туда,
где они должны вернуться за кулисы.
И играл Царeв Олег,
который был помощником
художественного руководителя.
Я понимал, что от его слова...
Но, видимо, у меня было такое лицо.
Я ничего не мог сказать, я просто
смотрел на него с такими глазами.
Он сказал: "Жень, давай
следующую сцену не пропусти".
В новом спектакле Театра мюзикла
у меня роль побольше,
хоть и не главная, как у Аси,
но роль музыкального руководителя.
Мы играем мужа и жену,
можно так сказать, с Оксаной.
- Гражданских.
- Ну, начинается.
- Можно я расскажу не о себе?
Потому что я-то всегда
только главные роли,
естественно, играла.
Поэтому у меня история
от моей подруги Юлии Рутберг.
Еe взяли в Вахтанговский театр после
того, как она окончила училище,
одну из немногих,
это счастье, радость и так далее.
И, естественно, как все артисты,
она должна была, -
и это нормально,
это прекрасное правило, -
поработать в массовке.
И первое, что ей дали, - это
массовка в очень хорошем спектакле,
который в то время шeл,
в постановке Романа Виктюка -
спектакль "Анна Каренина".
Юля играла женщину на балу,
одну из 20 или 30,
сколько их там было.
Один спектакль, второй, третий...
Она понимает, что всe,
чему она училась,
куда-то пропадает втуне,
всe, ничего нет,
ничего она не может сделать,
ей хочется вырваться.
Она приходит к гримeрам и говорит:
"Можно сегодня сделать грим
Наташи Ростовой?"
Ей делают грим Наташи Ростовой,
и она играет Наташу Ростову.
Вся эта сцена, всe то же, она ничего
не меняет, никаких мизансцен.
Она выполняет задачу режиссeра,
но она знает,
что она Наташа Ростова,
и играет, как она.
Потом следующий спектакль:
"А сегодня - Софья
из "Горя от ума".
И играет, как Софья.
И, наконец, когда-то
она приходит к гримeру,
она уже подружилась с гримeршей,
еe любимая,
и говорит: "Олечка, сегодня..."
И гримeр ей говорит:
"Ну что, сама?" -
"Да, сама".
И ей делают похожую причeску, грим,
она выходит и играет на балу
Анну Каренину.
Там, где-то, тихонечко, около кулисы
она была Карениной.
Эта история мне очень нравится,
потому что она обо всех нас,
мы всегда внутри...
А теперь петь, да?
- Это такой дуэт выяснения отношений,
чтобы было понятно.
(звучит музыка)
(поeт):
- "Да сколько можно? Ты достал!
- Чего ты взвелась?
- Ты тыщу раз мне обещал.
- О чeм ты сейчас?
- Опять наш старый ловелас
Старлетку нашeл.
- Ах, вот ты про что.
Послушай, ты не поняла.
- Я всe поняла.
- Из мухи делаешь слона.
- Пустые слова.
- У нас с ней просто ерунда -
Рабочий процесс.
- И творческий секс.
- Поверь мне, я не изменял.
Невинный флирт,
Ну что с меня возьмeшь?
- Не делай дуру из меня.
За восемь лет устала слушать ложь.
- Знаешь, тоже я устал.
- Так иди поспи с другой.
- Всe время стресс, всегда аврал.
(хором): Мне как будто бы легко,
Я пашу без выходных,
Чтобы сделать для страны
Шоу круче остальных
Всех программ - "Прайм-тайм".
- На море хочу.
- До отпуска совсем чуть-чуть.
- Лежать под зонтом.
- Мы снимем там красивый дом.
- Блаженство и покой.
- Скоро уедем мы вместе...
- Серeжа, катись к другой!
- ...вдвоeм с тобой.
- Зачем я это говорю?
- Послушай, Оксан,
Ты знаешь, я тебя люблю.
- А трахаешь Ань.
У нас работа и постель
Кружатся, словно карусель.
- А виноват, конечно, я.
- Везде дело - дрянь.
На шоу тоже всем плевать.
Пошло б оно...
Лишь мне не всe равно.
- И даже думать без тебя
Об этом шоу нелепо и смешно.
Ты здесь главная звезда.
- Да, когда-то ей была.
- Ты процессор и движок.
- Столько сил вложила в шоу.
(хором): Только годы-то идут.
Кто оценит этот труд?
Кто расскажет мне?
Давай, се ля ви, гуд бай!
- Так жить я больше не могу.
- Прости меня, я был кретин.
- Зачем всe время я бегу,
но бегу одна?
- Я тоже, в сущности, один.
- Мы с тобой всe только губим.
- Это наш адреналин.
(хором): Нас, продавшихся душой,
Крепко держит это шоу.
- Прошу тебя, ну дай мне шанс...
- Понять и простить.
- И всe наладится у нас.
(хором): Быть может, быть может,
Быть может, быть может.
В последний раз".
- Спасибо.
- Первая моя роль - было
так и написано: "Комсомолка".
Слава богу,
что это была бессловесная,
эпизодическая роль
на фоне кого-то,
потому что я бы не смогла сказать
ни слова, я в таком зажиме была.
Мне надели эту красную косынку,
я всe время кого-то перекрывала.
Мне говорили: "Что же вы
стоите спиной? Развернитесь".
Я говорю: "Господи, спасибо,
что первая роль в кино
была совершенно незначительная,
просто стояла - и слава богу".
Я училась, что они говорят,
что они делают.
А когда мы выпускали уже
на четвeртом курсе спектакли,
я как раз уже попала на съeмки,
два с половиной месяца снималась.
Я вернулась, а все мои роли
уже играют все,
то есть я пропустила выпускной курс.
Был "Ревизор", и есть только две
женские роли: маменька и дочка.
А девочек на курсе много,
и чтобы всех девочек задействовать,
им дали роли жeн: они жeны
Добчинского, Бобчинского...
Они были только в конце,
весь спектакль не участвовали,
и только в конце их посадили
и дали какие-то монологи.
Я неосознанно выбрала
для этой роли красное платье.
В то время после съeмок я так
поправилась, с таким декольте,
я еле влезала в это платье.
И, конечно же, все запомнили
моe красное платье и моe декольте.
На самом деле я пришла к вам,
чтобы спеть
и сказать о том,
что иногда вот посидим мы,
расскажем весeлые истории,
и зритель радуется, слушая нас,
а иногда просто хорошо посидеть,
помолчать с друзьями,
подержаться вот так за руки
и сказать, как мы соскучились,
все на гастролях, не встречаемся.
Я просто очень рада вас всех видеть.
(песня "Город влюблeнных",
муз.В.Гамалия, сл.В.Орлова):
(поeт):
"Есть на далeкой планете
Город влюблeнных людей.
Звeзды для них по-особому светят,
Небо для них голубей.
Белые стены над морем,
Белый покой и уют.
Люди не ссорятся, люди не спорят,
Люди друг другу поют.
Посидим, помолчим,
Всe само пройдeт,
И растает гнев,
И печаль уйдeт.
Посидим, помолчим,
Не нужны слова.
Виноваты мы,
А любовь права.
Если тот город увидишь,
Сразу обиды простишь.
Словом напрасным меня не обидишь,
Ссорою не оскорбишь.
Пусть нам навеки осветит
Белого города свет.
Пусть говорят, что на этой планете
Этого города нет.
Посидим, помолчим,
Всe само пройдeт,
И растает гнев,
И печаль уйдeт.
Посидим, помолчим,
Не нужны слова.
Виноваты мы,
А любовь права.
Посидим, помолчим,
Всe самой пройдeт, Саш.
И растает гнев, и печаль...
Посидим, помолчим,
Не нужны слова.
Виноваты мы,
А любовь права".
Спасибо вам огромное.
- Спасибо, Ирочка.
Я только хочу сказать,
что у рояля была
Татьяна Солнышкина.
- Я долго-долго перебирал в памяти
дела минувших дней
и вспомнил такую историю,
которая, мне кажется,
соединяет в себе несколько историй.
В свою бытность работы
в Художественном театре...
Как раз вот Серeжа Колесников
сидит здесь,
делали спектакль по его песням -
"Нечаянная радость".
И чего греха таить,
были времена, когда
в Художественном театре
не было возможности послать
грузовик за линолеумом в Питер,
для того чтобы сделать
на полу покрытие.
И Серeжа очень переживал
по этому поводу.
Я говорю:
"Ну а чего, какие проблемы?
У меня был "Жигулeшка"
такой потрeпанный.
Но кто знал, что эти
два рулона линолеума
весят какое-то невероятное
количество килограмм?
И я так растерялся,
а куда уже деваться?
Всe, загрузили мы их в машину
и рванули в Москву.
И по пути что только не ломалось
в этом автомобиле.
И я понимаю, что машину надо чинить.
А незадолго до этого мне
один режиссeр предлагал:
"Ты не хочешь поучаствовать
в Кремлeвской eлке, заработать?"
Я думаю: "Ну чего, заработаю".
Но как-то неловко, у меня
всe-таки уже были роли в кино.
Он говорит: "Не переживай.
Ты будешь главной нечистой силой,
поэтому вполне всe, хорошие деньги,
большое количество спектаклей".
- На машину хватит.
- На ремонт.
Я согласился, и мы репетируем,
ходим на репетиции,
есть какой-то условный сценарий.
Я всe жду, когда текст дадут,
а текста нет и нет.
И вдруг наступает день,
когда всех этих людей
сводят на стадионе "Юный ленинец",
сейчас его уже нет.
В манеже собирают
все эти коллективы.
И примерка костюмов.
Я говорю: "А текст-то где?" -
"Всe будет нормально,
не переживай".
И вдруг я понимаю,
что костюм у меня следующий:
это поролоновая такая
подводная лодка,
это Водяной, главная нечисть страны.
Я внутри этой подводной лодки,
каркас, огромная ростовая кукла,
там всякие рычаги, у неe там
и глаза, и язык, и всe.
И мне говорят:
"Кроме тебя никто не справится".
А я в театре работал тогда
режиссeром по пластике.
Я ещe был достаточно изящный,
спортивный.
"Кроме тебя никто не справится".
Я говорю: "Ну..."
Я надеваю всe это.
Все эти коллективы поют, танцуют.
И вдруг я понимаю, что,
собственно, текста-то и нет.
И первый спектакль 1 января.
А праздновали тогда
не так, как сейчас,
когда уже сидишь у телевизора
и думаешь: "Пора бы спать".
Тогда праздновали,
вдруг раз - утро настало:
"E-моe!" - "Что?" - "Пора". -
"Куда?" - "У тебя eлка".
Я понимаю, опаздываю.
Я ещe пошатываюсь
после этой ночи.
А чего делать-то, не понимаю.
Мне говорят: "Сейчас".
Наливают полстакана водки.
Я так сразу...
Всe расправилось,
мне оставшуюся бутылку в карман,
пакетик с огурцами: "Давай".
А дело происходит в районе
Университета на Ленинском.
И я бегу, никого нет, пусто утром.
Перебегаю через Ленинский проспект,
идeт троллейбус.
И я понимаю, что опаздываю -
катастрофа, это же Кремлeвская eлка.
Я останавливаю, влетаю, говорю:
"Мужик, дети не виноваты,
они должны получить своe,
и они своe получат.
До Кремля без остановки можешь?"
Он так на меня глянул: "Могу".
Вспомните эти времена.
И он меня с Ленинского проспекта
от Университета без остановок
буквально за семь минут
домчал прямо к Кутафьей башне,
тогда прям туда подходил троллейбус.
И я вылетаю, этот кордон,
сбиваю руки и говорю:
"На фиг,
я главная нечистая сила страны.
Дети не виноваты, они должны
получить своe, и они своe получат".
- Серeж, ну, а та початая бутылка,
что с ней было?
- Не волнуйся, она нашла применение,
она очень пригодилась,
потому что спектаклей было три,
нужно было продержаться до вечера.
- Вот про "Кушать подано!",
про маленькие роли.
Посчастливилось мне однажды
эту историю слышать
от Леонида Броневого.
Фильм "Семнадцать мгновений весны",
наверное, первый советский сериал,
можно так назвать.
- Один из первых.
- Один из первых.
Фильм, который разошeлся на цитаты
и на анекдоты, разумеется.
Был там такой суперважный,
небольшой, но суперважный персонаж -
Шольц,
который подходил всегда к Мюллеру
и что-то очень короткое
и очень важное докладывал.
И вот Броневой рассказывал
такой эпизод,
что подходит в кадре к столу,
за которым сидит,
напряжeнно что-то анализируя,
Мюллер,
и должен произнести фразу:
"Группенфюрер,
штандартенфюрер Штирлиц прибыл".
И переклинило актeра, не удаeтся,
раз за разом он произносит:
"Группенфюрер, штандрантрн..."
И всe, никак.
"Группенфюрер, штандрантрн..."
Лиознова уже нервничает,
объявляет перерыв.
Броневой говорит:
"Я успокаиваю коллегу, говорю:
"Возьми цезурочку небольшую,
набери воздуха: штандартен...фюрер.
Вот с этой цезурочкой получится".
И действительно, влeт, раз за разом.
Он говорит: "Всe, я готов".
"Мотор!" Работаем, он снова подходит
к тому же столу и говорит:
"Группенфюрер, штандартенфюрер
Штрирлиц..."
- Был артист такой,
который очень готовился
выйти на сцену
и сказать это "Кушать подано!"
На самом деле он
должен был сказать: "Вам письмо".
И он перепутал и зашeл не в дверь,
а зашeл в такое
французское окно в пол.
И сказал: "Вам письмо".
И в антракте он
маститым артистам говорит:
"Вы меня, ради бога, простите,
что я от волнения, понимаете,
вошeл не в дверь, а в окно".
И ему большой артист говорит:
"Ну, детонька моя,
то, что ты вошeл в окно,
это полбеды.
А вот то, что ты вышел в камин,
нехорошо".
- Здесь прозвучала такая фраза,
что нет маленьких ролей,
маленьких артистов.
Я был свидетелем, когда, в общем-то,
сейчас уже великие артисты
не потянули маленьких ролей.
Общеизвестный спектакль
"Так победим" про Ленина.
И гастроли в Венгрию, говорят,
вместе с ИвАновым.
И там была такая сцена,
где Ленин своим соратникам
что-то говорит про войну, про мир,
а те должны сказать
по одной фразе, типа:
"Ни за что", "Предатель",
"Мы коммунисты".
И они должны друг за другом
чeтко сказать.
И это играли студенты,
молодые ребята,
которые чeтко друг за другом...
А тут вроде
Смоктуновский едет играть,
Евгений Александрович Евстигнеев
там играет.
Ну, и студентов, конечно,
оставили в Москве,
а народным артистам сказали...
- В массовку.
- Олег Николаевич сказал: "Ребят, ну,
вы про фразе скажете?" - "Конечно".
И вдруг по трансляции
я услышал паузу,
мeртвую, гробовую тишину,
они никто не могли ничего сказать,
по этой фразе.
И выручил всех
Десницкий Сергей Глебович,
который там был и который
за всех сказал все фразы:
за войну, против войны,
против этого, против Ленина.
Отбарабанил, и круг ушeл.
И они так и остались,
народные артисты Советского Союза.
Это, оказывается,
большой талант надо.
- Нужно сказать, что сегодня
мы не только слушали
замечательные истории
про "Кушать подано!",
но и продемонстрировали вам,
что это такое в реальности.
У нас на столах сегодня было,
как обычно, "Кушать подано!"
И вы не представляете,
как для меня мучительно
всe это время сидеть, смотреть
и даже ничего не попробовать,
потому что если я что-то
схвачу и положу в рот
и если, не дай бог, в этот момент
Михаил Ефимович начнeт говорить,
то я застываю
с таким выражением лица.
После этого режиссeр меня,
как вы понимаете,
не очень хвалит.
Так что для нас это
ещe и испытание -
сидеть здесь, за столом,
когда кушать подано,
но кушать при этом нельзя.
- Я скажу только несколько фраз.
Знаете, многим кажется,
что актeрская профессия -
это в основном байки, шутки
и всякие весeлые прибаутки.
На самом деле театр -
великое, прекрасное,
и самое человечное искусство,
где даже маленькая роль
доставляет огромную радость
и тем, кто на сцене,
и тем, кто в зрительном зале.
- Песня наша, актeрская,
всe еe хорошо знаете. Готовы?
(песня "Ходит песенка по кругу",
муз. О.Фельцмана,
сл. М.Танича и И.Шаферана):
"Где-то песня сочинилась,
И со скоростью ракеты
В то же утро очутилась
На другом краю планеты.
На гитаре и свирели,
В Занзибаре и Марселе,
Адресованная другу,
Ходит песенка по кругу,
Потому что круглая Земля.
Адресованная другу,
Ходит песенка по кругу,
Потому что круглая Земля.
Эту песню можно было
Петь с конца и петь с начала,
Просто солнце в ней светило,
Просто речка в ней журчала.
На рояле и тамтаме,
В Сенегале и Панаме,
Адресованная другу,
Ходит песенка по кругу,
Потому что круглая Земля.
Адресованная другу,
Ходит песенка по кругу,
Потому что круглая Земля.
Можно с песенкой сердечной
И грустить, и веселиться.
И, как хлебом, с каждым встречным,
Можно песней поделиться.
На тамтаме и баяне,
В Аризоне и Рязани,
Адресованная другу,
Ходит песенка по кругу,
Потому что круглая Земля.
Адресованная другу,
Ходит песенка по кругу,
Потому что круглая Земля".
 

////////////////////////////