«Моя́ жизнь» — советский трёхсерийный художественный биографический
фильм-драма по мотивам одноимённой повести А. П. Чехова, которую ещё при
жизни писателя некоторые считали его лучшим произведением.
Все фразы и цитаты
Серия 1
-Держу вас только из-за уважения
к вашему почтенному батюшке,
а то бы вы у меня давно полетели.
-Вы мне льстите,
ваше превосходительство,
полагая, что я умею летать.
-Уберите этого господина,
он портит мне нервы.
-Меня уволили. За все время,
пока я считаюсь взрослым,
к великому огорчению моего отца,
городского архитектора,
я переменил девять должностей.
Но все они были похожи одна
другую, как капли воды.
Я должен был сидеть, писать,
выслушивать глупые
или грубые замечания
и ждать, когда меня уволят.
МОЯ ЖИЗНЬ
-Если бы моя дорогая жена,
а твоя мать была жива,
то твоя жизнь была бы для нее
источником постоянной скорби.
В ее преждевременной смерти
я усматриваю промысел Божий.
Научи, несчастный, прошу тебя:
что мне с тобою делать?
Что ты о себе думаешь?
Ты переменил девять должностей.
Завтра мы пойдем с тобой вместе.
Ты извинишься перед управляющим
и пообещаешь ему служить
добросовестно.
В твои годы молодые люди
имеют уже прочное
общественное положение, а ты...
Ты взгляни на себя: нищий
пролетарий, живешь на шее у отца.
-Общественное положение,
о котором вы говорите,
составляет привилегии капитала
и образования.
Бедные же и необразованные люди
добывают себе кусок хлеба
физическим трудом.
Я не вижу основания,
почему я должен быть исключением.
-Когда ты начинаешь говорить
о физическом труде,
то это получается глупо и пошло.
Пойми ты, тупой человек,
пойми, безмозглая голова,
что у тебя помимо грубой
физической силы
есть еще дух Божий!
Святой огонь, который
в высочайшей степени
отличает тебя от осла или от гада
и приближает к божеству.
Этот огонь тысячи лет добывался
лучшими из людей.
Прадед твой, генерал Полознев,
сражался при Бородине,
твой дед был поэт, оратор,
предводитель дворянства,
дядя - педагог, наконец, я,
твой отец - архитектор.
Все Полозневы хранили святой
огонь.
Для того, чтоб ты погасил его?
-Физический труд несут миллионы
людей. -Ну и пускай несут.
Другого они ничего не умеют
делать.
Физическим трудом может
заниматься всякий,
даже круглый дурак и преступник.
Этот труд есть отличительное
свойство раба и варвара,
между тем как огонь дан в удел
лишь немногим.
Ну, прекратим этот разговор.
Теперешние молодые люди отчего
гибнут?
От неверия, от материализма
и излишнего самомнения.
Надо запретить любительские
спектакли,
которые отвлекают молодых людей
от обязанностей и от религии.
Во всяком случае, я тебя
предупреждаю:
если ты опять не пойдешь
на службу,
а последуешь своим презренным
наклонностям,
то я и моя дочь лишим тебя нашей
любви.
Я лишу тебя наследства,
клянусь тебе истинным Богом!
-Я заранее отказываюсь от всего,
мне ничего не надо.
-Не смей так разговаривать
с отцом, глупец! Негодяй!
Глупец! Негодяй, негодяй!
Мерзавец!
-Ты опять оставил службу?
Что ты с нами делаешь, Мисаил?
Как это ужасно!
-Но пойми, сестра, сидеть в душной
комнате, переписывать,
соперничать с пишущей машиной,
для человека моих лет стыдно
и оскорбительно.
Писать, выслушивать глупые
или грубые замечания и ждать,
когда меня уволят?
-Но пощади нас!
Отец в страшном горе, я больна,
схожу с ума.
Прошу тебя и умоляю именем
покойной мамы!
Прошу, иди на службу, прошу тебя.
-Не могу!
-Но почему, объясни мне, почему?
Если не поладил с начальником,
ищи себе другое место.
Почему бы тебе не пойти служить
на железную дорогу?
Только сегодня, именно сегодня
я говорила с Анютой Благово.
Она уверяла, что тебя примут.
Обещала даже похлопотать за тебя.
Мисаил, я умоляю тебя, ради Бога,
подумай об этом, прошу тебя.
-Хорошо, я подумаю.
Мысль о службе на железной дороге
не приходила мне в голову.
Хорошо, я подумаю.
-Надобно же думать о будущем.
-Явись прямо к государю.
(суфлер) -Проси развода.
-Проси развода. Тебе дадут его.
Должно же тебе с этой мерзкой
бабенкой и с полюбовником ее
сделать что-нибудь.
-Так, совет хорош.
А понимаешь ли ты, что это
мерзкая, как ты ее называешь,
бабенка, мне стала милее во сто
крат?
Я видел, как младенцев в бою
на штыки подымают,
как женщин убивают, как сжигают
города целые,
и душа моя жалости не знала.
А она...
Как собака цепная в склепе сидит.
Легче было бы мне,
если бы в сердце мне
железо раскаленное воткнули
и поворачивали бы его там.
Понимаешь ли ты это, глупая,
бесчувственная баба?
-Мало что понимаю...
(суфлер) -Но предсказываю это.
-Но предсказываю это.
-Ты мужчина с твердым характером,
но добр, как ангел.
-Я даже брату Сергею говорила.
-Клеопатра Алексеевна вас зовет.
-Только брат не таков.
-Я не могу сейчас. -Она зовет
вас, идите... -Он ей простит.
-Он ей простит. -Срочно же нужно.
-И будет опять с ней жить.
-Хорошо.
-Нет. Я не прощу ей.
И жить с ней не буду
Пока она у меня на глазах, я...
-Мой отец говорил о вас.
Должиков обещает вам место
на железной дороге.
Отправляйтесь к нему завтра,
он будет дома.
-Благодарю вас!
-А это вы можете оставить.
-В самом деле, мой друг,
если это так мешает вашим
серьезным занятиям,
то мы можем передать другому.
Я прощу вас, вы не беспокойтесь
и идите себе с Богом.
Идите, идите.
-Вы к отцу? -Да.
-Он принимает душ, сейчас выйдет.
Посидите пока, прошу вас.
(музыка)
Вы, ведь, кажется, против нас
живете? -Да.
-Я от скуки часто смотрю из окна,
вы уж извините.
Вижу вас и вашу сестру.
У нее всегда такое доброе
сосредоточенное выражение.
Папа! Месье Полознев.
-А, да, да.
Да, мне говорил Благово.
Какие же у меня места?
Что я могу вам дать?
Странные вы люди.
Ходит вас ко мне по 20 человек
в день.
Вообразили, что у меня
департамент.
А у меня ведь линия, господа.
У меня каторжные работы.
И мне нужны механики, слесаря,
землекопы,
колодезники, столяры.
А ведь вы умеете только сидеть
и писать, больше ничего.
Все вы писатели.
Что вы умеете делать, а?
Ничего не умеете.
Я инженер, я обеспеченный
человек-с.
Но прежде чем мне дали дорогу,
я долго тер лямку:
ходил машинистом, 2 года работал
в Бельгии простым смазчиком.
Посудите сами, милейший,
что же я могу вам предложить?
-Конечно, это так.
-Да.
Умеете вы, по крайней мере,
обращаться с этим аппаратом?
-Да, я служил на телеграфе.
-А!
Поезжайте в Дубечню,
там, правда, сидит у меня уже
один. Дрянь ужасная.
-А в чем будут заключаться мои
обязанности?
-Ну, там увидим. Отправляйтесь
пока. Я распоряжусь.
Только, пожалуйста, у меня
не пьянствовать.
И вообще, не беспокоить меня
никакими там просьбами. Выгоню.
(музыка)
-Здравствуйте!
-Здравствуйте.
-Скажите, как в Дубечню попасть?
-А, Дубечня, она прямо будет.
По столбочкам пройдете,
здесь ближе будет..
-Вот так, вдоль леса?
-Да нет, по столбочкам пройдете,
здесь она и будет. -Спасибо.
-До свидания!
-Пожалуйста.
(пение птиц)
-Здравствуй!
-Маленькая польза!
-Это был Иван Чепраков,
мой товарищ по гимназии,
которого исключили из 2-го класса
за курение табаку.
Мы когда-то в осеннее время
ловили щеглов и чижей
и продавали их на базаре рано
утром,
когда наши родители еще спали.
Как-то раз у меня остался один
скворец,
которого я долго предлагал
покупателям,
наконец-то, сбыл за копейку.
Все-таки маленькая польза,
сказал я себе в утешение,
пряча эту копейку. И с того
времени уличные мальчишки
прозвали меня Маленькая польза.
-Маленькая польза!
Это имение раньше принадлежало
нам.
Только прошлой осенью перешло
к инженеру Должикову.
Он полагает, что держать деньги
в земле выгодней, чем в бумагах,
и уже прикупил в наших краях три
порядочных имения.
Мамаша моя при продаже выговорила
себе право жить
в боковом флигеле еще два года.
И вот выпросила для меня место
при конторе.
Постой, о чем бишь я?
А! Вот что, брат, пойдем-ка
обедать.
Да, постой!
Жить ты будешь вместе со мной
во флигеле.
А столоваться у моей матери,
она у меня скряга,
но дорого с тебя не возьмет.
(музыка)
-И вот началась моя новая служба.
Я получал телеграммы и отправлял
их дальше,
писал разные ведомости
и переписывал начисто
требовательные записи,
претензии и рапорты,
которые присылались к нам
в контору
безграмотными десятниками
и мастерами.
Но большую часть времени я ничего
не делал.
Обедал я у госпожи Чепраковой.
Мясо подавали очень редко.
Блюда все были молочные,
а в среду и в пятницу постные.
От праздности и неопределенности
положения
меня тяготила физическая тоска,
и я, недовольный собой, вялый,
голодный слонялся по усадьбе
и только ждал подходящего
настроения, чтобы уйти.
-Дядя! Там стучит это, стучит.
(музыка)
-Мисаил! Там твоя сестра приехала.
-А мы приехали к вам на пикник.
Ничего?
Поехал!
-Ну так как тебе тут?
-Давайте выпьем основательно.
Я люблю встряхнуться.
Воздух великолепный. Прошу!
Это коньяк. Коньяк великолепный.
-Мисаил, это ужасно. Если папа
узнает, он этого не перенесет.
С ним непременно что-нибудь
случится,
и тогда тебя всю жизнь будет
мучить совесть.
-Полно, Клеопатра Алексеевна!
-А который теперь час?
Нам надо бы вернуться пораньше.
Папа отпустил меня к брату только
до 6 часов.
-Клеопатра Алексеевна,
что сделается с вашим батюшкой,
если вы пробудете с братом и
со мной каких-нибудь еще полчаса?
(пение птиц)
Благодарю вас, господа!
(музыка)
-Ты жалованье у меня получаешь?
-Получаю. -Так в чем же дело?
Почему ты не смотришь
за всем этим?
Имей в виду, через две недели
я перевожу контору на станцию.
Я уволю вас всех к чертовой
матери!
Через две недели я перевожу
контору на станцию.
И уже не знаю, что с вами делать,
господа хорошие.
-Я стараюсь, ваше высокородие.
-То-то я вижу, как вы стараетесь.
Все надеетесь на протекцию.
Как бы поскорей и получше сделать
карьеру.
Но я не посмотрю на протекцию,
мне никто не помогал.
Прежде чем мне дали дорогу,
я ходил машинистом,
работал в Бельгии как простой
смазчик-с.
А ты, Пантелей, что здесь
делаешь?
Пьянствуешь с ними, а?
Ну, в общем, так. Если так все
будет продолжаться,
то я буду вынужден через 2 недели
вас уволить.
Так вот, можете зарубить себе,
бездельники, на носу,
что никакая протекция вам
не поможет. Имейте это в виду.
А ты, Пантелей, что здесь
делаешь?
Тоже с ними водку пьешь? Болван!
Пошел!
-Чего это он меня Пантелеем
назвал?
-Он всех Пантелеями называет.
Андрей Иванович, возьмите меня
к себе в рабочие.
(музыка)
Андрей Иванович, хорошо-то как!
-Душа у праведного -
олифа светлая,
а у грешного - смола газовая.
Горе сытым, горе сильным, горе
богатым, горе заимодавцам.
Не видать им Царства Небесного.
Но, похоже, дождь будет.
Все может быть, все может быть.
-Здравствуйте!
-А я к вам.
Каждый день слышу про вас и все
собираюсь к вам потолковать,
как говорится, по душам.
-Прошу вас.
-Знаете, в городе скука, слова
сказать не с кем. -Проходите.
-Голубчик, позвольте мне с вами
поговорить.
Добрый день!
-Здравствуйте,
ваше высокоблагородие!
-Ох, какая прелесть.
-Копия.
-Жарко, Мать Пречистая.
Начну с того, что я сочувствую
вам
и глубоко уважаю вашу жизнь.
В городе вас не понимают.
Нет, да и некому.
Ведь за малыми исключениями здесь
все гоголевские свиные рыла.
А вы знаете, я тогда на пикнике
сразу же вас угадал.
Вы благородная душа.
Сочту за великую честь пожать
вашу руку. -Спасибо.
Жарко.
Ну, теперь для начала нашей
беседы.
Скажите, не находите ли вы,
что если бы всю силу, напряжение,
всю потенцию вы направили
на что-нибудь другое, например,
на то, чтоб стать великим ученым
или художником,
то ваша жизнь была бы шире
и глубже
и была бы продуктивнее во всех
отношениях?
-Нужно, чтоб сильные не порабощали
слабых,
чтоб меньшинство не было для
большинства паразитом
или насосом, высасывающим из него
хронически лучшие соки.
Нужно, чтоб все без исключения -
сильные, слабые, бедные,
богатые - равномерно участвовали
в борьбе
за существование каждый за себя.
А в этом отношении нет лучшего
нивелирующего средства,
как физический труд, общая
для всех обязательная повинность.
-Стало быть, физическим трудом
должны заниматься все? -Да.
-А не находите ли вы, что если все
лучшие люди -
мыслители, великие ученые -
в борьбе за существование каждый
сам за себя
станут тратить время на битье
щебня или окраску крыши,
то это может угрожать прогрессу
серьезной опасностью?
-А в чем опасность?
Ведь прогресс - в делах любви,
в исполнении нравственного закона.
Если вы никого не порабощаете,
никому не в тягость,
тогда какого вам нужно прогресса?
-Но позвольте!
Если улитка занимается в своей
раковине самосовершенствованием
и ковыряется в своем нравственном
законе,
это вы называете прогрессом?
-Почему же "ковыряется"?
Если вы своих ближних
не заставляете кормить вас,
одевать, возить, защищать
от врагов,
то в жизни, построенной
на рабстве, разве это не прогресс?
По-моему, это прогресс самый
настоящий
и, пожалуй, единственно возможный
и нужный для человека.
-Пределы общечеловеческого,
мирового прогресса
в бесконечности.
-Если пределы прогресса
в бесконечности, как вы говорите,
значит, цели его неопределенны.
Жить и не знать определенно,
для чего живешь?
-Я иду по лестнице, которая
называется прогрессом, культурой.
Иду, сам определенно не зная
куда, но иду.
Право, ради одной этой лестницы
стоит жить.
А вы живете ради того, чтобы одни
не порабощали других,
чтобы художник и тот,
кто растирает краски,
обедали одинаково.
Но это же мещанская, кухонная,
серая сторона жизни.
Неужели это не противно?
Должно быть, ваша сестра
не придет.
Она вчера была у нас и сказала,
что зайдет к вам.
Вот вы все толкуете - рабство,
рабство.
Но ведь это вопрос частный, и все
такие вопросы решаются
человечеством постепенно,
само собой.
-Делать добро или зло каждый
решает сам за себя, не дожидаясь,
когда человечество подойдет
к решению этого вопроса
путем постепенного развития.
К тому же постепенность -
палка о двух концах.
Рядом с развитием идей гуманных
наблюдается также
рост идей иного рода.
Крепостного права нет,
зато растет капитализм.
И в самый разгар освободительных
идей,
так же, как во времена Батыя,
большинство кормит, одевает
и защищает меньшинство,
оставаясь само голодным, раздетым
и беззащитным.
Такой порядок прекрасно уживается
с любыми веяниями, течениями,
потому что искусство порабощения
также культивируется постепенно.
Мы уже не дерем на конюшне наших
лакеев,
но мы придаем рабству утонченные
формы,
по крайней мере, умеем находить
для него оправдание
в каждом отдельном случае.
-День добрый!
-Я жил теперь среди людей,
для которых труд был
обязателен и неизбежен и которые
работали как ломовые лошади,
часто не осознавая нравственного
значения труда
и даже не употребляя в разговоре
самого слова "труд".
Около них я тоже чувствовал себя
ломовиком,
все более проникаясь
обязательностью и неизбежностью
того, что я делал.
Это облегчало мне жизнь,
избавляя от всяких сомнений.
В первое время все занимало меня,
все было ново, точно я вновь
родился.
Я мог спать на земле, мог ходить
босиком,
а это чрезвычайно приятно.
Мог стоять в толпе простого
народа.
А главное, я жил на свой
собственный счет
и никому не был в тягость.
-Сын управляющего канцелярии
государственного банка,
твой сверстник, назначен
начальником отделения в казенной
палате. А теперь взгляни на себя.
Нищий, оборванец, негодяй.
Даже мещане, крестьяне получают
образование
для того, чтобы стать людьми.
А ты стремишься в грязь.
Я пришел не для того,
чтобы с тобой разговаривать.
Я на тебя махнул рукой уже давно.
Я пришел затем, чтобы узнать,
где твоя сестра, негодяй.
Она ушла из дому после обеда.
Вот уже восьмой час, а ее нет.
Она стала часто уходить,
не говоря мне.
Она уже относится ко мне менее
почтительно.
Я вижу тут твое злое, подлое
влияние.
Где она?
Живи как знаешь. Я лишаю тебя
благословения.
-Пашка! Маляр пошел.
Пусти!
Возьми, возьми его!
(смех, лай собаки)
-Отпусти!
-Бери, бери его!
-Здравствуйте!
-Я прошу вас, не кланяйтесь мне
здесь.
Если, по-вашему, это так и нужно,
то пусть, пусть.
Но прошу вас, не встречайтесь со
мой больше.
-Глянь-ка...
-Отец у него какой, отец...
-А он про отца-то...
-Здравствуйте! -Ой! Опять...
-Здравствуйте!
-Срам-то какой, срам. Господи!
-Здравствуйте!
-Здрасьте!
(музыка)
-Маляр!
(смех)
Не тебя, дурака, отца твоего
жалко.
-Бей маляра, ребята!
-Гони его, гони!
-Оборванец!
(свист, крики)
-Эй, Полознев! Сейчас.
-Распишись. -Этого я не буду
делать. -Почему?
-За земляные работы мы получаем
по 20 копеек в день.
А расписываться за 30?
Это нечестно.
-Ежели ты, мерзавец, будешь много
разговаривать,
то я тебе морду побью.
-Он же сын архитектора.
-А, черт с ним!
-Здравствуйте!
Очень рада вас видеть.
Вы извините, что я смотрю на вас
так.
Мне много о вас рассказывали,
особенно доктор Благово.
Он просто влюблен в вас.
И с сестрой вашей я уже
познакомилась.
Милая, симпатичная девушка.
Мне никак не удавалось ее
убедить,
что в вашем обращении нет ничего
ужасного.
Напротив, вы сейчас самый
интересный человек в городе.
Я просила доктора познакомить нас
поближе,
но он, видимо, или забыл,
или не успел.
Но как бы там ни было,
мы все-таки знакомы.
И если бы вы как-нибудь
пожаловали ко мне запросто,
я была вам чрезвычайно обязана.
Мне так хочется поговорить.
Я человек простой.
И надеюсь, у меня вы будете
без стеснений.
Отца не будет.
Он уезжает в Петербург.
(музыка)
-Наступила дождливая, грязная,
темная осень.
Было сыро и холодно.
Наступила безработица.
Редька лежал у себя дома больной.
У своих я не бывал.
Сестра не приходила ко мне.
Настроение было осеннее.
(звон колокола)
-Взгляни, взгляни на небо.
Звезды, даже самые маленькие, -
это миры.
Как ничтожен человек по сравнению
с Вселенной!
-Хочу заняться прививками тифа
всерьез.
Днями еду в Петербург.
Кажется, диссертация моя там
понравилась.
Наукой бы надо заняться.
Служба надоела.
Детей кормить надо, ведь у меня
их трое.
Женился я рано, на втором курсе.
И рано...
Отчего вы у Должиковых
не бываете?
Вы не знаете Марии Викторовны.
Это же умница, прелесть.
-Простая, добрая душа.
-Меня весной так ее отец принял.
-О! Пустое.
Инженер сам по себе,
она сама по себе.
Нет, право, голубчик, не обижайте
ее. Зайдите к ней как-нибудь.
Ну хотите, зайдем вместе?
-Когда?
-Можно сегодня.
Ты пес!
Здрасьте! -Милый доктор,
как я вам благодарна!
Но если бы не доктор,
то вы не пришли бы ко мне.
Прошу вас.
Мне скучно до смерти.
Отец уехал, оставил меня одну.
Проходите, пожалуйста.
Я совершенно не знаю,
что мне делать в этом городе.
А вы тратите на себя только то,
что сами зарабатываете? -Да.
-Счастливый человек!
В жизни все зло, мне кажется,
от скуки,
от праздности, от пустоты
душевной.
Комфорт и удобства обладают
волшебной силой.
Они мало-помалу затягивают людей
даже с сильною волей.
Когда-то отец и я жили очень
просто и небогато.
А теперь - видите как.
Слыханное ли дело, мы проживаем
в год до 20 тысяч в провинции.
-На комфорт и удобства приходится
смотреть
как на неизбежную привилегию
капитала и образования.
Мне кажется, что удобства жизни
можно сочетать с каким угодно,
даже самым тяжелым и грязным
трудом.
Ваш отец богат, однако ж,
как он сам говорит,
он побывал и в машинистах,
и в простых смазчиках.
-Папа иногда ест и тюрю с квасом.
Прихоть, забава.
(поет) -Вы мной играете, я вижу.
Смешна для вас любовь моя.
Порою я вас ненавижу,
На вас молюсь порою я.
Вас позабыть не зная средства,
Я сердцем искренне скорблю.
Хоть в вас царит одно кокетство,
Но я вас все-таки люблю.
Немало душ вы погубили.
Но это вам не все ль равно?
Ах, никогда вы не любили,
И вам любить не суждено.
Надежда мне лишь утешенье,
Да, я надеюсь и терплю.
Бездушны вы, в том нет сомненья,
Но я вас все-таки люблю.
-Я слышал, вы тоже поете.
-"Тоже"... Она чудная певица.
Артистка. А вы "тоже"...
Эка хватил!
-Я когда-то занималась серьезно,
а потом бросила.
Прошу вас к столу.
Талантливые и богато одаренные
натуры знают, как им жить.
Идут своею дорогою.
Люди же средние, как я, например,
ничего не знают, ничего сами
не могут.
Поэтому им ничего другого
не остается,
как подметить какое-нибудь
глубокое общественное течение
и плыть, куда понесет.
-А разве можно подметить то,
чего нет?
-Нет, потому что мы не видим.
-Так ли?
Общественные течения...
Это все новая литература
выдумала. Нет их у нас.
Никаких общественных течений
у нас нет и не было.
Мало ли чего ни выдумала новая
литература!
Она выдумала каких-то
интеллигентных
"тружеников деревни".
А у нас обыщите все деревни -
и найдете только разве
Неуважай-Корыто в пиджаке или
черном сюртуке,
делающем в слове "еще" 4 ошибки.
Культурная жизнь у нас
и не начиналась.
Та же дикость, то же ничтожество,
то же сплошное хамство,
что и 500 лет назад.
Течения, веяния - все это мелко.
Да, мизерабельно.
Притянуто к мелким, пошлым,
грошовым интересикам.
Неужели к этому можно относиться
серьезно?
Нет, с глубокими общественными
течениями погодим.
Мы не доросли до них
и, по совести, ничего в них
не понимаем.
-Ну, это вы не понимаете,
а я понимаю.
И вообще вы сегодня Бог знает
какой скучный.
(музыка)
Одно несомненно: надо устраивать
свою жизнь как-нибудь по-иному.
А та жизнь, какая была до сих
пор, ничего не стоит.
И не будем говорить о ней.
Бог с ней, с этой философией.
Расскажите мне что-нибудь
веселенькое.
Расскажите мне про маляров,
какие они смешные.
-Я, право, не умею рассказывать.
Я рассказываю скучно, вяло,
неинтересно.
-Спят.
Богатые интеллигентные люди спят
в душных спальнях
на деревянных кроватях с клопами.
Детей держат в удивительно
грязных помещениях,
называемых "детскими".
А слуги, даже старые, почтенных
лет, спят на кухне на полу.
Укрываются лохмотьями.
Кругом скука невозможная,
теснота, вырождение.
Сплошное пьянство.
Я знаю, что Кимры добывают себе
пропитание сапогами,
что Тула делает самовары и ружья,
что Одесса портовый город.
Но что такое наш город? Тишина,
спокойствие.
Из 60 тысяч ни одного, который бы
вскрикнул или громко возмутился.
Просто мы не слышим.
Мы видим тех, которые ходят
на базар за провизией,
днем едят, ночью спят, говорят
свою чепуху, женятся, старятся,
благодушно тащат своих покойников
на кладбище.
Но мы не видим и не слышим тех,
которые страдают.
Самое страшное в жизни происходит
где-то за кулисами.
Все тихо, спокойно.
Протестует одна только немая
статистика:
столько-то с ума сошло,
столько-то ведер выпито,
столько-то детей погибло
от недоедания.
Очевидно, такой порядок нужен.
Очевидно, счастливые себя
чувствуют хорошо,
потому что несчастные несут свое
бремя молча.
Без этого молчания и счастье было
бы невозможно.
Это общий гипноз.
Надо, чтоб за дверью каждого
счастливого человека
стоял кто-нибудь с молоточком.
-А что ж вы давеча говорили,
что не умеете рассказывать?
-Не рассказывать же, что, работая
на линии ее отца,
мы ютимся в сырых и грязных
землянках.
А ночью не можем уснуть
и от холода,
и потому что по лицу ползают
мокрицы.
Чтоб не казаться скучным, я пил
красное вино.
Серия 2
-Кроме кладбища, мне теперь
положительно негде бывать.
Город прискучил до отвращения.
У Ажогиных читают, поют,
сюсюкают.
Я не переношу их в последнее
время.
Ваша сестра нелюдимка.
Мадемуазель Благово за что-то
ненавидит меня.
Театр я не люблю.
Куда прикажете деваться?
Добрый день.
А вы, сознайтесь, не вполне еще
освоились с вашей новой ролью.
Рабочий костюм стесняет вас.
Вам неловко в нем.
Скажите, не оттого ли это, что
у вас нет уверенности,
что вы не удовлетворены?
Ну отчего же?
Пойдемте.
(звучит городской романс)
-А-а, Полознев, я к вам уже третий
раз прихожу.
Губернатор приказал завтра
явиться к нему в девять утра.
Честь имею.
-Господин Полознев, я просил вас
явиться,
я просил вас явиться, чтобы
объявить вам следующее.
Ваш уважаемый батюшка письменно
и устно обращался
к губернскому предводителю
дворянства,
прося его вызвать вас и поставить
вам на вид
все несоответствие вашего
поведения
со званием дворянина,
которое вы имеете честь носить.
Его превосходительство Александр
Павлович, справедливо полагая,
что поведение ваше может служить
соблазном,
и находя, что одного убеждения с
его стороны было бы недостаточно,
а необходимо вмешательство,
предоставил мне вот в этом письме
свои соображения относительно
вас, которые я разделяю.
Надеюсь, что вы оцените
деликатность
почтенного Александра Павловича,
который обратился ко мне не
официально, а частным образом.
Я также пригласил вас не
официально и говорю с вами
не как губернатор, а как
почитатель вашего родителя.
Итак, прошу вас или изменить ваше
поведение
и вернуться к обязанностям,
приличным вашему званию,
или же во избежание соблазна
переселиться в другое место,
где вас не знают и где вы можете
заниматься чем вам угодно.
В противном же случае я должен
буду принять крайние меры.
Вы вегетарианец?
Нет, ваше превосходительство,
я ем мясо.
(смеется) -Если бы это рассказать
в Петербурге!
Так что, вам придется покинуть
город?
-Не знаю.
Я люблю свой город.
Он мне кажется таким красивым,
теплым.
Я люблю солнечные тихие утра.
Звон колоколов.
Но люди мне скучны.
Чужды, порой даже гадки.
Может оттого, что, ставши
рабочим,
я вижу нашу городскую жизнь
только с ее изнанки.
Мне почти каждый день приходится
делать открытия,
которые приводят меня просто
в отчаяние.
Те мои сограждане, о которых я
не был никакого мнения
или которые с внешней стороны
казались вполне приличными,
теперь оказываются людьми
низкими, жестокими,
способными на любую гадость.
Нас обманывают, обсчитывают,
оскорбляют,
обращаются с нами крайне грубо.
Но главное, что больше всего меня
поражает в моем новом положении, -
совершенное отсутствие
справедливости,
что в народе определяется словами
"Бога забыли".
Мошенничают все.
Купцы, продающие нам олифу,
подрядчики.
Редька, честный человек, уходя,
берет с собой олифу.
Само собой, ни о каких наших
правах не может быть и речи.
Свои заработанные деньги
приходится выпрашивать
как милостыню, стоя у подъезда
без шапки.
-Может быть, зайдете к нам?
-Мне, право, как-то неловко.
-Отец спрашивал о вас, пойдемте.
(собака лает)
-Ах, вот он, вот он!
Очень рад вас видеть, господин
маляр.
Пожалуйста, раздевайтесь.
Маша все рассказала.
Она тут вам спела целый
панегирик.
Вполне вас понимаю и одобряю.
Быть порядочным рабочим - гораздо
умнее и честнее,
чем изводить казенную бумагу
и носить на лбу кокарду.
Вот я сам, вот этими руками
в Бельгии ходил простым
сварщиком.
Пожалуйста, садитесь.
Два года.
Спору нет, спору нет, все вы
милые, симпатичные люди, господа.
Но почему-то как только вы
начинаете
заниматься физическим трудом или
начинаете спасать мужика,
так все это у вас сводится
к сектантству.
Вот вы разве не сектант?
Вот вы не пьете водки.
Что это, как не сектантство?
Может, вина вам налить?
Вино у нас превосходное.
Из-за границы получаем.
Ну вы ешьте, ешьте.
Икру вот, балыки.
(говорит с набитым ртом) Вот эта
ваша малЯрия.
Скажите, любезнейший,
она удовлетворяет вас?
Вы, конечно, скажете,
что это предмет, который
становится ярче, красивее.
Но ведь эти предметы принадлежат,
любезнейший,
горожанам, людям богатым.
В конце концов, составляют
роскошь. Не так ли?
-И к тому же вы сами всегда
говорите,
что каждый должен добывать себе
хлеб собственными руками.
А вы добываете деньги, а не хлеб.
Почему бы вам не держаться
буквального смысла ваших слов?
Нужно именно добывать хлеб,
нужно пахать, сеять.
Это я вам все к тому говорю,
что мне хочется посвятить вас
в свою тайну.
Отец обещал подарить мне Дубечню.
Моя мечта, моя сладка греза -
когда наступит март,
уеду в Дубечню.
Буду делать там все, что захочу.
-Там дивно, да, пап?
-Да, там изумительно.
(смеется) С ней уже однажды было
нечто подобное.
Она раз вообразила себя оперной
певицей и ушла от меня.
Я ее искал.
Два месяца.
На одни телеграммы истратил
тысячу рублей.
(храп)
-Вы что, уходите?
-Да.
Простите меня, пожалуйста.
(собачий лай, карканье ворон)
-Отчего вы не бываете у меня?
Если вы не хотите бывать,
то вот я сама пришла.
Не покидайте меня.
Я совершенно одна.
У меня никого нет на свете,
кроме вас.
Так тяжело жить.
Не покидайте меня.
(перестук колес, музыка)
(музыка, птичий щебет)
(ржание лошади)
-А наверху кто-то ходит.
-Домовой.
-Нет, там положительно кто-то
ходит.
-А это что такое?
-Крысы. -Крысы?
-Ох, мне здесь нравится.
Это будет моя комната, хорошо?
-Хорошо.
-Вуаля!
Тут у меня целая библиотека
по сельскому хозяйству.
Изучаю с жадностью. В теории
изучила все до капельки.
В первый год буду приглядываться
к делу, привыкать.
А на другой год уже сама стану
работать по-настоящему,
не щадя, как говорится, живота.
(музыка)
(колокольный звон, церковное
песнопение)
-Ну, с Богом. Поздравляю.
Только вы бы были счастливы.
Дай Бог.
Он добрый, он очень добрый.
-Очень добрый!
(колокольный звон,
звон бубенчиков)
-Отец очень огорчен, что ты даже
не написал ему.
Надо было попросить
благословения.
Но, в сущности, он очень доволен.
Он говорит, что эта женитьба
поднимет тебя в глазах общества,
и под влиянием Марии Викторовны
ты станешь серьезней относиться
к жизни.
Мы теперь очень часто говорим
о тебе.
Вчера он даже сказал такую фразу:
"Наш Мисаил".
Меня это очень порадовало.
Мне кажется, отец хочет показать
тебе образец великодушия
и первый заговорит о примирении.
Возможно, на днях он приедет
к тебе сам.
Анюта Благово очень умная
девушка.
Она считает...
Она говорит о твоей женитьбе,
что это...
Что это Бог послал тебе новое
испытание.
Ну что ж, в семейной жизни
не одни только радости,
но и огорчения тоже.
Без этого нельзя.
Ну да Бог с тобой.
Будь счастлив.
(музыка)
-Я, собственно, сударыня, дела-то
этого мельничного не люблю.
Не выгодно.
А мельницу вашу арендую, только
чтобы дома не жить.
Навязла она у меня в зубах,
деревня-то эта.
-Скажите, Степан, а вы женились
по любви?
-Какая у нас в деревне любовь?
Мне бы на городской было
жениться-то.
Так я, Мисаил Алексеич, с вашего
позволения коня-то возьму?
До утра на ярмарку-то и отбуду.
-Берите, Степан, берите.
-Трогай!
(кваканье лягушек, отдаленный
собачий лай)
(музыка)
-Детство наше было мучительное
и бестолковое.
Когда меня отец бил, я должен был
стоять прямо, руки по швам
и смотреть ему в лицо.
В доме у меня была своя комната,
но жил я во дворе, в хибарке.
Так я реже попадался на глаза
отцу.
Мне казалось, что если я живу не
в настоящей комнате,
не каждый день хожу в дом
обедать,
то слова отца, что я живу у него
на шее,
звучат как будто не так обидно.
До недавних пор он меня еще бил,
как в детстве.
-Не надо.
Не рассказывай больше.
(музыка)
Сегодня приезжал твой отец.
-А где же он?
-Я его не приняла.
Надо быть последовательным.
Я его не приняла и велела ему
передать,
чтобы он больше не беспокоился
и больше к нам не приезжал.
-Моя жена строила школу.
Я начертил план школы
на 60 мальчиков.
И земская управа одобрила его.
Мы три раза собирали сход
и убеждали крестьян,
что их школа тесна и стара и что
необходимо строить новую.
В конце концов, мужики отвели под
школу землю и обязались доставить
из города на своих лошадях весь
строительный материал.
Как нарочно, дожди и холод
продолжались весь май.
Дорога испортилась, стало грязно.
Подводы возвращались из города,
обыкновенно заезжая к нам
во двор.
-Иван! Иди-ка сюда.
-Пускай барыня выйдет.
-Не станем больше возить!
-Она греется, а мы мокнем!
-Я боюсь, мужики сейчас ворвутся
в дом.
На вот, вышли им на полведра.
Погоди, они злятся. Я боюсь, как
бы они с тобой чего не сделали.
-Я пойду с тобой.
-Ну что они мне могут сделать?
-Дикари!
-Барин, прибавить бы надо.
-Добавить, конечно, барин, надо.
-Полведра-то мало.
-Благодарствуйте.
Но, поехали!
-Извольте, милостивый государь,
извольте.
Я кондуктор.
(поет) Эх, ехал из ярмарки
ухарь-купец.
Ух, ах...
А Моисея я все равно убью.
Мисаил!
Господин Чепраков пришли-с.
(поет) -Разболелась душа,
размахнулась.
Я кондуктор, я же...
-Ну что же ты, Ваня, опять?
Где моя мать, Маленькая польза?
-Сейчас найдем.
-Я сейчас найду ее.
Маленькая польза, Маленькая
польза, где моя матушка?
Вот, вот он, Моисей.
Он, вот он знает, где она,
Маленькая польза.
Это мамашин работник.
Ведь, ведь он ее любовник.
А ты не знал? Нет? Эх ты!
Когда мужики приходят деньги
получать, ведь он...
Они перед ним на колени
становятся.
А он деньги платит сам, у мамаши
не спрашивает.
Наши деньги сам платит,
Маленькая польза.
Маленькая польза,
Маленькая польза.
Маленькая польза, подожди,
подожди, я тебе расскажу.
Маленькая польза, он же Моисей,
а я генеральский сын.
Она же...
Ты помнишь, Маленькая польза,
я же генеральский сын.
Подожди, Маленькая польза,
подожди, не уходи.
-Неужели эти гады проживут с нами
еще полтора года?
-Послушай, Маленькая польза,
послушай.
Жизнь у меня теперь подлейшая.
Главное, всякий прапорщик может
крикнуть:
"Эй, кондуктор, ты..."
Понаслушался я в вагонах всякой
всячины.
Знаешь, я понял: жизнь скверная.
Погубила меня мать.
Один доктор в вагоне мне сказал,
что если родители развратные,
то и дети у них выходят либо
пьяницы, либо распутные.
Вот оно что.
(выстрелы)
(голоса) -Мы, ваше благородие,
за это не в ответе.
Мы тут ни при чем.
-Жизнь в Дубечне для Маши
становилась все труднее.
Раздражение ее против крестьян
росло.
Да, эти люди живут хуже скотов.
Жить с ними страшно.
Но все же они люди.
Они страдают и плачут, как люди,
ищут правду,
и в жизни их нет ничего такого,
чему нельзя было бы найти
оправдания.
Тяжелый труд, от которого по
ночам болит все тело,
жестокие зимы, скудные урожаи,
теснота,
а помощи нет, и неоткуда
ждать ее.
Все между землей и небом, все
захватили богатые и сильные.
И нет защиты от обид, от рабской
неволи,
от тяжкой невыносимой судьбы,
страшной водки.
-Перестаю верить, что Дубечня
наша.
Генеральша распоряжается, как
будто нас вовсе не существует.
А этот ее работник, Моисей,
берет лошадей, не спросясь,
стреляет у нас в саду под окнами,
тащит из погреба съестное.
-Да? Хм...
Любезнейший, а ну-ка, полейте
мне!
Ну-ка.
Хорошо!
Зря я купил эту Дубечню, зря.
Одни убытки.
И ты еще со своей школой!
Решила мужика просвещать.
Пришли спасать его.
На нас здесь смотрят,
как на чужих.
Относятся почти враждебно.
Думают, что мы купили имение,
потому что нам деньги девать
некуда.
Даже в саду у нас пасут свой
скот.
Угоняют наших коров и лошадей,
а потом требуют за потраву.
Обманывают нас самым
предательским образом:
колеса в телеге меняют новые на
старые.
Берут наши пахотные хомуты, потом
нам же их продают. Ужас!
Драть их надо, сволочей.
Драть.
(шум цикад)
В общем, должен сказать,
что вся эта жизнь ваша -
пардон, комедия.
Каприз, баловство.
С ней это уже было однажды.
Раз она вообразила себя оперной
певицей и ушла от меня.
Я разыскивал ее два месяца.
И на одни только телеграммы,
любезнейший,
истратил тысячу рублей.
Вы ведь странный человек.
Ненормальный человек.
Не смею, конечно, предсказывать,
но кончите вы дурно-с.
-Маша плохо спала по ночам
и все думала о чем-то.
Я страдал, и когда шел дождь,
каждая капля его врезывалась
в мое сердце, как дробь.
Я готов был пасть перед Машей
на колени и извиняться за погоду.
Я страстно любил ее.
Меня восхищало все, что она
делала, что говорила.
Для этой женщины со здоровым
положительным умом
беспорядочная обстановка
с мелкими заботами и дрязгами,
в которой мы теперь жили,
была мучительна.
-Здравствуйте.
-Здравствуйте, барыня.
-Ну что же вы? Обещали сруб
к Егорьеву дню, а дело стоит?
Должен вам заметить, сударыня,
хоть мы и простые мастера,
но дело будет готово, как меж нас
сговорено.
Только работать нам нечем.
Материал весь вышел.
Как вышел?
И тес, и кирпичи, и изразцы
еще третьего дня завезли.
Оно правда. За нами дело
не станет.
Пора фундамент класть,
а каменщики все не идут.
-Ну ладно, вы не обижайтесь,
я вам дам на чай.
-Пошлите за каменщиками.
-Ага. Матюха, быстро!
-Нужно же класть фундамент!
Вы задерживаете плотников!
-Что ты, зачем так говорить?
Мы не могем. И песку-то нету.
-А песку почему нет?
-Забыли.
Гляди сюда, гляди сюда.
Ты мне привезешь песку - пригоню
я тебе 10 человек,
за 2 дня все будет готово.
-Где песок надо брать?
-А речка рядом.
-Ну так а что же вы не привезли
до сих пор? -30 копеек!
-Что 30 копеек?
-Воз.
-Вы же говорите, речка рядом.
За что 30 копеек? Побойтесь Бога!
-Я, надо вам заметить, с
малолетства к религии привержен.
В 12 годиков Псалтирь читал.
Так что дешевше 30 невозможно.
-Сколько возов надо?
-500.
-Везите.
(песня) -Вечер вечереет,
Да колышется трава.
Нейдет, нейдет ко мне милый.
Да пойду к нему сама.
-А-а! Косить, пахать, доить
коров -
все это недостойно свободного
человека.
Все эти грубые виды борьбы
за существование
люди со временем возложат
на животных и на машины,
а сами будут заниматься только
научными исследованиями.
-Здрасьте. -Здравствуйте.
-Ну как, а? -Трудимся покудова.
Эх, хорошо здесь у вас,
замечательно. Красота.
-С вашего позволения.
-Прошу.
-Подержите меня, пожалуйста.
-Ну-ну, смелее, смелее.
Осторожно.
Ну, пошел!
-Боже!
Вставай.
-Не ушибся?
-Да нет.
-Мое почтение,
Клеопатра Алексеевна!
-Здравствуйте.
-Здравствуйте.
А я слышал, у вас огорчения
с крестьянами?
-Я жалею, что затеяла строить
школу.
-Поймите, что если вы строите
школу или вообще делаете добро,
то это не для мужиков, нет,
а во имя культуры,
во имя будущего.
И чем хуже мужики, тем больше
поводов строить школу.
-В большинстве своем это нервные,
раздраженные, оскорбленные люди.
С подавленным воображением,
с бедным, тусклым кругозором.
С одними и теми же мыслями о
земле, серых днях, черном хлебе.
Но каким бы неуклюжим зверем
ни казался мужик
и как бы он ни дурманил себя
водкой,
чувствуется, что в нем есть
что-то очень нужное и важное,
чего нет в нас, нет в нас.
Он верит: главное на земле - это
правда.
И спасение его и всего народа -
в одной лишь правде.
Поэтому больше всего на свете
он любит справедливость.
-Мисаил, по-моему, это тебя ждут.
В нашей губернии был обычай: во
время сенокоса и уборки хлеба
по вечерам на барский двор
приходили рабочие
и их угощали водкой.
Мы не держались этого.
Косари стояли у нас во дворе до
позднего вечера, ожидая водки.
Маша негодовала, на душе у нее
собиралась накипь.
А я, между тем, привыкал
к мужикам,
и меня все больше и больше тянуло
к ним.
Когда же эта добрая умная женщина
бледнела от негодования
и с дрожью в голосе говорила
о пьянстве и обманах,
то меня приводила в недоумение
и поражала ее забывчивость.
Как могла она забыть,
что ее отец-инженер тоже пил,
много пил,
что деньги, на которые была
куплена Дубечня,
были приобретены путем ряда
наглых, бессовестных обманов.
Как она могла забыть?
-Если вы посвятите свою жизнь
таким задачам в современном вкусе
как освобождение насекомых
от рабства
или воздержание от говяжьих
котлет,
то - поздравляю вас, сударыня.
Учиться нам нужно.
Да-да, учиться, учиться.
Накоплять как можно больше
знаний,
потому что глубокие общественные
течения там, где знания.
И счастье будущего человечества -
тоже где знания.
Так что с глубокими общественными
течениями погодим.
Мы до них не доросли и, по
совести, ничего не понимаем.
-Господи, как хорошо с вами!
Но как поздно!
Мне пора домой.
Отпустите меня сегодня пораньше.
-Боже мой, какой вы еще ребенок!
Это даже смешно, наконец!
-Смешно? Да, я осознаю,
что смешно.
Но что поделать, если я
не в силах побороть себя.
Мне все кажется, что я поступаю
дурно.
(тихо) -Тс!
(шум толпы)
-Я с вами давно хотел поговорить.
С самой ранней весны
каждый день в нашем саду или
в лесу ваше стадо.
Все вытоптано, свиньи изрыли луг,
портят в огороде.
Вы перекопали дорогу на станцию,
теперь приходится делать
три версты кругу.
Зачем вы нам вредите на каждом
шагу?
Мы с женой стараемся жить с вами
мирно.
Делаем добро, как можем, а вы...
Вы к нам несправедливы.
Я убедительно прошу вас,
подумайте об этом.
Что с тобой?
Ты страдаешь, я давно это вижу.
-Скажи, что с тобой?
-Мне страшно.
Ради Бога, будь откровенна.
-Я буду, буду откровенна.
Я скажу тебе всю правду.
Скрывать от тебя так тяжко,
так мучительно.
Мисаил, я люблю.
Люблю, люблю. Я так счастлива.
Но почему мне так страшно?
-Владимир!
-Полно, полно.
Зачем так волноваться?
Видишь, я приехал.
Старики утешают себя, что если
теперь ничего нет,
то было что-то
в 40-х или в 60-х годах.
Но это старики.
Мы же с вами молоды, наших мозгов
не тронуло старческое бессилие.
Мы не можем утешать себя такими
иллюзиями.
-Как-то было странно.
Не хотелось верить, что сестра
влюблена, что она вот идет,
держит за руку чужого
и нежно смотрит на него.
Моя сестра, нервное, запуганное,
забитое, несвободное существо,
любит человека, который уже женат
и имеет детей.
Чего-то мне стало жаль,
а что именно, не знаю.
Присутствие доктора почему-то
было уже неприятно.
Я никак не мог понять, что может
выйти из этой их любви.
(церковные песнопения)
(колокольный звон)
-Прими, дорогая наша
благодетельница,
Матерь Казанскую, Заступницу.
-Примите, барыня.
Всем миром просим.
А ежели что не так было сказано
или какое неудовольствие,
вы уж простите нас, простите.
-Спасибо вам большое.
Серия 3
(журавлиное курлыканье)
-Осень, осень...
Птиц нет.
Прошло лето.
Теперь мы с тобой можем подвести
итоги.
Мы много работали, мы много
думали,
мы стали лучше от этого, -
честь нам и слава,
но принесли ли эти наши успехи
пользу хотя кому-нибудь?
Нет.
Очевидно, мы работали только
для себя
и широко мыслили только для себя.
-Мы от начала до конца были
искренни,
а кто искренен, тот всегда прав.
-Кто спорит? Мы были правы,
но мы неправильно осуществляли
то, в чем мы правы.
Самые наши внешние приемы -
разве они не ошибочны?
Ты хочешь быть полезен людям,
ты покупаешь имение,
закрываешь в себе всякую
возможность
сделать для них что-нибудь
полезное.
Если ты одеваешься, работаешь
и ешь, как мужик,
своим авторитетом как бы
узакониваешь эти глупые бороды,
ужасные избы, неуклюжую одежду.
Даже если ты работаешь долго,
всю жизнь,
что в конце концов дает какие-то
практические результаты,
но что они, эти твои результаты,
что они могут против таких
стихийных сил,
как невежество и вырождение?
Капля в море!
Тут нужны какие-то другие способы
борьбы,
сильные, смелые, скорые!
Почему искусство, музыка,
например, так живучи,
так популярны, так сильны
на самом деле?
А потому что музыкант и певец
действуют сразу на тысячи.
Милое, милое искусство!
Искусство дает крылья и уносит
далеко-далеко!
Кому надоела грязь, кто возмущен,
оскорблен и негодует,
тот может найти покой
и удовлетворение
только в прекрасном.
-В последнее время Маша
часто уезжала в город.
В ее отсутствие я не мог
работать,
руки у меня опускались и слабели.
Я никуда не выходил из дома,
ничего не делал
и ясно сознавал, что если раньше
делал что-нибудь,
если пахал, косил, рубил,
то только потому, что этого
хотела она.
А теперь, когда ее не было возле,
Дубечня с ее развалинами,
неубранством, с хлопающими
ставнями
представлялась мне уже хаосом,
в котором всякая работа была
бессмысленна.
Да и для чего было тут работать?
Для чего заботы и мысли
о будущем,
если я чувствовал, что из-под
меня уходит почва,
что роль моя здесь, в Дубечне,
уже сыграна,
что меня, одним словом, ожидает
та же участь,
которая постигла книги
по сельскому хозяйству?
Какая это была тоска ночью,
в часы одиночества,
когда я каждую минуту
прислушивался с тревогой,
точно ждал, что вот-вот
кто-нибудь крикнет,
что мне пора уходить.
Мне не было жаль Дубечни,
мне было жаль своей любви,
для которой, очевидно, тоже
наступила своя осень.
Какое это огромное счастье любить
и быть любимым
и какой ужас чувствовать,
что начинаешь сваливаться с этой
высокой башни!
(слышен звон бубенчиков,
топот копыт)
(собачий лай)
-Зачем это вставлены все зимние
рамы?
Этак задохнуться можно.
Мне не хочется есть.
Пойди, вымой руки.
От тебя пахнет замазкой.
Это недурно.
-Это платье тебе очень пойдет.
Прелестное платье!
Прекрасная моя Маша,
великолепная моя Маша!
(вой собаки)
(плач)
(музыка)
(бой часов)
(Крики за окном) -Караул!
Караул!
-Мисаил, ты слышишь?
(крики за окном) -Караул! Караул!
-Слышишь?
(крики за окном) -Караул,
караул!
Не твои, не твои деньги!
-Душат кого-то.
Этого еще недоставало!
(крики) -Караул,
караул!
Пусти, проклятый, пусти!
-Я тебе все руки искусаю!
-Я тебе искусаю!
-Пусти, проклятый, пусти!
-Куда?
-Пусти!
-Караул! Караул!
-Пойдешь!
-Пусти, пусти, проклятый!
-Я тебе дам комод!
-Не твои деньги, пусти, проклятый!
Караул!
-Он меня убить хотел.
К мамашиному комоду подбирался.
Я желаю его запереть
для безопасности.
-Караул! Караул!
-Брось кол!
-Там Моисей с Чепраковым
из-за мамашиных денег...
Я не удержался и ударил.
(крики за окном) -Караул!
Караул!
-Это не твои деньги, не твои!
Это наши деньги!
-Я пойду, уйму их.
(крики) -Пусти! Пусти!
Пусти!
-Пусть они себе там перегрызут
горло.
Какая длинная ночь, Господи!
-Утром она уехала.
Я прожил в Дубечне еще три дня,
поджидая ее,
потом сложил все наши вещи в одну
комнату,
запер и пошел в город.
(дверной звонок)
-Виктор Иванович уехали
в Петербург-с,
а Мария Викторовна, должно быть,
не репетиции у Ажогиных.
(поет) -За что мне любить твой
серебряный свет?
Усладит ли он горечь скрываемых
слез,
Даст ли жадному сердцу желанный
ответ,
Разрешит ли сомненья тяжелый
вопрос?
Сам не знаю, за что я люблю тебя,
ночь, -
Так люблю, что, страдая, любуюсь
тобой!
Сам не знаю, за что я люблю тебя,
ночь, -
Оттого, может быть, что далек
мой покой!
-Браво! Браво!
-И ты здесь? Как мило!
Я рада тебя видеть.
Ты слышал, как я пела?
Ну, как ты находишь?
Очень кстати, что ты здесь.
Сегодня ночью я ненадолго уезжаю
в Петербург.
Ты меня отпустишь?
-Мария Викторовна, душенька,
просим, просим!
Сделайте одолжение! Пожалуйста!
(музыка)
(гудок паровоза)
(звонок)
-Позвольте представиться,
Хлюстиков,
чиновник особых поручений.
-Очень приятно.
-Прошу вас.
-Мерси.
Я имел счастье видеть вас у вашей
тетеньки, Гертруды Карловны,
но не имел счастья быть
представлен...
-Да, я, кажется, встречала вас.
-Как же-с...
Я у вашей тетеньки очень хорошо
принят;
можно сказать, как свой человек.
Мне бы хотелось
иметь честь познакомиться
также с супругом вашим.
-Я непременно собьюсь. -Еще чего!
-Нет, я собьюсь!
(со сцены) -Его превосходительство
генерал
изволили спрашивать о квартире
вашей и,
кажется, намерены были быть
у вас...
-Вы очень хорошо играли.
-Спасибо.
-Я объявила отцу, что ухожу на
репетицию, и он крикнул,
что лишает меня родительского
благословения,
и едва не ударил меня.
Представь, я совершенно
не знаю своей роли.
Нет, я собьюсь, я непременно
собьюсь, Боже мой!
Теперь все, жребий брошен.
(на сцене)
-Я так предан вашей тетушке.
-Но только, пожалуйста, никому.
-Будьте уверены.
-Видите ли: генерал очень
недовольны,
как видно, старым правителем,
и даже прямо выражали ему:
вы, говорят, старой школы...
-Я должна немного постоять
у двери, как бы подслушивая,
потом сказать небольшой монолог.
Такая, знаешь, провинциальная
кумушка.
А монолог-то всего несколько
строк.
Да и таланта у меня нет никакого.
Но я думаю, что это неизмеримо
выше и благороднее,
чем по пять раз на день разливать
чай
и поглядывать, не съела ли
кухарка лишний кусок.
А главное, пусть отец поймет,
что я способна на протест,
что у меня тоже есть какие-то
человеческие запросы,
что я тоже хочу жить,
а из меня сделали какую-то
ключницу. -Ваш выход!
-Да-да, я иду!
Я не могу, я собьюсь.
У меня тяжело на душе, ты знаешь!
У меня такой страх,
будто меня ведут на смертную
казнь.
(на сцене) -Должен предупредить
об этом вас и вашего супруга.
А место это превосходное.
Можно сказать, первое после
начальника, правая рука,
жалованье больше, квартира
казенная.
А у генерала никого нет
на примете для этой должности.
Обыкновенно, начальники
правителей с собой привозят,
даже вперед посылают, но никого
не видно и не слышно.
Естественно, генерал человек
новый, притом из военных,
здесь никого еще не знают-с,
а на эту должность нужно человека
верного и преданного.
Я только что от Юлии Васильевны.
-Еще я хотел сообщить вашему
супругу. -Что?
Видите ли, это пока секрет,
поэтому я не решаюсь...
-Ну говорите, здесь никого нет,
умоляю вас.
-А эта дама?
-Клеопатра египетская.
Я не думаю, чтобы она стала
подслушивать...
А впрочем...
(подсказывает) -Ах, я не знала,
что вы здесь!
(громче) -Ах, я не знала,
что вы здесь!
(из зала) -Я ничего
не подслушивала.
-В первый раз можно и по тетрадке.
(рыдает)
-Я говорила ей, чтобы она
не играла!
Это - безумие! Вы должны были
удержать ее!
-Друг мой, это ужасно, это ужасно!
Ваша сестра в положении!
Она беременна!
Я прошу вас, прошу вас!
Это такой позор!
В моем доме, прошу вас, прошу
вас, уведите ее домой!
(плач)
-Я не могу идти домой!
-К отцу ты больше не пойдешь.
Вместе будем жить.
-Я не могу оставаться в этом
городе.
-Накопим немного денег, переедем
в другой дом, пойдем!
-Владимир говорит, что все
городские женщины и девушки
малокровны от безделья.
Он прав, совершенно прав!
Не так ли, Мисаил?
Надо работать, надо жить
самостоятельно,
(кашляет) на свой счет.
Вот пойду в учительницы или
фельдшерицы,
как только позволит здоровье.
Буду сама мыть полы,
стирать белье.
Какой умный человек Владимир,
какой он добрый,
какие у него прекрасные манеры,
какая необыкновенная ученость.
-Владимир уезжает в Петербург.
Пусть он едет куда хочет,
пусть даже бросит меня,
лишь бы он был счастлив.
А с меня довольно и того,
что было.
Ты знаешь, я уже страстно люблю
своего маленького.
Его еще нет на свете,
а я уже знаю, какие у него глаза,
какие руки
и как он смеется.
Я уже думаю об его воспитании.
Мальчик должен быть непременно
таким же умным, как его отец.
-Как ты думаешь, когда она
вернется?
Мне кажется, она вернется
к Рождеству.
Что ей там делать?
-Если она тебе не пишет, то,
очевидно, вернется очень скоро.
-Это правда.
(музыка)
-"Милый, хороший М.А.!
Добрый, кроткий ангел вы наш,
как называет вас старый маляр.
Прощайте, я уезжаю с отцом
в Америку, на выставку.
Через несколько дней я увижу
океан.
Так далеко от Дубечни, страшно
подумать!
Милый, добрый! Дайте мне свободу.
Скорее порвите нить,
которая еще держится, связывая
меня и вас.
То, что я встретила и узнала вас,
было небесным лучом, озарившим
мое существование;
но то, что я стала вашей женой,
было ошибкой.
Вы понимаете это.
И меня теперь тяготит сознание
ошибки.
И я на коленях умоляю вас,
мой великодушный друг,
исправить нашу общую ошибку,
снять этот единственный камень
с моих крыльев.
Итак, вольная на все четыре
стороны? Да?
Будьте счастливы. Да благословит
вас Бог!
Простите меня, грешную.
У царя Давида было кольцо
с надписью:
"Все проходит".
Когда грустно, то от этих слов
становится весело,
а когда весело, то становится
грустно.
Я завела себе такое кольцо.
Все проходит,
пройдет и жизнь,
значит, ничего не нужно.
Или нужно одно лишь сознание
свободы,
потому что когда человек
свободен,
то ему ничего, ничего, ничего
не нужно.
Порвите же нитку.
Вас и сестру крепко обнимаю.
Простите и забудьте вашу М.".
(читает) -"До сих пор не могу
прийти в себя.
Подлинно, если Бог хочет
наказать,
так отнимет прежде разум.
Что было в этом вертопрахе
похожего на ревизора?
Ничего не было! Ни на полмизинца
не было похожего -
и вдруг все: ревизор!
Кто первый выпустил,
что он ревизор? Отвечайте!"
Аммос Федорович: "Да кто выпустил?
Эти молодцы!"
Показывает на Добчинского
и Бобчинского.
Бобчинский: "Ей-ей, не я!
И не думал..."
Добчинский: "Я ничего,
совсем ничего..."
Артемий Филиппович: "Конечно, вы!"
Лука Лукич: "Разумеется. Прибежали
как сумасшедшие из трактира:
"Приехал, приехал и денег
не платит". Нашли важную птицу!"
Городничий: "Только рыскаете
по городу
да смущаете всех, трещотки
проклятые!
Сплетни сеете, сороки
короткохвостые!"
Бобчинский: "Ей-Богу, это не я,
это Петр Иванович".
Добчинский: "Э, нет, Петр
Иванович, вы ведь первый... того".
Явление последнее.
Те же и жандарм.
Жандарм: "Приехавший по именному
повелению из Петербурга чиновник
требует вас сейчас же к себе.
Он остановился в гостинице.
Произнесенные слова поражают,
как громом всех".
-Вот она, лжа-то!
Вот она что делает, лжа-то!
Как это он все ловко пригнал
к месту!
Тля ест траву, ржа - железо.
-А лжа - душу.
(стук в дверь)
-Кто там?
Там опять солдат приходил.
Расспрашивал: здоров ли,
обедаю ли я каждый день,
есть ли у меня теплое платье.
Про тебя спрашивал.
Спрашивал, скоро ли ты
поправишься.
Какая-то добрая душа опять нам
прислала с ним
булки, чай, лимон, шарф вязаный.
Ландышем пахнет.
(читает) -Прочие гости остаются
столбами.
Почти полторы минуты окаменевшая
группа сохраняет такое положение.
Занавес закрывается".
-Душа у праведного белая
и гладкая, как мел,
а у грешного, как пемза.
Трудиться надо, скорбеть надо,
болезновать надо.
А который человек не трудится
и не скорбит,
тому не будет Царства Небесного.
Все может быть, все может быть.
-Ты знаешь,
когда ты не захотел служить
и пошел в маляры,
я и Анюта с самого начала знали,
что ты прав,
но нам было страшно сознаться
в этом.
Какая-то сила мешает человеку
сознаться в том,
что он думает?
Вот взять хотя бы Анюту.
Она тебя любит, обожает и знает,
что ты прав.
И меня любит как сестру и знает,
что я права,
но какая-то сила мешает ей прийти
к нам,
она нас избегает, боится.
Как она тебя любит,
если бы ты только знал!
В этой любви она признавалась
только мне одной,
и то потихоньку, в потемках.
Бывало, заведет в сад и начнет
шептать, как ты ей дорог.
Увидишь, она не пойдет замуж,
потому что любит тебя.
Тебе жаль ее?
-Да.
Это ведь она прислала булки
и шарф.
Смешная, право. Смешная и глупая.
Зачем скрываться?
Я тоже была смешной и глупой,
а теперь вот ушла оттуда
и никого не боюсь,
думаю и говорю вслух, что хочу -
и стала счастливой.
Пока жила дома, понятия не имела
о том, что такое счастье,
а теперь я не поменялась бы
и с королевой.
(стук в дверь)
Это Володя.
Господи, это Володя!
-Ну как?
Как мы себя чувствуем, Клеопатра
Алексеевна?
-Ты знаешь, Мисаил не верил,
что ты придешь,
но у меня почему-то было
предчувствие.
Я была уверена, что ты придешь
сегодня.
-Тебе нельзя разговаривать много,
а ты болтаешь, как сорока.
-Ты такой нарядный.
-Перестань разговаривать.
-Я в восторге от твоих булавок.
-Повернись, пожалуйста, дыши
глубже. Так, хорошо.
Теперь не дыши. Хорошо.
А теперь дыши глубже.
Володя, ты чудесный.
-Ты пьешь молоко с каплями?
-Да, конечно, разумеется.
-Ну и молодец.
-Володя, ты чудесный.
-Ну, что, старик?
-Ваше высокоблагородие, осмелюсь
доложить.
Все под Богом ходим,
всем помирать надо.
Ваше высокоблагородие,
дозвольте правду сказать...
Ваше высокоблагородие,
не будет вам Царства Небесного.
-Что ж, надо кому-то и в аду.
Грустно.
Очень грустно.
Она весела, постоянно смеется,
надеется,
а положение ее безнадежно,
голубчик.
Ваш Редька ненавидит меня.
Ну что ж, по-своему он прав.
А я нисколько не раскаиваюсь
в том, что произошло.
Надо любить.
Все должны любить.
Без любви не было бы жизни.
Кто боится, избегает любви,
тот не свободен.
-Мало-помалу он перешел на другие
темы,
заговорил о науке, о своей
диссертации,
которая понравилась в Петербурге.
И уже не помнил ни о моей сестре,
ни о своем горе, ни обо мне.
Жизнь увлекала его.
У той - Америка и кольцо
с надписью,
у этого - докторская степень
и ученая карьера,
и только я и сестра остались
при старом.
(лай собак)
(звон крышки пустого чайника)
(тиканье часов)
(бой часов)
-Ты зачем пришел?
-Я пришел сказать, что сестра
тяжело больна.
Она скоро умрет.
-Ну что ж? Что посеешь,
то и пожнешь.
Что посеешь, то и пожнешь.
Я прошу тебя вспомнить,
как ровно два года назад ты
пришел ко мне
и вот на этом самом месте
я просил тебя, умолял
оставить свои заблуждения.
Я напоминал тебе о чести,
о долге,
о твоих обязанностях в отношении
предков,
традиции которых мы должны свято
хранить.
Послушал ли ты меня?
Нет.
Ты пренебрег моими советами
и с упорством продолжал держаться
своих ложных взглядов.
Мало того, в свои заблуждения
ты вовлек также сестру свою.
Ты заставил ее потерять
нравственность и стыд.
Теперь вам обоим приходится
нехорошо.
Что ж? Что посеешь, то и пожнешь!
-Я тоже прошу вас вспомнить,
как я на этом месте просил вас
понять меня,
вдуматься и решить, для чего
жить,
а вы заговорили о традициях,
о дедушке,
который писал стихи.
Ваша дочь безнадежна,
она умирает,
а вы опять о традициях.
Какое легкомыслие!
Жить осталось же 5, 10 лет,
не больше!
-Так ты зачем пришел сюда?
-Не знаю.
Я люблю вас.
Мне невыразимо жаль, что мы так
далеки друг от друга.
Очень вас люблю.
А сестра уже порвала с вами
окончательно.
Она не прощает вам и никогда
уже не простит.
-Не смей являться к отцу в таком
виде, негодяй!
Я говорю тебе в последний раз,
и ты передай своей
безнравственной сестре,
что вы от меня ничего
не получите!
Я вырвал из сердца непокорных
детей.
И если они страдают
от непокорности и упорства,
то мне их не жаль!
Можешь уходить откуда пришел!
Богу было угодно наказать меня
вами.
Я с покорностью принимаю
это испытание и, как Иов,
нахожу утешение в страданиях и
постоянном труде.
Ты можешь уходить откуда пришел.
И не смей переступать моего
порога, пока не исправишься!
Я справедлив! Я справедлив!
-Да, я виноват.
Я во многом виноват,
но зачем эта ваша жизнь,
которую вы считаете обязательною
для нас?
Зачем она так скучна,
так бездарна?
Зачем ни в одном из этих домов,
которые вы строите вот уже
30 лет, нет людей,
у которых я мог бы поучиться,
как жить, чтобы не быть
виноватым?
Во всем городе ни одного честного
человека!
Эти ваши дома - проклятые гнезда,
в которых сживают со света
матерей, дочерей, мучают детей.
Нужно одурять себя водкой,
картами, сплетнями,
надо подличать, ханжить или
10 лет чертить и чертить,
чтобы не замечать всего ужаса,
который прячется в этих домах.
Город наш существует уже
сотни лет,
и за все время он не дал родине
ни одного полезного человека!
Вы душили в зародыше все
мало-мальски живое и яркое!
Город лавочников, трактирщиков,
канцеляристов!
Ненужный, бесполезный город,
о котором не пожалела бы ни одна
живая душа,
если бы он вдруг провалился
сквозь землю.
-Гляди-ка, Мисаил Алексеевич.
-Где?
-Позови, позови его.
-Эй, сектант!
Иди-ка сюда!
Сюда иди, сектант.
Мы вот тут...
Иди!
-Мисаил Алексеевич, ангел вы наш,
присаживайтесь.
Присаживайтесь.
Вот! Богато живут маляры.
-Нынче маляр дорог:
рубль 40 копеек в день.
-Ну, вот он осерчал, это я про
Василия Денисовича говорю.
"Много, - говорит, - олифы
пошло". -
"Как много? Сколько надо, столько
и пошло.
Я ведь ее с кашей не ем,
олифу-то". -
"Как, - говорит, - ты мне можешь
такие слова...
Болван такой-сякой,
не забывайся!
Все вы жулики!"
Ну я смолчал.
На другой день отмяк.
"Ты, - говорит, - на меня
не гневайся,
ежели я что лишнее. Да и то
сказать,
я ведь купец первой гильдии,
а ты маляр".
"Ну что ж, - говорю, - это
правильно.
Вы - купец первой гильдии,
я - маляр,
а ежели вам угодно старшим быть,
то сделайте милость..."
А потом после разговору думаю:
кто же старше, купец первой
гильдии или маляр, а?
Кто трудится, кто терпит,
тот и старше. Вот.
(воркование голубей)
-Если бы у меня была охота
заказать себе кольцо,
то я выбрал бы такую надпись:
"Ничто не проходит".
Я верю, что ничто не проходит
бесследно
и что каждый малейший шаг наш
имеет значение
для настоящей и будущей жизни.
То, что я пережил, не прошло
даром.
Мои большие несчастья,
мое терпение тронули сердца
обывателей.
И теперь меня уже не зовут
Маленькой пользой,
не смеются надо мной,
и когда я прохожу торговыми
рядами,
меня уже не обливают водой.
К тому, что я стал рабочим,
давно привыкли
и не видят ничего странного
в том, что я, дворянин,
ношу ведра с краской.
Напротив, мне охотно дают заказы,
и я уже считаюсь хорошим мастером
и лучшим подрядчиком после
Редьки.
Мария Викторовна, бывшая моя
жена, живет теперь за границей.
Доктор Благово также за границей.
Отец сильно постарел, сгорбился,
вечерами гуляет около своего
дома,
я у него не бываю.