Крещение Руси. Освещение его в древнерусских летописях Голос души автора сего… Нынче мы отмечаем круглую дату – 2000-летие Христианства. Уже было написано множество работ по этой теме, сколько было телепередач… И это за 9 с небольшим лет нашей российской «демократии». Христианство опять вошло в моду. Теперь даже в Совете Федерации заседают представители крупных религиозных конфессий. Правда главенство отдается христианству. Но почему христианству ? Может потому, что оно явилось изначально золотой серединой между замкнутостью иудаизма как конфессии, и нетерпимостью к инакомыслию и «неверным» у ислама. Несмотря на 20-летие воинствующего атеизма, христианство все же осталось в русских. (20-летие воинствующего атеизма – это мое личное мнение: я считаю, что когда Сталин пригласил к себе попов и разрешил им открыть семинарии во время войны воинствующий атеизм кончился. Именно ленинская политика была политикой атеизма. Сталин погубил «великое дело» тов. Ленина.) Но в чем были правы волхвы Киева и Новгорода, и позже – коммунисты, - так это в том, что христианство губит человеческое(творческое) начало. Оно – изначально чуждая религия. Христианство было чуждо свободолюбивым славянам. Но то, что христианство – исконно русская религия – чистая правда. Христианство не смогло бы утвердиться, если бы оно не имело военной поддержки. Взгляд со стороны: «…православие (христианство) утвердилось на Руси благодаря тому, что Владимир из-за своей алчности и жажды власти продался Византии, которая помогла ему с администрированием и финансами…» Начать порабощать собственный народ, родную кровь мог только очень жестокий и беспринципный человек. А может он вовсе и не славянин по происхождению? В этом свете теория норманистов выглядит очень убедительно. Но, теории - теориями, а по историческим источникам все выглядит совершенно иначе. Выбор веры Религиозная политика князя Владимира в 980-е годы отличалась, как кажется, известным налетом авантюризма, что, собственно, и неудивительно: князь был чистокровным скандинавом, хотя и рожден­ным на Руси, и к традиционной славянской вере относился, видимо, вполне скептически (как, возможно, и ко всем остальным). Да и трудно предположить, что у вечных странников-варягов, даже благородной крови, потомком которых он был, оставалось после веков жизни на чужой земле за душой что-то особенно святое. Княжеская авантюра нашла свое отражение в летописном рассказе об «испытании вер», уже изложенном выше. Итак, в 986 г. к князю якобы зачастили миссионеры из разных стран. Владимир выслушал всех, затем осуществил «развед­ку» и после совета и зрелого размышления остановился на восточном (византийском) христианстве ради красоты богослужения. Нужно ду­мать, что бродячий фольклорный сюжет «испытания вер» был призван «облагородить» летописную историю, подменив сведения о княжеских поисках новой политической ориентации, а соответственно — и веры, поскольку в средние века (а кое-где и сегодня) эти вещи не разделяли: единоверец был союзником. Князь, видимо, поочередно давал понять мусульманам (Волжской Болгарии), иудеям, западным и восточным христианам, что не прочь принять их веру и закон, и, очевидно, следил за реакцией, взвешивая плюсы и минусы, «за» и «против». Заметим, что Владимиру не пришло в голову сменить славянское язычество на близкое балтийское или чуждое, но сходное в основных принципах угро-финское: их носители (голядь, чудь, весь, меря и пр.) сами зависели от Руси. Князь выбирал между различными вариантами единобожия (монотеизма), поскольку в сопредельных и доступных его влиянию землях просто не было мощных государств, потенциальных союзников, исповедовавших иные религии (не брать же в расчет далекую Индию или и вовсе запредельный Китай, куда добирались разве что купцы по Великому шелковому пути). А европейские язы­ческие народы сами наперебой крестились. Конечно, окончательный выбор был продиктован прежде всего экономическими соображения­ми: именно в Константинополе испокон веков сходились торговые связи восточных славян со всем средиземноморским миром, что порождало тесные отношения попеременного сотрудничества-сопер­ничества с империей. Но не следует забывать и единственного в своем роде и тогдашнем мире византийского великолепия, пленявшего не одно поколение славянских и варяжских купцов и воинов. Отказав­шись от ориентации на разгромленную Хазарию, Русь, вполне естест­венно, обратилась в сторону Византии. Но если «хазарский» период не привел к принятию иудаизма, период «византийский» мог открыть­ся только официальным крещением (т.е. утверждением государствен­ного статуса христианства) — иначе «разговор», диалог просто оказался бы невозможен. Русь как бы взялась изучить «язык» интерес­ного и нужного ей собеседника, но с первого же момента, видимо, решила «выторговать» за этот шаг как можно больше: династический брак князя с византийской принцессой и соответственно полноправ­ный статус в европейской политике. Добиться этого, особенно прин­цессы, было нелегко — нужно знать унаследованное из античных времен высокомерное отношение ромеев к варварам-язычникам, даже желающим креститься. Примерный ход событий, связанных с крещением князя Владимира и его браком, восстановлен польским историком Анджеем Поппэ. Согласно его версии, Владимир крестился 6 января 988 г. в Киеве, а не в Корсуни-Херсоне (близ нынешнего Севастополя), как говорит летописец. Впрочем, среди историков преобладают сторонники херсо-несского крещения. В качестве даты крещения называют также 1 марта 987 г., есть сведения, что не от греческих, а от болгарских (славянских) священников. Согласно летописной версии, Владимир взял Корсунь, чтобы вынудить Византию отдать за него Анну. По более убедительной реконструкции А. Поппэ, произошло это из-за отпадения своевольного города от империи — князь выполнял здесь свои союзнические обя­зательства, а город вернул императору в качестве своеобразного выкупа за невесту. Летописная история крещения князя в Корсуни маловеро­ятна еще по одной причине: корсунское священство в вероисповедном плане отличалось от константинопольского, и отношения между ними были весьма напряженными. Странно было бы, ориентируясь на Византию, принимать крещение в непокорном городе, исповедующем к тому же иной вариант вероучения. Крещение Руси Вскоре после крещения князя были окрещены и киевляне-языч­ники. Принятие таинства было, как сказали бы сегодня, добровольно-принудительным. Предварительно по велению князя низвергли идолы его собственного пантеона: одни изрубили, другие сожгли, а Перуна привязали к конскому хвосту и волочили его с горы к ручью, причем двенадцать мужей избивали идол палками. «Делалось это, — говорит летописец, — не потому, что дерево что-нибудь чувствует, но для поругания беса, который обманывал людей в этом образе». Перуна кинули в Днепр, и специально приставленные люди отпихивали его от берега до самых днепровских порогов, которые, видимо, воспринимались как граница «своего» мира (такая граница может не совпадать с политической). Власть князя, как видно, была весьма сильна: он решительно расправился с идолами, не побоявшись народного возмущения. Более того, если верить летописи, никаких волнений в Киеве и не последо­вало. А князь, не давая язычникам опомниться, послал по всему городу глашатаев со словами: «Если не придет кто завтра на реку — будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб, — да будет мне враг». Угроза достаточно серьезная. Обратим внимание на места постройки церквей: они фактически заместили языческие святилища, как бы унаследовав сакральность (священность) их мест. Тот же механизм замещения будет в полную силу действовать и в народных представлениях, приведя в итоге к возникновению новой картины мира на основании синтеза языческой и христианской моделей. Противоречие между верами с веками сгла­дилось, сошло на нет. Христианство, еще на византийской почве включившее в себя многие элементы языческой народной магии, слилось в сознании масс народа со славянскими верованиями и обрядами. У развитой монотеистической религии (иудаизм, христианство, ислам) и магического язычества есть нечто общее, а именно — признание существования «мира иного» и его влияния на мир здешний и живущих в нем людей. Но это влияние и взаимодействие миров трактуется по-разному. Религия — это диалог с высшим существом, где человек, признавая свою подчиненность божественной воле и надеясь получить посмертное спасение в результате милости Бога, обращается к Нему с хвалой или просьбой. Других причин для молитвы, по сути, не существует. Божество для религиозного сознания — высшая личность, индивидуальность, совершенно свободная и подчиняющаяся только Своей воле. Для магии иной мир населен множеством существ, которые тем не менее являются мнимыми (как и христианские бесы), поскольку несвободны. Эти ложные индивиды в принципе не отличаются от безличных слепых сил, с которыми работает наука (имеющая некоторые общие основания с магией, в частности предпосылку существования вечных неизменных законов, знание которых позволяет осуществлять целенаправленную предсказуемую деятельность по изменению мира). Объекты магии вполне поддаются управлению и использованию, для чего следует овладеть магической техникой (заклинаниями, тайными именами и т.п.). Тогда результат гарантирован. Двоеверие Традиционная вера и не собиралась умирать на Руси. Как писал иеромонах Иоанн (Кологривов), русский католик, член ордена иезу­итов, читавший в середине XX в. лекции в Папском Восточном институте в Риме, «имена языческих богов и самая память о них были вырваны из русской души, но христианству тем не менее нс всегда удавалось укоренить в ней свои догматы и верования. Евангельское учение и древние языческие представления расположились одно над другими, и это положение не исчезло до наших дней. Не только языческие обряды народ кое-где сохранил, но и самый дух многобожия под христианскою внешностью; или, говоря еще яснее, русское народ­ное христианство представляет собою некое языческое христианство, где многобожие представлено верованиями, а христианство—куль­том». Язычество долгое время открыто сопротивлялось христианиза­ции (полностью Русь была окрещена в XII в.), а будучи наконец побеждено и уступив важнейшие позиции, по-прежнему наполняло «низкие», бытовые уровни народной жизни, благополучно сосуществуя с христианством, деля с ним сферы влияния и постепенно сливаясь в единое мировоззрение, называемое в науке вслед за средневековыми церковными авторами «двоеверием». Еще в Риме пламенному раннему христианству, религии откровения и жертвенного искупления, религии последних времен, когда конец привычно устойчивого мира кажется совсем близким, почти ощути­мым, пришлось приспосабливаться к условиям длительного бытова­ния, да еще и в статусе государственной религии огромной пышной многонациональной империи. Так было в Византии: культ Диониса, например, оказался заменен культом св. Георгия, храмы в чью честь строились на местах былых Дионисовых святилищ, а праздники совпадали с днями дионисий, — отождествление пространственное и временное приводило к отождествлению самой христианской фигуры с языческой. Так было на Западе. Так было и на Руси. Известно, например, что в Новгороде церковь св. Власия стояла на Волосовой улице, а святой в ней был изображен на иконе в окружении скота (ср. «скотья бога» Волоса). Таких примеров можно было бы привести немало. Как умирала языческая свобода… Принесенное «из-за моря» и навязываемое княжеской властью христианство было для русского смерда или простого горожанина своего рода «речью на непонятном языке». Идеи ожидания Мессии (Спасителя) и его вторичного прихода, самопожертвования во искуп­ление человеческих грехов, линейного времени и всеобщего воскресе­ния мертвых «во плоти» в конце времен не имели прямых соответствий в языческих представлениях о мире. Понятным в новой вере было только то, что имело традиционные соответствия. Например, эсхато­логические ожидания, связанные с представлениями о грядущем конце света, времен и Страшном суде как прологе «будущего века», Царства Божия, могли как-то соотноситься с традиционным представ­лением о гибели мира и его возрождении в новом качестве. Известен был и мотив смерти и воскресения сына бога. В общем же, чтобы сделать язык новой веры понятным, необходимо было установить соответствия старых и новых персонажей, т.е. осуществить перевод. Такому «переводу» и был подвергнут языческий пантеон. Фигуры верхних уровней иерархии совпали в новой модели с христианской «верхушкой»: божественным семейством, ангелами, святыми, мифо­логические функции получил и сам Христос. Произошло это факти­чески вопреки официальному объявлению прежних богов демонами. Просто иначе объяснить массам новое учение едва ли было возможно. В качестве бесов переосмыслились преимущественно низшие существа языческой иерархии, а многие из них и вовсе сохранились в народных представлениях без особых изменений. Богородица и особенно Параскева-Пятница и Анастасия приняли, вероятно, функции Мокоши (насколько они поддаются реконструкции); парные святые естест­венно заместили мифических близнецов (близнечные мифы широко распространены у многих народов; у индоевропейцев близнецы регу­лярно связаны с конями. Георгий-победоносец и пророк Илия слились во едино с образом Перуна. Христос стал пониматься как существо воплотившее суть три ипостаси единого: Род, Сварог, Даждьбог. И таких примеров можно привести множество. «РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ ЛЮБВИ В РУСЛЕ ОСНОВНОГО ВОПРОСА ФИЛОСОФИИ» НАУКА СТРАСТИ НЕЖНОЙ, ИЛИ АВРАЛ НА ФАБРИКЕ АМФЕТИМИНОВ Людмила Щекотова [3/1996 «ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ» стр. 38-40] «Страшиться любви – все равно, что испытывать страх перед жизнью, а кто боится жить – уже на три четверти покойник» (Бертран Рассел, английский философ, логик, математик и общественный деятель) …Существует ли всеобъемлющая формула любви? «Ах, это блаженство и муки, пьянящая свобода и тяжкое рабство!» - пылко воскликнет поэт. «Это генетика, физиология,